Княгиня Ольга

Из энциклопедического словаря Изд. Брокгауза и Ефрона т. XXII. СПб., 1897

Ольга св. (в крещении Елена) — русская княгиня, жена Игоря Рюриковича. О происхождении ее делалось много предположений. В начальной летописи упоминается только, что Олег в 903 г. привел Игорю жену из Плескова (Пскова?), именем О. На основании известия одной позднейшей летописи, Плесков отождествляли с болгарским городом Плискувой и О. считали болгарской княжной; но это предположение, хотя оно и объясняет многие факты древней русской истории, нельзя считать доказанным. По смерти Игоря О. стала управлять Киевской землей за своего малолетнего сына Святослава. По летописному рассказу, она жестоко отмстила древлянам, убившим ее мужа, и установила в древлянской земле «уставы и уроки», т. е. дань и натуральные повинности; затем пошла в Новгородскую землю и здесь устроила погосты, т. е. административные центры, и определила дани и оброки в пользу князя. В 955 г, по летописному счислению, О. отправилась в Константинополь, где и крестилась; но греческий император Константин Порфирородный рассказывает о пребывании О. в Константинополе в 957 г. и вовсе не упоминает о ее крещении там. Вероятно, О. крестилась раньше поездки в Константинополь, в Киеве, где уже тогда было много христиан–варягов. По известиям (сомнительным) западных летописцев, в 959 г. О. отправила посольство к германскому королю Оттону I с просьбой прислать епископа и священников, что и было исполнено, но посланный епископ должен был возвратиться ни с чем. Попытки О. обратить в христианство сына своего Святослава были, по летописному известию, безуспешны. Умерла О. в 969 г. в глубокой старости, завещав похоронить ее по христианскому обряду. Она причтена церковью к лику святых; память ее празднуется 11 июля.

Глава 1

Сирень

Ольга не спала третью ночь. Весна выдалась не жаркая, каждую ночь шел дождь, и Ольга уже ждала стука капель по крыше, как будто без этого нельзя было и думать о сне, однако и стук капель тоже не приносил ей желанного покоя. Малуша подходила к ее двери и слушала, обеспокоенная, боясь потревожить. Ольга угадывала приближение девушки по тихим шагам, но окликать ее не хотелось. Глубокая тоска давно владела княгиней. Она беспокоилась о сыне. Вестей от Святослава[1] не было, хотя гонец сообщил, что князь должен вот–вот прибыть в Киев со своей дружиной. Ольга смотрела в переплеты окна, которые выглядели, как кресты; она не любила, когда окна закрывали ставнями, и всегда говорила, что они закрывают ей звезды. Мало кто принимал эти слова всерьез: все привыкли, что княгиня часто скрывала свои чувства за шуткой, но без звезд ей и в самом деле было трудно обходиться, как без хлеба. Кому можно было об этом рассказать? Это понимал Игорь[2], но где он сейчас?

Княгиня встала и в льняной рубашке подошла и распахнула окно. За дверью что‑то стукнуло, но Ольга не стала окликать. Не хотелось ни с кем говорить. Выслушивать участливые вопросы и отвечать неискренне, ведь правду о том, что тоска подкралась и гложет душу, сказать не могла. Весь день был заполнен: встречи с людьми, распоряжения. Все ждали ее, Ольгиных, приказов, и она напрягалась, потому что знала, что не имеет права на ошибку. И вечный выбор — как поступить, кому поверить. Прежде ее это не затрудняло, никто никогда не видел на ее лице колебания и смятения, может быть, поэтому все так охотно слушались и подчинялись. Тому же, кто не хотел подчиняться, никто не завидовал…

Была ли она жестокой? Если задумаешься об этом в бессонную ночь, то уж промаешься до петухов. Враги ее так называли, но где сейчас эти враги? Она боялась их теней. Тем не менее выбор становился все труднее. И хотя она понимала людей и видела движения их чувств, появились колебания. Взять хотя бы вчерашнего воеводу из Ростова. Ей сказали — христианин, а она видела, что он дурной человек и лжет ей. Зачем он лгал? Может быть, это и тревожило больше всего? Поэтому и спать не могла? Ольга привыкла докапываться до истины и всегда ощущала опасность, но сейчас она не ощущала былой уверенности, может, старость притупила? Неужели старость? Она так не хотела и боялась ее, а вот все‑таки пришла.

Ольга прикрыла окно — слишком сырым стал воздух и кашель где‑то в глубине груди начал шевелиться, как гадюка на солнцепеке после зимы. Этой зимой чем только не лечили ее от кашля — травами и мазями византийскими, но помог‑то только медвежий жир. Однако противно его пить… «Нет, не хочу снова». В небе стоял Ковш — Семь Мудрецов. Она нашла Северную звезду, заметила на горизонте розовое облако — не предвестие, а лишь надежду на зарю, которая когда‑нибудь все‑таки вспыхнет после этой жгучей тьмы. И вдруг услышала в отдалении какой‑то непонятный раскат не грома: легкий гул прошел по окрестности и замер. Сердце Ольги сжалось, екнуло.

«Святослав?» — даже не подумалось, а отозвалось в глубине ее. Между нею и сыном была особая связь. Ольга всегда ощущала, где он, что с ним, чувствовала его приближение, когда еще никто ничего не знал.

И снова разнеслось какое‑то громкое движение и будто лязг отдаленный, но теперь из корзины шум высыпался ближе. «Да, это он», — уже твердо сказала себе Ольга и вдруг поняла, что стоит босая перед открытым окном, хотя и на медвежьей шкуре. Когда‑то давно ее тетка–жрица, сестра матери, заповедала ей, что все, что идет от медведя, — благо для нее: и жир, и шкура, и коготь, который Ольга, хотя давно была христианкой[3], до сих пор продолжала носить на поясе зашитым, боялась расстаться и навлечь на себя беду.

Впрочем, беды приходили одна за другой, как и враги. Да, да, всю жизнь она боролась с врагами и с бедами, которым несть числа. Но ведь побеждала? Иногда — побеждала, но не всегда… Впрочем, ее сила была и в том, что от несчастий она не позволяла себе раскисать, жаловаться, стенать. Она собиралась как… как… Мысли Ольги сбивались. Как же она собиралась, когда ощущала опасность? Кашель опять зашевелился где‑то уже ближе, и она набросила на себя белую шелковистую овчинку, тонкую, почти как ткань. Такую мог выделать только один старик Микола, с дальнего пастбища. Он для нее, княгини, старался. Был когда‑то дружинником у Игоря и любил их обоих. Овчинка всегда лежала поверх одеяла, это уже Малуша заботилась и никогда еще не забыла.

Так как же она собиралась? Как волк? Нет, хотелось что‑нибудь покрасивее, то, что сама не видела. Пантера? Впрочем, пантеру она видела в Византии, у императора Константина[4], и та показалась ей жалкой и облезлой. «Несчастная», — подумала она тогда об этом гордом звере. Несчастная и гордая — это она сама. Да, она была всегда несчастная и гордая… Но несчастной она стала после гибели Игоря.

А собиралась она… как… Шум нарастал и уже был похож на гул моря, и теперь Ольга не сомневалась, что это идет Святослав с войском. Неужели так ослабела?.. Что и мысли не может додумать. «Хороша правительница», — сказала о себе с насмешкой, и это ее отрезвило. «Как белка перед прыжком с высокого дерева на другое высокое дерево…» Впрочем, думать о высоких деревьях она себе запрещала давно, чтобы не представлять себе, что мог чувствовать Игорь в последние минуты своей жизни. Но белка, вечно запасливая, и орехи собирает, и грибы сушит, и ягоды — и летать способна. И шкурка красивая, а хвост какой пушистый… Княгиня любила беличий мех и даже предпочитала его соболям. Этого никто не подозревал. В этом видели причуду, и никто не знал того, что тетка–жрица когда‑то ей сказала: «Каждый человек должен выбрать себе зверя, на которого он похож, вспоминать его, носить его мех, тогда он и помогать ему будет!» Тогда маленькая Ольга решила, что ее зверь — это белка. Орешки щелкает, грибы сушит, а если надо — и взлететь может.

Тучи, закрывшие небо, раздвинулись, и Ольга вновь увидела звезды. Это всегда ей помогало. Некогда тетка заприметила эту непонятную для девочки тягу к звездному небу и угадала в ней особые способности. По вечерам, когда все собирались слушать гусляров и петь песни, Ольга, запрокинув голову, все смотрела вверх, в бездонную глубину неба… А сбылись ли ожидания тетки? Кто знает, была бы она довольна, если бы дожила… Могла дожить, но как все в родне матери, кончила жизнь трагически.

Ольга выглянула в окно и уже на горизонте увидела движущиеся огни, что‑то темное колыхалось, был явственно слышен лязг. Вот внизу у княжеских палат началось шевеление. Значит, не только она одна ждет у окна, ей не метится[5]. Ольга кашлянула, и сейчас же отозвалась Малуша, будто все это время стояла под дверью и только выжидала движения Ольги.

— Княгиня! — произнесла она едва–едва, словно проверяя, не во сне ли Ольга кашлянула.

— Входи, Малуша! — громко позвала Ольга, и когда Малуша вошла, то ахнула: Ольга стояла перед раскрытым окном, хотя лекарь Валег запретил ей вдыхать влажный и сырой вечерний дух после зари. Ольга не всегда слушалась его советов. Она была своенравна, да и не во всем доверяла этому греку. Всю жизнь прожили бок о бок, казалось бы, ближе родного брата, но какие‑то тени легли на душу княгини, и она не могла заставить себя вполне принимать все, что он говорил. Отчего? Надо было бы это додумать, но помимо этого было немало более важных забот… Хорошо, что Святослав возвращается. Пусть и ненадолго, как он это делает последнее время. Но в доме и княжестве нужна мужская рука. Правда, ее рука тоже крепкая, нечего богов гневить. «Бога» — поправилась княгиня и взглянула в нишу, где прежде стояли ее покровители, славянские боги, а теперь висела византийская икона, и она поклонилась ей.

Это движение ее не осталось незамеченным Малушей, и она сказала, задыхаясь от волнения: «Уже и гонец от князя примчался. Извещает, чтобы не боялись. Свои идут».

Ольга наконец взглянула на Малушу и увидела, что она уже в праздничном наряде, парчовой душегрее, разрумянилась. «Да, — подумала Ольга, — любит его».

Давно, когда Игорь ее только привез в Киев, ей пришлось обуздывать свою порывистость. Много раз она попадала в беду, высказывая искренне то, что не следовало, и тому, кому это не полагалось знать. Старый князь Олег[6] был суров со всеми, но к ней относился нежно. После дальнего похода, когда раздавал всем подарки, Олег тогда подошел к ней сам, накинул на плечи корзно[7], подбитое мехом рыси, синего бархата, поцеловал в лоб и надел на палец перстень с огромным изумрудом. Все вокруг ахнули, увидев этот княжеский дар. Олег сказал ей слова, которые она никогда не забывала. Всю жизнь. А может быть, жизнь уже и прошла? «Этот перстень поможет тебе верно распознавать происходящее вокруг тебя, — произнес он, склонив голову набок, как делал последние годы из‑за ранения в шею, и добавил: — Никогда не снимай его и не давай никому ни на миг».

Старый князь боялся ворожбы, это знали все, но ведь боялся не только он, а все.

Ольга взглянула на перстень, и изумруд вспыхнул особым светом под быстро выглянувшей луной. «Добрый знак», — подумала Ольга и улыбнулась. Малуша смотрела на нее с волнением, и княгиня догадывалась о причине. Малуша знала, что Святослав чтит мать и будет смотреть на многое и на многих ее глазами, так, как княгиня расскажет ему.

«Засвети огонь», — сказала Ольга, улыбаясь, и погладила Малушу по волосам. Та вспыхнула от этой ласки, знала, что княгиня на нее скупа. С юности Ольга приучала себя быть сдержанной в проявлении чувств, и это ей удалось. Она многому научилась у Олега. Старый князь всегда старался быть справедливым и не выдавать своего отношения, своей любви или вражды. «Правитель должен вершить справедливый суд», — часто говорил он Игорю.

«Почему сегодня я так часто вспоминаю старого князя?» — подумала Ольга. Она беспокоилась о судьбе Святослава и находила сходство в их характерах, хотя и не знала Олега молодым. Слова его о «распознавании происходящего» она запомнила на всю жизнь.

«Да, трудно понимать людей и их намерения», — пронеслось у Ольги в голове, пока Малуша ставила подсвечник на полку у постели.

— Как дети? — спросила она Малушу. И улыбнулась.

Ольга была счастливой бабкой, и внуки ее любили. Но она старалась их не баловать.

Волнение молодой женщины передалось и княгине. Она почувствовала, что краска прилила к ее щекам.

Малуша подошла ближе к окну и воскликнула: «Смотрите, княгиня, они совсем близко». Ольга встала рядом с ней так, что казалось, она слышит, как бьется сердце Малуши. Княгиня вспомнила, как ждала из похода Игоря. И боль прошла сквозь сердце. Не забыть. Ольга прислушивалась, как княжеские палаты, еще совсем недавно погруженные в полную темноту и немоту, начинали шуметь жизнью.

Как бы ни волновалась она, но позволяла себе переставать слышать все, что происходило рядом, это стало для нее правилом. А ведь сколько людей погибало на ее глазах только потому, что они теряли власть над собой, борясь за нее с другими. «Боги дали нам глаза, чтобы видеть все вокруг, уши, чтобы слышать, и уста, чтобы молчать, — заповедала ей тетка–жрица. — Нужно вбирать в себя больше, а отдавать только ненужное. Слова же нужны нам, чтобы славить богов. Не следует тратить их на людей. Люди глупы и неблагодарны».

Вот Святослав, кажется, никак не хочет принять эти заветы. Он прямой, как и его кинжал. И это так удивительно, потому что умен и понимает опасность.

У дверей раздались тяжелые шаги, которые она узнала: это был лекарь. Он любил Святослава и рад был его возвращению. Ольга не показывала Валегу своего охлаждения, но хитрый грек почуял это кожей. «За что, княгиня, сердишься?» — пробовал он вызвать ее на откровенность. Но Ольга откровенничать не любила. Причиной того, что про себя она называла «потерей веры», был совсем незначительный случай, пустяк. Ольга услышала, как лекарь сказал ее священнику: «Я лучше тебя знаю княгиню. Я знаю, что она любит и что ненавидит — лучше тебя. Не гордись». Тот промолчал. «Может быть, он был и прав», — подумала тогда Ольга, принуждая себя к справедливости. Но душа ее отвернулась.

— Вот и дождались, княгиня! — бурно восклицал Валег, приближаясь к Ольге и склоняясь перед ней в поклоне, одновременно продолжая приветствие. Тем самым он как бы смазывал свой поклон, оставляя лишь приветствие, а оно у него всегда было вольным. «Странно, что я не замечала этого прежде, — подумала про себя княгиня. — Он ведь показывает всем как бы равенство наших отношений — поклон его — не поклон». Все это проплыло в сознании почти невольно, в то время как Малуша хлопотала, вынимая византийскую склянку с запахами, но Ольга покачала головой: «Не надо». Святослав обнимал ее, не стесняясь посторонних, и как‑то сказал: «Мамо, я помню ваш запах с детства, и он не изменился». Ольга тогда вспыхнула, как юница, будто услышала признание в страстной любви.

Она была внимательна ко всему и не забывала и этих слов.

— Позаботься, чтобы детей не разбудили! — сказала Ольга Малуше. И та немедленно вышла, чтобы передать повеление княгини.

Свет факелов, ржание лошадей, их фырканье, звон оружия — войско Святослава приближалось.

Зная сына, Ольга подумала, что сейчас он появится в княжеских палатах, обогнав всех. «Но ведь еще поклониться Перуну[8]! Без этого войско не смеет разойтись! — пронеслось у нее в голове, — так что встреча еще не скоро».

И все же Ольга, как всегда, до конца не сумела расчислить, как скоро появится перед ней сын, даже отлично зная, что быстрота Святослава была невероятной — это признавали все — и друзья, и враги, и равнодушные. Быстротой он побеждал и покорял, заставлял себя любить и ненавидеть. Это был вихрь, и когда он ворвался в палаты, Ольга немедленно услышала его наверху, в своих покоях, откуда не хотела сходить раньше времени, чтобы не терять сил.

— Мамо! — воскликнул Святослав и будто перелетел к ней от дверей, обнял и прижал к себе. — Здоровы? — Он с тревогой и любовью всматривался в ее лицо, и она вдруг почувствовала, что может заплакать.

Святослав был высок и тонок. От него пахло дымом костра, железом и кожей. Он был взволнован не меньше матери и поэтому крикнул Свенельду: «Внеси!»

Ольга уже шла навстречу старому, испытанному воеводе, которого знала, казалось, всю жизнь. Ведь он ходил в походы еще с Игорем. Свенельд обернулся и что‑то шепнул дружиннику. В низком поклоне юноша втянул в горницу завернутый в ткань длинный сверток и стал быстро разматывать его. Святослав стоял усмехаясь. Ольга недоумевала, хотя и знала обычай сына появляться к ней с подарками. Так делал Олег. Так делал Игорь. Теперь настал черед его, Святослава.

Снимая один за другим все новые куски ткани, юноша протягивал их за спину, и они исчезали бесследно. И вот наконец перед изумленной княгиней появился зеленый кустик, вершина которого была усыпана лиловыми кистями, мелких цветочков, и сейчас же тонкий аромат поплыл над головами всех стоявших.

— Ты ведь любишь запахи, — сказал Святослав, — это тебе лучше византийских склянок.

— Что это, Святослав? — спросила изумленная Ольга.

— Это вам подарок с Балканских гор. Сиринкс. Греки любят эти кусты и привезли мне их из лесов со склонов гор. Они рассказывают сказки, будто Сиринкс была как наша русалка, а ее полюбил их бог Пан. Она бросилась от него бежать, и ее превратили в тростник. Пан сделал из нее свирель.

— Вот и дудит теперь в эту свирель, — добавил Святослав, разводя руками. Ольга была растрогана. Все‑таки ее сын знал свою мать. Знал, что такой подарок ей будет приятен. Он хотел показать Ольге и то, что не забыл ее уроков. И даже в боях помнит о сказках греков.

Ольга вдохнула в себя удивительный аромат и произнесла:

— Мы посадим этот куст у могилы Аскольда[9].

Ольга не сказала — церкви, потому что знала отношение сына к христианству. Это отношение стояло между ними, и сын, уважая мать как правительницу, никогда не подвергал сомнению то, что она делала.

Однако имя Аскольда было неприятно Святославу еще и потому, что Аскольд погиб по вине его родственников. Ольга выстроила у могилы церковь, и все киевляне ходят туда на поклонение, будто он не князь, а бог. Но правилом Ольги было не скрывать явного.

Святослав досадливо сдвинул брови. Ольга поняла это и скорей постаралась отвлечь сына. Она сделала знак рукой, и в комнату вошли жрицы Великой Богини Матери Сырой Земли в зеленых с коричневым одеяниях, в венках на голове. В руках они держали круглые хлебные караваи, покрытые полотенцами, расшитыми изображениями Богини, которая дала людям два великих дара — хлеб и полотно, колосья хлебные и растения для прядения. Богов много, а Великая — одна, и от нее зависит жизнь человеческая. Так не раз говорила Ольга жрицам, когда ее пытались убедить в том, что она напрасно так блюдет старые предания. Но княгиня неизменно оказывала великое почтение самой старой Богине.

Святослав был растроган, поцеловал край полотенца, встав на колено, и жрицы обмахивали его принесенными свежими, только что сорванными березовыми ветками, которые дают силу и крепость. Ведь береза — дерево, посвященное Богине.

Ольга оказывала покровительство Богине, хотя давно сама была христианкой, и никого не принуждала менять богов, а сама слишком уважала и прислушивалась к народу, чтобы не считаться с тем, во что народ истово верил.

Ольге тоже поднесли каравай, и она отломила от него кусочек. Резать острым ножом пышное тело Богини, явленное людям в хлебе, было запрещено, можно было ее разгневать, а тогда прощай, урожай, прощай, хлеб, мука, посевы, дающие стебли для пряжи, прощай, жизнь.

Молодые жрицы были довольны, что князь Святослав соблюдает древний обычай. Ольга залюбовалась сыном: так красивы были его движения, светлые пряди волос отливали золотом под колеблющимся светом свечей и факелов, внесенных воинами князя, а над всем плыл крепкий и солнечный аромат далеких Балкан, Византии — это источал запах кустик с загадочным именем Сиринкс. Ольга была взволнована, она знала этих жриц, знала, как трудна их доля. Целыми днями они возились в муке в своих святилищах, пряли и ткали, чтобы всегда был свежий хлеб и хватало полотна для киевлян. Перед дальней дорогой, встречая, провожая родственников, гостей, князей, бояр, все приглашали для совершения обряда благословения Великой Богини Матери Сырой Земли ее жриц. Как‑то Ольге пришлось отвечать на вопрос любознательного иноземного купца. «Почему Сырой Земли?» — спросил он пустозвонно. А княгиня, боясь обидеть гостя неучтивостью и втайне содрогаясь от святотатства — обсуждать определения богов и богинь запрещалось — все же со свойственной ей разумностью быстро проговорила: «В сухой земле ничего не вырастет».

И купец понял, что он дважды нарушил закон общения: нельзя спрашивать очевидное, иначе ты выглядишь глупым, и нельзя проникать в чужие тайны.

Зоркость княгини оставалась при ней, и она одновременно видела сына, жриц, Свенельда, отдававшего какие‑то приказания, в дверях возникало и исчезало лицо Малуши, и ей почудилось, что оно было испуганным.

Святослав распрямился и улыбнулся матери.

«Какой удивительный запах у этого кустика, — подумала Ольга, — он даже перебивает березовый дух».

Жрицы поклонились княгине — это было приятно Ольге, ведь она долгое время была Верховной жрицей и знала, что самое трудное — не приобрести, а сохранить. Особенно уважение.

Вслед за ними потянулись к дверям и остальные, зная, что князя нужно оставить с Ольгой.

Княгиня протянула к сыну руки, когда они остались одни:

— Как же я исстрадалась без тебя…

У Ольги сердце забилось в груди толчками, и она поняла, что сейчас расплачется. Олеговский перстень, как всегда, вдруг неожиданно послал ей лучик от свечи, и волнение стало стихать.

— Дети здоровы, — продолжала Ольга, чтобы перевести разговор с себя на других, иначе бы не справилась со слезами.

— Малуша тебя ждет… — Она пытливо взглянула на сына, но он наклонил голову, целуя ей руку, и лица его она не увидела.

— Как ты возмужал! — сказала Ольга, и голос ее прозвучал восхищенно.

— Поход был очень трудным, — как всегда коротко ответил Святослав. Они любили друг друга и, когда виделись, наговориться не могли. Но сейчас еще было не время: Святославу нужно было отдохнуть с дороги.

Уже засыпая, Ольга вспомнила, как жрицы у дверей снова обернулись к ней и поклонились, березовыми ветвями описывая в воздухе круги, оберегая ее. Недавно на главное святилище Богини в пещере горы Хорив неожиданно было совершено странное покушение: кто‑то забрался в главное святилище и раскидал угли вечно горящего огня. Непонятно, как заснули его хранительницы, возможно, им в питье было кем‑то и что‑то подсыпано.

Ольга не была подозрительной, но знала твердо, что с богами шутить нельзя, даже когда в них не веришь. А в Киеве проживало столько разных народностей и богов было множество, но в Великую Богиню Мать Сыру Землю верили все, а кто не верил — тот боялся, а кто не боялся — тот молчал, чтобы не навлечь на себя гнев неведомых и тем еще более страшных сил. Гнев ее мог быть гибельным: рассказывали, как осквернителей настигали неожиданно поднявшиеся вихри, как побивало их градом или даже камнями, упавшими с неба, засыпало землей в степи и ветками в лесу, как падали деревья и убивали расположившихся на ночлег путников.

Разгневанная княгиня не могла потерпеть, чтобы в ее граде совершилось такое святотатство. Стража нашла тех, кто ради забавы решил погасить вечно горевший огонь в святилище. Но он не погас, а посягнувших на огонь изгнали из града на 10 лет, несмотря на слезы и мольбы родственников. Измазанные землей, в разодранных одеждах, юноши на коленях вползли в святилище, вымаливая прощения у Богини, чтобы она не покарала их близких и не лишила их жизни.

В поклонах жриц была благодарность и за это, подумалось Ольге.

Взволнованная встречей с сыном, княгиня вдруг вспомнила, как еще девочкой ее привезли в Киев — невестой княжича Игоря. Привыкшая у себя на родине в Пскове бродить вольно везде, где захочется, Ольга безмятежно ушла как‑то на берег Днепра, не заметила черных туч, и внезапная, нивесть откуда налетевшая буря застала ее одну, в легкой рубашке, подпоясанной тонким пояском и тотчас же вымокшей. Спасли ее тогда жрицы Великой Богини. Они укрыли девочку, отпоили горячими травами и сообщили в княжеские палаты.

Тогда весь Киев еще кипел скорбью о незаконно захваченной Олегом власти и о гибели любимого, вероломно убитого киевского князя Аскольда.

Даже когда привезли юную Ольгу и прошло уже много лет, киевляне не могли смириться и считали Рюриковичей[10] захватчиками.

Аскольда почитали все, к его могиле ходили плакать и радоваться, устраивали там прощальные тризны, и у вербы, скорым чудом выросшей, молодые венчались. Ставили у могилы стражу, гоняли, били плетьми, но ничего не помогало. Могила Аскольда оставалась священным местом.

Аскольд, Аскольд! — этот шепот во дворе, на киевских улицах Ольга слышала каждый день, хотя и «кости этого Аскольда давно уже сгнили» — как‑то в сердцах кинул князь Олег, получив донесение о том, что горожане всю Иванову ночь провели у Аскольдовой могилы.

Приставленная к Ольге боярышня, молоденькая и веселая обычно девушка, услышав эти слова, вскинула голову и отвернулась, а когда Ольга ее позвала, не сразу к ней подошла. «Ого! — подумала тогда Ольга, — нужно все‑таки дознаться об этом Аскольде».

Но никто не хотел говорить. Боялись.

Все же случается в свое время для того, кто хочет понять и не забывает своих намерений.

После того как жрицы спасли Ольгу во время бури, она уже не забывала их: приходила в святилище, приносила дары, любила молча сидеть у пещеры под раскидистой липой.

Глава 2

Могила Аскольда

Ольгу привезли в Киев совсем юной, ей трудно было привыкнуть и к новой жизни, и к новому краю, совсем непохожему на тот, что она оставила, ее родной. Все в Киеве было другим — и деревья, и цветы, и небо, и храмы. Возле них на особых круглых камнях, украшенных венками, возжигали жертвы богам и богиням — освежеванные туши» снопы сжатой пшеницы, гречихи, овса, полбы[11], поливали их маслом. Трудно было ей и в семье. Хотелось прижаться, приласкаться, хотелось, чтобы ее любили. Но не всем пришлось по душе то, что князь Игорь привез невесту издалека. У многих, слишком многих были свои виды, связанные с женитьбой князя Игоря, и с тем, кто должен стать его супругой. И вдруг… все так неожиданно… так быстро — и бесповоротно…

Князь Игорь не любил рассказывать никому о своих намерениях, это не нравилось даже его матери.

Позднее, вспоминая обо всем, княгиня Ольга удивлялась тому, как не хотела видеть ее молодая душа никакого зла вокруг себя. Вспоминала, как отворачивала она голову от косых взглядов, проходила сквозь недобро, переступала через недоброжелательство. Молодая княгиня скоро почувствовала, что придется защищаться. И особенно больно было осознавать, что горожане не любили ни князя Олега, ни князя Игоря, и эта нелюбовь распространилась и на нее, молоденькую княгиню.

Прошло много лет, после того как в Киеве стал править князь Олег, а в княжестве все не могли ни забыть, ни простить ему убийства князя Аскольда и его верного Дира.

Князя Олега боялись и склоняли перед ним головы, никто не смел и вслед ему прошептать упрека. Многие непокорные киевляне, кто смел обличать князя Олега за убийство и захват княжества, были беспощадно казнены победителем на площади, где собиралось вече[12]. Тела казненных сбросили в яму, вырытую вблизи ручья, вытекавшего из Бабьего яра, чем надолго осквернили святилище. Отголоски этих событий доходили до Ольги полунамеками, скорее вздохами, отведенными в сторону взглядами, а иногда — и пьяными речами слуг, что случайно вдруг вскипали неподалеку.

Это ранило душу молодой княгини — она привыкла у себя в Пскове к иному. Там отца уважали, покойную мать вспоминали с горячей любовью и сожалением о безвременном уходе… Ольга привыкла к воле и любви, которых не чувствовала здесь. И только восхищение и ласки князя Игоря заставляли видеть ее мир вокруг себя сияющим. Да и князь Олег, которого она сначала сильно побаивалась, сразу как‑то потеплел душой, глядя на красивых, стройных, молодых своих наследников — князя Игоря и княгиню Ольгу.

Князь Олег не был отцом князя Игоря, он был его кормильцем и воспитателем и в Киев прибыл тогда с мальчиком на руках. Но что же произошло дальше? И как сумел захватить князь Олег Киевское княжество — хорошо укрепленное, сильное? Этого нельзя было спросить и у князя Игоря, своего супруга. Он запрокидывал ее голову и целовал до тех пор, пока она не начинала задыхаться.

Ольга и сейчас, если закроет глаза, живо могла вспомнить ту горницу, убранную византийскими шелками и шкурами белоснежного горностая и соболя. Спали молодые под соболиным одеялом из сорока соболей — сорочек был подобран так искусно, что нигде не видно было, где сшивались шкурки. Нянька как‑то сказала ей: «Соболиное одеяльце в ногах, а подушка в слезах». Оно и сейчас лежит у нее в ногах. После гибели князя Игоря княгиня Ольга уже никогда не ощущала себя столь лучезарно счастливой, как тогда, в той горностаево–соболиной горнице. Все в ту пору было ей в радость — и небо, и солнышко, и звезды на небе, и месяц, и тучки с дождем, и цветы, и Днепр, и острова на нем, и верба, и шелковые материи, что засыпали ее горницу, и шкатулки с серебряными и золотыми перстнями, драгоценными бусами, и склянки с византийскими ароматами, и шкуры, что устилали полы и лавки, и жемчужные ожерелья, что дарили ей и князь Игорь, и князь Олег, и княгиня–свекровь. Но особенно дорожила она подарком отца — ожерельем из сердоликов. «Это тебе защита», — только и сказал он. Он поцеловал ее в лоб, а она склонила голову в знак смирения перед волей отца. Сердолики ей помогали, впрочем, она не снимала их с себя… Эту свою последнюю встречу с отцом перед отъездом в Киев она часто вспоминала, потому что вскоре пришла весть о его внезапной кончине, смертельно раненного на охоте его с трудом перевезли в дом, лекари уже не смогли остановить «антонов огонь»[13] — и отца не стало…

Эту весть привез псковский воевода Петрила, и княгиня Ольга долго плакала. Князь Олег старался тогда ее утешить, подарил Вышгород… А князя Игоря не было в те дни — он отправился в поход в Древлянское княжество[14]… Короткий, Игорь быстро вернулся, но вот в те дни, в его отсутствие и выпало ей мучение узнать об Аскольде…

Да, да, это оказалось подлинным мучением знать дурное о людях, любящих тебя…

Вся ее печальная юность, одиночество, которое она впервые ощутила со смертью матери, одиночество, которое она чувствовала берегиней посредине реки — одна во всем мире! — вдруг нахлынули и закрутили ее.

Воевода, родной человек, посланник ее ушедшего, далекого теперь прошлого, не мог долго оставаться в Киеве, он держал путь на юг, в Херсонес. Княгиня Ольга, как маленькая девочка, прощаясь с ним, глотала слезы, да и его глаза увлажнились. Ведь для него Ольга была своей, псковитянкой, княжной… сиротой… Псковская княжна… Киевская княгиня…

Тоска гнала Ольгу из дому, и ей часто удавалось ускользнуть без вечных теперь ее спутниц — боярышень. А ведь князь Олег запрещал покидать ей терем одной! Но она тогда не ведала опасности… Псковская привычка к воле и всеобщему Почтению и как к княжне, и как к берегине брали свое…

Теперь трудно вспомнить, откуда тогда перед ней выросла та сумасшедшая… на берегу Днепра… у могилы Аскольда…

Может быть, она выскочила из‑за кустов?

— А–а-а! — закричала лохматая, оборванная женщина, выкинув вперед руки, — отродье Рюрика!

— Нет, я не Рюриковна, — попятилась от нее княгиня Ольга.

— Все вы убийцы! — продолжала выкрикивать хриплым, почти мужским голосом эта бесформенная куча копошащегося тряпья.

Вдруг женщина остановилась и взглянула на Ольгу, прислонив к глазам руку, как будто та была далеко от нее, а не в нескольких шагах.

— Вижу, вижу, ты псковская, но попала в эту… — Ей не дали договорить стражники, высыпавшие гурьбой на тропинку. Один схватил ее за волосы и поволок прочь.

Откуда‑то выскочили разыскивавшие княгиню Ольгу боярышни и повели ее к терему. У нее колотилась сердце и горели ладони, будто их жгли свечой. Во дворце пропавшей уже хватились, и лекарь Валег встретил ее встревоженно и ласково. Привыкшая не открывать сразу обуревавших ее чувств, Ольга молчала. Поразительную выдержку молоденькой псковитянки очень быстро отметили и оценили все, кто входил в княжескую семью. Особое одобрение это вызвало у князя Олега. «Если умеет молчать, значит — и править сможет!» — проницательно бросил как‑то князь. А уж в людях он разбирался… это знали все.

Валег подошел к княгине Ольге и сказал: «Княгиня–мать велела мне позаботиться о вас…».

Озноб сотрясал Ольгу, и ей больших усилий стоило не расплакаться. Лекарь сразу понял состояние молодой княгини, она слабо возражала, и, отпустив боярышень, дала уговорить себя, принять теплое успокоительное питье, которое выпила, сев перед открытым окном на покрытой медвежьей шкурой короткой лавке со спинкой. Много лет спустя Порсенна объяснял им со Святославом, что называется это «трон» и придумали его, конечно же, этруски[15]. А тогда тепло медведя и питья быстро привели Ольгу в чувство…

Лекарю кто‑то шепнул, что княгиню Ольгу напугала безумная с Лысой горы, которая жила там в какой‑то неглубокой пещерке, питаясь тем, что люди приносили и ставили у входа для нее…

Никто не помнил ее имени, не знал, откуда она родом, почему живет на Лысой горе… Все только передавали, что несколько раз в году она приходит на Аскольдову могилу, и боялись этой встречи, разбегались от воплей и проклятий женщины, когда она, стуча и размахивая своей клюкой, пробиралась по киевским улицам. А они мгновенно пустели…

Княгиня Ольга давно чувствовала, что хитрый грек Валег хочет добиться ее доверия. Ни князь Олег, ни князь Игорь его не подпускали, а княгиня мать, Ольгина свекровь, не прибегала к его услугам. Ее лечили жрицы–волховы Макоши… Валег давно успешно вылечил опасную рану князя Олега, но просто быть лекарем в княжеском доме ему было мало. Он знал все обо всех, разбирался в непростых хитросплетениях и не раз удачно показывал князю Олегу, как глубоко осведомлен о событиях, происходивших в Киеве и даже в остальных княжествах. Всех он знал, обо всех слышал!

Однако у князя Олега это всезнайство вызвало только раздражение, и он пригрозил греку, что выгонит его со службы…

Когда князь Олег внезапно скончался, стали поговаривать, что Валег, затаивший на него обиду, не лечил князя как должно, но потом разговоры быстро смолкли. Хитрый византиец в совершенстве владел тайнами изготовления зелий, и вероятно, никому не хотелось познакомиться с этим его искусством…

Все это было уже потом… А тогда.

Бывшая берегиня и в самом деле была напугана встречей с безумной — произошло ее осквернение, и княгиня Ольга не знала, как очистить себя от окутавшей ее мглы.

Может быть, она задремала или слишком погрузилась в тяжкие переживания от только что случившегося, но Валег возник перед ней совсем неожиданно. Его ласковые карие глаза были устремлены на нее и смотрели внимательно и выжидающе. Потом княгиня Ольга вспоминала, что никогда, хотя и была очень молода, не обольщалась обходительностью и умелой искренностью его речей.

Но в тот миг так хотелось простого человеческого участия…

Валег остановился перед ней и сказал тихо, но весело:

— О! Я вижу, что молодой княгине гораздо лучше!.. — и потом, понизив голос, добавил: — Это вас напугала старая волхова, она давно сошла с ума, но никто не может ее тронуть, она живет в самом старом святилище Макоши… Это очень древнее святилище, с источником мертвой воды… Только она одна знает к нему дорогу и никого туда не пускает… Вот ее все и боятся, потому что каждый, на кого упадет хотя бы капля воды из этого источника, погибает до захода солнца этого дня…

— Но ведь старая ведьма ничем не обрызгала молодую княгиню? — спросил Валег осторожно.

Княгиня Ольга содрогнулась… Волосы как будто приподнялись на голове, и она большим усилием воли подавила в себе дрожь.

Она ощутила на шее отцовские сердолики, оберегающие от ядов и нападений, и мысленно прочитала заговор на спасение, с детства внушенный ей бабкой, — «заговорное снадобье».

От Валега не укрылась ее сосредоточенность, он понял, что княгиня готова к борьбе и нападениям.

Не спрашивая разрешения Ольги («Он думает, что я молода и ничего не понимаю в княжеском обиходе!» — подумала тогда она отчетливо и потом уже никогда не забывала этой его вольности. Помнила не из‑за своего княжеского высокомерия, а из‑за необходимости отмечать знаки непочтения к себе и чтобы знать верность или скрытую дерзость людей, тебя окружающих.), Валег сел на скамью…

— Я знаю, княгиня, она кричала тебе… — лекарь запнулся.

Но княгиня Ольга не стала ему помогать.

Наступило молчание. Его вынужден был прервать Валег, подивившись про себя силе характера молоденькой жены князя Игоря.

— Эта Волхова из святилища Макоши была женой князя Аскольда, а после его смерти затворилась там, наложив проклятие на того, кто тронет пещеру или ее. Князь Олег повелел не причинять ей вреда, но когда она приходит на могилу Аскольда, то проклинает князя Олега, князя Рюрика и весь его род, — продолжил ровным и спокойным голосом лекарь.

Княгиня Ольга оцепенела. Она обратилась к Валегу и с ужасом повторила:

— Проклинает весь род!

Грек увидел впечатление, произведенное его словами. Он подошел к окну и выглянул. «Не стоит ли кто под окном?» — отметила про себя княгиня Ольга.

— Можно я закрою окно, княгиня? — спросил он вкрадчиво.

— Закрой, пожалуй, — не поспешила с ответом Ольга.

— Я вижу, что вас никто не посвятил в тайну этой старухи… и Аскольда тоже… — продолжил грек.

— Но ведь никто не знает, откуда она родом… — начала княгиня Ольга и остановилась, заметив усмешку лекаря.

Когда‑то при ней отец сказал воеводе, пришедшему с доносом: «Есть два закона для правителя, и каждый волен выбирать себе любой — слушать все, что тебе говорят, ничем не пренебрегая. Или слушать только то, что ты желаешь. Я предпочитаю слушать все, что говорят, ибо речь оскверняет иногда только уши, но часто не выслушанное вовремя может привести к погибели».

Ей хотелось прервать грека и высокомерно сказать:

— Что мне не сказали — то и слушать не хочу…

Она молчала, замолчал и Валег. Он был умен и поэтому сказал, чтобы не тревожить ее самолюбие:

— Вас пощадили, чтобы не обременять ненужным грузом прошлого… Но вот оно вас настигло. Ни князя Олега, ни князя Игоря нет сейчас в Киеве…

…Не следует тревожить княгиню–мать… А вы неосторожны…

В Киеве многие не любят род Рюриков… все еще слишком хорошо помнят, как все произошло… Меня тогда здесь не было, но я столько выслушал о тех событиях повестей!

Княгиня Ольга попросила пить, и это было ее разрешением на дальнейший рассказ.

Валег подал ей питье, и когда княгиня взяла в руки чашу, стал медленно говорить:

— Князь Аскольд принял в Царьграде[16] христианство и стал усиленно крестить киевлян… Было много недовольных… Дослали просить помощи в Великом Новгороде …

Но Аскольда все очень уважали. Простой люд любил своего князя, а он не заставлял насильно принимать нового бога. Однако бояре исполнились гнева и ярости, против Аскольда составился заговор. Никто не знал, как справиться с ним. Киев был хорошо укрепленной крепостью….Князь Аскольд, веселый и доверчивый человек, ни о чем не подозревал… Говорят, что план овладения градом принадлежал князю Рюрику…

…Тогда пошли на хитрость… Один воевода, участник заговора, как бы привез из похода сто рабов и подарил их тем, кто мог бы защитить Аскольда. На самом деле это были не рабы, а хорошо обученные воины… Они жили и притворялись, послушно выполняли все рабские работы… Ведь здесь не так, как в Византии, — здесь рабы не остаются навечно рабами. Их или отпускают на волю, а если они захотят, то остаются здесь жить навсегда вольными людьми. Странные славяне… Такого нет нигде… Ну, время этих рабов еще не кончилось, и для всех они были рабами… Прошел год или больше, все уже их знали и хорошо относились к ним, они были молодые, проворные, их и за стены отпускали — знали, что не побегут…

…И вот пришло время — Рюрик уже умер, а сына своего Игоря передал князю Олегу, которому рассказал, как взять Киев… Рабы те знали, что им подадут знак и по нему они побегут к воротам Киева, откроют их, убив стражу… Но прежде по знаку — в одно время — должны убить своих хозяев, верных слуг князя Аскольда…

…Не знаю, княгиня, может быть, Дир и не был князем, а только воеводой Аскольда… теперь не у кого спросить… Об этом говорить боятся… Но все так и случилось…

…Князь Олег подошел со своими воинами к Киеву, как будто это были обозы гостей[17], что идут, дескать, в Царьград с товарами… Одни были спрятаны в ладьях, другие наряженные кто как — но не воины, а под одеждой — доспехи… И одного послали как нищего в Киев, велев передать тому воеводе, что привез рабов — знак, что пришла, мол, пора… Разное говорили, что был за знак послан, слышал я и такое, будто это половинка каменной дощечки с буквами или зверь какой‑то. Так ничего не видно, только когда сложишь эти половинки, тогда и видно, что там нарисовано на дощечке… Как сложил воевода дощечки, так и понял, что время пришло. А нищий на словах сказал, что завтра в полдень…

…Воевода рабов упредил, слуг своих верных, а на следующий день князь Олег попросил выйти к нему за городские ворота Аскольда и Дира — привез‑де дорогой товар, княжеский, пусть поглядят… Доверчивый был князь Аскольд, славянин ведь, а все славяне доверчивы. Вот мы, греки, нет, мы знаем, сколько коварства в мире, а вы, славяне, все венки свои плетете, да хороводы водите… Да на радугу радуетесь — а тут мечи да воины…

…Только вышли Аскольд с Диром за городские ворота, как изменник–воевода велел рабам ложным, то бишь воинам, захватить городские ворота… Но прежде каждый из них убил своего хозяина, кому был подарен‑де воеводой… Выбежали они со своих дворов, бросились к городским воротам — перебили стражу. И как выскочил из ворот воевода–предатель, понял князь Олег, что победа у них…

…Не знаю, так ли или врут, что оглянулся князь Аскольд и увидел распахнутые ворота, понял, что беда пришла… Но поздно было… Болтают и по–иному: будто князь Олег сказал князю Аскольду, что он не княжеского рода, а вот князь пришел — и показал на маленького Игоря… Вот тут и срубили князю Аскольду голову. И Дира убили. И понесли их в град. А народ ничего еще и не знал. Когда же опомнились, то поздно было и верные люди князя Аскольда были убиты. Теми рабами. Потом народ кинулся на них, и многих поубивали, но Аскольда было не вернуть…

За все время рассказа Валега княгиня Ольга не шелохнулась, не издала ни звука. Наступило молчание. И наконец она спросила:

— А как же зовут воеводу–предателя, что привез рабов–воинов?

Настало время молчания для лекаря. И он будто выдохнул:

— Ольма зовут. Ольмин двор. Землю ему дали, а он крестился и поставил церковь Николая во имя Аскольда, потому что в крещении назвали Аскольда Николаем…

За дверью горницы послышался топот — это боярышни разыскивали княгиню Ольгу, и лекарь Валег распахнул створки окна…

Глава 3

Свидание у огня

Огонь был богом язычников, милый Сварожич зажигал огонь в очагах людей, чтобы придать им силу. Огонь уносил дурные помыслы.

Нельзя было заключать договоры с врагом, если рядом не горел огонь. Теперь, когда княгиня стала христианкой, она уже не видела в языках пламени черты Сварожича, но уважение осталось, а главное — чувство защиты. Уверенность, что не подведет. Была она уверена, что не подведет ее и Акил — глухонемой раб, служивший Ольге давно, очень давно: его еще Игорь купил, когда рабов пригнали в Киев. По дороге в Хазарию[18]. Акил был молоденький, красивый и измученный долгой дорогой — от берегов Варяжского моря[19].

На торговой площади, помнила Ольга, купил князь Акила. Он был верным слугой князю, не разлучался с ним, кроме последнего, смертного похода, где с князем оказался другой. Накануне кто‑то ночью ранил Акила — собирались убить, но промахнулись, Игорь тогда потемнел лицом — решил, что дурной знак.

Только потом Ольга поняла, что это не дурной знак, а первый шаг предательства: хотели убрать Акила, чтобы не был он рядом с князем, не заслонил бы его своим телом.

Горевал тогда Акил, есть перестал, хотел умереть, и Ольга сама приходила его кормить. Только из ее рук брал пищу, как верный пес.

И опять только спустя время ведомо стало Ольге, как умен был Акил: не только тоска заставляла его так поступать. Он и знал больше княгини. Видимо, чуял — отравить могут.

В малой княжеской горнице любила принимать княгиня тех, с кем важна была беседа.

В каменном очаге всегда горел огонь. Пол был застлан волчьими шкурами, которые спасали от дурного глаза и плохих людей.

Волки–оборотни — они часто и людьми могли быть, поэтому понимали их помыслы и намерения, разбирались в их грязных делах… Волк мог быть и лучшим другом, ведь это он остался жить около людей собакой. Но оборотни могли быть и в лесу, и с людьми. Поэтому надлежало вглядываться в тех, кто рядом: не сверкнет ли вдруг нежданно волчий желтый глаз, не потянет ли звериным духом жестокости, готовности съесть, со всеми косточками.

В это верил Акил, верили все девушки, прислуживавшие Ольге. Да и она всегда знала это, и не было повода отказываться от древнего поверья. Сколько их… И нельзя от всего отмахнуться: промахнешься — промахаешься. Лучше быть осмотрительной, не гневить злые силы. От них один Бог не защитит — их много, а он один. И сколько людей у него в попечении, и все жаждут и молят о защите.

Акил принес охапку поленьев, и Ольга увидела, что все они разной породы: тут и дубовое полено, и березовое, и сосновое, и даже веточку можжевельника положил хитрый Акил — по–своему пытается уберечь ее…Княгиня улыбнулась, а Акил, заметив ее взгляд, вспыхнул, поняв, что его хитрости разгаданы, но Ольга не сердится. Добро есть добро, а поленья… пусть горят.

День занимался дождливый, серый, и теплый дух огня красил жизнь.

Когда вошел раввин, на лице Ольги еще оставался след улыбки, а княгиня уже улыбалась вошедшему — и только ему.

Раввин был высоким стройным, еще не старым человеком, и его ласковые голубые глаза, редкие у иудеев, смотрели на людей с приязнью.

И раввин и княгиня ладили друг с другом, потому что были умными людьми и знали то, что обычно не представляет простой смертный — будь он воеводой, воином или гостем–купцом — последствия своих слов и поступков. Да, да, о последствиях всегда так не хочется думать, когда азарт охватывает или страсть раздражения, охота отомстить обидчику, осмеять глупца.

Месть — это право богов, и редко кто из людей способен выполнить их волю. Сначала нужно ее узнать… Это удалось Ольге, за что ее уважали даже враги, правда, об этом она теперь старалась не вспоминать, хотя ни о чем не жалела.

— О, я знала, достопочтимый Нафан, что между нами не может быть недоразумений. Мы ведь оба заинтересованы в том, чтобы их не было. — Эти слова княгини еще звучали в воздухе, а Ольга и раввин оба поняли, что все меж ними будет по–прежнему хорошо.

Неожиданно пламя в очаге взметнулось столбом, и Ольга про себя отметила: «Погоди говорить о том, что еще не совершилось…».

Огонь всегда говорил правду, потому что Сварожич всех видел насквозь. И это не зависело от того, веришь ли ты в Перуна и Макошь или Христа. Признавали ли это евреи, Ольга не знала. Но судя по тому, как дернул плечом раввин, он тоже услышал этот всплеск пламени, хотя уже сел к огню спиной.

Оба помолчали.

— Княгиня, я рад увидеться и поговорить о всех наших делах, — сказал раввин, чтобы отвлечься от шума в очаге.

Ольга неторопливо взглянула на раввина. Она привыкла управлять собой, и, может быть, поэтому ей так охотно подчинялись. И хотя в ее душе часто все бушевало, людям от нее передавалось ощущение уверенности.

Вот и теперь Нафан с радостью смотрел на княгиню и видел в ее глазах разум и покой, которых так недоставало в обыденной жизни.

— Княгиня, когда я беседую с тобой, я всегда вспоминаю учение наших мудрецов, что славяне — это ханаанцы… — сказал раввин.

— Да, я слышала об этом, — рассмеялась Ольга.

— Ханаанцы, спасаясь бегством от вторгшегося в Палестину полководца Иисуса Навина, бежали на север и поселились здесь, — продолжал раввин. — Славяне — это и есть ханаанцы, и славянский язык принадлежит к ханаанскому.

— Значит, вы, евреи, вытеснили нас из Палестины, а теперь пришли и сюда? — спросила Ольга лукаво. Теперь засмеялся раввин.

Когда Ольга встречалась с Нафаном, то они получали удовольствие от беседы друг с другом. В Киеве было немного собеседников, равных обоим. Разве что предсказатель и звездочет Аноза, уже несколько лет живший при дворе княгини.

— Ну, теперь это ваши земли, и мы только в гостях у вас. Но связь меж нами существует давняя, — пошутил раввин.

«Хорошо, что Акил положил в очаг веточку можжевельника, какой приятный дух от него», — подумала Ольга.

И раввин, будто угадав ее мысли, сказал тотчас:

— Какой дружеский огонь горит в вашем очаге!

— Как хорошо вы уже изучили наши обычаи, — сказала Ольга ласково.

Ведь раввин проговорил славянское приветствие дому. Но про себя княгиня отметила, что Нафан как будто услышал ее мысли. «Да, это умный и могущественный человек», — подумала Ольга.

— На чем же основываются ваши мудрецы, думая, что славяне — это ханаанцы? — спросила Ольга, поправив обручья[20] на запястье, стягивавший широкий рукав.

— Совпадений, княгиня, слишком много, чтобы можно было от них умному человеку уйти. В Палестине стоят города Медева и Дивон, а ведь это понятно каждому славянину — мед и диво. На севере от Киева стоит город Муром — в Палестине озеро Мером. И река Кедрон впадает в Мертвое море.

Раввин замолчал, а Ольга про себя удивилась, зачем он так подробно рассказывает о том, что, может быть, ей как славянке знать не надлежало.

И опять раввин будто услышал ее. Его голубые глаза внезапно потемнели:

— Княгиня, я сам хочу все это понять.

Нафан повернулся к огню и вновь смотрел на Ольгу:

— Ваша гора Хорив…

— А что такое наша гора Хорив?

Ольга умела заставить говорившего досказать все до конца.

«Зачем он говорит о том, что так далеко от нас?» — подумала Княгиня, но виду не подала.

— Хорив — брат Кия и Щека и сестры их Лыбеди, основавших наш город. Так говорят Полянские предания, а поляне — давние жители этих мест. Может быть, они и есть ваши ханаанцы и вы будете с нами бороться? — пошутила Ольга.

— Не смейтесь, княгиня, — улыбнулся раввин. — Но Хорив — дорогое имя для каждого еврея.

Ольга не понимала, к чему клонит Нафан, обычно такой сдержанный.

— На горе Хорив на Синае наш Бог явил Моисею, нашему пророку и учителю еврейского народа, свой Закон. Там же, на горе Хорив, скрывался и другой пророк иудеев — Илия. Не очень далеко от синайской горы Хорив находится и песчаная пустыня, по которой ходили евреи сорок лет после исхода из Египта. И я, княгиня, не понимаю, как может быть две горы Хорив и что это должно означать и для вас и для нас.

Ольга посмотрела в очаг, где раскаленные угли березового полена светились алым цветом.

— Но это, княгиня, еще не все. — Нафан как‑то отстранение взглянул на княгиню, и она подумала, как мало мы знаем о том, что думают другие, и вдруг ощутила свою беспомощность перед тайной силой неведомых знаний, которые могут опрокинуть жизнь.

— Зачем мне все это? — ощутила неясную тоску Ольга.

А раввин продолжал:

— У вас на севере есть замечательное озеро Нево[21], где стоят русские города. И ты там бывала не раз, и твой супруг и твой свекор пришли с этих берегов.

Ольга хотела сделать какой‑то жест, но потом передумала.

— А для нас Ново — гора, откуда Господь показал Моисею землю обетованную… — продолжал Нафан.

Раввин взглянул на Ольгу: «Все христиане читают Библию». Он чуть прикрыл веки и сказал нараспев:

— И взошел Моисей с равнин Моавитских на гору Нево, на вершину Фасги, что против Иерихона, и показал ему Господь всю землю Галаад до самого Дана… — Он что‑то пробормотал про себя и продолжал: — …даже до самого западного моря и полуденную страну и равнину долины Иерихона, город Пальм, до Сигора. И сказал ему Господь: «Вот земля, о которой Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: «Семени твоему дам ее»; Я дал тебе увидеть ее глазами твоими, но в нее ты не войдешь».

И умер там Моисей, раб Господень, в земле Моавитской, по слову Господню против Беф–Фегора, и никто не знает места погребения его даже до сего дня.

Ольгу не убаюкивали увлекательные легенды — ведь у каждого народа они свои. Она не очень вникала в слова Нафана, но видела, что он сам увлечен тем, что говорит.

«Часто то, что кажется очень далеко, на самом деле к тебе ближе всего, но ты об этом не подозреваешь…» — вспомнила она слова предсказателя, которого в Киеве считали мудрецом–звездочетом .

— Ведь мы должны обсудить с раввином посланца в Хазарию… А он об этом молчит. — Ольга увидела, что в очаге только дубовое полено еще горит, и вспомнила:

— Не зря вечный огонь Перуну складывают только из дубовых плах…

Она услышала голос Нафана:

— А твои города Римы и Гай — это тоже названия городов в Палестине. Только там не Римы, а Риммон. И город Скифополь стоял в Палестине, а ведь скифы[22] — ваши предки.

Ольга улыбнулась: почти что деды…

— Да–да, — быстро говорил Нафан, — только вы беспечны к своему прошлому, а мы, евреи, больше жизни им дорожим.

Только после этих слов Ольга догадалась, как связана нынешняя беседа с гонцом в Хазарию. «Он меня готовит, старается, чтобы я поняла», — отметила княгиня про себя.

— Ханаанцы поклонялись богине Астрате, а ты знаешь, княгиня, что ее святилище — самое древнее в Киеве, — сказал раввин. Ольга недовольно поморщилась: она думала, что об этом мало кто знает. Но винить некого. Кто сболтнул? Ветер с Днепра? Ковыль в степи? Дуб в дубраве? И опять вспомнились слова Анозы: «Если знают двое, значит знают все».

Бесшумно чуть приоткрылась дверь, и показалась голова.

Догадался, что дрова догорают. Просчитался Акил, а вернее — не ждал, что будет столь долгая беседа.

Она подняла руку, и Акил скрылся.

— Когда народ Израиля захватил по слову Господа, Бога нашего, с его помощью своих врагов, то был пророк Валаам, сын Беоров. И царь Моавитский пошел войною на Израиль и призвал Валаама, чтобы он проклял их. Но Господь Израиля заставил Валаама благословить сынов Израилевых, чтобы на них не было проклятия прорицателя, а потом предал его смерти от их рук. А остров в озере Нево называется Валаамом…

Ольга в изумлении подняла брови: она знала остров и бывала на нем и видела древние святилища. Там есть такие, что не показывают даже князьям и жрецам.

— Вы удивили меня, достопочтимый Нафан, своими учеными речами, — сказала княгиня. — Я была на этом острове не раз и знаю, что там скрыто много тайн.

— Мы, евреи, ничем так не заняты, как своим прошлым. &го прошлое роднит нас друг с другом. Мы рады найти родственную душу, своего соплеменника пусть и в самой далекой стране, княгиня, — сказал Нафан устало.

Казалось, что какой‑то внутренний огонь погас в нем, как в очаге, где все еще светились горячие уголья.

— Я знаю, княгиня, что среди разных святилищ есть на Валааме теперь и христианский храм, вернее сказать, монастырь, как в Византии. Это произошло после путешествия апостола Андрея по славянской земле. Он побывал тогда на озере Нево и Валааме. Валаам, когда его призвал царь моавитян, жил на берегах Евфрата, в Месопотамии, в его верховьях, и слава его как волхва–пророка гремела по всей Сирии и Палестине. Но не понял он, что идет на гибель, собираясь проклясть израильский народ. По дороге даже его ослица бессловесная заговорила, чтобы свернул он с пути гибели, но не помогло увещевание и животного. Валаам благословил Израиль, но не простил Господь и его намерения.

— Но почему же остров Валаам находится в озере Нево? — спросила Ольга задумчиво, как бы саму себя, подумав при этом: «Странно, у меня столько важных дел, неотложных, а я вот разгадываю чужие загадки».

— Вот ты, княгиня проникла в глубь моих мыслей… — улыбнулся раввин. — Конечно, звездочет Аноза мог бы многое тебе сказать про тайны полян, в которые он, по его словам, начал проникать… Но, — добавил Нафан, высокомерно подняв голову, — я бы не стал говорить звездочету то, что могу доверить лишь княгине.

Раввин зябко передернул плечами:

— Здесь в Киеве гора Хорив, а на горе Хорив «Господь Бог наш, поставил с нами завет на Хориве», — нараспев произнес раввин, — так сказано в нашей книге… На этой горе наш пророк Моисей пробыл сорок дней и сорок ночей, хлеба не ел и воды не пил, и дал Господь Моисею две скрижали каменные, а на них были написаны все слова, которые Господь изрек из огня… И после сказал Господь…

Нафану было трудно говорить, как будто то, о чем шла речь, происходило вчера, и это он был там вместо Моисея и с ним говорил Бог из пламени.

«Как наш Свагор», — пронеслось в Ольгиной голове.

— Бог хотел погубить израильский народ… «Я истреблю их, и изглажу имя их из поднебесной, а от тебя произведу народ, который будет больше, сильнее и многочисленнее их», И тогда Моисей пошел с горы, а она горела огнем, и разбил скрижали перед глазами народа израильского, и опять повергся перед Господом и молился сорок дней и сорок ночей, хлеба не ел и воды не пил, чтобы Господь простил грехи, которыми Его раздражали… А тельца золотого, которого сделали, поклонялись ему, сжег в огне, разбил и истер до праха и бросил в воду потока, текущего с Хорива. Ольга была захвачена рассказом Нафана, увлечение, с которым он говорил, передалось ей.

— Сжалился Господь Бог и сказал Моисею, чтобы он вытесал новые каменные скрижали, подобные первым, и сделал деревянный ковчег, куда следует положить эти скрижали. И написал Господь Бог на скрижалях прежние десять слов, которые он изрекал из огня. Сошел тогда Моисей с горы Хорив и положил эти скрижали в деревянный ковчег из сиккима… Такое дерево здесь не растет, — заметил раввин, будто предупреждая возможный вопрос Ольги.

Угли в очаге еле светились, а полено Перуново горело, по краям охватываемое синим пламенем, и княгиня так живо вообразила, как Бог являлся Моисею в огне.

— Моисей получил завет от Бога и прощение израильскому народу на горе Хорив, на горе Нево Господь показал ему землю обетованную, и так он умер… А когда народ израильский стал завоевывать эту землю обетованную, то царь моавитский призвал Валаама из Пефора на Евфрате, могущественного прорицателя, и построил он семь жертвенников сначала на высотах Бааловых, но не сумел проклясть израильский народ, для чего его пригласил царь моавитян. И тогда хитрый царь привел Валаама на вершину горы Фасги — то есть Нево, где умер Моисей, и попросил с этого места проклясть израильский народ.

— Снова Валаам построил семь жертвенников — и вновь увидел он, что не может проклясть народ Израиля, а может только благословить его. В третий раз привел моавитский царь Валаама на гору, где стоял их идол, и в третий раз не смог Валаам проклясть народ Израиля. Эта гора находилась недалеко от Нево… Вот видите, княгиня, что значит для нашего народа и Нево…

— Но ведь в Палестине была гора, а у нас озеро…

— О, эти хитрые ханаанцы и моавитяне, когда пришли на эти земли, могли назвать озеро уже потом… А гора Нево, возможно, рядом с озером или на одном из островов… Вероятно, по горе на острове и озеро назвали, — сказал Нафан.

И опять подивилась Ольга, насколько занимает его это давнее предание, но вдруг детское воспоминание ее пронзило: они с отцом на лодке, это не ладья, потому что между островов узкие протоки, и жрец показывает отцу небольшой скалистый остров:

— А вот, князь, остров Нево… Там пещеры–святилища…

Взрослые между собой о чем‑то долго говорят, а она видит на берегу этого островка странное дерево, сплошь увешанное кусочками разноцветной ткани.

Лодка подходит ближе, и отец тоже бросает на это дерево огромный расшитый холст…

Нафан увидел, что Ольга чуть прикусила верхнюю губу, и взглянул на нее вопросительно.

— Кажется, я об этом что‑то слышала в детстве, — произнесла княгиня небрежно и почти принудила себя к насмешке: — И вы, достопочтенный Нафан, верите в эти сказки?

— Мы, евреи, всегда заняты настоящим, прошлым и будущим. А вы, славяне, не вспоминаете о прошлом и мало заботитесь о будущем. Впрочем вы, княгиня, — редкое исключение, — добавил он почтительно, повторив то, что говорил в начале беседы.

— Но зачем вам сейчас все эти сказки, пусть и прекрасные? — повторила Ольга, надеясь все‑таки, что он скажет ей правду.

Нафан поднял голову, и Ольга удивилась тому металлическому блеску, каким сияли его голубые глаза.

— Наш пророк и учитель Моисей умер около горы Нево, могила его не разыскана до сих пор, и ханаанцы как наши враги могли знать что‑то. Вы видите, что многие названия городов, вод и гор они перенесли из Палестины сюда…

— Если славяне и впрямь ханаанцы, — заметила Ольга. — У нас нет сказаний об этом.

— Славяне — очень мужественный, смелый, но доверчивый народ… Через ваши земли прошло уже столько племен, что вы не можете помнить предания их всех.

— Но когда я слушал ваши сказки.

Ольга против своего обыкновения перебила его:

— Неужели вы, раввин, знаете наши сказки?

Нафан чуть помедлил с ответом:

— Чтобы узнать народ, среди которого живешь, это просто необходимо. Так делают все мои собратья и соплеменники в других странах, а мы общаемся со всеми и знаем обычаи и чувства своих…

Видимо, Акил давно изнывал под дверью, зная, что все дрова уже догорели, а человеку негоже оставаться без защиты Сварожича.

«Милый Акил… — Ольга почувствовала, как потеплело на сердце. После страшной гибели князя Игоря Ольга мало кому верила. — Не так уж много тех, кто совсем искренне меня любит, — подумала она, — не потому что я княгиня, что могу дарить и изгнать…».

Дверь чуть приоткрылась, и Ольга кивнула головой. Акил мгновенно появился в комнате с небольшими поленьями на руках, будто все это время он там, за дверью, простоял с ними, неслышной походкой приблизился к очагу, уложил их вперекрест и тут же исчез.

Раввин не успел обернуться, а огонь уже вспыхнул без всякого шума. Он покачал головой.

— Приятно иметь такого верного человека! — сказал Нафан.

Он видел и замечал многое. Даже в чужом доме.

— Я хотел бы попасть на остров Валаам в озере Нево и побывать на других островах, княгиня, — неожиданно твердо произнес раввин. — Я знаю, что это трудно, для меня, иноверца и иноземца…

Ольга молчала. Просьба была трудная. И она не была уверена, что ее нужно выполнить. Валаам издавна был островом–святилищем, куда не всех допускали, хотя паломники ехали отовсюду.

Нафан тоже помолчал и сказал твердо:

— Я принес, княгиня, не только перевод послания харезского царя Иосифа в Испанию, но и текст письма, на которое отвечал хазарский царь Иосиф. Вы увидите, что все рассказанное мной совсем не выдумка.

— Благодарю, достопочтимый Нафан, — искренне сказала княгиня. — Я подумаю над вашей просьбой.

В очаге горели яблоневые ветки, и едва уловимый аромат плыл по малой княжеской горнице.

Глава 4

Послание царя Иосифа

Княгиня проснулась на рассвете с ощущением какого‑то неблагополучия. Она знала это состояние и понимала, что нужно непременно докопаться до причины, как бы ни было это неприятно, иначе потом разматывать этот клубок будет тяжелее.

Начальник тайной стражи города донес ей, что схвачен хазарский гонец, который отказывался сообщить, куда держит путь и почему попал в плен, что везет и куда. Когда Ольга вчера испытующе спросила, знает ли об этом раввин, начальник отвел глаза, а княгиня про себя отметила: «Опять решает все сам и говорит только тогда, когда попал впросак».

Вчера она ничего не стала говорить, чтобы понапрасну не ссориться, таково было ее правило. Она говорила только тогда, когда принимала решение. И сейчас решение было ясным: нужно переговорить с раввином, наверняка он знает все — и про гонца и про то, что его задержали.

Княгиня взглянула в окно: свет еще брезжил, Византийская Божия Матерь с иконы взглянула на нее, как ей показалось, сурово. Ольга знала, что эта икона явлена была людям в 732 году в день, когда в Константинополе начались иконоборческие гонения. И каждый раз, когда княгиня смотрела на скорбное лицо Богородицы, она вспоминала, что явлена она была перед бедами и испытаниями, и, может быть, и ей поможет пережит их.

Ольга любила посылать своих людей по важным делам, когда город еще спал, чтобы лишние любопытные глаза не увидели того, что им не следовало, и никто не ввел в искушение ее слуг.

У раввина киевской еврейской общины Нафана с Ольгой давно установились дружеские отношения. К этому уважению они пришли не сразу, долго считалось, что именно он должен одержать верх, но противоборство закончилось признанием равенства. Нафан понимал, что от доброжелательного отношения княгини в общине и к нему зависит жизнь его единоверцев в этой стране, и дорожил этим отношением, хотя нисколько не преувеличивал его значения, зная, что оно может измениться.

Княгиня была неприятно поражена полученным накануне известием, потому что о давней договоренности с раввином никаких тайных пересылок с Хазарией через Киев идти не должно. Хазария — враг Руси, и потакать ей Ольга не собиралась. Раввин был человеком учтивым, к тому же и его обаятельная обходительность была приятна Ольге. Глядя на зажженную свечу, она обдумывала, как ей поступить: вызвать ли раввина к себе как человека, представляющего общину и обязанного подчиняться правителям тех земель, где проживает община, или сначала, не выказывая гнева, узнать от него подробности и укорить в нарушении.

Ольга всегда старалась решить дело, не вызывая вражды у людей. Она увидела после смерти князя Игоря, сколькие из его самых близких предали князя, потому что он легко относился к обидам, которые наносил другим. Будучи незлопамятным, насколько может быть незлопамятным князь, он верил, что все вокруг также легко относятся к своим обидчикам. Вчера обидел — сегодня вспоминать не хочется.

У князя Игоря была добрая душа, он любил веселиться и охотиться, тяготился обязанностями верховного жреца и не противился тому, чтобы Ольга исполняла за него то, что должен был делать он как правитель. А еще он был настоящий воин и любил воевать.

Сколько лет прошло с тех пор, как Ольга осталась без мужа, а она никак не могла забыть его смерть. Все свои поступки княгиня сверяла с тем, что поняла тогда, стоя над его мертвым телом. Вероятно, не было ни дня, чтобы она не думала о князе, не вспоминала Игоря.

Вот и теперь, казалось бы, далекий от тех страшных событий день, а она, увидев полоску зари, содрогнулась от тайного воспоминания: именно на рассвете, в такой ранней утренней мгле услышала тогда отдаленный крик и, еще даже не осознавая, не понимая, о чем он, задрожала душой: Игорь!..

— Да, что же делать с раввином? почти насильно вернула себя Ольга к сегодняшнему дню.

Она знала гибельность погружения в прошлое, которое лишало ее сил и воли, которые были ей так нужны.

Княгиня взяла со столика из чаши с водой кольцо. «Камни принимают злую волю, направленную на нас, недобрые помыслы, и только вода может их унести. Она сильнее огня, ибо может огонь погасить. Вода и земля, а огонь послали людям боги, чтобы они уничтожили друг друга. Чти землю и воду и берегись огня», — учила ее в детстве тетка», — Почему я сегодня вспомнила ее? — подумала Ольга. Вставать не хотелось. Одеяло из птичьего пуха было легче пыли, весил только шелк. Она вспомнила константинопольский базар, лавки торговцев с византийскими, китайскими телками…

Откинув одеяло, Ольга села на постели.

«Немедленно увидеться с Нафаном, он, верно, все знает, ему неприятно, и он скажет правду», — подумала она. Но вначале — прежде чем завертится этот надвигающийся нелегкий день — утренняя молитва. Впрочем, легких дней ей давно уже не выпадало.

Ольга взглянула на лик Богородицы, и неожиданно ей показалось, что глаза с иконы смотрят на нее с укором.

— Делаю что‑то не так, — остановилась княгиня, хотя обычно никогда не меняла своих решений. За свою жизнь она смогла выработать в себе четкость и определенность, которые так чужды женской природе, вечно подверженной желаниям и легкомыслию и разъедаемой противоречиями.

Все еще сидя на постели, Ольга напрягла всю свою волю: «Богородица, Матерь Божия, помоги!..»

Главным для княгини всегда было услышать то, что ей подсказывали Святая Доброта и Разум Господень, знающий все лучше нас.

Прежняя Ольга умерла вместе с Игорем. При нем радостью для нее сиял весь мир — вставала и не знала, куда деть себя от радости, Игорь все освещал, даже когда бывал несправедлив и суров. Но ее мир опустел и навсегда лишился радости. С той поры ей уже приходится радость добывать по крупинкам и усилием удерживать в душе. И эта радость быстро таяла, не задерживаясь, как снежные хлопья в еще текучей воде.

Мир обернулся совсем другой стороной… Как лето, когда блещет солнце, поют птицы, вокруг цветы и травы, деревья зеленые и шумящие от удовольствия жизни — все поет, цветет, благоухает, солнце не сходит с неба, только где‑то чуть подремлет, и опять с нами…

Потом солнце пропадает надолго, птицы улетают, вода перестает двигаться, застывая в ледяные глыбы, нет ни цветов, ни травы, ни зеленых листьев на деревьях, стволы их черные и печальные, как памятники самим себе. Если бы прежде не видел, что это — один и тот же мир, никогда бы не поверил… После смерти Игоря кончилось для нее зеленое, счастливое лето.

Страшнее, может быть, чем потерять навсегда радость каждодневной жизни, было узнать зимнюю, ледяную сторону людей. Когда жив был князь, все веселились и пировали, воевали и молились богам, и каждый был повернут к ним своей зеленой, летней стороной…

Ледяной холод предателей, завистников, погубивших Игоря, оказался страшен.

Ольга очнулась: нельзя… нельзя…

В соседней горнице слышны были звуки, топот ног, там уже шла жизнь, перед статуей Макоши ставили новые цветы и меняли масло в светильниках.

Княгиня не мешала своим подданным молиться тем, кого они любили. Иначе…

Легко сломать жизнь, но восстанавливать ее труднее, чем воевать с самыми сильными врагами.

Ее дворовые верят в Макошу и не поклоняются Богородице, впрочем, она не раз замечала, что, проходя мимо ее иконы, многие почтительно склоняют головы. Женщины знают, как много вокруг таинственных и неведомых нам сил, поэтому и с чужими богами тоже лучше быть осторожными, чтобы не наказали.

Править людьми — это искусство и тяжелая повинность, которая иногда становилась ей нестерпимо трудна.

Княгиня представила, как меняют вышитые узорами рушники, которые каждый день возлагают на отполированные ими плечи богини Макоши. Женщины приходят к княжеским палатам и просят, чтобы взяли их рушник для Макоши, они проводят всю ночь около стражи, чтобы оказаться первыми. Среди киевлян есть поверье, что Макошь в Ольгином дворце помогает быстро и безотказно, ведь недаром она была ее жрицей. Впрочем, Ольга была верховной жрицей, пока… пока… не стала христианкой.

Но Марина, жена князя Святослава, доныне жрица храма Макоши на Лысой горе.

Каждый вечер, ложась спать, Ольга молила Богородицу, чтобы та простила ее за такую снисходительность. Но что делать?

В Киеве много христиан, еще больше язычников, и всеми нужно управлять мудро, чтобы не обидеть богов, тем более — не чужих…

Последнее время Марина опять отдалилась от нее, и это опасно. Сколько раз Ольга пыталась ее приблизить, улещивала, задаривала, но этого хватало ненадолго, а потом все повторялось сначала, будто ничего и не было, будто они в жизни ничем не связаны, будто Марина ей не невестка, а она ей — не свекровь… Будто Марина не родила ей внуков… Пожалуй, ради этого княгиня и терпела.

Да, нужно признать, что они не любили друг друга. Но ведь в жизни есть чувства и помимо любви связующие людей — уважение, почтение, страх, наконец, обязательства родства и памяти прошлого. Но все это часто совсем не действует, если у человека нет благодарности. Марина оказалась неблагодарной. Она не помнила, как Ольга не раз ее спасала от гнева Святослава, как помогала с детьми, как учила жреческим обязанностям…

«Почему я так сегодня не собрана, будто кисель плыву? — Ольга улыбнулась. Старшенький внук любил кисель… — Но ведь все эти сбивающиеся… спутанные мысли должны привести меня сегодня к одному… Гонец… Хазария… Раввин… Когда Макошь сердится на нерадивых, она путает у них пряжу», — подумала Ольга и с удовольствием представила себе лукавые глаза Макоши, ее деревянное тело, сплошь убранное вышитыми полотнищами. После того как рушники провисят день и ночь, их относят в храм, а ее украшают новыми.

В Византии Ольга наслышалась рассказов о зверствах иконоборцев, сражавшихся с собственным народом, и поняла, как опасен этот путь и что невозможно выбить силой из голов то, что там засело, разве только сняв вместе с головами… Хотя в Византии не помогло и это. Старое, будто конопля, которая если когда‑нибудь росла на поле, то вырывай ее хоть всю жизнь, все равно кустик то там, то здесь появится. И бесполезно наказывать за это людей — они будут стараться, но ничего сделать не смогут.

Ольга давно уже была одета.

Когда она была занята мыслями, то не позволяла входить к ней и мешать.

Начальник стражи давно уже ждал в горнице перед ее опочивальней.

— Отвези гонца из Хазарии лично, ты сам, — к раввину, — сказала княгиня, пристально на него глядя. Тот покраснел — ему хотелось загладить свою нерасторопность перед Ольгой.

Ольга подумала, что приняла самое верное решение: показать раввину, что княжеская стража все знает и никто не просочится в город без воли княгини, но вместе с тем это должно было напомнить раввину действующий между ними уговор и вынудить его тем самым не только извиниться, но и сообщить то, что он пытался скрыть.

— Хорошо, княгиня, — ответил Акундин. Он был благодарен Ольге, что она не срамила его, не упрекала за то, что уже нельзя было изменить, подумал, как умна княгиня, как силен ее почти мужской характер. Он вспомнил жену, вечно осыпавшую его упреками, и про себя вздохнул с огорчением: «Вот бы ей поучиться у княгини!»

А Ольга, будто угадав мысли начальника стражи, ласково потрепала волосы на его склоненной перед ней голове. Княгиня ценила его верность и усердие и знала, что он всегда старается изо всех сил исполнять свою службу и будет еще старательнее, и обидеть его понапрасну нельзя, чтобы не сделал лишнего сгоряча и со зла. Акундин все еще стоял перед ней на коленях, и Ольга сказала: «Поднимайся и действуй скорее!»

К полудню в малую княжескую горницу, где княгиня любила принимать приятных ей людей, уже прибыл раввин с переводом длинного послания, которое вез хазарский гонец в Испанию. Раввин посадил нескольких ученых людей, и те быстро перевели для Ольги то, что писал хазарский царь Иосиф своему соплеменнику в далекую страну.

— О, я знала достопочтимый Нафан, — сказала княгиня, — что между нами не может быть недоразумений. Мы ведь оба заинтересованы в том, чтобы их не было.

Глава 5

Письмо еврейского сановника Хасдая Ибн–Шафута к хазарскому царю Иосифу в X веке

Письмо Хасдая, сына Исаака — да будет слава его местом его покоя — к царю хазар.

О, облеченное в венец, отдаленное царство племени властелинов!

Да будет милость Господня и покой среди всех его правителей и его многочисленного войска!

Да будет счастье покровом для его местопребывания, его праздников и праздничных собраний!

Полчища его войск и щиты его богатырей да будут могучи благодаря чудесной силе!

Кони его колесниц и его всадники да не отступают назад с подавленным духом!

Стрелы его стрелков и невыносимо тяжелые острия его копий пусть пронзают, к увеличению бед, сердца врагов моего господина, царя! Воины их да получают спасение и возвращаются из страшной страны!

Душа моя изливается в желании видеть это, счастлив глаз, который видит: выход царя в день сражения, подобно солнцу, взошедшему и дивно сияющему. Его полчища несутся, как молнии, двое на мириаду, один на сотню.

Противников своих давит, как давит нагруженная телега.

Вспоминаю знамения древних времен и упиваюсь ожесточением и возмущением: когда Израиль пребывал в полном счастье и неизменно пользовался покоем, он был поистине отличаем Богом и вот теперь рассеян во все стороны и края, солнце палит его и жжет, и покоя он не находит.

Полного искупления он не получил, и время освобождения на волю не приходит.

Он сломан как раб, у которого пробито ухо[23], и на свободу не выходит.

Длятся времена, тянутся дни, а чуда избавления не видно. Прекратились видения и пророки, не заметна сила Божия и ее явления.

К Богу, моей помощи, я простираю руки с жаждущей душой.

Чтобы он из земли запустения собрал разбросанных по всем сторонам, рассеянных по краям земли.

Чтобы скорбящие о сроке, излили Богу свою радость, говоря: «Время, которого мы ждали, вот пришло».

От меня, Хасдая, сына Исаака, сына Эзры, из потомков иерусалимской диаспоры в Сефараде[24] раба моего господина, царя, падающего ниц перед ним и склонявшегося из далекой страны по направлению к его высокому местопребыванию, радующегося его безопасности, радующегося его величию и покою, простирающего руки к небесам в молитве, чтобы он долго жил и царствовал в Израиле. Кто я и что моя жизнь, чтобы я мог собрать силы начертать письмо к моему господину, царю, и обратиться к его почету и великолепию. Но я полагаюсь на правильность моего поступка и прямоту моих действий, хотя как может мысль найти красивые слова у тех, которые ушли в изгнание и позабыли свое пастбище, которые утратили величие царства, для которых потянулись дни угнетения и суда и которых пророчества не осуществляются на земле. Соответственно плененному положению диаспоры, жили мы, уцелевший остаток Израиля, рабы господина моего, царя, в стране, где мы жили, в безопасности, потому что Бог наш не покинул нас и его охрана не отошла от нас. Он призвал нас на суд и возложил бремя на чресла наши. Он поднял правителей, которые властвовали над Израилем, против него, и они поставили князей для взыскания податей и отягчили ему ярмо; они с сильным гневом угнетали его, так что он попал в полное подчинение им, и случилось с ним много ужасных бед. Когда Бог наш увидел их несчастье и страдание и что не стало ни раба, ни свободного, произошел по его воле поворот, и он поставил меня перед царем. Он склонил его милость в мою сторону и направил сердце его ко мне, не за мои заслуги, а только по своей милости и ради своего союза с Израилем. Чрез это бедные овцы, которые были в печали, поднялись на спасение, а руки угнетателей их ослабели, их рука перестала наказывать, и стало легче их ярмо, благодаря милосердию Бога нашего.

Да будет известно господину моему, царю, что имя страны, внутри которой мы проживаем, на священном языке — Сефард, а на языке исмаильтян, жителей этой страны, — аль–Андалус[25]. Имя столицы нашего государства — Куртуба[26].

Она занимает в длину 25 000 локтей и в ширину 10 000 локтей и находится с левой стороны от моря, идущего в вашу страну и выходящего в свою очередь из великого моря, которое окружает всю землю. Расстояние между этим городом и великим морем, за которым уже нет обитаемой земли, 9 градусов, считая градусами небесного свода, из которых солнце проходит каждый день по одному градусу, по словам ученых, следящих за звездами. Каждый из этих градусов на земле равен 66 милям с двумя третями, а каждая миля равна 3000 локтей; поэтому в 9 градусах считается 600 миль. От этого великого моря, окружающего всю землю, до города Куштандины[27] — 3100 миль. Город Куртуба отстоит от берега моря, идущего в вашу страну, на 80 миль. Я нашел в книгах ученых, что долгота хазарской страны — 60 градусов, а это составляет 266 миль. Такова мера пути от Куртубы до Кунстантинии. Я предпошлю еще указание касательно меры ее широты, прежде чем говорить о ней подробно. Твой раб знает, что меньший из малых у даря, моего господина, выше мудрых людей нашей страны. Но я не поучаю, а только сообщаю. Люди, умудренные знанием, знающие времена, говорят, что поворотное положение в движении солнца бывает в стоянках Овна и Весов, и по ним составляется как бы от исходного пункта, определение широт говоров. Дело обстоит так, как если бы к сфере солнца была привязана одним концом нить в положении, когда ночи и дни равны, оно пошло бы до другого конца этой нити, перейдя за предел этой черты. Вот, оказывается, что расстояние нашего города от этой черты — 38 градусов, а расстояние Кустантинии — 44 градуса, расстояние же вашей области — 47 градусов. Я бы не был вынужден указывать это, если бы меня не привело в большое изумление сообщение о вашем царстве, о котором не доходило до нас раньше никакое известие и о котором мы раньше ничего не слыхали. Мы сказали себе: «Несомненно, дальность пути мешает нам слышать о великолепном царстве моего господина, царя». Я, однако, слыхал, что в мечтах моего господина, царя, попали два человека из нашей страны: один по имени реббе Иехуда, сын реббе Меира, сына реббе Нафана, человек умный, понимающий и ученый, а другой по имени реббе Иосиф Хагрис, также человек знающий. Счастливы они. Какое счастье выпало им на долю удостоиться увидать почет, великолепие и величие моего господина, царя, увидать, как живут его рабы и служат его служители, и покой удела Господня? Для Господа легко сделать чудо также для меня, по великой милости Его, и удостоить меня счастья увидеть величие его царского престола и найти у него приветливый прием.

Я еще сообщу моему господину, царю, имя царя, царствующего над нами. Имя его — Абд–ал–Рахман[28], сын Мохаммеда, сына Абдаллаха, сына Мохаммеда, сына Абд–ал–Рахмана, сына Хакама, сына Хишама, сына Абд–ал–Рахмана. Все они царствовали один после другого, кроме Мохаммеда, отца нашего царя, который не был царем, потому что умер при жизни отца. Абд–ал–Рахман же, восьмой из них, это тот, который пришел в Сефарад, когда овладели властью над ними сыны аббасидов[29] их родственники, которые в это время воцарились в стране Сеннаарской[30]. Этот Абд–ал–Рахман[31], восьмой из них, который направился в Сефарад, когда поднялись на них сыны аббасидов, был сыном Муавии, сына Хашима, сына Абд–ал–Мелика. Это — тот Абд–ал–Рахман, который был назван Эмир ал–Му'минин. Имя его слишком известно, чтобы оставаться скрытным, и такого, как он, не было среди царей, живших до него. Протяжение страны Сефарад, царства Абд–ал–Рахмана и Эмир Му'минин — да будет с ним его Бог! — равняется 16 градусам, что составляет 1100 миль. Таково протяжение страны, находящейся под его властью, в ее окружности. Это земля тучная, изобилующая реками, источниками и вырубленными цистернами[32], земля хлеба, вина и елея, изобилующая плодами и усладами и всякого рода ценностями, садами и парками, производящая всевозможные фруктовые деревья и дающая всякие породы деревьев, с которых накручивают шелк, потому что шелк имеется у нас в очень большом количестве. В горах и лесах нашей страны собирают также много кошенилевых червей[33]. У нас также имеются горы шафрана многих сортов. В нашей стране есть также месторождения серебра и золота, которое очищают; из ее гор выламывают медь и вырубают железо, олово и свинец, есть руды сурьмы, руды серы, руды мрамора и руды кварца, имеются также месторождения лулууна[34], потому что так называется он на языке исмаильтян. Так что приходят в нашу страну купцы из отдаленных краев земли и стекаются в нее торговцы изо всех городов и из далеких островов, из страны Египетской и из остальных верхних областей. Они Доставляют в нее благовония и драгоценные камни и все драгоценности Египта, и она ведет торговлю с царями и властителями. Царствующий над нами царь собрал запасы серебра, золота и драгоценностей и массу богатств, подобных которым не собирал ни один царь, живший до него. Доходы его от купцов Сеннаара, торговцев Хорасана, купцов Египта и торговцев ал–Хинда[35] из года в год достигают 100 000 золотых[36]. Такова постоянная сумма его доходов каждый год, и эта сумма получается только от многочисленных купцов, приходящих в нашу страну из всех стран и их островов. Все их торговые сношения и все их дела идут не иначе, как чрез меня и по моему слову. Хвала и благодарение Богу, сделавшему для меня это по великой милости своей! Когда цари земли услыхали о величии и могуществе его, они стали подносить ему приношения и искать его расположения посредством даров и драгоценностей, в их числе цари Ашкеназа[37] царь Г–б-лим'ов, то есть ал–Саклаб'ов[38], царь Кустантинии и другие цари. Чрез меня приходят дары их, и чрез меня же выходит вознаграждение за них. Да изливают уста мои хвалу Богу небес, который склонил ко мне милость свою не за мою праведность, а только по великому своему милосердию! Этих всех посланцев, приносящих дары, я всегда спрашивал о наших братьях, израильтянах, остатке диаспоры, не слышали ли они чего‑либо об освобождении оставшихся, которые погибают в рабстве и не находят себе покоя. Так продолжалось дело, пока не доставили мне известие посланцы, пришедшие из Хорасана, купцы, которые сказали, что существует царство у иудеев, называющихся именем ал–Хазар. Я не поверил словам их и сказал себе: «Они говорят мне подобные вещи только ради того, чтобы расположить меня к себе и войти в близость ко мне». Я был в изумлении от таких слов, пока не пришли посланцы из Кустантинии с подарком и письмом от царя их к нашему царю. Я спросил их об этом деле, и они ответили мне, что действительно дело обстоит так и что имя царства — ал–Хазар; что между ал–Кустантинией и их страной 15 дней пути, но что «сухим путем между нами и ими находится много народов»; что имя царя, царствующего теперь над ними, Иосиф; что «корабли приходят к нам из их страны и привозят рыбу и кожу и всякого рода товары»; что «они с ними в дружбе и у нас почитаются», и что «между нами и ими постоянный обмен посольствами и дарами»; что они обладают военной силой и могуществом, полчищами и войсками, которые выступают на войну по временам. Когда я услыхал это, меня охватила радость, мои руки окрепли и надежда стала тверда. Я преклонился и пал ниц перед Богом небес и стал присматриваться, как бы найти надежного посланца, чтобы послать в вашу страну и узнать истину, узнать о здоровье моего господина, царя, и о здоровье его рабов, наших братьев. Это было трудно, однако, вследствие дальности места. Но Всесвятой — благословен Он — в своем благом покровительстве мне, послал мне одного человека, по имени мар–Ясаака, сына Нафана, который рискнул и вызвался идти с письмом моим к моему господину, царю. Я дал ему очень большую плату и предоставил серебро и золото на расходы ему и его прислужникам, а также на все, что необходимо для путешествия. Я послал также из своих средств почетный дар царю Кустантинии и просил его помочь этому моему посланцу во всем, что тому понадобится, пока он не прибудет в то место, где мой господин располагается станом. Этот мой посланец отправился в Кустантинию, явился к царю и передал ему мое письмо и мой дар. Он оказал почет моему посланцу, и тот задержался у него около шести месяцев вместе с посланцами моего господина, царя Куртубы, — да хранит его Бог! Царь сказал им затем, чтобы они вернулись к нам, и отослал также и моего посланца с письмом, в котором было написано, что «касательно пути между нами и ими[39] нужно сказать, что народы, живущие между нами, в раздоре друг с другом», и что «море бурно, и переправиться чрез него можно только в известное время». Когда я услыхал такую дурную весть, я был так огорчен, что готов был умереть. Очень тяжело было мне, что он не исполнил моего приказания и не сделал, как я хотел, и мое беспокойство снова усилилось, а моя забота удвоилась. После этого я пожелал отправить свое письмо к моему господину, царю, со стороны святого города Иерусалима. Некоторые израильтяне поручились мне, что доставят мои письма из своей страны в Несибим[40], оттуда в Армению, из Армении в Б–р-д–а[41] и оттуда в вашу страну. Я еще не перестал об этом раздумывать, как прибыли посланцы царя Г–б-лим'ов и вместе с ними два человека из израильтян, один по имени мар–Саул, а другой по имени мар–Иосиф. Когда они услыхали о моем беспокойстве, они утешали меня и сказали мне: «Дай нам твои письма, и мы доставим их царю Г–б-лим'ов, а он, ради оказания тебе почета, пошлет твое письмо к израильтянам, живущим в стране Х–н-г–рин[42]. Точно так же те перешлют его в страну Рус и оттуда в страну Б–л-гар, пока не придет твое письмо, согласно твоему желанию, в то место, куда ты желаешь.

Испытующий сердца и исследующий помыслы знает, что я сделал это не ради славы, а чтобы только разыскать и узнать истину, а именно существует ли где‑либо место, где имеется светоч и царство у израильской диаспоры и где не господствуют над ними и не управляют ими. Если бы я узнал, что то, что я слышал, верно, я бы, верно, пренебрег своим почетом и отказался от своего сана, оставил бы свою семью и пустился бы странствовать по горам и холмам, по морю и суше, пока не пришел бы к месту, где находится господин мой, царь, чтобы повидать его величие, его славу и высокое положение, чтобы повидать, как живут его рабы и как служат его служители, и покой уцелевшего остатка Израиля. Когда бы я увидел его почет, великолепие и величие, его славу и высокое положение, когда бы я увидел, как живут его рабы и служат его служители, и покой уцелевшего остатка Израиля, мои глаза бы просияли, мои внутренности бы возликовали и мои уста излили бы восхваление Богу, который не лишил своих несчастных своей милости.

Теперь, если будет угодно царю и если он видит пожелания своего раба, да не будет малоценна моя особа в его глазах, и да прикажет он книжникам, находящимся пред ним, написать своему рабу полный ответ, который направится к нему из страны далекой, и да сообщит корень дела и основу всего случившегося, а именно, как произошло появление израильтян в той местности. Наши предки рассказывали нам, что сперва, когда они жили там, место это называлось горой Сеир[43]. Но господин мой знает, что гора Сеир находится далеко от того места, где он располагается станом. Старцы же наши говорят, что оно[44] действительно прежде называлось горой Сеир, но что произошли гонения, и они уходили от одного пастыря к другому, пока не задержались в той стране, где они живут теперь. Еще сказали нам старцы прежнего поколения, заслуживающие доверия, что за то, что они отступили от Бога, произошло гонение и преследование, что в гневе и ярости поднялось на них полчище халдеев[45], и что они тогда скрыли в одной пещере книги Закона и другие священные книги; что вследствие этого они молились в пещере и ради книг учили своих детей молиться в пещере вечером и утром, пока по истечении долгого времени и многих дней не позабыли все случившееся, так что уже не знали относительно пещеры, почему они взяли в обычай молиться в ней, но продолжали держаться обычая своих предков, не зная, почему так делали; что после некоторого времени нашелся один иудей, который пожелал узнать настоящую причину этому, вошел в эту пещеру, нашел ее полной книг и вынес их оттуда; что с того самого времени и впредь они стали заботиться об изучении Закона. Так рассказывали нам наши предки, как это слышали прежние люди один из уст другого, и это все старые вещи.

Те оба человека, которые пришли из страны Г–б-лим'ов, Map–Саул и мар–Иосиф, которые поручились мне доставить письма мои к моему господину, царю, сказали мне, что около шести лет тому назад к ним приходил один слепой иудей, человек ученый и умный, которого звали мар–Амрам, и сказал, что он из страны ал–Хазар, что он был в доме моего господина, царя, пользовался его гостеприимством и был у него в почете. Когда я об этом услышал, я послал за ним посланцев, чтобы вернуть его к себе, но они его не догнали. Чрез это также окрепла моя надежда и усилилась моя уверенность.

И вот теперь я начертал это письмо к моему господину, царю, и обращаюсь к нему с мольбой, чтобы не была тягостна моя просьба для него, и чтобы он приказал сообщить своему рабу все эти вещи[46] и все что касается его страны: из какого он племени, каким путем получается царская власть и как цари наследуют славный престол царей, из известного ли они племени или рода, достойного того, чтобы царствовать, или каждый царь — сын царя, как это было в обычае у наших предков, когда они проживали в своей стране. Пусть сообщит мне мой господин, царь, каково протяжение его страны, длину ее и ширину, о городах со стенами и городах открытых, орошается ли она искусственным образом или дождями, докуда доходит власть его, и каково число войск и полчищ его и князей его. Пусть не гневается на меня мой господин за то, что я спрашиваю его о числе полчищ его.

Господь да прибавит к ним в тысячу раз большее число таких, как они, и благословит их, и пусть господин мой, царь, сам увидит это! Я спрашиваю об этом только, чтобы ликовать вследствие многочисленности святого народа. Пусть мой господин сообщит мне число городов, которые подчинены ему, и количество дани, которое они ему доставляют, и дают ли они ему десятину; всегда ли мой господин находится в известной столице царства, или же обходит все пределы подвластной ему страны; есть ли среди близких к нему прибрежных стран такие, которые приняли иудейскую веру; судит ли он свой народ сам, или назначает им судей; как он отправляется в дом Господень; с каким народом ведет он войну и с какими царями воюет и оттесняет ли война субботу[47]; какие царства и народы находятся вокруг него, как они называются и как называется их страна; как называются города, ближайшие к его царству со стороны Хорасана и со стороны Б–р-д–а и Баб–ал–Абваб[48]; как обыкновенно ходят купцы, идущие в область моего господина, царя. Пусть сообщит он, сколько царей царствовало до него и каковы их имена, и сколько лет царствовал каждый из них, и на каком языке вы говорите. Во дни наших предков попал к нам один иудей, умный в речах, который говорил, что происходит из колена Дана, и доводил свою родословную до Дана, сына Иакова[49]. Он говорил хорошим языком и называл имена каждой вещи на священном языке. Ничто не было от него скрыто. Когда он начинал излагать Закон, он говорил: «Сказал Гофониил, сын Кеназа, со слов Иисуса, со слов Моисея, со слов Всемогущего». Еще одна удивительная просьба есть у меня к моему господину: чтобы он сообщил своему рабу, есть ли у вас какое указание касательно подсчета времени «конца чудес», которого мы ждем вот уже столько лет, переходя от пленения к пленению и от изгнания к изгнанию[50]. Какая может быть еще надежда у ожидающего, чтобы сдерживаться в таком состоянии, и как я могу успокоиться и не думать о разрушении нашего великолепного храма, об уцелевших от меча, которые попали в огонь и воду, не думать о нас, которые остались в малом числе из множества, сошли с высоты славы и пребываем в изгнании и не имеем сил слушать, когда нам говорят каждый день: «У каждого народа есть свое царство, а о вас не вспоминают на земле». Когда они услыхали о моем господине, царе, о мощи его царства и множестве его войск, они пришли в изумление. Чрез это мы подняли голову, наш дух ожил и наши руки окрепли. Царство моего господина стало для нас оправданием, чтобы раскрывать смело уста. О, если бы эта весть получила еще большую силу, так как благодаря ей увеличится и наше возвышение! Благословен Господь, Бог Израиля, который не лишил нас заступника и не упразднил светоч и царство у колен израильских! Да живет наш господин, царь, вовек!

Я спросил бы еще о кое–каких обстоятельствах, о которых я не спросил, если бы не боялся утомить моего господина, царя, своей длинной речью, потому что так обыкновенно случается с царями. Поистине, я и так уже был многоречив, и вот, сознаюсь в этом. О, да не осуждает меня мой господин за то, что я столько наговорил от большого недовольства и сильного огорчения. Но человек, как я, ошибается, а человек, как он, прощает, потому что мой господин знает, что нет понимания у изгнанников и нет разумения у людей, находящихся в пленении. Я же, твой раб, открыл глаза уже только в изгнании и уничижении. Поэтому моему господину, царю, подобает, следуя истинной сущности милосердия и пути правды, отпустить заблуждения своего раба. Ведь ты, без сомнения, уже слышал, каковы были письма царей израильских и каковы были их послания, и какого обычая они держались в отношении посылаемых ими грамот. И если царю благоугодно, пусть отпустит он, по своему доброму расположению и своей великой милости, заблуждение своего раба. Да будет много счастья моему господину, царю, ему и его потомству, и его семейству, и его престолу вовек, и да царствует он и его потомки долгие дни среди Израиля!

Глава 6

Ответное письмо хазарского царя Иосифа

И это ответ Иосифа, царя Тогармского.

Письмо Иосифа, сына Аарона, царя Тогармского[51], к Хасдаю, главе диаспоры, сыну Исаака, сына Эзры, сефардийцу[52], дорогому для нас и почитаемому нами.

Вот я сообщаю тебе, что пришло к нам твое почтенное письмо чрез ребе Иакова, сына Элиезера, из страны Н–м-ц[53], и мы обрадовались ему и восторгались твоим разумением и твоей мудростью. Я нашел в ней записанным (разное) о местонахождении твоей страны, ее длине и ширине, о происхождении царя Абд–ал–Рахмана, царствующего над нею, о почете, великолепии и величии его и о помощи, оказанной ему Богом, так что он подчинил себе области востока, так что о могуществе его государства стало слышно во всей земле; и как стали тогда приходить посланцы из Кустантинии с дарами, и как они рассказали вам истину о нашем государстве и нашей вере, потому что раньше вы считали известия об этом лживыми и не верили этому. Ты просил затем сообщить тебе верные сведения о нашем государстве и нашем происхождении, о том, как наши предки приняли религию Израиля и Бог осветил наши глаза, поднял нашу мышцу и сокрушил наших врагов. Ты хотел еще знать о размерах нашей страны, ее длине и ширине, и о народах, живущих кругом нас, как тех, которые с нами в дружбе, так и тех, которые с нами воюют, и о том, случается ли нашему посланцу приходить в вашу страну, чтобы заискивать перед вашим величественным и всем приятным царем, который своим хорошим поведением заставил все сердца полюбить его, и прямотой своих поступков привязал их к себе; ты просил сообщить это ввиду того, что народы говорят им, что у Израиля нет остатка и нет нигде места, где бы у него была власть и государство, и потому что израильтяне были довольны этим известием, оно подняло их дух, и позволило им смелее отвечать, хвалиться и величаться перед теми, которые говорят им, что у Израиля нет остатка и нет нигде места, где бы у него была власть и государство.

Мы отвечаем, давая тебе ответ по каждому предмету твоего запроса, о котором ты спрашиваешь в твоем письме, давая свой ответ в восторге от тебя и в радости от твоей мудрости, с которой ты упоминаешь о твоей стране и о происхождении того, кто над нею царствует. Давно до нас доходили и давно между нашими предками писались письма со счастливыми пожеланиями. Это было сохранено в наших книгах, известно всем старикам нашей страны на всем востоке, как ты и упоминаешь. Мы возобновим то, что было прежде между нашими предками, и оставим это в наследство нашим потомкам.

Ты спрашиваешь в своем письме, из какого народа, какого рода и племени мы происходим. Знай, что мы происходим от сынов Иафета, от сынов его сына, Тогармы. Мы нашли в родословных книгах наших предков, что у Тогармы было десять сыновей, и вот их имена: первый — Агийор, затем Тирас, Авар, Угин, Биз–л, Т–р-на, Хазар, 3–нур, Б–л-г–д, Савир[54]. Мы происходим от сыновей Хазара; это седьмой из сыновей.

У него записано, что в его дни предки мои были малочисленны. Но Всесвятой — благословен он — дал им силу и крепость. Они вели войну с народами, которые были многочисленнее и сильнее их, но с помощью Божией прогнали их и заняли их страну. Те бежали, а они преследовали их, пока не принудили их перейти через большую реку по имени Дуна. До настоящего дня они расположены на реке Дуна и поблизости от Кунстантинии, а хазары заняли их страну. После того прошли поколения, пока не явился у них один царь, которого имя было Булан. Он был человек мудрый и богобоязненный, уповавший всем сердцем на Бога. Он устранил из страны гадателей и идолопоклонников и искал защиты и покровительства у Бога. Ему явился ангел во сне и сказал ему: «О, Булан! Господь послал меня к тебе сказать: я услышал молитву твою и моление твое. Вот я благословлю тебя и умножу тебя, продолжу царство твое до конца веков и предам в руку твою всех врагов твоих. Теперь встань и помолись Господу».

Он так сделал, и явился к нему ангел вторично и сказал ему: «Я увидел твое поведение и одобрил твои дела. Я знаю, что ты будешь всем сердцем следовать за мной. Я хочу дать тебе заповеди, закон и правила, и если ты будешь соблюдать мои заповеди, законы и правила, я благословлю тебя и умножу тебя».

Он отвечал и сказал ангелу, который говорил с ним:

«Ты знаешь, господин мой, помыслы моего сердца и расследовал нутро мое, ты знаешь, что я возложил свое упование только на тебя. Но народ, над которым я царствую, люди неверующие. Я не знаю, поверят ли они мне. Если я нашел милость в твоих глазах и на меня снизошло милосердие твое, явись к такому‑то, главному князю их, и он поможет мне в этом деле[55]».

Всесвятой, — благословен Он — исполнил желание его и явился тому князю во сне. Когда он встал утром, он пошел и рассказал это царю, а царь собрал всех князей и рабов своих и весь свой народ и рассказал им все это. Они одобрили это, приняли новую веру и стали под покровительством Шехины[56].

И явился ему ангел еще раз и сказал ему: «Вот небеса и небеса небес не вмещают меня, но ты все же построй храм во имя мое». Он отвечал и сказал: «Владыка мира, я очень стыжусь перед тобой, что у меня нет серебра и золота, чтобы выстроить его, как следует, как мне хочется».

Он сказал ему: «Крепись и мужайся! Возьми с собой все твои войска и иди в страну Руд–лан[57] страну Ардил[58]. Вот я вложу в сердце их страх и ужас перед тобой и отдам их в твою руку. Я приготовил тебе два склада: один серебра и один золота[59]. Я буду с тобой и охраню тебя везде, куда ты пойдешь. Ты возьмешь это имущество, вернешься благополучно к себе и построишь храм во имя мое». Он поверил ему и поступил так, как он приказал ему. Он воевал, положил заклятие на город[60] и благополучно вернулся.

Затем он посвятил взятое имущество Богу и выстроил из него шатер, ковчег, светильник, стол, жертвенники и священные сосуды[61].

До настоящего дня они хранятся в моем распоряжении и целы. После этого слух о нем распространился по всей земле, и услышали о нем царь Эдома[62], царь исмаильтян и прислали к нему своих посланцев с великим имуществом и многочисленными дарами, вместе со своими мудрецами, чтобы склонить его перейти в их веру. Но царь был мудр и приказал привести также мудреца из израильтян, хорошо разузнал, расследовал и расспросил его, а затем свел их вместе, чтобы они выяснили истину о своих верах. Они опровергали слова друг друга и не соглашались ни в чем друг с другом. Когда царь это увидел, он сказал священнику царя Эдома и исмаильтянам: «Идите к себе домой, а на третий день я пошлю за вами, и вы придете ко мне». На другой день царь послал за священником и сказал ему: «Я знаю, что царь Эдома более велик, чем эти цари, и что его вера есть вера почитаемая. Я уже облюбовал твою веру. Но я прошу тебя сказать мне правду: если взять израильскую веру и веру исмаильтян, то которая из них лучше?»

Священник отвечал и сказал: «Да живет господин наш, царь, вовек! Знай правду, что во всем мире нет веры, подобной израильской вере, потому что Всесвятой — благословен Он — избрал Израиля изо всех народов; назвал его «мой первенец», совершил для них знамения и великие чудеса, вывел их из рабства у фараона, перевел их через море по суше, а преследователей их потопил, низвел им манну и дал им воду из скалы, дал им закон из огня, отдал им в наследственное владение землю Ханаанскую и построил им святилище, чтобы пребывать среди них. После этого они согрешили перед Ним, и Он разгневался на них, отверг их от лица своего и рассеял их на все стороны. Если бы не это, то не было бы во всем мире веры такой, как израильская.

В вере исмаильтян нет ни субботы, ни праздников, ни закона ни Урим[63]; они едят всякую нечисть, всякую мерзость и всяких пресмыкающихся. Царь ответил ему: «Так ты высказал мне свои слова. Истинно знай, что я окажу тебе почет». На второй день царь послал за ал–Кадием[64] исмаильтян, спросил его и сказал: «Сообщи мне правду: в чем разница между верой Израиля и верой Эдома, которая из них лучше?» Ал–Кадий отвечал ему и сказал ему: «Вера Израиля лучшая вера и вся она — истина. У них закон Господень и справедливые постановления и правила. Но вследствие того, что они согрешили пред Ним и отпали от Него, Он разгневался на них и отдал их в руки их врагов. Какова вера Эдома? Они едят всякую нечисть и поклоняются делу рук своих».

Царь отвечал ему: «Ты уже высказал мне правду, и я действительно окажу тебе почет». На другой день он позвал их всех вместе и сказал им в присутствии всех своих князей и рабов и своего народа: «Я хочу, чтобы вы сделали для меня выбор: которая и из вер самая лучшая и самая правильная?» Они начали говорить, но не могли утвердить свои слова на прочном основании, пока царь не спросил наконец священника: «Если взять веру Израиля и веру исмаильтян, то которая из них лучше?» Священник отвечал и сказал: «Вера Израиля — лучшая вера». Тогда он еще спросил ал–Кадия и сказал ему: «Если взять веру Израиля и веру Эдома, то которая из них лучше?» Ал–Кадий отвечал и сказал ему: «Вера Израиля — лучшая вера». Тогда царь ответил: «Вы уже собственными вашими устами признали, что вера Израиля самая лучшая и самая правильная из вер, и я уже выбрал себе веру Израиля, потому что это есть вера Авраама. Да будет помощником мне всемогущий Боги Серебро и Золото, которое вы сказали, что дадите мне, Он может мне дать без мучения. А вы идите с миром в вашу страну» .

С этого самого дня и впредь помогал ему всемогущий Бог и укрепил его силу. Он сам и его рабы совершили над собою обрезание, и затем он послал посланцев и доставил к себе некоторых из мудрецов израильских, и те объяснили ему закон Моисея и изложили ему в порядке все заповеди. До настоящего дня мы держимся этой почтенной веры и истины. Да будет благословенно имя все святого — благословен Он — вовек. И с того дня, как вступили наши предки под покров Шехины, Он подчинил нам всех наших врагов и ниспроверг все народы и племена, живущие вокруг нас, так что никто до настоящего дня не устоял пред нами. Все они нам служат и платят дань — цари Эдома и цари исмаильтян.

После этих событий воцарился из сыновей его сыновей царь, по имени Обадья. Он был человек праведный и справедливый. Он поправил царство и укрепил веру согласно закону и правилу. Он выстроил дома собрания[65] и дома учения[66] и собрал множество мудрецов израильских, дал им много серебра и золота, и они объяснили ему 24 книги Священного Писания, Мишну, Талмуд и весь порядок молитв, принятых у хаззанов[67]. Он боялся Бога и любил закон и заповеди. После него воцарился его сын Езекия, после него его сын Манассия; после него воцарился Ханукка, брат Обадьи, его сын Исаак, его сын Завулон, его Манассия, его сын Нисси, его сын Менахем, его сын Вениамин, его сын Аарон и я, Иосиф, сын упомянутого Аарона. Все мы — царь, сын царя. Чужой не может сидеть на престоле наших предков, но только сын садится на престол своего отца. Таков наш обычай и обычай наших предков. Да благоволит воцаряющий всех царей навсегда сохранить наше царство в своем законе и своих заповедях!

Что касается твоего вопроса о протяжении нашей страны и ее длине и ширине, то знай, что она расположена подле реки[68], примыкающей к Г–р-ганскому морю[69], на восток на протяжении 4 месяцев пути[70]. Подле этой реки расположены весьма многочисленные народы в бесчисленном множестве; они живут и в селах и городах и в укрепленных стенами городах. Их девять народов[71], которые поддаются точному распознанию и которым нет числа. Все они платят мне дань. Оттуда граница поворачивает и доходит до Г–ргана. Все живущие по берегу этого моря на протяжении одного месяца пути платят мне дань. С южной стороны живут 15 народов[72] многочисленных и сильных, которым нет счета до Баб–ал–Абваба. Они проживают на горах. Все жители страны Баса[73] и Т–н-т[74] до самого моря Кустантинии[75], на протяжении двух месяцев пути, все платят мне дань. С западной стороны живут 13 народов[76] многочисленных и сильных, располагающихся по берегу моря Кустантинии. Оттуда граница поворачивает к северу до большой реки по имени Юз–г[77].

Они живут здесь в открытых местностях, не защищенных стенами, и переходят по всей степи, доходя до границы страны Хин–диим[78]. Они многочисленны, как песок, который на берегу моря, и платят мне дань. Страна их простирается на протяжении четырех месяцев пути. Я сам живу у входа в реку и не пускаю Русов, прибывающих на кораблях, проникать к ним. Точно также я не пускаю всех врагов их, приходящих сухим путем, проникать в их страну. Я веду с ними[79] упорную войну. Если бы я их оставил в покое, они уничтожили бы всю страну исмаильтян до Багдада.

Я еще сообщу тебе, что я живу у этой реки, с помощью Всемогущего, и у меня есть в моем царстве три города. В одном из них живет царица со своими прислужниками и евнухами. Длина и ширина его с пригородами и примыкающими к нему деревнями, составляет 5 на 50 фарсахов[80], и живут в нем иудеи, исмаильтяне и христиане; проживают в нем также и другие народы из других племен.

Второй город со своими пригородами занимает в длину и ширину 8 на 8 фарсахов. В третьем городе живу я со своими князьями, рабами и всеми приближенными служителями. Он невелик и занимает в длину и ширину 3 на 3 фарсаха. Между стенами его тянется[81] (в ту и другую сторону) река.

Мы живем всю зиму в городе, а в месяце Нисане[82] выходим из города и идем каждый к своему полю и саду и к своей полевой работе. Каждый из наших родов имеет еще известное наследственное владение, полученное им от своих предков. Они отправляются туда и располагаются в его пределах в радости и с песнями; никто не слышит голоса притеснителя, нет противника и нет дурных случайностей. А я, мои князья и слуги, отправляемся и идем на протяжении 20 фарсахов пути, пока не доходим до большой реки, называемой «В–р-шан»[83], и оттуда идем вокруг нашей страны, пока не приходим к концу нашего города. Таковы размеры нашей страны и место нашего отдыха. Страна наша не получает много дождей. В ней имеется много рек, в которых выращивается много рыбы. Есть также в ней у нас много источников. Страна плодородна и тучна, состоит из полей, виноградников, садов и парков. Все они орошаются из рек. У нас есть очень много всяких фруктовых деревьев. Я еще сообщу пределы моей страны. В восточную сторону она простирается на 20 фарсахов пути, до моря Г–р-ганского, в южную сторону на 30 фарсахов и в западную сторону на 40 фарсахов пути. Я живу внутри острова. Мои поля, виноградники, сады и парки находятся внутри острова. В северную сторону она простирается на 30 фарсахов пути и имеет здесь много рек и источников. С помощью Всемогущего я живу спокойно.

Ты еще спросил меня относительно «конца чудес»[84]. Наши глаза устремлены к Господу, нашему Богу, и к мудрецам израильским, к академии[85], которая находится в Иерусалиме, и к академии, которая в Вавилонии.

Мы далеки от Сиона, но до нас дошел слух, что по множеству наших грехов спутались подсчеты, так что мы ничего не знаем. Но да будет угодно Богу сделать это ради своего великолепного имени; да не будет ничтожно в Его глазах разрушение Его храма, упразднение служения Ему в нем и все беды, которые нас постигли, и да осуществит Он в отношении нас слова Писания: «и вдруг войдет в храм свой» и т. д. У нас же в руках только пророчество Даниила. Да ускорит Бог, Бог Израиля, спасение и да соберет наших изгнанников и наших рассеянных единоплеменников, при жизни нашей и твоей и всего дома Израилева[86], любящих его имя!

Ты упомянул также в своем письме, что желаешь видеть меня. И я очень стремлюсь и хочу видеть твое приятное для меня лицо, твою всеми почитаемую мудрость и твое величие. О, если бы случилось так, как ты говоришь, и я удостоился бы иметь общение с тобой и видеть твое почтенное и вожделенное лицо. Ты был бы для меня отцом, а я был бы тебе сыном, твоим устам повиновался бы весь мой народ и согласно твоему слову и правильному решению я бы сам выходил и входил[87]. И да будет тебе много счастья!

Примечание автора

Эта замечательная переписка подлинная и состоялась в X веке между испанским вельможей и хазарским царем Иосифом.

В письме царя содержится рассказ о «выборе веры», о том периоде, когда в Хазарии принимали иудейство.

На Руси были знакомы, видимо, с ней издавна (вспомним рассказ о выборе веры князем Владимиром в «Повести временных лет»).

Письма с примечаниями приводятся по книге П.К. Коковцова: Еврейско–хазарская переписка в X веке. Л., 1932.

Глава 7

Яблоко у гранат

Дорожка в константинопольском дворцовом саду была посыпана желтым морским песком. В воздухе было разлито благоухание — будто под каждым кустиком или цветком стояла откупоренная склянка византийских благовоний, ценившихся на вес золота. И Ольга помнит до сих пор то место — подле высоких кустов роз нежно–желтого и багряного цветов, где настиг ее рассказ об императрице Евдокии. Он сразу так приковал внимание, что княгиня перестала смотреть по сторонам и любоваться невиданными цветами и кустарниками.

— Императрица Евдокия родилась в Афинах в семье философа Леонтия, звали ее Афинаида, и она была обучена отцом риторике и философии, сочиняла стихи и речи. Умирая, ее отец завещал все имущество двум сыновьям, а про дочь написал: «Выдать Афинаиде сто номизм, так как ее счастье превзойдет всякое женское счастье». Все знали, что он был философом, но никто не догадывался, что Леонтий провидел будущее. Говорят, что Афинаида горько плакала от несправедливости и просила братьев выделить ей часть наследства, но они отказались. И тогда девушка ушла из дома отца к тетке и с нею уехала в Константинополь, к сестре отца. Там она явилась во дворец к Пульхерии, соправительнице и сестре императора Феодосии, просить защиты. В это время Пульхерия была озабочена поисками невесты для брата. Красота юной Афинаиды ее поразила, кроме того, были видны всем образованность и ум гречанки. Пульхерия поместила ее вместе с тетками во дворце.

Феодосию показали Афинаиду через прорезь в занавесе, и он был покорен необычайной красотой девушки.

— Император влюбился сразу, но Афинаида была эллинской язычницей. Афины оставались центром эллинского язычества, устоявшего против учения Христа. — Рассказчица на мгновение прервала речь. Ее жемчужное ожерелье сияло в солнечных лучах, и она улыбнулась княгине, понимая, почему та подняла голову и взглянула на нее при этих словах…

— Ведь Русь сейчас тоже центр язычества, как когда‑то Греция. Но вот она, правительница россов, приняла христианство и теперь…

Рассказ об императрице продолжился, и княгиня оставила эту мысль: — Потом, потом следует додумать…

— Афинаиду окрестили, потому что императрица бы не могла оставаться язычницей, назвали Евдокией, венчание состоялось летом 421 года… Константинополь пировал и веселился на театральных представлениях и конских ристаниях на ипподроме…

«У нас тоже скоморохи и бег коней», — подумала Ольга. Она с любопытством спросила:

— А что же братья Афинаиды?

— О! Узнав о судьбе сестры, они скрылись, боясь мести. Однако императрица распорядилась отыскать их, доставить во дворец. Она встретила братьев словами: «Если бы вы меня не обидели, я бы никогда не отправилась в Константинополь и не нашла бы своего счастья. Значит, им я обязана своим братьям».

Весь двор дивился мудрости и доброте Евдокии, назначившей братьев на хорошие должности — Гезий возглавил префектуру Иллирика, Валериан сделался магистром. Евдокия стала сочинять поэмы на церковные темы… И уговорила своего супруга основать высшую школу в Константинополе по образу Афинской, где обучали и на латинском и на греческом языке…

«Зачем она так подробно мне все излагает?» — недовольно подумала Ольга. Ей была интересна жизнь Евдокии–Афинаиды, а не разговоры о школе, пусть и ей основанной…

Но все, все в этом мире связано крепким» нитями, соткано в одно полотно. Праздник полотна отмечается не зря на Руси торжественно.

— Да, полотно…

— Совсем недавно Рим был взят и разграблен Аларихом[88]…

Столица переместилась в Равенну, и на престол западной части империи сел Валентиниан, обрученный с двухлетней дочерью Феодосия и Евдокии–Афинаиды — Евдоксией.

Княгиня Ольга — в Царьграде ее звали архонтиссой[89] Россов — обвела глазами высящуюся в конце сада башню. Неопределенная тревога наполняла сердце — отчего? Будто предчувствие опасности. Ольга не любила вспоминать детство — это всегда причиняло боль. А сейчас вдруг стало приближаться, как ладья с умелыми гребцами…

— Пульхерия была ревностной христианкой и прославилась своей борьбой с язычниками и иудеями, которых было запрещено принимать на государственную службу и назначать правителями провинций.

Ольга не все понимала в этом рассказе, но не перебивала, всегда все выслушивая до конца…

— И хотя Евдокия была императрицей, но Пульхерия постаралась лишить ее настоящего влияния при дворе. Однажды, зная, что Феодосий не любит читать даже указов, подписанных его именем, Пульхерия подложила ему указ, по которому императрица Евдокия отдавалась навсегда в рабство сестре императора Пульхерии. Этим она давала понять Евдокии, что даже подобная шутка может произойти всерьез — будь ее воля…

— После замужества дочери императрица Евдокия стала просить царственного супруга отпустить ее в путешествие в Святую землю — помолиться за счастье дочери…

…Ведь мать императора Константина Великого[90] отправилась в Иерусалим и нашла там Честной Крест Господень, на котором распяли Господа нашего Иисуса Христа…

Архонтисса Россов Ольга перекрестилась при этих словах…

— Многие знатные женщины ездили туда на поклонение… — Собеседница взглянула на княгиню Ольгу, и та поняла это как возможное предложение императора — если она захочет. «Но ведь Русь и Киев давно ждут ее. Может ли она столь долго отсутствовать?» — промелькнуло желание и тут же было с сожалением отложено ею.

— Вместе со своей свитой и придворными императрица Евдокия из Константинополя поехала в Иерусалим, по пути она остановилась в Антиохии, где жители устроили ей торжественный прием и оказали императорские почести. Евдокия–Афинаида блистала там своими речами и щедростью, пожертвовав деньги для строительства церкви и общественных бань. В Иерусалиме императрица провела восемь Месяцев и ревностно занялась постройкой храмов и монастырей. Однако мало кто знает, что в Антиохии императрица Евдокия получила драгоценный дар — икону, писанную евангелистом Лукой. Она изображала Богородицу.

Евдокия много путешествовала по Святой земле и, переезжая с места на место, всюду возила с собой это сокровище. Наконец, когда представилась возможность, Евдокия отправила икону в Константинополь Пульхерии…

«Своей невестке», — мысленно закончила фразу княгиня Ольга.

Песок под ногами не пересыпался, потому что был плотно укатан, так что идти было легко и приятно, хотя княгиня уже устала от внимания, с которым приходилось напряженно вслушиваться в речь толмача[91].

— Императрица очень волновалась, пока не получила известия, что драгоценный ее подарок благополучно прибыл в Константинополь.

Пульхерия поместила икону в храм во Влахернах, где друг императора с детства, магистр оффиций[92], Павлин, выстроил монастырь, — на самом берегу Золотого Рога. Икону сразу же стали называть Влахернской. И начались чудеса… у Влахернского храма тут же был источник, и по преданию, Богородица явилась двум слепыми привела их в храм, где они исцелились. Поэтому икона Божьей Матери и получила имя Одигитрия — «Путеводительница».

Уверовали в силу иконы и все жители города. Император Феодосий повелел каждую среду совершать у нее моления…

Княгиня Ольга была поражена: ей казалось, что названия святых икон не могут быть связаны с грешной жизнью грешных людей… Какие‑то жалкие слепцы, вечно бредущие по дорогам, — и сама Богородица ведет их ко спасению и исцелению…[93]

Княгиня Ольга понимала, что знания ее спутницы были не ее собственными, что так ей велели рассказать «архонтиссе россов», и все же была поражена ее памятью и ловкостью собеседницы. «У меня таких нет», — подумала княгиня.

А та продолжала:

— Вы будете удивлены, архонтисса, но само место Влахерн происходит от имени знаменитого скифского вождя, здесь убитого. Ведь скифы — ваши предки…

Она не спрашивала, она утверждала. Имени Влахерна Ольга не знала, а Константинополь не только знал, но и сохранил навечно…

«Вероятно, это произошло во время войны скифов с персами[94], — подумала Ольга. — Но когда это было?»

— Тем временем к императору из Антиохии полетели доносы, что императрица Евдокия слишком заботится о любви к ней жителей города, те поставили ей статуи — в сенате золотую, на площади — бронзовую[95]. Вернувшись в Константинополь, Евдокия столкнулась с откровенной враждой Пульхерии. За влияние на Феодосия боролись четыре человека — евнух Хрисафий и старый друг детства Павлин, Пульхерия и императрица…

Княгиню Ольгу покоробило такое вольное, как ей казалось, обсуждение поведения царственных особ, пусть и скончавшихся полтысячи лет назад. Однако вида она не подала и напряженно слушала.

— Когда вернулась императрица, император Феодосий отправил сестру в диакониссы, так что при дворе она больше не бывала. Но скоро и случилась история с яблоком.

Однажды какой‑то человек принес императору фригийское[96] яблоко — очень большое, так что император, вознаградив его деньгами, со слугой отослал яблоко императрице. Яблоко было необычайное и очень красивое. Евдокия в свою очередь отослала его в подарок другу супруга — Павлину, который в это время болел и не выходил из дворца, где жил. Павлин захотел сделать приятное императору Феодосию и отправил яблоко к нему. Так оно вновь оказалось у императора. Тот позвал жену и спросил, где яблоко, которое ей принес слуга. Растерянная Евдокия солгала, что яблоко, она съела. Тогда император потребовал, чтобы Евдокия поклялась его жизнью, что она никому не отдавала яблока. И императрица поклялась. А Феодосий показал ей яблоко. Давний друг Павлин был сослан и скоро казнен. Император заподозрил измену жены и друга.

Евдокия попросила разрешения уехать в Иерусалим. Из столицы был сослан ее друг — Кир, как и она, писавший стихи, префект Константинополя, украсивший город многими зданиями, а главное — неустанный обновитель старинных памятных мест. Кира обвинили в эллинизме–язычестве, но назначили епископом в городок во Фригии в Малой Азии, конфисковав имущество и насильственно обратив в духовное звание. «Не зря яблоко было из Фригии», — подумала княгиня Ольга.

Императрица Евдокия навсегда поселилась в Иерусалиме, заботилась об укреплении его стен и выстроила храм святого Стефана…

Княгиня Ольга уже устала от необходимости напряженно слушать. Кроме того, всплыли мучительные воспоминания о сосланной матери. Никогда прежде она так ясно не понимала, что кто‑то при княжеском дворе отца выстроил искусно интригу, убирая мать…

«Подумать только, даже императрицу можно разлучить с императором в такой огромной империи», — подумала Ольга.

Гостеприимство хозяев заключалось в том, чтобы архонтисса россов как можно больше узнавала бы о том, что ей понравилось. А все видели, как Ольгу в храме поразила Влахернская Одигитрия. И все же княгиня чувствовала, что есть какой‑то особый смысл в этом приготовленном историческом жизнеописании. Для нее. В какой‑то миг ей вдруг померещилось: может быть, уже и в Византии знают о том, как ее мать погибла из‑за граната… Теперь она может добавить: как императрица Евдокия… Из‑за яблока.

— Но нет, нет, это невозможно… В Киеве и то почти никто не знает…

Какой‑то шептун внутри вдруг пискнул: «В Киеве не знают, а в Константинополе — известно… — Интересно, интересно про императрицу Евдокию… Но зачем?»

Княгиня Ольга досадливо поморщилась, и это движение ее бровей и губ мгновенно перехватила Малуша. И опять Ольга удивилась: «Как же она меня чувствует…».

В крепко настоянном аромате цветов и трав сада проплыла свежая струя морского воздуха с Препонтиды[97]. Ольга представила трудный обратный морской путь домой, но отогнала от себя преждевременное беспокойство.

— Хитрые византийцы… И не все я понимаю…

Княгиня не любила этого состояния, но знала, что когда оно наступало — разгадка будет скоро…

— Не следует выдавать своего беспокойства и неудовольствия…

Да и почему — неудовольствия? Ведь приятно слушать такую повесть…

Как прекрасны сады Магнавры! Как ни упоительны киевские, но в них нет… Нет кипарисов! А кипарисы придают всему воздуху запах дорогого бальзама…

Во Влахернском храме хранится еще и риза Богородицы, которая спасла Царьград от нашествия войск Аскольда… Из Киева. — Тогда при Феодосии, Пульхерии и Евдокии Византия, как и Рим, были в страхе перед грозными войсками гуннов[98] и их предводителем Аттилой[99]. Аларих взял Рим и вскоре после этого умер. Аттила боялся этой же судьбы.

Княгине Ольге было важно понять, что никто не собирался вторгаться в ее жизнь, намекать на печальный конец матери. Да и зачем? Ведь это никому не нужно… Даже если и знают при византийском дворе, то это никак не должно влиять на обращение к ней, предводительнице россов… А то, что судьба русской княгини так странно совпала с судьбой императрицы… Значит, страдала на этом свете не одна матушка…

Но сейчас у Ольги две заботы — враги Руси и языческие боги… Как с ними совладать? Как найти разумные решения? Ведь она отвечала за свой народ…

И Ольга внимательно вслушивалась в рассказ о грозном завоевателе Аттиле, который нападал на Византию, как нападают на Русь хазары, печенеги[100], да вот же… и с ними справились…

Но как?

И потом с изумлением поняла княгиня, что Византии тоже приходилось отстаивать учение Христа, но уже не от языческих богов, как на Руси, а от бесконечных самозванцев, каждый из которых толковал Христа, как хотел…

Трудно было уловить разницу, но все желали прославиться на христианском поприще, каждый жаждал выставить себя самым умным и благодатным… А как же Христос?.. Это было трудно понять бывшей язычнице…

Ольга ярко представила себе, как орды Аттилы осаждали византийские города… И Константинополь тоже… Это было все при Феодосии, Евдокии и Пульхерии, которые стадией почти близкими. Как соседи… Но император откупался от Аттилы, а княгиня не может себе этого позволить…

Княгине Ольге нравились олеандры — розовые и белые цветы кустарника; в императорском саду они были затейливо подстрижены и будто опахивали струями горького миндального запаха. Княгиня потянулась и сорвала веточку с розовыми цветками, вдыхая их аромат. Привычно сравнила: «В Киеве у нас нет таких…».

— Гунны шли конницей, и она была непобедимой… Гунны захватывали земли на Дунае, и послы Феодосия прибыли в город Марг, где заключили мир с Аттилой, обязуясь выплачивать ему каждый год семьсот фунтов золота…

Княгиня Ольга ахнула про себя, но внешне ничем себя не выдала.

— Но гунны продолжали нападать на города империи. Осадные орудия ему строили пленные римляне, и эти орудия разбивали даже крепкие стены… Аттила двинулся на Константинополь…

Это было знакомо княгине Ольге — сколько она себя помнила, столько на город Киев шли бесконечные нашествия… А еще прежде Псков… И тоже осада…

— Аттила взял города Филиппополь, Аркадиополь, наконец фракийский Херсонес, где была разбита армия императора… Аттиле по мирному договору заплатили шесть тысяч золотом, обязались платить уже две тысячи золотом каждый год…

«После семисот — много», — привычно отметила про себя княгиня Ольга.

— И две тысячи фунтов золота ежегодной выплаты на будущее… Аттила постоянно угрожал Константинополю и императору, так что евнух его стал подговаривать Феодосия организовать убийство Аттилы…

Княгиня Ольга внимательно посмотрела на толмача. Тот понял ее немой вопрос и утвердительно кивнул: «Да, да, это было намерение, но вот — в хрониках двора осталось и это известие…».

— Аттила хотел породниться с семьей императора, но Феодосий вскоре умер, а потом и Аттила, разгромленный прежде полководцем Аэцием…

Гунны проходили через наши земли, и русы были воинами у Аттилы — это княгиня Ольга знала.

«Императору Феодосию удалось откупиться от гуннов, но Руси приходится сражаться, а не откупаться», — думала княгиня.

Слушать про гуннов было интересно, потому что было ей близко. Не зря при Феодосии построили стены Константинополя, которые стоят до сих пор… Так ей поведали…

«А вот про церковные дела, которыми увлечены византийцы, слушать подчас просто тяжко… Все кажется похожим, не понятны эти различия, из‑за которых они так ссорятся и даже убивают друг друга», — подумала княгиня Ольга, с трудом стараясь вникнуть, как вся Византия, а следом за ней столица Востока Антиохия, египетская Александрия и другие провинции рассорились из‑за патриарха Константинопольского Нестория.

И все во время царствования Феодосия, Пульхерии и Евдокии. Речь шла не о языческих богах, как на Руси. Все были христиане, но враждовали, как будто язычники, не желающие принимать учение Иисуса Христа…

Несторий был родом из Сирии и стал знаменитым проповедником в Антиохии. И слава его была столь велика, что когда скончался патриарх в Константинополе, император Феодосий пригласил Нестория занять его кафедру. Посвящение произошло в апреле 428 года, а уже 30 мая император издал под его влиянием указ против еретиков — они‑де не должны состоять на государственной службе, лишаются прав наследования и дарения и им запрещается обращать в свою веру — иначе ссылка…

Что такое еретики, княгине понять было трудно… Несторий вскоре заявил, что напрасно Богородицу называют так, потому что Дева Мария была человеком и потому не могла родить Бога… От людей боги не рождаются. Поэтому Мария родила Христа, Ее следует величать Христородицей… Народ заволновался, и на следующей проповеди Несторию возразил Евсевий, ритор. Схоластик. Так его величали. На стенах Святой Софии написали: патриарх — еретик… И император Феодосий встал на защиту Нестория. А императрица Евдокия и Пульхерия не одобрили ни Нестория, ни императора…

Это тоже казалось странным… Даже когда княгиня не одобряла действий князя Игоря, то никогда не показывала этого окружающим. Не потому что боялась гнева князя — ей казалось Невозможным дать понять окружающим, что между князем и княгиней могут быть серьезные разногласия. Правда, сейчас она не могла определить, можно ли считать серьезными расхождениями такой отвлеченный спор… Однако в Византии принимали близко к сердцу все то, что казалось на Руси спорами жрецов… Но и языческие жрецы никогда не показывали своих сомнений при народе, выясняя все тайно и между собой. В этом тоже заключалась разница между ними и христианскими священниками. То, что женщины, столь близкие императору Феодосию, позволили себе иметь свое, отличное от его, суждение, не постеснялись выразить это принародно, имело огромные последствия… Именно это всегда понимала княгиня Ольга. Она давно заметила, что иногда оброненное невзначай слово приводило к таким событиям, которые не возникали даже после встречи князей, Большого совета князей разных племен^

Тогда, после неожиданной смерти матери, Ольга ничего не могла понять. И никто не смел взять на себя храбрость что‑то объяснить потрясенной девочке. Одно слово бабки решило всю ее жизнь. И отношения с отцом, которые больше никогда уже не были открытыми и свободно–любовными, как прежде…

— Проповеди Нестория быстро стали распространяться по всему христианскому миру, о них узнали сразу всюду, — продолжался рассказ. А княгиня Ольга опять подумала: «Нет, у языческих жрецов этого не бывает». Разве слова жреца в Ростове станут так быстро известны Верховной жрице Макоши в Чернигове? Ольга остановилась при этом воспоминании. Ее охватил легкий холодок: а разве она знает это точно? Хотя она столько лет была Верховной жрицей, но может быть, она не все знает? Разве вникала она в тонкости обрядов? Разве не отмахивалась она от тех же ладушек, не обращала внимания на сетования, что все забыли богиню Ладу, и это может грозить княжеству потрясениями… Ведь богиня Лада была самой первой, самой главной, самой близкой к Огню и Солнцу… Нет, простое сравнение ей ничего не даст, она должна понять главное…

— Патриарх Александрии Кирилл обратился с письмом к Папе Римскому Целестину с жалобой на патриарха Константинополя Нестория. Папа Целестин написал отдельно Пульхерии и императрице Евдокии, видя в них союзниц против Нестория и императора Феодосия, его защищающего. То, что в такое богословское дело вовлекли двух женщин, притом — кто же? — сам Папа Римский! — сразу же изменило положение их при дворе, вызвало гнев императора. Несторий настаивал на своей правоте и просил Феодосия созвать церковный собор для разбирательства. Император в особой сакре 430 года назначил собор на следующий год в праздник Пятидесятницы в городе Эфесе в Малой Азии.

Слово собор было понятно княгине Ольге и без объяснений: собор — собрание — собирать. А собрать — значит вместе прийти братьям, соединиться вместе собратьям.

«Собратья часто важнее даже братьев, — подумала княгиня Ольга. — Собор — братья во Христе…».

— Город Эфес был особо почитаемым местом для всех христиан: там последние годы земной жизни провела Богородица. Епископ города Мемнон не одобрил выдумки Нестория и встретил его чрезвычайно холодно, не разделяя его нового учения. Император не прибыл сам, однако прислал своего человека — комита доместиков Кандидиана. Прибыл Кирилл Александрийский — патриарх, он имел поручительство от папы римского представлять и его, но обещал прислать еще и своих легатов[101]. Но они не появились, как и патриарх Антиохии Иоанн. Кандидиан не хотел без их присутствия открывать заседание собора, патриарх Константинополя Несторий, чувствуя за собой одобрение императора, настаивал, чтобы подождать всех участников, которые еще могли быть в пути.

Патриарх Кирилл Александрийский настоял на том, чтобы собор был открыт. Тогда Несторий заявил, что не придет на его открытие. Несторий отказался участвовать в заседаниях церковного собора! Трижды к нему присылали с просьбой прийти, и трижды он отказался. Как отрекся.

Тогда собравшиеся епископы под главенством Кирилла Александрийского осудили Нестория и отлучили его от церкви…

Однако патриарх немедленно послал донесение императору в Константинополь. Тем временем в Эфес прибыли и папские легаты, и патриарх Антиохии с епископами. Феодосий прислал повеление низложить Кирилла Александрийского, патриарха Александрии, патриарха Константинопольского Нестория и епископа Эфесского Мемнона. Все они были взяты императорской стражей.

Несторий попросил у императора разрешения удалиться в свой монастырь около Антиохии. Впоследствии под влиянием Папы Римского Целестина и патриарха Александрийского Кирилла император Феодосий издал сакру, осуждающую учение Нестория и содержащую распоряжение сжечь его сочинения. Папа потребовал удаления Нестория из Антиохии, где он продолжал свои проповеди, и Несторий был сослан сначала в Аравию, а потом в Египет, где вскоре и скончался. Так Феодосий лишил своего покровительства патриарха, когда увидел, что тот посеял раскол в церковных делах.

Теперь княгине Ольге становилась понятнее и странная история с фригийским яблоком, и соперничество императрицы Евдокии и сестры Феодосия Пульхерии…

Какой клубок, сколько торчит сразу нитей, и за какую ни потянешь — клубка не распутаешь…

Казалось бы, тогда была, многое слышала своими ушами, видела горе близких, но только сейчас пришло в голову, что тут могли быть замешаны и волховы… Тогда об этом не думалось…

— Тогда, тогда… Что значит — тогда? Все годы княгиня Ольга прожила без матери с постоянным ощущением сиротства, которое покинуло ее ненадолго, лишь когда князь Игорь увез ее в Киев…

…Потом все началось снова: тоска в сердце, беспричинная печаль, слезы на закате солнца…

— Что с тобой? — спрашивал иногда князь Игорь, когда видел это.

Ольга отвечала невпопад: «Скучаю по маме…» — и видела недоумение и даже неверие в глазах мужа.

И вот в далекой стороне, солнечной Византии, вечном городе Константинополе воспоминания, размышления опять одолели ее.

Странно это… Ученые споры о Христе неожиданно заставляют думать о себе и своем княжестве…

«Кого родила Богородица -— человека или Бога?» — конечно, такой вопрос можно только выдумать. Но постепенно приходит сознание, что это касается каждого. Если Бог — только Бог, то он не в силах понять человека, понять его слабости и боль. А если нельзя представить себе боль, которую испытывает человек каждый день, то как тогда Бог может простить нас? Значит, человеческая природа дана Христу, чтобы он понял каждого, слабого, грешного…

«Наши боги — Лада, Перун, Даждьбог, Макошь, Хоре — они только боги, наши языческие боги», — поправила себя княгиня Ольга, но теперь она задумалась над тем, что старые славянские боги живут, однако же, человеческой жизнью… Иначе как же можно понять то, что и они женятся, и у них рождаются дети! Лель, Полель…

«А вот смерти нет ни у кого у богов — ни у наших, ни у чужеземных. И Христос бессмертен, и Отец Его, и Матушка, Пресвятая Богородица… Бессмертные боги… Но зачем же они обещают нам, людям, то, что принадлежит только им? Богам? И Лада бессмертна… И Макошь…» — продолжала про себя рассуждать Ольга.

И вдруг княгиня вспомнила, как Верховая Ладушка жаловалась ей, что все забыли древнюю богиню, никто не торопится с жертвоприношениями — не то, что было прежде, в давние времена, — и богиня может рассердиться и покинуть наш край…

«Может быть, это забвение и есть смерть богини, и Лада уже почти умерла?», но скорее отогнала от себя эту дерзкую мысль.

Да, она стала христианкой, верует в Христа, Божественную Троицу, Богородицу, святых апостолов, но никогда не осквернит прежних святынь… И не позволит сделать этого своему народу…

Но как же тогда киевлянам принять христианство?

Княгине стало вдруг страшно: почудилось, что ей предстоят те же испытания, что прошла императрица Евдокия, — потерять правление, отправиться в ссылку. Нет, нет, этого нельзя допустить. Ее предупреждали волхвы, что если она поклонится Распятому, Русь ждут страшные наказания и кары. Впрочем, она не позволяла давать себе советы, даже волхвам…

И как же трудно постичь все эти мудрости… Императрица Евдокия была философом, но и она не смогла все верно понять… Может, поэтому и не поняла, что была философом, а только потом увидела свои заблуждения…

Ольгу пугало, что за такие ошибки расплачивались не только правители, но и народ…

Страшные землетрясения обрушились на Константинополь при императоре Феодосии — в 438, 447 и 450 годах. Первое продолжалось четыре месяца, земля тряслась под ногами, люди бежали из города. И вот тут случилось чудо: буря подняла на воздух мальчика. Когда он опустился на землю, то сказал, что был у ангелов, слышал их песню и пропел: «Святый Боже, Святый крепкий, Святый бессмертный, помилуй нас». Сообщили Феодосию, и он вместе с Пульхерией велел внести эту песню ангелов в церковную службу — «Трисвятое». Все поют это с тех пор, но забыли и про землетрясение, и про мальчика… Трясло землю и в год смерти Феодосия, и гунны пришли…

Никто не знает, что ждет нас завтра. Не предполагал и император, умирая после падения с лошади, что, вручая правление военному полководцу Маркиану, он вручает скипетр и своей сестре Пульхерии, которая, сняв с себя обет безбрачия, стала супругой Маркиана, императрицей.

Через год после смерти Феодосия хлопотами Пульхерии был созван новый церковный собор — в Халкидоне в Малой Азии, в огромном храме Святой мученицы Евфимии.

На соборе присутствовали император Маркиан и императрица Пульхерия. На нем было решено, что патриарх Константинополя должен занимать второе место после папы римского, но быть первым перед патриархами других частей империи — патриархами Александрии египетской, патриархом Антиохии Сирийским и патриархом Иерусалимским. Со времен императора римского Иерусалим назывался Элия. Там еще жила императрица Евдокия.

На Халкидонском соборе осудили новую ересь, возникшую после Нестория: ересь Евтихия, монофизитскую. Евтихий учил, что человеческая природа в Христе была поглощена полностью Божественной. Несторий опровергал Божественную природу Христа, Евтихий — человеческую.

Съехавшихся епископов было более шести сот, заседали почти месяц[102] и приняли исповедание православной веры: в Господе Иисусе Христе два естества — Божеское и человеческое — присутствуют нераздельно и неслиянно.

Императрица Евдокия в Иерусалиме поддерживала ересь монофизитскую–евтихианскую и даже участвовала в интригах по низложению патриарха Иерусалимского Ювеналия, участника Халкедонского собора — четвертого по счету. Патриарху пришлось бежать в Константинополь, а престол в Иерусалиме занял монофизит.

В это время в Сирии проживал знаменитый святой Симеон Столпник. Говорят, что хотя он и не подпускал к себе женщин, даже собственную мать, но сумел как‑то вразумить Евдокию, и она покаялась в своем заблуждении, а патриарх Ювеналий был возвращен на патриаршую кафедру в Иерусалим.

«О мнении женщины хлопочет столько людей, самых влиятельных — от патриархов до императора, — подумала княгиня Ольга, переводя эти умствования в понятный и близкий ряд взаимоотношений и власти. — Пока человек живет, он ошибается».

«Иисус Христос, совершенный в Божестве и совершенный в человечестве, истинный Бог и истинный человек, в двух естествах неслитно, неизменно, нераздельно, неразлучно познаваемый».

Константинопольский патриарший престол стал равночестным престолу Рима — по 28 правилу Халкидонского собора, и в ведение патриарха Константинопольского были переданы церкви Малой Азии, Греции и Черноморья. А значит, и будущая Церковь Руси! — вот откуда тянутся нити, вот почему нам нужно знать о Пульхерии, Маркиане, Феодосии и Евдокии, мы уже тогда, пятьсот лет назад, попали в попечение и под промысел Константинопольского патриарха.

«Из наших языческих богов никто не имеет человеческого естества! — подумала княгиня Ольга. — И в этом кроется тайна учения».

Что было — что будет.

Когда княгиня в Константинополе слушала рассказы о соправительнице императора Византии Феодосии Младшем (400–450) — Пульхерии, его сестре, и супруге императрице Евдокии (умерла в 460 году в Иерусалиме и похоронена была в храме Святого Стефана), Ольга не могла представить себе, как последствия их деятельности окажутся связанными с Древней Русью.

Икона Божией Матери «Одигитрия», которая так поразила княгиню Ольгу, через сто лет попадет на Русь.

Византийский император Константин Мономах (1042–1055) выдал свою дочь Анну за русского князя Всеволода Ярославича[103], сына князя Ярослава Мудрого[104], праправнука княгини Ольги. Покидая родину, Анна увезла с собой икону, написанную евангелистом Лукой при жизни Богоматери. Из Антиохии, восточной столицы Византийской империи, икона была перевезена в Иерусалим, возможно, императрицей Евдокией, а оттуда послана ею в Константинополь, где Пульхерия поставила икону во Влахернском храме.

Спустя 500 лет икона отправилась на Русь. Анна Вторая, греческая царевна стала супругой Владимира[105]. После смерти князя Всеволода и Анны икону унаследовал их сын — Владимир Мономах[106], получивший такое прозвище по деду — византийскому императору. Он перенес икону в Смоленск и поставил ее в заложенном им там храме в честь Успения Пресвятой Богородицы, и с той поры икона стала называться Одигитрия /Путеводительница/ Смоленская.

Через 138 лет явила икона городу великое чудо. В 1239 году к Смоленску подступили войска татаро–монгольского хана Батыя. Они встали в 25 верстах от города в Долгоместье. Среди воинов смоленского князя служил Меркурий, потомок княжеского рода из Моравии, после гибели Моравской державы[107] бежавшего от преследований и гонений на славянского просветителя Мефодия[108].

Ночью пономарю, молившемуся в храме перед Одигитрией, было явление: он услышал голос Богородицы и ее повеление отыскать среди воинов Меркурия и сказать ему: «Меркурий, изыди скоро в броне воинской, ибо тебя зовет Владычица».

Пономарь поспешил к Меркурию, тот надел доспехи и пришел к иконе, где сам услышал голос Богородицы:

— Меркурий! Посылаю тебя оградить дом Мой. Властитель ордынский тайно хочет в нынешнюю ночь напасть на град Мой с войском своим… Изыди в сретенье врага тайно от народа, святителя и князя, несведущих о нападении…

Меркурия отправился в Долгомостье, проник в татарский стан и убил множество врагов, в том числе великана, предводителя отряда. Татары были испуганы видениями Светозарной Жены, помогавшей Меркурию. И хотя он был сражен ударом в голову, но собиравшиеся штурмовать Смоленск обратились в бегство и отступили. Меркурий с почестями был похоронен в соборе Успения Пресвятой Богородицы.

Меркурий причислен был к лику святых, в соборе над его гробом были повешены его шлем и обувь, в которой он был, когда отправился в лагерь врагов.

Каждый год 24 ноября (7 декабря по новому стилю) в Смоленске и других русских городах празднуется перед Одигитрией Смоленской чудо святого Меркурия, спасшего город от нашествия татаро–монгол.

В XVI веке Смоленск оказался под властью литовских князей. Но в 1390 году Софья — дочь литовского князя Витовта[109] и смоленской княжны Анны — была выдана замуж за московского князя Василия Димитриевича[110], сына Дмитрия Донского[111], и привезла икону Одигитрию в Москву. Ее установили в Благовещенском соборе Кремля по правую сторону от царских врат.

Спустя три десятилетия после смерти великой княгини московской Софьи Витовтовны по усиленной просьбе жителей Смоленска Одигитрия была возвращена в город, а в Москве остались две ее копии — одна была поставлена в Благовещенском соборе, а другая — в 1525 году в Новодевичьем монастыре, основанном в память возвращения Смоленска Руси.

Икона в Новодевичьем монастыре восприняла чудотворную силу древнего образа.

В 1666 году — в самый разгар борьбы, начавшейся между патриархом Никоном и защитниками древнего благочестия, икона Смоленской Божией Матери опять оказалась в Москве: ее привезли для поновления красок архиепископ Смоленский в роковые для русского православия события.

И вновь икона Одигитрия помогла русским людям при нашествии французов в 1812 году. Перед Бородинской битвой она была вынесена из Смоленска, когда город оставили наши войска, и доставлена в Москву. Перед Бородинским сражением образ носили по лагерю для укрепления духа русских воинов, а в самый день 26 августа, когда праздновалось Сретенье Владимирской Божией Матери, Одигитрию, Владимирскую и Иверскую иконы, обносили вокруг Кремлевских стен, Китай–города и Белого города.

После Бородинской битвы в Лефортовском дворце лежали раненые, и к ним привезли Смоленскую Одигитрию. Перед оставлением Москвы в числе прочих сокровищ ее вывезли в Ярославль. После изгнания наполеоновских войск Одигитрия была возвращена в Смоленск.

Каждый год до революции 28 июля по–старому стилю (по новому 10 августа) из Кремля в Новодевичий монастырь совершался крестный ход — с 1525 года в память возвращения Смоленска России. Святая икона Одигитрии — одна из главных святынь России. Списки с нее многочисленны, и многие из них обладают даром творить чудеса. В Троице–Сергиевой лавре против раки преподобного святого Сергия Радонежского находится список Смоленской Божией Матери Одигитрии, перед которой, по преданию, молился святой.

Глава 8

Город Бердаа

Когда Нафан вышел, Ольга откинулась в кресле и поняла, как она устала. Ей не терпелось скорее прочитать принесенные раввином пергаменты. Разговор с ним произвел на княгиню неожиданное и сильное впечатление. Раввин был настолько погружен в прошлое, что княгиня не захотела напоминать о хазарской опасности для Киева, о недавно пойманном около святилища Макоши еврее, который обличал деревянного «идола». Княжеские заботы велики и разнообразны, и все требует своего решения, своих забот.

Верный Акил внес серебряный поднос с горячей мятой и пшеничной лепешкой.

«И как он догадался, что мне это так нужно сейчас? Я ведь его не просила, но он и сам все знает… может быть, и лучше меня, — подумала Ольга и повторила про себя: — Лучше меня, да, лучше меня», — и за этим признанием было скрытое страдание.

Пока был жив князь Игорь, она думала, что понимает мир и людей вокруг себя. Страшная смерть князя будто открыла двери в незнакомый для нее край, где она должна была жить — не зеленый летний, не белый зимний, а край смерти — черный.

После смерти князя Игоря Ольга научилась обходиться малым числом людей около себя. Многих она тогда отдалила не потому, что подозревала их в причастности к убийству, а по той причине, что не почувствовала в них настоящего горя. Ольга поняла, что равнодушных сердцем следует остерегаться: если не предали сегодня, то предадут завтра.

В этом смертном краю многие люди оказались многоликими, как славянские боги, и многорукими — одни лики улыбались и клялись в любви, другие — за спиной сговаривались на предательство, одни руки — подносили дары с улыбками, другие — прятали мечи и выдавали награду убийцам.

Ольга пристально всматривалась в людей и старалась понять, сколько же у них ликов и сколько пар рук.

И никому не верила. Разве что Святославу да вот Акилу…

«Нет, не может быть, я верю многим», — подумала Ольга, отпивая горячую мяту и чувствуя, как блаженное тепло разливается по всему телу. Вот оно достигло ног, и теперь начнет проходить усталость.

«А еще я верю Нафану», — подумала княгиня совсем неожиданно для себя.

«Может быть, он совсем другой, и у него есть и иной лик, но он не кажется мне коварным». — Ольга надломила лепешку и почувствовала особый запах хлеба из тонко–тонко просеянной муки.

Долгая жизнь научила княгиню ценить в людях горячий пыл, исходящий не из собственной выгоды, тот, что отметила сегодня в раввине.

«И когда это Акил успел подложить в очаг новые поленья? — удивилась Ольга. — Я и не заметила. Значит, сильно устала».

Княгиня поставила пустую чашу на поднос, который немедленно исчез, и погрузилась в чтение.

Она начала с письма из Испании еврейского сановника Хасдая Ибн–Шафута к хазарскому царю Иосифу. Ольга знала, что сейчас в Хазарии раздор, многие недовольны новыми порядками, по которым воинов набирают теперь только за плату, идут бесконечные тяжбы кланов и родов за власть и влияние, и все перекупают этих наемных воинов — кто больше даст. Так они истребляют свои богатства, в том числе и те, что получены от дани с купцов, спускающихся по Волге, плывущих через пролив к Дону…

«Не зря мне рассказывал Нафан все эти сказки про Моисея, горы Хорив и Нево, ханаанцев и войну с ними израильтян», — думала Ольга, читая письмо. И вдруг — удар, и все поплыло перед глазами.

Бердаа… Бердаа… Бердаа…

Она почувствовала, что теряет сознание, и усилием пыталась удержаться на краю… «Спокойно, спокойно, мне нельзя», — так она веет да себе говорила.

Но, кажется, это уже не помогало.

— Нельзя, нельзя, нельзя, только я могу и должна…

Сколько лет прошло, но боль туго опоясала грудь, копьем ткнула в сердце… Старший сын Олеженька[112] там погиб… Даже могилы нет, и кургана нет, и тризны по нему не справили…

Ольга оттолкнула от себя руками стол, задыхаясь. И в комнату вбежал Акил.

— Господи! Пресвятая Богородица, спаси меня! — прошептала Ольга и потеряла сознание.

Она очнулась, увидев перед собой Акила.

Он держал около лица склянку с византийской ароматной солью.

«Господи! И как же он услышал!?» — трезво подумала княгиня и увидела, что в углу на маленькой скамеечке сидел Валег.

Ольга сделала недовольный жест рукой, и врач подошел ближе.

Княгиня вдруг заметила, что лежит на широкой скамье, идущей вдоль стены, под окном. Оно было чуть приоткрыто, но Ольга укрыта рысьей шкурой, подшитой византийским синим шелком.

Первым чувством Ольги была досада, что тут оказался Валег, что он увидит пергаменты, а ему совсем не следовало бы о них знать.

Акил, стоя за спиной лекаря, показал княгине рукой в сторону большого деревянного ларя, в котором Ольга сохраняла договора, что часто подписывала здесь. Она чуть кивнула — одним подбородком — только Акил и мог понять этот жест. Валег же решил, что этим знаком княгиня приветствует его.

— Что случилось, княгиня? — спросил Валег, и Ольга ощутила скрытое раздражение: почему она должна раскрывать ему, слуге, то, что с ней случилось?

Она уже поняла, что Валег перед всеми выдает себя за друга княгини, ему хочется думать, что он не слуга, а доверенный…

— Вас кто‑то расстроил, княгиня? — продолжал расспрашивать врач, и Ольга, не отвечая ему, подумала, что следовало бы сменить этого лекаря, но он мстительный, и ссориться с ним опасно.

Чтобы не отвечать и не выказать раздражения, княгиня закрыла глаза.

«Хитрый, наверняка уже всех допросил и узнал, что у меня была долгая беседа с раввином», — подумала княгиня.

Валег стремился знать все и про всех, при случае умело пуская в ход добытые сведения. Это создавало у него уверенность в том, что он обладает властью, может быть, посильнее, чем власть княжеская, ведь и князья и воеводы прибегали к его помощи.

— Греки очень тщеславны, — услышала Ольга когда‑то в Константинополе и вспомнила про Валега, который был там с нею.

— Все хорошо. — Ольга заставила себя улыбнуться лекарю, и, наверное, только Акил понял, что улыбка ее была принужденной.

Непробиваемую самоуверенность Валега несколько поколебала видимая холодность княгини. Он положил свои пальцы на ее запястье, чтобы услышать стук сердца княгини.

Ольга недовольно сдвинула брови — он не спросил ее разрешения, и опять ей показалось, что Валег недостаточно почтителен с нею.

Она резко выдернула руку, так что Валег отшатнулся, и села на скамье.

— Благодарю, — сказала она лекарю с самой пленительной и чуждой улыбкой, которой удостаивала только далеких себе людей: — Я устала, и у меня закружилась голова… Не стоит беспокоиться… Все прошло…

Валег наконец‑то почуял отсутствие тепла в ее голосе и несколько обиженно спросил:

— Может быть, мне лучше уйти?

Тон его предполагал ответные уговоры: «Нет, нет, оставайтесь».

— Спасибо, Валег. Не тревожься, — только и сказала Ольга, оставаясь верной себе, не давая вылиться раздражению, — Акил со мной. Если нужно, он позовет…

Ольга почувствовала облегчение, когда за ним закрылась дверь. Акил, стоял и смотрел на нее встревоженно. Она подумала: «Хорошо бы опять горячей мяты!» Княгиня облизнула пересохшие губы, и сейчас же Акил исчез, появившись вновь с узкогорлым кувшином и глиняной широкой чашей. Из кувшина поднимался легкий пар — это благоухала мята. Акил старательно налил зеленый напиток и бережно поднес княгине.

«Господи! Только руки любящих могут помочь…» — подумала Ольга с неожиданной тоской.

Сердце стучало и будто рвалось из груди. Она зажала его рукой, но покачала головой, когда Акил оглянулся на дверь.

Голова была тяжелая, как колода, и Ольгу снова потянуло лечь.

Бердаа…

У Ольги не держались дети, и Олежек был хрупким и нежным, едва его выходили, потом родились две мертвые девочки, и наконец последыш — Святослав…

Когда Олежек собрался с воеводой в поход в тот проклятый Бердаа, она только что родила Святослава, ее едва спасли. Родильная горячка истрепала, уже и саван погребальный сшили. Спасла же княгиню древлянская жрица, которую привезли из Искоростеня. Жрица была старая, глухая, но видела все лучше молодых. Ольга была без памяти, ничего не помнила, и тело ее горело от нестерпимого жара, но старуха обмазала ее медом с ног до головы и обкатала в березовых листьях, засунула в холщовый мешок. Ольга помнила уже, как ее выкатывали из мешка, опять обмазывали, потом запеленывали. Помнит звездное небо над головой, когда вытряхивали листья во дворе.

Ольга выздоровела, и старуху увезли.

А потом… А потом… Когда войско Ольги взяло Искоростень, перед Ольгой поставили эту старуху.

— Это ты — Ольга? Это тебя я спасла, а ты разорила наше княжество? Разорила наш город? — сказала он нараспев, размахивая деревянной палкой. — Проклинаю тебя и эту землю, которая досталась тебе в добычу… Мое проклятие сбудется и через тысячу лет, когда эта земля вымрет, без пожара будет гореть, без чумы все станут умирать, дети не вырастут, рыба в реках станет ядовитой, травы будут пропитаны отравой. Плоды — горькими как полынь. Все станет полынью — и люди, и звери, и птицы, и травы, и воды, И твои внуки не смогут управлять этой землей — будут умирать.

Разгневалась тогда княгиня и потребовала увести старуху, приказав ее не трогать. Однако та сделала несколько шагов и упала замертво[113].

И древляне и войско Ольги долго стояли недвижимо, пораженные страшной силой ее проклятия и внезапной смертью после него. Потом кто‑то выдохнул:

— Перун поразил…

И кто‑то из воинов отозвался:

— Никто не смеет проклинать, кроме богов…

А в дальней толпе древлян женский голос взмыл, как Птица, вверх:

— Это жрица Верховной Матери… Она принимает в себя убитых… Она знает…

Молчание воцарилось над толпой, враги оцепенели перед разверзшейся тайной будущего.

Княгиня Ольга негромко велела воеводе Свенельду:

— Уведи Святослава…

И сейчас же все зашевелились, задвигались, застонали, закричали…

Ольга прервала эти потоки прошлого и с трудом вспомнила, с чего все началось.

Бердаа…

Этот поход состоялся в 943 году… Да, да, всю зиму их не было. Долгое время спустя добрались до Киева воины войска. Был среди них и пленный писец мусульманин. Он составил описание похода, и Ольга потом его читала. Когда могла. Спустя лето и осень.

Она не помнила, чтобы в своей жизни кричала. Но когда ей сказали, что Олежек погиб, она кричала… И упала на землю… Как простая холопка.

На всю жизнь Ольга запомнила это описание и как оно начиналось:

«Русы — народ могущественный, телосложение у них крупное, мужество большое, не знают они бегства, не убегает ни один из них, пока не убьет или не будет убит. В обычае у них, чтобы всякий носил оружие. Привешивают они на себя большую часть орудий ремесленника, состоящих из топора, пилы и молотка и того, что похоже на них».

Ольга помнит это начало как молитву, потому что нельзя сосчитать, сколько раз она это читала, и потом уже не могла ни читать, ни слушать. «Хватит», — говорила себе и останавливалась.

Не было сил.

Так случалось много раз, пока не взялась за следующий кусок описания.

«Сражаются русы копьями и нотами, опоясываются мечом и привешивают дубину и орудие, подобное кинжалу. И сражаются они пешими, особенно эти, прибывшие на судах».

Олежек не боялся воды, а у нее было предчувствие, и она смотреть не могла, когда бегал он по стругу, а ей хотелось крикнуть: — Слезай!

Будто он не княжич…

«Русы проехали море, которое соприкасается со страной их, пересекли его до большой реки, известной под именем Куры, несущей воды свои из гор Азербайджана и Армении и втекающей в море».

Другое море, далекое, что увидел бедный мальчик, ее кровинушка, пролитая на чужой стороне…

И почему Кура? Священные куры всегда были у нее в птичнике для жертвоприношений… Что же — и Олежек был принесен в жертву как какой‑нибудь петух из языческого святилища? Боже мой! Страшно об этом думать…

«Река эта есть река города Бердаа, и ее сравнивают с Тигром. Когда они достигли Куры, вышел против них представитель Мазурбана и заместитель его по управлению Бердаа. Было с ним триста человек из дейлемитов[114] и приблизительно такое же число бродяг и курдов. Простой народ убежал от страху. Вышло тогда вместе с ними войско из добровольцев около пяти тысяч человек на борьбу за веру. Были они беспечны, не знали силы русов и считали их на одном уровне с армянами и ромейцами[115]. После того как начали сражение, не прошло и часу, как русы пошли на них сокрушающей силой. Побежало войско, а вслед за ним все добровольцы и остальное войско, кроме дейлемитов. Поистине, они устояли некоторое время, однако все были перебиты, кроме тех среди них, кто был верхом. Русы преследовали бегущих до города Бердаа. Убежали все, у кого было вьючное животное, которое могло увезти его, как военные, так и простые люди и оставили город. Вступили в него русы и овладели им.

Рассказали мне, что русы вошли в город, сделали в нем объявление, успокаивали жителей его и говорили им так: «Нет между нами и вами разногласия в вере. Единственно, чего мы желаем — это власти. На нас лежит обязанность хорошо относиться к вам, а на вас — хорошо повиноваться нам».

В Бердаа было много христиан, поэтому и сказали наши воины, что нет разногласия в вере. Как всегда доверчивые, русские попали в ловушку. Сначала их стали отравлять женщины, а потом… Мазурбан устроил засаду. Он сговорился со своим войском, что нападет на русских, а когда те пойдут на них в наступление, они нарочно побегут. Когда русские проскочат мимо засады, Мазурбан даст знак, закричит особым образом и войско выскочит и разобьет их.

После того как они приступили к выполнению этой хитрости, Мазурбан и его войска выступили вперед. Вышли и русы, начальник их сидел на осле; вышли и воины его и построились для битвы. Вначале все шло как обычно. Побежал Мазурбан, побежали и мусульмане, и русы стали преследовать их, пока не прошли места засады; однако войны Мазурбана продолжали бежать.

Мазурбан после рассказывал, что когда он увидел своих людей в таком состоянии, он закричал и всячески убеждал их вернуться к битве. Но не сделали они этого, ибо страх владел их сердцами. Тогда он понял, что если мусульмане будут продолжать свое бегство и дальше, то русы возвратятся и не скроется от них место засады и погибнет тогда она.

Сказал Мазурбан: «Возвратился я один с теми, кто последовал за мной: с моим братом, приближенными и слугами моими, и решил я умереть мучеником за веру.

Тогда устыдилась большая часть дейлемитов, и они возвратились, мы снова напали на русов и закричали условленный знак засаде.

Вышли все, кто был сзади русов, мы устояли в битве с ними и убили из них семьсот человек.

Среди убитых был и начальник их. Оставшиеся в живых ушли в крепость, где они поселились и куда свезли в большом количестве пищу и много запасов и где поместили они своих пленников и свое имущество».

Когда Ольга доходила до этого места, сердце ее сжималось тисками — начальник русов… это был прекрасный воевода, и звали его тоже Олег. Два Олега пошли в тот поход — воевода Олег и княжич Олег…

Она не хотела отпускать сына, но тот рвался, и Игорь на нее из‑под бровей глянул сурово:

— Не для того, чтобы сидеть у тебя под боком, учил я сына ратному делу…

Знала она, что прав Игорь, но сердце–вещун подсказывало недоброе…

«Не прекращали войска Мазурбана войны с русами и осады до тех пор, пока последние не были окончательно утомлены.

Случилось, что и болезни усилились. Когда умирал один из них, хоронили его, а вместе с ним его оружие, платье и орудия, и жену или кого‑нибудь другого из женщин и слугу, если он его любил, согласно их обычаю».

После того как дело русов погибло, потревожили мусульмане могилы их и извлекли оттуда мечи их, которые имеют большой спрос в наши дни по причине своей остроты и своего превосходства.

Когда уменьшилось число русов, вышли они однажды ночью из крепости, в которой они пребывали, положили на свои спины все, что могли, из своего добра, драгоценностей и прекрасных одежд, остальное сожгли. Угнали женщин, девушек и юношей столько, сколько хотели, и направились к Куре.

Там стояли наготове суда,, на которых они приехали из своей страны; на судах их ждали оставленные ими люди, с которыми они поделились частью своей добычи, и уехали.

Бог спас мусульман от дела их».

Впоследствии Ольга не раз слушала рассказы этого мусульманина о прекрасной стране Арран и столице его Бердаа…

Он с толмачем–купцом приходил в княжеские палаты, где после хорошей еды и вина у них языки развязывались, и оба предавались воспоминаниям о Кавказе, богатых базарах, деревьях тут, которые были нужны для выращивания шелковичных червей и коконов, о виноградных лозах, о вечно зеленой долине, о богатстве Бердаа — хлебе, вине, соли, щелке, о рыбах в реке Кур и в других реках, в нее впадающих, о садах со множеством деревьев, на которых растут разные плоды, о которых в Киеве и не слышали…

Там есть и оливковые деревья, как в Византии, в горах роют золото и серебро и желтый ладан…

Мусульманин был человек книжный, образованный. Он порывался повествовать и об истории края: что когда было…

Купец его останавливал, прерывал, но тот отмахивался, видя, что княгиня слушает внимательно, не пропуская ни одного слова.

И тянулся бесконечный, спутанный и перевязанный узлами длинный, как веревка, рассказ о древней, древней Албании, которую знали и в Греции. О процветающем крае, торговле с персами, о том, как сильно там было христианство, пока не подчинила ее Персия. Стала тогда Албания называться Агвания.

Лакомым куском была для соседей Агвания, а столицу ее Бердаа называли Багдадом Кавказа… И вечно за нее шла борьба.

Когда Ольга была молода, она никогда не вникала в эти хитросплетения: кто кого завоевывал и для чего шли в поход. Шли и шли. Так надо.

Но все изменилось после смерти князя Игоря, когда ей пришлось самой идти против древлян. Его убийц. И она им отомстила, что бы ни кричала эта старая ведьма — колдунья–жрица…

И тогда, когда уходил от нее навсегда Олежек, ее старшенький, сердце билось, как молот в кузнице — бух! бух! — она готова была забиться с ним в землянку смерда — только бы не пустить…

Но все случилось так, как оно случилось. И сына уже нельзя вернуть…

Сразу после смерти старого князя Олега направился туда поход, и только потом ей сказал князь Игорь, что их «призвали».

Арабы разгромили и подчинили Персию давно, а потом случился «страшный бич Божий» — хазары… Они хозяйничали в Крыму — «Хазарские климаты». В их руках были проливы из Понта Эвксинского[116] в Меотиду[117]… Хазары сражались с арабами за Кавказ. А в 913 году с Прикаспийского побережья от восставших, отряды которых возглавлял Хасан ибн–али Глухой, по прозвищу Отруш, и имевшего мать славянку, в Киев прислали гонца с просьбой о помощи.

Эта часть Кавказа была защищена Дивными стенами, что стояли между горами Кавказа и морем. Еще цари персидские обобрали весь народ поборами, чтобы выстроить эти стены. Дербентский проход и Аланские ворота запирали край от набегов с севера. Но хазары смели все на своем пути, разрушили до основания дивные стены. Хазары были союзниками византийцев, и жители Бердаа (Партава) укрылись тогда в горах в Арцахе. Через два десятилетия на землях прибрежных к морю областей образовалось независимое от арабов государство.

Ольга давно поняла, что поход в Бердаа был вызван и борьбой с хазарами, и с Византией… Она поняла, что нужно было выживать и отстаивать себя…

Она поймала себя на том, что слушает уже вполуха — Табаристан, Джорджан, Хоросан…

— С арабами персы бились и отвоевали себе Бухару…

— Хамадан, Испаган…

Но где, где же остался Олежек?

Уже который раз читал ей мусульманин этот текст… А она все слушала, слушала и слушала…

«Узнал я от людей, которые были свидетелями этих русов, удивительные рассказы о храбрости их и о пренебрежительном их отношении к собранным против них мусульманам. Один из этих рассказов был распространен в этой местности, и я слышал от многих, что пять русов собрались в одном из садов Бердаа; среди них был безбородый юноша, чистый лицом, сын одного из их начальников, а с ними несколько женщин–пленниц. Узнав об их присутствии, мусульмане окружили сад. Собралось большое число дейлемитов и других, чтобы сразиться с этими пятью людьми.

Они старались получить хотя бы одного пленного из них, но не было к нему подступа, ибо Не сдавался ни один из них. И до тех пор не могли они быть убиты, пока не убили в несколько раз большее число мусульман.

Безбородый юноша был последним, оставшимся в живых.

Когда он заметил, что будет взят в плен, он влез на дерево, которое было близко от него, и наносил сам себе удары кинжалом своим в смертельные места до тех пор, пока не упал мертвым».

Княгиня знала это наизусть, но все слушала и слушала, потому что не сомневалась: это был ее сынок, княжич Олег Игоревич…

Ольга знала, как они шли в проклятый Бердаа — спустились в Русское[118] море из Днепра, прошли мимо Херсона, вошли в пролив, где стоял хазарский город Самкерш, поднялись по реке Дону, волоком перетащились на Волгу и спустились к хазарской столице Итиль. Всюду платили хазарам и по морю Хвалынскому[119] спустились побережьем к Бердаа.

Проклятый…

Примечание автора

На Каспийском море против реки Куры находился остров с названием Русия, возможно, хранивший память о походе 943–944 годов. Может быть, именно там стояли суда.

Знаменитый поэт Персии и Азербайджана Низами Ганджеви (1141–ок. 1209) всю жизнь проживет в Гандже, около Бердаа, в современном Азербайджане, будет писать на персидском языке.

Он женится на половецкой рабыне Аипак и в своей знаменитой поэме «Искандер–Наме», посвященной Александру Македонскому, опишет и этот поход русов: «Браннолюбивые русы, явясь из земель греков и аланов, напали на нас ночью, как град. Не успев пробить себе дороги через Дербент и его окрестности, они, сев на корабли, устремились в море и произвели бесчисленные опустошения…»

Глава 9

Жрец Чернобога

Княгиня проснулась ночью, когда было еще темно за окном, от шороха в горнице. Она подняла голову и в полосе света лунной дорожки увидела купающуюся в ней мышь. Мышь играла с собственным хвостом, вставала на задние лапы, поворачивалась мордочкой к ее постели. По спине Ольги пробежал озноб. С детства она боялась мышей. Ощущение сырого погреба мгновенно всплыло в глубине, будто она сразу перенеслась в далекое время и стала маленькой и беззащитной. Дрожь омерзения была сильной и заставила ее лежать неподвижно. Ничего не стоило спугнуть это серое существо, пошевелив рукой, вскрикнув, наконец, громко позвать служанок… Но мышь танцевала, будто совершала ритуальный танец, все движения ее были плавны, и даже удары хвоста об пол ритмичны…

Как всегда, Ольга помимо своей воли отмечала и запоминала мельчайшие детали, уроки бабки–жрицы не пропали даром: «Жизнь наша состоит из мелочей, как из капелек воды родник, река и море. Каждая капля подобна другой и мала, но вместе — это сила воды. Она сметает все на пути и даже гасит огонь. Люди проходят мимо мелочей, этих капелек, а потом удивляются, откуда берется поток, их смывающий…» «Да, бабка была умна, — подумала Ольга, завороженно глядя на движения серой твари. Это помогло ей справиться с отвращением, переходящим в страх. —Почему ты ее боишься? — трезво попыталась рассуждать княгиня. Самообладание, как и всегда, не покинуло ее. Оно позволяло выходить из самых непредвиденных трудностей с высоко поднятой головой. Это тоже был наказ бабки: «Нашел — молчи, потерял — молчи, и голову выше…».

«Капелька» мышь продолжала свои наглые движения, а Ольга была не в силах совладать с собой, лежала, будто приготовленная к долблению ладьи дубовая колода на берегу реки.

Лежала княгиня, не в силах двинуться. Да, она боялась мышей. Что тут диковинного? Все женщины их боятся — и княгини и крестьянки.

Бабка говорила, что мыши служат на посылках у Чернобога. Поэтому и называют их «гадами»; «гадиной». Но может ли княгиня снизойти до того, чтобы спугнуть эту гадину из страха?

Однажды около умершего волхва всю ночь просидела мышь, и потом никто не хотел подойти к нему: уверяли, что мышь сказала всем, что это злой колдун, вредил людям и будет дальше мстить каждому, кто усомниться в его могуществе.

Нет, нет, княгиня не должна бояться и слуг Чернобога.

Бабка всегда следила за появлением в доме мышей и огорчалась, когда их видела… Считала, что мыши появляются не к добру. Может и пожар случиться, и к покойнику это часто бывает. «Если у кого мышь прогрызет одежду, тот скоро умрет», — отчетливо вдруг выплыли слова из детства. И Ольга живо вспомнила растерянное лицо ключницы в доме, показывающей прогрызенную мышью поневу[120]. И то, что потом ключница вскоре умерла, списывали на мышь: Чернобог знак послал, что скоро ее заберет. А ведь хорошая была женщина, добрая, Ольгу любила и всегда ей тайком от мачехи сунет грушу в меду или финик заморский.

Воспоминания отвлекли Ольгу, ей казалось, что прошло много времени, но лунная полоса никуда не сдвинулась, и все так же в ней выплясывала гадина.

«Господи, да что со мной! — вдруг пронеслось у нее в голове! Ведь это же тварь Божия!» — и княгиня отогнала прочь тень Чернобога, нависшую над ней.

— Где твоя полынь? — услышала Ольга въявь голос бабки.

Полынь сохраняла и оберегала от нечистой силы — и бабки всем своим внукам и внучкам завещали держать в мешочке из льняного полотна пучок полыни под подушкой, тогда никакая нечисть не приблизится.

«А крапива?» — «И пучок крапивы должен висеть в изножье ложа».

«Господи! Я все забыла, чему меня учили, — пронеслось у Ольги в голове. — Я все на волю Господа уповаю… — и она скосила глаза на мышь, на миг застывшую, будто глиняная фигурка. — Но ведь Господу даже нельзя объяснить, чего я так испугалась».

Да, считалось, что видеть мышей не к добру, но еще страшнее было, когда мыши покидали дом или овин: беда была неминучая, ждали пожара или мора — недуга, который унесет всех к Чернобогу.

«Опять Чернобог! — внутренне поморщилась княгиня. — Ну причем тут он, когда я давно в Христа верую».

Но мышь продолжала свои игры с хвостом в лунном свете, и Ольга — странно — не имела сил, чтобы поднять руку и перекреститься. Она знала это сосущее где‑то в глубине чувство тревоги, трудно выразимое словами: все в ее душе было разрозненно, будто валялось на полу, и поднять и положить на место не могла — Чернобог, мудрая и любящая ее бабка, мышь эта проклятая, неизвестно как попавшая к ней. Ведь еще недавно в княжеских палатах обходили все помещения и затыкали все дыры, заливая их жидкой глиной с камнями.

Ольга всегда знала, что делалась у нее и в доме и в граде.

«И в княжестве», — добавила она себе, но как‑то неуверенно, вспомнив свое вчерашнее свидание с невесткой Мариной. Ее кольнула боль, неожиданно осветившая причину внутренней тревоги.

«Да это Маринка и прислала!» — сказала себе Ольга, разумея тревогу и страх перед мышью.

Маринка, как звали ее в Киеве, была жрицей богини Макоши, ее деревянное изваяние стояло на берегу Лыбеди, и все источники, родники, бьющие на дне оврагов–яров, также были в ее ведении, все были посвящены Макоши. Маринка верховодила всеми Сторожившими родники, вела хороводы на берегу Лыбеди в честь богини. Красивая и веселая, хохотунья, она и сейчас, став женой Святослава, родив ему сыновей, продолжала кружить головы киевским молодцам.

Нет, нет, не это сердило Ольгу, хотя неугомонность невестки была ей неприятна, и княгиня зимой, когда Святослав еще не вернулся, вызвала ее и отчитала. Ольге сообщили, что Маринка, известная своим умением ворожить и привораживать, стала колдовать и на Святослава.

Все киевские бабы давно сносили Маринке старые горшки, которые, как известно, обладают магической силой. Ольга не подвергала это сомнению, потому что помнила с детства, как кости сожженных на кострах умерших укладывали в горшки и закапывали в курганах; как под домом, прежде чем его выстроить, в землю помещали горшки с едой; как горшки водружали на палку и ставили в поле, чтобы птицы не клевали посевов.

— Пусть, — рассудила княгиня, — стараются, как могут, чтобы хлопотали о прибытке в домах…

Но колдовать… У каждой жрицы–ведуньи в Киеве были свои обороты–привороты, но Маринка, кажется, всех затмила.

— Ах уж эти горшки. — Ольга тяжело вздохнула, позабыв о мыши; глянув туда, увидела лишь светлое пятно лунной пряжи на полу.

— Да, да, это невестушка мне послала эту тварь, хочет показать, как она сильна, заставить меня ее бояться.

Ольга потянулась и рукой достала мешочек с полынью, поднесла его к лицу и жадно вдохнула резкий, ни с чем не сравнимый запах. Оторвавшись от него, княгиня перекрестилась.

Наваждение страха исчезло, но воспоминание о Маринке не уходило.

«Это теперь до утра», — с тоской подумала Ольга.

Да, о колдовстве и о горшках думать не хотелось, но они будто нарочно выстраивались перед нею, когда закрывала глаза.

Что творила с горшками Маринка? Ольге, конечно же, рассказали, что самым сильным приворотом ее было, когда невестка помещала в новый горшок, где была просверлена дырка, летучую мышь, выловленную отроками[121] в пещерах на берегу Днепра, и ставила этот горшок в муравейник в лесу. Обглоданные муравьями косточки мыши способны были приворожить любого парня, любую девицу.

«Ладно, пусть забавляется своими языческими забавами», — думала княгиня, пока ей не стало известно, что Маринка в горшок положила пояс Святослава и застежку с его корзана, а горшок засунула в печь, чтобы князь скорее вернулся. Тут уж Ольга не выдержала, отругала Маринку… Но ведь и Святослав скоро был в Киеве…

Да, Маринка была самая сильная из всех ведуний Киева. Она и на Святослава дурно влияла, так что тот и слышать ничего не хотел о Христе. Он ссылался при этом на свою дружину: она‑де не захочет креститься, но Ольга‑то понимала, что за сопротивлением сына кроется в первую очередь невестка.

А еще сердце болело о мальчиках–внуках — Олежке и Ярополке[122]. Они любили ее, свою бабку, но и матери побаивались.

Впрочем, Ольга жалела Маринку, она понимала ее страдания, ведь сердце Святослава было теперь повернуто к Малуше.

Когда Святослав стал заглядываться на Малушу, Ольга испугалась: она знала неистовый характер невестки. По Киеву поползли слухи. Но умница Малуша ходила так, будто ни О чем не догадывается и в жизни ее нет никаких перемен.

— Да, Малуша–кремень…

Но ведь и Ольга не воск. Нельзя было пенять сыну, жаль было невестушку, хотя в глубине души Ольге иногда хотелось сказать ей: «Видишь, как женское счастье ненадежно! Сегодня — княгиня, а завтра — в избушку смерда[123] готова скрыться, чтобы спрятаться от людей…».

Маринка глубоко страдала, но виду не подавала, хотя заливистый хохот ее стал будто натужный. Впрочем, княгине могло и показаться. Она любила Малушу, вот только до дна ее никак не могла добраться. Ей всегда казалось, что Малуша добросердечна, ласкова, но все будто ледок покрывает, что за ночь рано весной на лужи набегает. Кажется, море разливанное, Дунай–река, а утром встанешь — по краям‑то ледок, ледок. Наступишь — а он хрустит…

Ольга никогда не тревожила этот Малушин «ледок», но всегда надеялась, что растопит его. Девушка родителей своих не помнила — мать умерла при родах, когда она на свет появилась, а вот о смерти ее отца, древлянского любечского князя Малка Любечанина ходило много легенд.

Говорили даже, что Малуша — дочь князя Мала, погубителя Игоря, верховного князя Древлянской земли. И будто покорив древлян, отомстив им за смерть супруга, Ольга расправилась с князем Малом, сватавшимся за нее, но взяла к себе его детей — Малушу и Добрыню… Многое что тогда болтали. Но Ольга вынесла все.

Лунная дорожка давно перешла через две половицы, растаял след незваной ночной гостьи, а княгиня все лежала без сна.

Ольга полюбила Малушу как дочь. Она ведь мечтала о доченьке. Сколько раз ездила на поклонение. Макоши, в ее главное святилище на Десне, за Черниговом — град Макошино. А в Десну там впадает река Дочь. С древних–древних пор приходили туда на поклонение богине бабы, вымаливали себе дочерей. Это было еще в те времена, когда главными были женщины, а не мужчины. И каждая молила и просила себе дочерей, а не сыновей. Река Дочь была священной, и войти в ее воды надо было на рассвете, чтобы застать, когда солнце только–только начнет выкатываться снизу. Вот тут‑то и окунаться и просить Макошь… ,

Ольга вспомнила свое паломничество… Хорошее было время, молодость переливалась по жилушкам, в крови бушевала. А вот доченьки у нее не осталось.

«Не надо про это, — сказала себе княгиня. — Что это за дело на старости лет молодое ворошить?»

Но ведь и как не ворошить… Святослав, Малуша, Маринка, дети — Олежек и Ярополк… Ольга звала его Ярик–Ярый полк, отличный воин… У реки Дочь нужно было провести три дня и три ночи. Самые неистовые шли дальше, к тому месту, где речка Борзна впадала в Дочь, там так же жарко молились и «обмакивались» в воде… А можно было идти и на реку Девицу, что в Дон впадает. Для этого следовало доплыть по Десне до места, где Сейм становится неразлучен с Десной, плыть по Сейму, через Путивль, где тоже моленное место, все вверх, вверх. Потом по лесам и лугам выйти к Девице… Там издавна жили племена, где женщины верховодили, мальчики им были не нужны, они девочек рожать хотели.

«Ну, уж туда княгиня не добралась… Мальчика родила…».

Ольга лежала неподвижно на спине, будто мышь все еще была неподалеку.

«Стыдно христианке пугаться серого маленького комочка, никак не связанного с тобой», — сказала себе строго княгиня.

«Да, не связано, — отозвался издали бабкин голос. — Только глупыри (так она смешно называла дураков) — думают, что все отдельно. Нет, моя ладушка, все связано, у нас за спиной тьма добрых и злых духов, они сражаются за нас, и каждый миг нашей жизни — это выигранное или проигранное сражение».

Вспомнила Ольга, как в детстве подружки звали березки завивать, за околицей хороводы водить, а бабка подле себя ее держала^ внушала, что она княжеская дочь, хоть и брошенное дитя, но себя должна соблюдать. Солнце играло в горнице, и Ольга томилась, речи пропускала мимо, а теперь вот они проснулись в ней неожиданно спустя столько лет…

Тогда в святилище к Макоши Ольга отправилась, чтобы досадить князю Игорю, Он не хотел ее отпускать, не выносил ее отсутствия, даже в Псков не позволял уехать без него…

А сам привез из похода пленную турчанку, поместил в тереме, ходил к ней забавляться… Все это видели и знали, знала и Ольга. Но по ночам как любил ее князь, как миловал! Закинет Ольгины волосы себе на плечи, опутается в них, лицо зароет и бормочет: — Люблю тебя больше всех на свете!..

А Ольга лежит, как каменная баба в степи, и молчит.

И князь знал, что она знает, и Ольга была уверена, что он знает, что Ольга все понимает. А что тут понимать? Скоро турчанка стала с большим животом ходить, на всех гордо поглядывать…

И все равно любил ее Игорь жарко, даже когда турчанка у него была. Свекровь тогда радовалась, что Игорь от Ольги душой отстанет. Ревновала старая княгиня сына к ней. Все вызывала Ольгу на откровенность, чтобы та пожаловалась ей на мужа, как он с чернявой девкой забавляется… Позвала ее старая княгиня, усадила и говорит ласково:

— Что‑то давно с тобой не беседовала, все мимо уcкальзываешь…

И смотрит на нее пытливо, что та ответит.

А Ольга глаза подняла и говорит скромно:

— Меня ладушки к себе уводят, хотят, чтобы богиня Лада не только в пещере стояла. Верховая ладушка просит разрешения у князя Игоря как главного волхва позволять вынос богини в сады, когда будет праздник яблок и меда.

Погрознела старая княгиня: она думала, что Ольга унижена, плакать перед ней будет, ругать князя Игоря, а уж она преподнесет ей урок, как супруга своего почитать и поклоняться ему, что бы он ни делал, как бы ни был виноват.

Ольга же, оказывается, совсем о другом думает — не о турчанке мужниной, даже не о ребенке ее, что станет перед глазами у всех во дворце бегать… Жрицей себя воображает, когда жива еще главная, старая княгиня.

Ольга на убрус[124], покрывающий голову княгини, глядит, та молчит, наконец едва выдавила из себя:

— Что же эти ладушки со мной‑то совета не держали?

Ольгам вздохнула и медленно сказала, глядя ей прямо в лицо:

— Спрашивали совета у князя Игоря, вот он и велел им.

«Нашел — молчи, потерял — молчи, голову выше».

Хватило тогда у Ольги сил не унизиться перед старой княгиней. Не плакаться, не жаловаться.

Согрели ее ладушки–жрицы старой–старой богини Лады. Говорили, что она помогала славянам эти места занять, еще когда славяне с Дуная шли. Лада была богиней согласия, мира, любовного счастья. И семьи, конечно…

Как хотелось Ольге, чтобы княгиня старая ее полюбила! Как нуждалась она в участии и тепле, когда привез ее Игорь… Однако супруга Старого князя Олега тогда тоже была молодая, это только потом Ольга поняла. Да и тайны какие‑то все покрывали. Игорь звал ее мамой, но все знали, что не она его родила. Ольга обязана была относиться к ней, как к свекрови, но сам князь Игорь сказал ей, что у него другая мать, и долго молчал. А потом об этом не говорил больше ни слова.

А уж когда Старый князь Олег полюбил Ольгу, ласково с ней обращался, засыпал подарками — какая ревность началась!

Сначала Ольга по неопытности не видела этого, но как‑то случайно поймала взгляд княгини, наполненный такой ненавистью, что ее будто обожгло. Ненависть и мучение. Мучение от ненависти. И еще пущая за это ненависть. Это сейчас она понимает, а тогда…

Тогда была растеряна, повернулась к князю Игорю и он спросил ее: «Что с тобой?» Но Ольга подняла голову, задрав высоко подбородок. Ей стало казаться, что жемчужное ожерелье ее душит, золотой обруч сдавил виски, платок стянул шею. Она едва не потеряла сознание и покачнулась, а князь Игорь взял ее за руку и стиснул пальцы. Они стояли в гриднице[125] у князя Олега Старого, были на виду. Это ей и помогло.

С той поры стала Ольга всматриваться в княгиню, обдумывать ее слова, что та обращала к невестке. И многое ей открылось, что прежде не видела. Заметила и то, что княгиня делала легкие знаки ее подруженьке, которой Ольга больше всех доверяла… Отдалила Ольга ее от себя. Тут она себя и выдала… Больше всего, конечно, княгиню.

«Не хочется все это ворошить», — сказала себе Ольга…

Она лежала все так же неподвижно и даже забыла о посланнице Чернобога: так далеко унесли ее воспоминания.

«Что‑то я вспомнила приятное… Да, ладушки… Как они узнали, что мне плохо? Говорили, что сороки на хвосте носят дурные вести… Теперь‑то она знает, что это дело рук бесов… Бесы разносят заразу дурного, и многие ею заражаются… Но бабка всегда предупреждала, чтобы хоронилась она от сорок. Сороки — это обличье ведьм… Ведьма оставляет свое безголовое тело под корытом во дворе дома, где поселилась, оборачивается сорокой и через печную трубу вылетает на охоту…».

Голос бабки возник издалека, будто сказку она рассказывала ей, маленькой, несчастной девочке, оставленной всеми, лежащей на лавке, под медвежьей шкурой. Ветер завывает под окном, у Ольги глаза слипаются после теплого козьего молока с медом, а мед конечно, липовый, целебный, сладкий–пресладкий, и даже страшные рассказы ей нипочем — так все надежно и крепко в этом устойчивом мире: «Летит ведьма, чтобы похитить ребеночка или вынуть его, еще не родившегося, у женщины, или коровы, или кобылы — и съесть его живьем!»

Ольга смотрит в круглое лицо бабки, сейчас нахмуренное, чтобы напугать ее, а ей не страшно, и весело, и любит она ее, свою единственную в этом миру защитницу, и понимает, зачем та ее пугает — хочет уберечь от нечисти, от посланцев Чернобога и лютой Бабы–Яги и Кощея, слуг его верных.

Сквозь навалившийся откуда‑то из медвежьей шкуры сон Ольга улыбается ей, хочет поцеловать, тянется губами, и лицо бабки расплывается в добрую, освещающую все радость. Она наклоняется над Ольгой, целует ее в лоб, кладет ладони наголову, что‑то шепчет… И все исчезает, уходит в теплую, мохнатую темную полость, в которую ее заворачивает дедушка Сон…

«А сороки? Встретить сороку — к несчастью — это уже ведьмы крутятся вокруг тебя… Могут превратиться и в кошку, и в змею, и в собаку, даже в клубок ниток или кусок полотна. Поэтому если их увидишь лежащим на дороге, брать никогда не следует, а то в дом ведьму сама внесешь…».

Княгиня взглянула в окно, где уже занимался рассвет. Светлая полоса на краю неба пока не окрасилась солнцем, но заголубела.

«Еще ночь без сна! — подумала Ольга, — так и силы легко потерять. Как все было стройно и ясно, когда бабка все объясняла! И почему она ее так странно звала? Иногда она шептала ей «бабинька»… А бабка… Так она себя называла, чтобы казаться твердой. Но она и была как кремень. Знала столько древних тайн, сколько не знают сейчас все жрецы вместе взятые. И все мечтала передать Ольге… Больше никто никогда с тех пор Ольге не говорил, что все части человека: руки, ноги, голова, глаза, нос, губы, уши — все они посвящены разным богам. И лечить может только тот, кто знает, кому что и как с чем соотносится. А вот ладони — принадлежат богине Ладе. На ладонях записана наша судьба, это зеркало нашей жизни. Богиня смотрит каждому на ладошку и видит, что кого ждет. Ладонями поэтому исцеляют, кладут на голову… Даже Ольга иногда так лечила. И помогало».

Пряный запах полыни из‑под подушки будоражил, поплыли видения далекого прошлого… Ольга ощутила вдруг запах отца так явственно, будто он прошел по горнице.

Странно, что больше никогда ни один мужчина не имел такого запаха… Отец… Страшно, как он расправился с матерью… И вся ее жизнь была тогда порушена…

Впрочем, если бы не эта история семейного крушения, Ольга бы не стала правительницей…

Рассказ бабки казался тогда таким непонятным, невозможным… Ее собственные воспоминания были сбивчивыми и туманными, и все казалось какой‑то злой сказкой, неизвестно зачем выдуманной взрослыми людьми.

Отец прислал матери через слугу заморский плод — гранат, а мать отослала его воеводе, любимому отцом, занемогшему от раны.

Воевода, получив такую диковину, велел отнести ее князю, и отец получил обратно свой подарок. Он пришел в ярость, вызвал мать, та растерялась, солгала, что съела заморскую невидаль. Тогда отец показал ей гранат, отосланный им супруге в дар. Расправа была короткой. Мать была увезена ночью, с одной холопкой[126], на берег северного, холодного моря. Очень скоро пришла весть, что по дороге она заболела и вскоре скончалась… Об этом во дворце не говорили и на расспросы детей, няньки, оглядываясь, зажимали им рты…

А Ольга разлюбила отца… Она стала его бояться и, едва завидев издали, шептала: «Где моя мама?»

Отец понял это быстро, но не пытался перед ней оправдываться, объяснять то, что не может выговорить взрослый ребенку…

Бабка смотрела в угол и повторяла одно слово: «Ревность… Вырастешь — поймешь…».

Вскоре место матери заняла новая жена отца, и для Ольги настал» черные дни…

Княгиня даже в мыслях не любила обращаться к тем дням…

Они будто присыпаны были пеплом, исчезла радость, Ольга начала сильно болеть… Но понять историю матери она смогла лишь совсем недавно, когда жила в Царьграде…

Да, да, это была удивительная, незабываемая прогулка по садам дворца, когда Ольга услышала рассказ о судьбе императрицы Евдокии.

Со странным волнением вникала она в сказку жизни далекой женщины, жившей почти полтысячи лет назад.

«Да ведь это о маме!» — сказала себе княгиня. — Почти невероятно, но только взволнованный, увлекательный и сбивчивый рассказ ее спутницы заставил Ольгу мгновенно Похолодеть. Будто предчувствие пронзило ее, что сейчас она узнает что‑то важное и лично к ней относящееся… Почему императрица Евдокия тогда попала на язык ее словоохотливой и нарядной посланнице двора для сопровождения высокой гостьи?

— Ах, ведь все началось еще раньше — на богослужении во Влахернском храме… У иконы Богородицы Одигитрии… Одигитрия — Путеводительница.

Ольгу поразил лик Богородицы, ее суровые и одновременно обнадеживающие глаза, не успокаивающие, но зовущие. Да, они звали в дорогу…

Во время службы Ольга всматривалась в Богородицу, и ей казалось, что взгляд ее устремлен в душу… Вспоминалась мать, ее нежный голос, ее объятие…

Княгине всегда было жаль молодых девушек, ей казалось, что все они потеряли мать и теперь нуждаются в ласке и тепле.

Но вот невестка ее, Маринка, в ее ласке и в ее тепле не нуждалась. Она с ней соперничала и иногда побеждала княгиню…

Мысли ее стал путать сон, неожиданно вдруг появившийся словно из‑под подушки. И засыпая, Ольга явственно услышала голос бабки: «Твой отец никогда не был жрецом Чернобога!..»

Холод прошел у нее по спине. Никогда в своей жизни она не вспоминала этих странных слов. Почему сейчас?

…Мышь… Маринка… Горшки… Святослав…

И неужели Чернобог — Сатана?

Запахи полыни и крапивы окутали княгиню, будто теплое одеяло, и она погрузилась словно в воду — теплую и темную.

Глава 10

Боги

Княгиня Ольга знала по себе, с какой осторожностью нужно относиться к чужим богам. Даже если стараешься не оскорбить, не задеть, но невольно рождается высокомерие победителя к побежденному, к взятому в плен при одном взгляде на то, как твое войско вошло в чужое селение, а жрецы толпятся у святилищ, в страхе, что их могут осквернить пришлые.

Уже давно в Киеве было заведено богов побежденных народов ставить в общее святилище, на высоком холме. Чтобы молились все вместе. Пусть каждый своему богу поклоняется, но не ставили бы отдельных капищ[127] в потаенных рощах, в укромных местах у ручьев и озер. Чтобы не пробирались тайно, скрывая лица, чтобы чувствовали бы себя потом близкими родичами, помогали бы друг другу, будто братья и сестры. А все только оттого, что помолились вместе, тайно своему поверженному божку, родовому, племенному, неказистому, морщинистому старичку или старушке…

Почему‑то таких больше привозили в Киев, чтобы водрузить на холме. Часто Ольга смотрела на них с недоумением: казалось странным, чтобы столько сильных, умных людей кланялись бы этим каменным, деревянным, глиняным фигуркам… Княгиня пересиливала себя, чтобы не выказать своего «презрения, когда иногда целая толпа кричащих, рыдающих женщин бежала за всадниками, увозящими их презренных идолов, приходилось жрецов сажать на телеги и отдавать им в руки то, что люди ценили больше жизни, чтобы не вызвать лишних воплей, криков… Княгиня всегда приказывала действовать так, чтобы избегать лишних волнений. Но как узнать, что — лишнее, а что — необходимое? Иногда спасительна бывала только твердость. Жестокая твердость. Лишь она могла смирить людей и заставить их покориться. Вот поэтому и ставили божков в общее святилище, выказывая им уважение. Ставили даже тех, кого и не почитали сами глубоко. Этот обычай завел еще Вещий князь Олег. Верховный жрец–волхв, он был и успешным военачальником. «Мало завоевать народ — надо его еще и покорить, а покорив, превратить его из врага в хорошего подданного» — эти слова он часто говорил князю Игорю. Но ведь всегда мало слышать мудрые слова… Надо их принять всем своим существом, воплотить в действия… Пересилив свои желания, свою страсть…

Действовать разумно — это так необходимо правителю… Но как трудно! Игоря часто подводили его внезапные приступы гнева и ярости. Когда он был несправедлив, потом, опомнившись в тайне, сожалел, хотел исправить то, что нечаянно сломал, но боялся уронить власть князя… В такие минуты он иногда становился менее твердым, чем это ему полагалось бы. Ольга это понимала. Она старалась выдержать в себе чувство гнева нерасплесканным, сохранить его яркость, не выводя на поверхность… Внутри гнев плавился, но не испарялся, сохраняясь невредимым. Олег, прозванный Вещим, всегда оставался для нее Верховным князем, умеющим все. Князя Игоря она часто могла осудить в глубине души, не согласная с его решением, но никогда ни одно суждение или поступок князя Олега не вызвал в ней несогласия. Она часто им восхищалась, так что князь Игорь ревновал ее, хотя и не подавал виду, но она знала, ощущала это…

Ольга всегда терпимо относилась к тому, что разные боги появлялись на киевском Святом холме, осознавая, что это важно. «Я понимаю, как это важно… Я понимаю, как это нужно», — шептала княгиня, стиснув голову руками и вышагивая вдоль стены. Однако успокоить ей себя не удавалось.

В Киев по приказанию князя Святослава был привезен из Чернигова Чернобог! Вместе с ним прибыл и главный жрец его — Черногор. Сколько богов уже в Киеве стоит, но никто еще не осмеливался посягнуть на черниговское святилище… Это был искони край Чернобога, там он верховодил и правил, туда стекались к нему все, кто просил о его помощи…

Не каждый мог на это решиться — отправиться к Чернобогу и просить его о заступничестве. Может быть, поэтому и стал город Чернигов столь могущественным и сильным городом, княжеством… А его князья всегда были заносчивы и горды… Но тягаться с ним было небезопасно. Даже князь Олег никогда на него не посягал и хотя покорил землю северян, но не тронул ни жрецов, ни святилища Чернобога, которых в одном только Чернигове было несколько… Самое сокровенное, сокрытое от всех — только жрецы могли к нему входить — находилось вне града— в Болдиных горах. На пути от Черной могилы к этим горам…

Ольга никогда не была в этом святилище, знает о ней лишь понаслышке, да и то больше говорили намеками, отдельными словами, все боялись подробных рассказов — даже те, кто там побывал. В Болдиной горе мало кто был, а кто был — молчал…

Вид Чернобога был ужасающе страшен, и женщинам жрецами было запрещено на него смотреть. В его пещеру в Болдиной горе, наверное, не попала ни одна…

В эту пещеру не проникает никогда свет, а сам Чернобог лежит там в яме, весь засыпанный черной–пречерной землей…

Княгиня Ольга передернула плечами.

Чернобог от этого мрака, царящего всегда в пещере, ничего не видит. А если бы даже и захотел увидеть, то не смог бы: его глаза закрыты до земли спадающими веками. Их поднимают вилами его слуги, когда нужно умертвить незваного гостя. Ни одно живое существо не могло вынести взгляда Чернобога, когда ему поднимали веки. Он лежал в земле и осыпан был землей, он не желал расставаться со своим мраком, в котором пребывал, и не любил, когда его тревожили понапрасну…

Чернобог был богом ночи. Мрак, погружение во тьму. Бог ужаса людей, оставшихся без света. В его силах спрятать солнце. Он не был богом зла — он был богом страха.

Страх был самой тяжелой карой человека: не увидеть больше Никогда солнца — это и означало смерть. Чернобог — это страх смерти, страх лишиться жизни… Ночью люди попадали во власть Чернобога, а чтобы избежать этого, жгли костры, в жилищах в особых очагах горели вечные огни. Огонь — это милость Даждьбога, Белого Света. Первая молитва человека, первая просьба его — это видеть Белый Свет — Даждь, Бог!

Видеть Белый Свет — это и означает жить. Даждьбог давал свет, огонь и тепло. В домах, где горел вечный огонь Даждьбога, чаще всего его поддерживали старики. Это было их обязанностью. Они не могли работать, но днем и ночью в доме заботились об огне — это был жир в светильнике или очаге. Там, где жили старики, была и милость Даждьбога. Княгиня Ольга знала дом, дом боярина Пушки, где огонь был зажжен раньше, чем начал править князь Аскольд. И уже несколько поколений боярина были удачливы в делах и детях.

А Чернобогу тоже следовало молиться, просить его о милости. Смерть царила в царстве Чернобога. Там у входа в него стояли два Василиска[128]. Если Чернобог был богом подземного царства, то Василиски были там царями. Как и Чернобог, они могли умертвить любого человека одним взглядом.

Крылатый змей с головой петуха, но крылья лебединые, петушиный гребень и петушиные лапы со шпорами, но хвост дракона. Это чудовище появляется из яйца, снесенного петухом. Но сам он боится петуха. А умереть может, увидев свое отражение. Зеркало — это человеческое оружие, с его помощью можно разглядеть и нелюдей, живущих в других мирах…

«Вот и Порсенна толкует — о своих этрусских зеркалах! — мелькнуло у княгини Ольги. И сейчас же она прогнала от себя эту мысль. — Да, мне теперь не до этрусков, — с тревогой подумала она. — Чернобог — это большая опасность для киевлян». — Княгиня сжала голову руками — сейчас ее никто не видел, но даже наедине она всегда старалась избегать этого жеста.

— Ласка, ласка… — прозвенело тоненьким колокольчиком где‑то высоко в макушке^

«Ласка может поймать и задушить Василиска», — будто услышала княгиня голос детства, и странно — это был голос, отца. «Неужели отец рассказывал мне о Василисках? — с изумлением подумала Ольга. — Я совсем не помню его рассказов. Может быть, он предостерегал меня от опасности? Ведь он обучал меня, как охотиться, как ставить капканы. — И рассмеялась: — Капканы на Василисков…».

Чернобогом путали детей. Но пуще всего боялись его дочь — Бабу–Ягу.

В царстве смерти Чернобога все окостеневало, превращалось в камень и кость. Живое становилось неподвижным, каменным. Это делал Чернобог. И Василиски — тоже… А вот ласки убивают змей и мышей, поэтому их держат и в домах.

«Ласка, ласка… Причем тут ласка? — с тревогой подумала княгиня. — И разве можно поймать Василиска? Только детей им пугать…».

Чернобогу приносили человеческие жертвы. Всегда — пленных. И поэтому князь Святослав и замыслил это дело?

Как откупаться от зла? От страшного Чернобога? И можно ли его умилостивить? На пирах всегда пускали чашу с вином вкруговую — это была жертва богу света, Всему Белому Свету, Белому богу, Белбогу… Мало кто называл его так коротко — старались выговорить полностью — Весь Белый Свет, чтобы божество его улыбнулось бы человеку… Весь Белый Свет и Мать Сыра Земля были самыми древними божествами. Всюду, куда они приходили, славяне ставили свои святилища и непременно называли при впадении одной речки в другую — одну Дунаем… А священную гору — непременно Девином или Дивиным… Ведь Дева–Дива была третьим важным божеством…

И никто пока не отменил их, не умалил, не унизил… Как сказала старая жрица богини Лады: — Старых богов прячут до поры…

Так было прежде. Так было, пока не было наступления новых богов.

Кто теперь помнит, как шли славяне с Дуная? Как не хотели расстаться с Дунаем и брали его всюду с собой…

Можно ли унести реку? А предки наши уносили… Навсегда… Кто теперь поверит, что это они сами назвали реку как захотели. Нет, не сами: так повелели жрецы–волхвы. А им указали боги, И старые книги в кожаных мешках, что были крепко приторочены к седлам. Все мешки были одинаковы — что для хлеба, что для пожиток, что для книг, И только волхвы знали, где они… Боялись за сохранность».

Прежде княгиня Ольга не верила басням о множестве Дунаев. Ей казалось, что это сказки… Но потом, когда стала править и ездить по княжествам и землям, в диковинку было убедиться — все так и есть… Дунай в Рязани, Дунай под Менеском[129], Дунай под Смоленском, Дунай под Киевом… Дунай — священная река для славян… И Дева — Дивин — Див — Дива… И шум лебединых крыльев дев… Даже василиск забрал себе лебединые крылья, они охраняли такое чудище… И ему нужна сила…

Но знали тайну Дуная только жрецы–волхвы… Они владели знанием прошлого, которого не ведали и князья. На жизни это не сказывалось. Не все ли равно, как шли славяне с Дуная? И что это теперь, когда нужно думать о торговых ладьях в Почайне, чтобы их буря не разметала?.. И хазары пути опять перекрыли… А запасы для зимы? Что может быть важнее хлеба? И посевов? Сена для скота? Рожь плохо уродила… Ячменя мало закупили в родном Плескове — Пскове… И оттуда уже купцы прибыли вчера в Киев говорить с княгиней.

Беличьи шкурки упали в цене на киевских торжищах, и теперь хазарские скупщики мягкой рухляди[130] грузят их целыми вьюками. У городских ворот нашли тело мертвого погонщика каравана. Он прибыл из далеких земель. Начальник стражи был вне себя от ярости. Мертвый иноземец — это всегда ущерб для города, для княжества.

— И все‑таки… Боги — не отдалены от людей. Бог — это сама жизнь. Часто именно от них зависят и торг, и гости–купцы, и хлеб, и ловица зверя…

Голова раскалывалась от боли, и Ольга понюхала из скляночки, что всегда носила на поясе в Льняном мешочке, византийскую ароматную соль. Запах вызвал в памяти царьградский залив, ладью в ослепительных струях морской воды, палящее солнце и купола храмов, парящие в воздухе… Княгиня вспомнила первое потрясение — увиденный с воды залива Царьград, когда причаливала ладья… Ее изрядно потрепали и волны, и бури пройденного далекого пути. И хотя перед входом в Золотой Рог ладью натерли маслом, чтобы освежить краску, Ольга вспомнила, как ощутила себя нищей странницей у подножия богатого царского трона… Далекий Царьград! Сколько было потом там пережито глубоко личного, какие почести ей были возданы… А незабываемое крещение, перевернувшее всю ее жизнь. Оно чуть не испортило отношений с сыном Святославом…

— Наши враги — хазары, а ты приняла их веру! — сказал ей тогда Святослав с вызовом. — Вся дружина надо мной смеется.

И впервые княгиня не нашлась сразу что ответить сыну. Учение Христа казалось слишком сложным для простого воина. И нельзя было объяснить, что врагов, вместо того чтобы их убивать, надо прощать и миловать. Да, дружина смеялась…

— Тебе плохо сказали о Христе, и вера Хазарии— это совсем не вера в Христа, — ответила княгиня.

— Ты забыла, что силен только тот народ, что не меняет веру предков, чтит их могилы и своих богов. — Святослав был тогда раздражен. Легкое ранение в ногу оказалось тяжелым. Стрела была отравленной, и лекарь не сразу нашел противоядие. Жизнь сына была в опасности, и княгиня боялась ему перечить. В гневе он бывал страшен, как и его отец.

Княгиня знала, что Святослав любит ее, он был почтителен с ней, но она всегда опасалась перейти ту грань, за которой гнев князя мог бы обрушиться невольно и на нее.

— Сохранить хрупкий сосуд и не дать ему разбиться. Потом можно черепки и не собрать — былого не вернешь. Лучше держать в доме серебряную посуду — сразу не расколотится, — так сказала однажды бабка–жрица, когда служанка разбила дорогой стеклянный персидский кувшин. Бабка не наказала дворовую девушку, потому что посчитала, что персиянский бог не захотел служить русским богам. В кувшине держали благовония для жертвоприношений.

— Хоть глина — да своя, родимая, — сурово поджала губы бабка и велела положить новые благовония в муравленый зеленый горшок с деревянной крышечкой. Потом Ольга приоткрывала эту крышечку, пропитанную запахами трав, и клубы их вырывались из горшка, окутывая ее, будто покрывалом.

«Так и отношения с людьми», — часто думала княгиня, вспоминая эту давнюю, из далекого детского времени историю, бабку и маленькую девочку рядом, в которой нельзя было признать будущую великую княгиню.

Только сейчас она с изумлением поняла, что все происходившее с ней в давние поры ее жизни никуда не уходило, как бы навеки застревало в ее памяти и душе, потом неожиданно выныривало из вечных текущих дней… Почему же все текло, но никуда не уносилось?

И Ольга все снова и снова входила в ту же воду прошедшего. Это даже были не воспоминания. Она наполнена ими, набита, будто огромный сундук, в котором хранились большие и маленькие клубки, клубищи и маленькие клубочки ниток: нужно запустить туда руку, схватить что попадется под руку и потянуть за нитку, нащупав в полной темноте, наугад — кончик нити… И тогда тянуть, тянуть, разматывая клубок… А на нити узелки, и они рассказывали, разматывали…

Бабка владела тайной древнего узелкового женского письма. Оно было давно забыто, сохраняясь только в жреческих сокровищницах. На нитях узелки располагались, как в письменах, буквы. По счету узелков — буква… Вынимаешь клубок — а там записан древний священный текст. Но никто не разумеет и прочесть не в силах. А бабка — умела… Сундук с клубками — что ларец со свитками, с грамотами…

Бабка всему учила Ольгу, готовила из нее жрицу.

Уходили в пещеры молиться самой древней женской богине — Матери Сырой Земле, брали клубки с нитками, завязывали узелки — число поворотов — налево, направо. Ошибешься — не воротишься. Святилища были скрыты глубоко — не выбраться. Но богиня не любила жертвоприношений людьми. Ей несли с земли цветы и камни, что светились в темноте… Святилище ее под землей было всегда у воды, подземного источника. А кроме цветов, ей несли зерно и травы — все, что она рожала для людей, часто с таким трудом… Льняные или конопляные мешочки набивали зернами ячменя, ржи, пшеницы, полбы, гречихи, связывали в пучки лен, колосья всех злаков, чтобы Мать Сыра Земля узнала бы их в лицо — как они появляются на ней, бедной, выпивая ее кровушку.

И потом каждая женщина, уходя из святилища, уносила горстку земли… Долгие, долгие века, как уверяла бабка, к ней допускались только женщины. Поэтому они и создали свою азбуку в клубках…

Почему теперь все это встает перед глазами, словно было вчера?

Ольга вернулась к мыслям о Святославе: Чернобог в Киеве. И не следует класть священные травы в чужие кувшины, даже если они очень красивы. Кто это говорит? Так говорила бабка, а кто же распорядился положить травы в кувшин? Видимо, отец. Но Святослав теперь тоже твердит, что нельзя поклоняться чужим богам… Христос для него чужеземец, да еще хазарин…

Нелегко разобраться в христианстве: что там хазарское — иудейское, а что нужно принять всем… Кто принял, тот силен, а кто не принял, тот будет повержен, как римские боги, когда гунны Рим брали… Так всегда говорит Порсенна… Вот кто вечно подучал Святослава держаться за многобожие, уверяя, что со многими богами человек сильнее, чем с одним… У одного попросишь, у другого — кто‑нибудь да откликнется… А тут… Проси — не проси. Не отзовется. Чем больше богов, тем сильнее надежды на получение милости от них. У одного дурное настроение, у другого, а третий возвеселится и сделает бедному, человеку все, что он ни попросит…

Ольга одернула себя: ей показалось, что она уже грешит, и она перекрестилась. Нет, нет, ни за что! Она не уступит своего христианства, а с сыном следует быть осторожнее. Чтобы кувшин не разлетелся вдребезги…

Где мои вечные серебряные сосуды? Они не разобьются при падении. Пусть и вмятинка останется, но целыми будут. Со Святославом — только наливать в серебро… Стекло слишком опасно и хрупко. Да и не хочется, не хочется дрожать — разобьется, не разобьется…

Но что же делать с Чернобогом в Киеве?

Холодок прошел у княгини Ольги под сердцем. Она знала, что христианам не следует опасаться языческих богов. Но ведь все княжество…Вся земля Русская еще оставалась в их власти.

Княгиня зябко повела плечами — стало холодно от мыслей, и это был признак усталости, которую не следовало допускать, иначе завтра падут силы, не хватит воли сохранять устойчивое и ровное расположение ко всем. А это сочтут признаком старости, переглянутся: «Не та стала наша княгинюшка…».

Не хотелось и додумывать до конца страшные мысли о Чернобоге. Чернобог был только частью грозного бога Трояна: Чернобог владел подземным миром, Баба–Яга — Костяная Нога — служительница смерти, его страшная дочь, уносившая в пасть к отцу маленьких детей… Он пожирал их… Иногда, прежде чем отнести отцу лакомство, Баба–Яга поджаривала их в своей страшной печи на железной лопате…

Говорят, что где‑то на берегу Варяжского моря бог Троян стоял грозным трехголовым, на высоком холме… К нему приходили гадать с вороным конем меж девяти копей, положенных на землю. Но в Чернигове Троян был разделен: в трех пещерах лежали еще части Трояна — Белбог, бог неба, а третья голова Трояна была сокрыта от всех. Может быть, ее закопали в Черной могиле? Этого не знал никто. А может быть, знал князь Святослав, но не говорил ей, княгине Ольге, своей матери, а ведь ей он обязан был все сказать. Жрецы Чернобога умели хранить тайны. Они были из всех жрецов — жрецы…

После того как княгиня Ольга приняла в Царьграде христианское крещение, ей стало трудно общаться с ними. Впрочем, Жрецы Чернобога, жрецы Трояна всегда держались слишком независимо. Успехи войны во многом зависели от них. И это невзирая на Перуна: Троян — одно, Перун — другое.

Прежде княгиня Ольга не задумывалась над этим. Князь Олег и потом князь Игорь никогда не посвящали ее в военные, жреческие дела. Но после гибели супруга ей пришлось во все вникать.

Как женщина Ольга знала: если хочешь быть хозяйкой дома, имей от всех кладовых ключи, знай, что лежит в каждой бочке, в каждом ларе. Где солонина, где просо, ячмень и полба. В какой сусеке какое зерно ссыпано. И нельзя полагаться на ключниц — без своего пригляда, без своего надзора. Сколько молоденькая княгиня Ольга слез выплакала, пока поняла это немудрящее правило: свой глазок — смотрок, а чужой только глядит, да не видит… А иногда — видит, да не скажет, чтобы в свой карман положить.

Слуг нужно иметь верных, но и верность следует проверять… Как было с дружиной князя Игоря… Считали верными одних, оказались верными не те, на кого полагались. Нет. Не так. Были верными те, на кого, закрыв глаза, думали, но вот неверными и коварными оказались те, кто выглядел преданными навсегда. Казалось, что солнце остановится и месяц с неба упадет, даже если нечаянно подумать что‑то дурное о них. Себя одергиваешь — человек всегда так клянется в любви, так бурно осуждает других за проступки, за тень несогласия с твоей волей… Полная покорность, согласие, любовь… И вдруг за твоей спиной волчий оскал, зубы, готовые откусить от твоего бока кусок, умыться твоей кровью…

Княгиня знала, что лучше об этом не думать. Как только она доходила до мысли о смерти князя Игоря, все кончалось для нее. Отступали все самые насущные заботы и хлопоты. Даже сын Святослав. Даже внуки любимые. Княжеские неотступные дела. Все начинало крутиться в страшной круговерти: его смерть, ее месть. Да, она владела собой, как настоящая княгиня. Как верховная жрица, управляющая чувствами своих подданных… Но вот править, имея такой груз воспоминаний, ей было все труднее. Они подкрадывались постоянно и овладевали ею помимо воли, и тогда уже все отступало, становилось прозрачным, будто шелк византийский.

Ольга взглянула на стену, где висела маленькая иконка Богоматери Экономиссы — Домостроительницы. Это изображение Богородицы стало очень любимым в Византии всего лишь за два десятка лет до приезда княгини в Царьград. Подарили икону Ольге при отъезде, и она часто обращалась именно к ней при затруднениях. Изображения Экономиссы она видела и во дворце, и в лавках торговых, хотя явление Богородицы произошло совсем недавно. История была близкая каждому сердцу, особенно женскому. Ее явление было поразительным.

Ученик придворного ритора Афанасий стал монахом и основал на Афоне лавру, куда стекалось множество христиан, И многие стали там иноками, остались в монастыре. Однако настали трудные времена, голод, кончились пожертвования, деньги, припасы, не стало хлеба, выжгло все огороды. Стали монахи разбредаться в поисках пищи. Остался Афанасий один. Наконец, и он покинул лавру, побрел по каменистой дороге со своим настоятельским железным посохом. Двухчасовая дорога утомила Афанасия, и он решил уже отдохнуть на придорожном камне, как вдруг увидел идущую к нему женщину под голубым воздушным покрывалом. Афанасий смутился таким видением — ведь на Афон женщины не допускались, и принялся молиться. Женщина спросила монаха, куда он идет. На это, опомнившись, настоятель ответил вопросом: «Кто ты? Как ты сюда попала? И зачем тебе знать, куда я иду?» Женщина ответила, что знает о его горе, но просит сказать ей, куда он идет. Афанасий рассказал все, что случилось за последнее время с его обителью, и горько сетовал, что вынужден был ее оставить.

Незнакомая женщина воскликнула: «Как ты мог, строгий подвижник, покинуть свою обитель?! Ради куска хлеба! Не перенеся временных лишений? Воротись! Я тебе помогу! Все тебе будет дано — только не покидай лавру. Она прославится как первая между всеми афонскими обителями». Афанасий был поражен: «Но кто же ты?» «Я Матерь Господа твоего», — ответила женщина. Однако настоятель с недоверием ответил: «Сети диавола коварны, и часто он прячется под личиной ангела. Как ты сумеешь доказать истину твоих слов?»

Женщина ответила: «Ударь по этому придорожному камню своим посохом и тогда узнаешь, с кем ты говоришь. Но запомни — с этого дня я навсегда буду Экономиссою — Домостроительницею твоей лавры…».

Монах Афанасий ударил посохом по камню — тот разбился от удара, и из трещины побежал бурный ручей. Когда пораженный чудом настоятель обернулся, чтобы упасть к ногам Пресвятой Богородицы, ее уже не было.

Афанасий немедленно повернул обратно в свою лавру и нашел там закрома, полные всевозможных припасов: лари были полны крупой и мукой, кувшины и сосуды — маслом, в мешках — горы свежеиспеченного хлеба. Вскоре вернулись обратно и монахи.

Афанасий назначил в лавре помощника Экономиссы, а должность эконома была упразднена. Вскоре в монастыре была написана икона, где Богоматерь Экономисса сидит на престоле с Младенцем в руках, а слева стоит Афанасий с видом своей лавры.

На месте встречи настоятеля с Богородицей была воздвигнута церковка во имя Животворного источника, который не иссякал и радовал паломников. Для них там была устроена крытая галерея, а в церкви находилась икона, на которой стоит Афанасий с жезлом, направленным на камень, из него бежит вода, и рядом — Богоматерь с покровом на руках.

В Константинополе все увлеченно передавали друг другу эти события, многие богомольцы уже побывали на Афоне, приносили воду из источника. Княгиня Ольга сожалела, что ей как женщине закрыта дорога на Афон. Иначе бы сама отправилась к монастырю Афанасия.

Ольга чувствовала себя экономиссой града Киева и княжества и часто молилась перед этим образом, прося помощи. Она приходила. Вот только сын Святослав не верил в чудеса «дощечек», хотя и высоко ценил ум матери и ее распорядительность.

«Но что же теперь делать?» — подумала княгиня, оторвавшись от воспоминаний. Ответ появился сразу — молиться!

Княгиня Ольга упала на колени.

Уже после ее отъезда из Константинополя пришел оттуда караван купцов, и они принесли радостную весть: настоятель Афонской лавры Афанасий жив, слухи о его смерти были ложными. Ольга обрадовалась: она знала, что никогда не увидится с ним, но ей было приятно думать, что есть на далеком Афоне местечко Мелана, и там трудами не старого еще человека, в недавнем времени придворного, то есть как бы обычного человека, выстроена огромная лавра: храмы, трапезная, дом для лечения больных, дом для странников. Весть о ней разлетелась по всему свету, и посетить ее стремились не только монахи, но и знатные и простые люди. Настоятели многих монастырей готовы были у Афанасия быть простыми иноками. Поражало всех и посещение его обители Пресвятой Богородицей. «Это в наши‑то дни! В наше время! С нашими грехами! Пусть даже у придворного Афанасия их и не было!» — думала княгиня Ольга.

Как‑то у иконы, где были изображены Богоматерь и Афанасий Афонский, иссекающий камень, и родник, бьющий из камня, как‑то она застала Малушу, внимательно разглядывающую икону.

Ольгу поразили слова Малуши:

— Почему рядом с богиней стоит простой человек, будто равный ей?

Княгиня ответила:

— Потому что у христиан все равны друг другу — и князья и холопы и слуги, а Христос умер за это равенство, чтобы доказать людям, что Он готов и умереть… как они…

Малуша взглянула на княгиню лукаво, как показалось Ольге, и опустила голову в знак покорности. А Ольге стало досадно. Впрочем, она и сама знала, что они с Малушей никак не ровня…

— В наших старых процессиях князья идут впереди… — Ольге не хотелось выговорить слово «языческий», будто она предавала что‑то родное. — А у христиан в церкви князь стоит рядом со своим слугой, — сказала княгиня строго.

— Да, это правда… — вздохнула Малуша.

Ольга часто смотрела на эту икону, и мечта о лавре овладевала ее сердцем: «Вот бы в Киеве такую выстроить! У нас тоже холмов немало, и острова на Днепре… В общине уже достаточно христиан. Может быть, и найдется такой же подвижник, как Афанасий[131]… Устроит лавру… И Богоматерь навестит нас…».

Молитвы княгини Ольги выли услышаны, и спустя 14 лет после ее смерти в 983 году недалеко от Чернигова в местечке Любече родился преподобный Антоний Киево–Печерский. С детских лет он мечтал стать монахом и когда подрос, отправился в паломничество на Афон. Здесь он принял пострижение в иночество. Постригавший его игумен понял предназначение Антония и отправил его на родину, сказав: «Антоний! Пора тебе и других руководить во святой жизни. Возвратись в свою Русскую землю, да будет тебе благословение Святой Афонской горы, от тебя произойдет множество иноков».

Внук княгини Ольги князь Владимир крестил Русь — в 988 году. Вернувшись на родину, Антоний пришел в Киев, и крутые холмы киевские напомнили ему Афон. Здесь в лесу, неподалеку от пещеры, выкопанной священником Илларионом (впоследствии митрополитом Киевским), у села Берестово он стал подвизаться в молитвенных подвигах, и люди приходили к нему за благословением и помощью. Первым учеником его стал святой Никон, который постриг пришедшего в обитель Феодосия Печерского. Монахи выкопали большую пещеру и там устроили церковь. Великий князь киевский Изяслав подарил монахам гору, на ней выстроили большой храм и келии для иноков. Обитель стала называться Печерской, так как была основана над пещерами — печерами.

Во время строительства Печерской церкви Антоний и Феодосий были чудом перенесены в Константинополь, во Влахернский храм, где им было явление Богоматери, и они получили от нее золото на строительство. Богородица предсказала и близкую смерть Антония, который умер в 1073 году на 90–м году жизни.

Глава 11

Последний этруск

Святослав в Киеве!

Об этом можно было узнать и не выходя на улицу: шум, гомон толпы, свет костров и факелов, песни, приветственные крики…

Ольга услышала взрывы хохота и рев медведей: это была любимая забава князя — борьба медведей на площади.

Он стоял, окруженный толпой, вместе с воинами и отроками и заливисто смеялся, вскинув голову. В точности, как князь Игорь!

«Любит народ Святослава!» — радостно подумала Ольга, пока ее возок огибал это веселящееся, волнующееся море голов. Еще не наступила ночная тьма, и факелы были зажжены — видимо, для того, чтобы возбудить медведей.

— Язычники! — услышала она негромкий возглас.

Возглас достиг ее и растаял в воздухе, а в душе поднялась тревога. В Киеве сопротивлялись и не желали принимать христианства, хотя христиан было много. Но князь Святослав не хотел отказываться от веры предков, и его за это особо почитали. Едва возвращался князь домой, как город взрывался языческими празднествами.

Вот и сейчас Ольга увидела хвост длинного изгибающегося шествия, что спускалось к Подолу, к Колодцу Прекрасных хороводов. Это были девушки с венками на голове, в длинных одеяниях: поверх рубашек с широкими рукавами, перехваченными у запястья обручьями (чтобы внутрь ни один бес не проник), надеты были запоны[132], подпоясанные ремешками, некоторые девушки были в нарядных, украшенных вышивкой навершниках[133]. Молодые голоса звенели в воздухе, и Ольге стало не по себе при мысли, что она не борется за учение дорогого ей Христа, что не теснит язычников. Ольга отправилась к Порсенне потому, что давно не слышала его последних песен, которые он сложил в честь победы Святослава на Дунае. Порсенна не только умел сочинять песни, он был чародеем и прорицателем. И прежде чем Порсенна выступит на киевском вече, княгине хотелось услышать эти песни первой.

Порсенна спас когда‑то жизнь князю Игорю. В Константинополе князя вместе со старейшинами и воеводами пригласили в дом знатного придворного, где ему поднесли почетный кубок вина; подносивший сделал Игорю едва заметный знак, нахмурив брови и чуть качнув головой. Князь понял и уронил кубок с отравленным вином на ковер. После этого Порсенна бежал к русскому князю и вернулся с ним в Киев.

Поступок был странным и трудно объяснимым, но нужно было знать Порсенну. Он был славянином, хотя считал себя этруском, родиной его была Италия, а родиной этрусков считал Русь, уверяя, что этруски и русские — это одно племя, братья, которые в древности разошлись по разным землям и забыли друг о друге.

Князь Игорь любил Порсенну и часто пользовался его предсказаниями. Как всякий этруск, тот гадал по внутренностям животных, в особенности по печени. Увидев в Киеве жрецов, которые по поведению священных кур определяли будущее военного похода, события жизни каждого человека, Порсенна пришел в радостное возбуждение и кричал князю: «Вот, я прав, вот, я прав! Вы русские, настоящие этруски, только не знаете об этом!»

Даже невозмутимые жрецы едва заметно улыбались, кидая ячмень священным курам и внимательно наблюдая, клюют ли они зерна или не клюют. Никому из посторонних не разрешалось при этом священном действии присутствовать, но князь Игорь — как верховный жрец — разрешил Порсенне наблюдать не только за этим действом, но и даже участвовать в нем.

Князя Игоря забавляли рассказы Порсенны об этрусках, о далекой Италии, он охотно слушал игру его на лире и пение на пирах. До тонкости изучив обращение киевских жрецов со священными курами, Порсенна сложил песню о том, как римские императоры, подобно русским князьям, всегда брали в свои походы кур, ячмень и этрусков, умевших угадывать волю богов. В этой песне он прославлял общих предков и этрусков, называвших себя расенами, то есть русскими, и русских, поселившихся по берегам реки Рось.

В Киеве очень скоро решили, что хотя Порсенна и спас князю жизнь, но после этого «грек» сошел с ума. От Порсенны потребовали роту — присягу в верности. Когда это делали воины из войска князя, они складывали на землю оружие и золото и клялись богами Перуном и Волосом, но Порсенна был иноземец и боги его были иноземные. Не признавая Христа, он клялся богиней этрусков Туран и богом смерти Калу.

После исполнения обряда роты Порсенну оставили в покое и не обращали внимания на его восклицания и напевания, когда он бродил по городу. Все приводило его в восторг — и курганы, под которыми были похоронены мертвые, и пещеры в горах, и деревянные крыши, и наличники на окнах и дверях, и открытые рундуки[134] у домов. Обращаясь к прохожим, Порсенна махал руками: «О, совсем, как у этрусков!»

Отношение к нему изменилось, когда он стал свидетелем, как бешеная собака искусала юношу. С каменным лицом он приблизился к страшному псу, прыгнул и вонзил в него короткий кинжал, который всегда носил с собой. Потом никто не мог вспомнить, как этому многоречивому и забавному чудаку так быстро удалось одолеть собаку. Столь же молниеносно Порсенна раскроил ей череп, вытащил мозг и положил перед юношей прямо на землю, где тот сидел, потрясенный случившимся.

— Ешь быстро! — приказал Порсенна. Вокруг собралась толпа, все молча наблюдали, как пригнув голову юноши к собачьим мозгам, Порсенна ткнул его и приказал: — Скорее — или умрешь!

Затем отрезал кинжалом кусочек и положил на рану юноши, втирая.

— Не бойся — жить будешь! — пообещал Порсенна и кивнул небрежно подоспевшему стражнику: — Уберите собаку! Закопайте за городской стеной.

Все почтительно расступились. Юноша остался живым, и это показывало чудесное умение византийского чародея и гадателя.

Так за Порсенной полетела слава колдуна.

Он лечил печенью свиньи, глазами овцы, и часто к нему приносили больных на носилках, которых он поднимал на ноги, обертывая в шкуры только что освежеванных баранов.

— Золотое руно! — хохотал Порсенна, выбрасывая непонятные киевлянам слова.

Князь Игорь его любил, и на всех пирах в княжеской гриднице Порсенна, склонив голову набок, пел песни о славных победах Игоря, водя рукой по струнам лиры.

В Киеве он жил один, вместе со слугами, около него не было женщин, и это тоже внушало подозрения.

Он любил бывать в княжеском дворце, и скоро Ольга с ним подружилась. Ей нравились его шумные восторги и то, что русских он называл этрусками и уверял, что со временем русские тоже узнают свое прошлое:

— Не все народы знают о себе, свою историю. Знают в Египте, знают в Греции, знают в Риме. Но вы, русские, как и этруски, не пишите своей истории. Мы знаем, откуда пришли, как шли. Наша богиня Туран — а шли мы из далекого края Турфан в Азии — стала по дороге известна многим народам как Тара… И пока мы шли в Италию, где еще и римлян не было, сколько мы подарили знаний.

Порсенна умолкал, не замечая княгини. Она тоже молчала, не прерывая его. Ей хотелось подробнее расспросить Порсенну, кто хотел, отравить князя Игоря в Константинополе и почему он его спас, почему оставил родину и бежал так далеко.

Но Порсенна избегал вспоминать об этом. После смерти Игоря Порсенна рыдал как ребенок, не стыдясь своих слез.

И через год он сказал Ольге: «Я уговаривал князя не ходить тогда к древлянам, но ваш Свенельд настаивал…».

Больше ничего Порсенна не сказал, чтобы тень осуждения действий погибшего не коснулась его в царстве мертвых. Свенельда он не узнавал при встречах, как будто тот был ему незнаком. Он смотрел сквозь него, бормоча про себя что‑то невнятное. Ольга давно это приметила, но на вопросы о Свенельде Порсенна складывал брови и наклонял голову, как будто собирался запеть свою песню, и только однажды бросил отрывисто: «Он не этруск…».

Ольга привыкла ездить по городу и навещать тех, кого ей хотелось видеть. Как‑то она объясняла Святославу, что князь Игорь погиб, потому что общался с людьми только в военных походах или на пирах в княжеских палатах. Святослав тогда посмотрел на нее и ничего не ответил. Сейчас, по дороге к Порсенне, она вспомнила эти свои слова, сказанные сыну.

Порсенна был для нее собеседником, равного которому не сыщешь в Киеве. Он знал римскую историю как жизнь своих родных и говорил о ней взволнованно, как будто дело касалось его лично. Судьба этрусков и судьба Рима волновали его, он горячился, вспоминая события, которые случились и пятьсот, и тысячу лет назад. И поражение этрусков в борьбе с Римом Порсенна переживал столь же искренно, как не мог забыть и смерть князя Игоря. За это Ольга и любила Порсенну, и ей было приятно с ним беседовать. Она сердцем чувствовала, что гибель князя Игоря для него не забыта, не смыта временем. Не то что для многих других людей, даже тех, кому покровительствовал князь и сделал много добра, а сейчас сердца и глаза их пусты.

Ольга знала наизусть многие песни и рассказы Порсенны.

— Троянцы были этрусками, — воздевал вверх руки Порсенна, — никто не хочет помнить, что настоящее имя последнего троянского царя Приама было Подарк. Это понятно и этрускам и русским. Приамом его прозвали, потому что его выкупила у Геракла, разорившего Трою еще до Троянской войны[135], его сестра за свое покрывало. И Эней, спасшийся из горящей Трои во время Троянской войны, тоже был этруск. Его предок Дардан родом из этрусского города Кортоны, а оттуда переселился во Фригию в Малой Азии. Вы, русские, просто не знаете, что обязаны Фригии именем Бог… Да, да, фригийцы поклонялись Астарте, как и те, что основали когда‑то Киев, и у них главным божеством был бог Богайос. Все мы пришли из Малой Азии…

Ольга вспомнила это и улыбнулась. Фригийцы, слово «бог», Троя. Какое отношение могли иметь они к неразрешимым, запутанным делам Киева и всей Руси? Забавно, что Святослав, будучи ребенком, охотно слушал Порсенну и многое запомнил.

Ольга так ясно, будто это было вчера, вспомнила светлую горницу, большой дубовый стол и Порсенну, склонившегося над лирой — он что‑то в ней чинил. И Святослава, сидящего у стола, жадно слушающего рассказ.

— Малая Азия — далекая земля, но это наша колыбель, мы оттуда пришли в этот мир. Сколько там было царств, и сколько царств было этрусскими — Троя, Лидия, Кария, Линия[136], Фригия… Троя была давно, а эти царства жили долго. И каждое что‑то оставило.

Порсенна поднял голову от лиры, продолжал говорить.

— В древней Лидии жили этруски, и столица ее славилась драгоценными камнями. Стоящей был город Сарды, и по имени ее назывались камни — сардары, или сердолики.

Солнце светило в окна, и светлая головка мальчика сияла золотом. Порсенна поднял руку, на которой рыжели сердолики: «Это спасает от ран, споров и ссор, от лихорадки… Лидит, лидийский камень…».

— Лидия погибла от вторжения персов почти полторы тысячи лет назад, и последним царем ее был Крез, который слишком доверился дельфийскому оракулу. Крез послал ему в дар изваяние золотого льва на подставке из 117 золотых кирпичей. Почему 117? Потому что священное число 13 умножалось два раза по три — тридцать девять на три… Разве можно было довериться оракулу врага, которого хочешь завоевать? Ведь Крез и Лидия воевали с греками. А когда подошли персы, Крез спросил, воевать ли ему против персидского царя Кира. И лживый дельфийский прорицатель обещал ему победу, если Крез перейдет реку Галис. Он перешел — и был полностью разбит. Никогда, Святослав, не доверяйся оракулам, тем более — вражеским.

— Крез вернулся домой, распустил войско, и, хотя стояла глубокая осень, неожиданно под стенами Сард появилось войско персидского царя. 14 дней он осаждал столицу, взял город и убил Креза. Это было в 546 году до рождения вашего Христа. — Порсенна кивнул головой Ольге, и она удивилась, что он видел ее. — И погибло прекрасное царство Лидия.

Порсенна приладил струну к лире и провел по ней ладонью:

— Но пока Крез был жив, он любил собирать у себя пиры и приглашать мудрецов, чтобы похвастаться своими богатствами. Был у него в гостях и знаменитый скифский мудрец — один из семи мудрецов мира — Анахарсис. Не только этруски, но и скифы с вами в близком родстве, и ты, Святослав, должен знать о них.

— Так вот, на пиру, Крез спросил у Анахарсиса (а был при этом и знаменитый греческий мудрец Солон, они были вместе со скифом), какое из живых существ он считает храбрейшим. И Анахарсис ответил: «Диких животных, потому что они одни мужественно умирают за свою свободу».

Крез удивился и спросил, кого он считает из живых существ справедливейшим. И Анахарсис опять ответил, что самые справедливые — это дикие животные, потому что они живут по установлениям природы, а не по законам людей. Природа есть создание божества, а закон — установление человека, и поэтому справедливее пользоваться тем, что открыто богом, а не человеком.

Тогда Крез решил высмеять Анахарсиса и спросил: «Может быть, дикие звери и самые мудрые?» Так получается в его рассуждениях.

Анахарсис не удивился и не отрицал того, что предпочитать истину природы истине закона — это и есть основной закон мудрости.

Этот пир и эту беседу описал в своем сочинении «Библиотека» Диодор Сицилийский[137], я его читал. Так они рассуждали — самый богатый царь и самый мудрый мудрец, Крез и Анахарсис, а потом они были убиты. Креза убили персы и погубили его царство,. Анахарсиса убил родной брат из зависти, когда он вернулся на родину в Скифию. Брат застрелил его на охоте, побоявшись, что Анахарсис установит в Скифии эллинские обычаи. Сохранились письма великого скифа к Крезу, и ты, Святослав, должен их знать. — Порсенна закрыл глаза, будто прощаясь с тенями тех, кто давно ушел в мир, куда уходили все.

— А этруски? — спросил хитрый Святослав. Он знал, как привести учителя в доброе настроение.

Порсенна встрепенулся.

— Этруски тоже все умерли…

Он посмотрел в дальний угол горницы, будто там находилось нечто, видимое ему одному.

— Этруски, будто зная о своей судьбе, не жалели сил и золота на надгробные памятники. И лучший из них был сооружен в Карии ее правителю Мавзолу. Супругой его Артемизией. В карийском городе Галикарнасе. Это случилось спустя двести лет после смерти Креза, и Мавзол сделал Карию независимой от персов. Весь древний мир ездил смотреть на это чудо — мавзолей. Нельзя описать эту красоту, как говорили древние. Его разрушило землетрясение совсем недавно. Конечно, и жители Лидии и Карии состояли только в родстве с этрусками, но ведь и это важно.

Когда Порсенна начинал говорить о судьбе этрусков, его уже нельзя было не слушать — столько печали и боли в его словах.

— Но самая близкая для вас, русских, страна в Малой Азии — это Ликия.

Ольга никогда ничего не считала для себя зазорным, если дело касалось сына. Поэтому и присутствовала при этих беседах, боялась вредного влияния. Этого боятся все матери, осторожные матери, а значит, и мудрые. А кто не боится — тот расплачивается потом.

Княгиня думала об этом и сейчас, живо представив себя тогдашнюю, усмехнулась: «Даже мало изменилась».

Рассказы Порсенны о Ликии, о том, что на ликийском языке имя Лада — славянской богини, любимой покровительницы семьи и любовного согласия — значило жена и мать и о ликийской богине Лето — и это имя нам знакомо — матери Аполлона и Артемиды — Ольга знала наизусть. — Аллу — это этрусский бог, которого у нас украли греки! И назвали Аполлоном!

Порсенна так горячился, будто тати[138] и в самом деле обокрали его дом.

Ольга стала относиться к рассказам Порсенны совсем по–иному, когда поняла, что все, что касается гибели Рима, с некоторых пор начало задевать ее так же, как и повседневные события. Она не заметила, когда случился этот поворот. Но неотступные мысли о необходимости что‑то делать с жалобами христиан на притеснения, глубокое ее личное сочувствие им и невозможность действительно помочь заставляли совершать часто обратное тому, что бы хотелось.

Христианская община росла все быстрее, и это радовало. Но предпринимать решительные шаги, на которые она была так легка и проворна при жизни князя Игоря, когда казалось, что христианство — это трудный, но необходимый шаг для каждого просвещенного правителя и чем скорее на него решатся, тем будет лучше для всех, становилось все труднее. И не только потому, что она стала опытным властителем.

Чем больше она понимала, тем менее решительно поступала. Происшествие недавнее не только ее расстроило, но и поставило в тупик: как действовать, как наказывать? Ночью несколько христиан на склоне берега у Днепра повалили и пытались сжечь дубового Перуна.

Пока обижали христиан, чувство сострадания было на их стороне, но когда начиналась месть, все легко изменялось и в душе поднимались сожаление, а потом и обида. Боги были старые, боги были древние, но они были свои, родные старики, их обижать не следовало.

А тут еще и Порсенна устроил настоящий бунт!

В развевающейся широченной белой рубахе он бегал вокруг обожженного, вымазанного в глине Перуна (его заливали ведрами жидкой глины) и кричал:

— Вот так и Рим погиб! Вот так и Рим погиб!

Жрец прошел мимо княгини едва ли не с вызовом, и Ольга вдруг впервые услышала то, что кричал Порсенна.

Да, Рим действительно погиб!

И Порсенна уверял ее, что это случилось по вине христиан.

Ольга вдруг почувствовала легкий озноб, неожиданно безумные вопли Порсенны как‑то овеществились в униженную фигуру могучего и грозного бога. Как княгиня она знала, что власть нельзя унижать не потому, что у нее этой власти останется меньше, нет, униженная власть растворяется и уносит порядок. А на его место тут же является хаос, в котором уже ничего нельзя различить, невозможно отдать приказания, нет надежды, что его выполнят. Холопы вдруг перестают слушаться, и в воздухе разливается опасность для всех.

Опасность! Вот что почувствовала тогда княгиня на берегу. И она отдала немедленный приказ: найти и поставить виновных на вече, и пусть народ сам свершит суд.

Порсенну Ольга увезла с собой. А он весь путь, а потом и в княжеских палатах, не умолкая, рассказывал о Риме, и Ольга впервые слушала напряженно внимательно. Как будто это непосредственно относилось к только что увиденному.

Почему? Рим погиб так давно… Полтысячи лет назад, и только смешной человек Порсенна не забывает о нем. Впрочем, и об этрусках. И о Троянской войне.

— Я не понимаю тебя, княгиня, — Порсенна был подавлен, но все равно шумен, — как ты, такая умная и проницательная правительница, могла стать христианкой? Что ты нашла в этой вере для мертвых?

Ольга знала, что возражать бесполезно, но вдруг поймала себя на мысли, что она поняла что‑то впервые, там, на днепровском склоне, и ей необходимо послушать и услышать Порсенну.

— Римский сенат первым понял, что если хочешь, чтобы государство процветало, нельзя ничего менять, потому что наши предки сделали все установления не зря, и уже убедились, что если что‑то меняется, то непременно к худшему. В римском сенате говорили: непозволительно отступать от обычаев предков — Рим слишком стар, чтобы меняться. Будем следовать примеру наших отцов, которые так долго с пользой следовали примеру своих.

Порсенна вскочил со скамьи, зацепился за ковер, ее покрывавший, и едва не упал. Он хотел показать все в лицах:

— А что возражали твои любимые христиане?!

Ваш святой Амвросий ответил: «Учиться никогда не поздно. Мудрость состоит в том, чтобы перейти в лучшую партию, когда заметишь, что ошибся. Ничто не совершенно в первый день. Самый яркий свет дня— не при восходе солнца, а по мере движения вперед оно сияет все ярче и все сильнее греет».

— Вот и досиялось это солнце, когда варвары разграбили Рим! Христиане разрушили любовь к родной земле — вот что они сделали!

Порсенна снова бросился на скамью и отхлебнул из кубка медовый напиток.

— Вкусно! — зажмурился этруск. — Так вот, княгиня, язычники куда больше любят свою родную землю, чем христиане, и я бы на твоем месте не торопился делать Христа главным Богом на Руси.

Пока каждый народ имеет своих богов, только своих, он их защищает, он за них дерется, он побеждает…

Ольга усмехнулась, и Порсенна вскинулся:

— Знаю, знаю, ты думаешь о древлянах, которых ты победила, и ты взяла в Киев их главного бога Хорса, а святилище Хорса в Искоростене, хотя и погибло в огне, ты устроила здесь…

Но сколько народов отстояло себя только потому, что они сражались за своих богов! А зачем защищать свою страну христианам? У всех один Бог… Правда, римляне прибирали себе всех чужих богов всех народов, которые они завоевывали, они уже поклонялись не только своим -— ну у нас, у этрусков, они отняли Юнону и Минерву, а потом уверяли, что это были римские боги…

Порсенна скривился, и Ольга обеспокоилась, что от этрусков он уже не вернется к христианам. Но история с поджогом его тоже сильно задела.

— Видишь, все боги спокойно в язычестве уживаются, а христиане никого не терпят, кроме своего,.. Они ненавидят всех других богов, и поэтому язычники ненавидят христиан. Знаешь, как воспринимали их в Риме? Как новую расу людей, у которой нет ни родины, ни старых традиций, и они столь бесстыдны, что гордятся общим презрением. Хотя, конечно, христиане проповедовали покорность властям и в своих подземных храмах — совсем как у тебя в Киеве! Да, да, я знаю, кроме церкви Ильи, они собираются еще в пещерах и там служат своим богам.. Так вот, они молятся за мирное царствование любого властителя, где они живут, за его дружную семью, победоносную армию, покорных подданных, вот вы, князья, и обманываетесь. Они лицемеры, они потом пожирают все…

Ольга не прерывала старика, с удивлением отметив, что голова его не седеет, вот только лицо стало совсем морщинистым. Ей было тяжело его слушать, но она знала, что Порсенна любил князя Игоря, любит Святослава, предан ей… Предан? Да, да.

— Знаешь ли, княгиня, что во всех христианских книгах, столь покорных власти, есть только одно исключение, возможно, что именно оно стоило жизни Риму… Я никогда не мог равнодушно думать о его гибели и всегда собирал, пока жил в Константинополе, все свидетельства о тех, кто проклинал Рим — И тем его погубил. О, эти тупые римляне, они не понимали силы слов, они забрали себе так много богов из разных земель, что уже в них путались и слова не различали: кто говорил с любовью, а кто со злобой — им было все равно… Только этруски это понимали, и поэтому они до конца держали при себе этрусков гадателями, но римлянам нельзя было объяснить, как опасно проклятие…

Ольга вспомнила старуху–древлянку и поскорее отогнала это воспоминание.

Порсенна опять встал со скамьи и вытянул вперед одну руку:

— Рим прокляли еврейские сивиллы[139] после падения Иерусалима в 76 году. Войска императора Тита взяли и разрушили город, думая, что одержали победу…

Старик неожиданно обратился к княгине совсем по–детски:'

— Ты знаешь, как трудно представить себе, что будет даже на следующий день нашей жизни, проснешься ли, не будешь ли убит врагами… Так вот — несчастный Тит не знал, какую погибель он устроил Риму… Да не только Риму. Вот у тебя уже давно живет еврейская община — еще князь Игорь разрешил ей устраиваться в Киеве. Поговори с любым из нее — они тебе расскажут о Тите, о взятии Иерусалима подробнее, чем ты помнишь взятие Искоростеня.

Весь древний мир слушался сивилл — дельфийскую Аполлона, Кумскую. Много их было, но все они предсказывали, а еврейские — проклинали. Еврейские сивиллы из Александрии и других восточных городов, взяв обличье христианское, не переставали проклинать Рим. Они проклинали богатых римлян, они называли Рим злым городом, причинившим миру слишком много страданий. Они уверяли, что Рим погибнет, что он будет разрушен. Они мечтали присутствовать при этом разрушении Рима, они с наслаждением описывали свое торжество, когда они увидят дымящиеся развалины римских храмов, дворцов, улиц, поверженные статуи, убитых воинов, граждан, женщин, детей… И что же? Все, все сбылось, все проклятия воплотились — воплотились, стали плотью. Слова сгустились и стали бродить по улицам, поражая всех смертью…

Нашествие Алариха, спустившегося с Балкан, было страшным. Рим был взят 24 августа 410 года, Аларих был христианин и многое пощадил в городе. Знай, княгиня, что пройдет после этого полторы тысячи лет и снова будет взят и разрушен неведомый нам с тобой Рим[140]… И через тысячу лет тоже падет Рим, только мы с тобой даже не узнаем названия этого Рима[141].

В истории срок полтысячи, тысячи, полторы тысячи лет, но кто может их считать? Только боги, но они не говорят смертным их судьбы. Да вот иногда священные куры могут проговориться…

— Странно, что это говоришь ты, предсказатель и жрец, — сказала княгиня.

Порсенна опустил голову почти виновато:

— Я больше историк, чем жрец. Поэтому я тебя предостерегаю против христианства. Я знаю, что ты его приняла, но не смущай народ. Это принесет ему только вред. Когда еще римские императоры преследовали христиан, то христиане уверяли всех: если бы чтили единого Бога, то не было бы в империи никаких раздоров, прекратились бы войны и перевороты, потому что люди были бы связаны любовью к Богу и друг к другу, жили бы как братья, довольствовались бы малым, не было бы разбоев, воровства и убийств. Начался бы золотой век! И что же? Великий Константин принял христианство, но войны не кончились, а между людьми не воцарилась любовь. Ваш святой Августин написал сочинение о взятии Аларихом Рима — «Государство Божие», он уверяет, что язычники страшнее христиан и в Троянскую войну убивали более жестоко, чем теперь. Аларих не грабил церкви и пощадил людей, там укрывшихся. А в Трое? Царь Приам был убит у алтаря, и в храмах держали пленных.

Конечно, у христиан есть чем привлечь — они обещают вечную жизнь, но какую скучную делают жизнь из нашей земной, повседневной, лишают ее радостей, запрещают бои гладиаторов, бег колесниц, поэтому даже христиане становятся язычниками, чтобы вкусить наслаждений этого мира!

— Скажи, княгиня, зачем жить нам на земле, если не радоваться жизни? — и Порсенна прикусил губу. Ольга знала, что это означало у него признак сильного волнения, но вдруг подумала, что ничего не знает об этом человеке, не знает, кого он любил до них, пока не попал сюда, почему не обзавелся семьей. И были ли у него когда‑нибудь дети?

Ольга с волнением смотрела на старика, не в силах вымолвить ни слова. И Порсенна тихо прошептал: «Мою жену и двух дочерей еще в Италии захватили и увезли пираты, и с той поры я только вспоминаю о них!..»

Слезы выкатились из его глаз и исчезли в морщинах.

Ольга была взволнована, ей хотелось утешить Порсенну, сказать ласковое и утешающее слово. Она чувствовала, что и сама вот–вот расплачется.

Порсенна быстро овладел собой:

— Прости, княгиня… Я очень расстроен, что увидел такое зрелище в Киеве… Мне стало страшно, признаюсь тебе, внезапное видение всех поверженных богов вдруг пронзило душу нестерпимой болью. Я увидел, что и Киев может погибнуть… как Рим.

Внезапно па этих словах луч солнца упал на стол и отразился сиянием, будто огонь вспыхнул, на лезвии ножа.

— Вот видишь, Порсенна, — сказала Ольга ласково, — все будет хорошо. И боги, — она запнулась, — и Бог не допустит этого…

Порсенна улыбнулся:

— Наконец, княгиня, я понял, что такое Царь–Солнце бедного императора Юлиана, который решил вернуть людям язычество, отвратив их от христианства, в котором его воспитали. Мне всегда казалось смешным: Царь–Солнце — как главный бог, а вот смотри — и нам с тобой вдруг этот Царь показался… и утешил.

Он повертел в руке стальной нож и положил его обратно на столешницу: нож как нож, а какое было сияние…

— Юлиан был не, просто императором, он был философом, писал трактаты, и когда раненного в бою его принесли в его шатер, он сказал своим придворным: «Неприлично оплакивать государя, готовящегося отойти на небо». И умер, княгиня, как видишь, христианином. Хотя все храмы отдал язычникам и восстановил алтари для жертвоприношений. И думал, что отходит в жилище языческих богов. Бедный Юлиан! Он понял, в чем сила христиан — в том, что они заботятся о бедных, больных и несчастных! А этого не делали языческие жрецы. Он отверг все развлечения, зрелища, хотя был молодым человеком. Юлиан был веротерпимым и никогда не подвергал галилеян, как он называл христиан, гонениям. Он говорил, что убеждать и научать людей надо рассуждением, а не ударами, оскорблениями и наказаниями, не делать зла секте галилеян и не позволять себе по отношению к ним никакого насилия, надо скорее сожалеть, чем ненавидеть людей, имеющих несчастие заблуждаться в столь важных вещах. Но этот мир, княгиня, так подло устроен, что тот, кто не берет силой, тот чаще всего проигрывает. Проиграл и Юлиан. Он хотел, чтобы люди в спорах убедились в преимуществе язычества, за которое были все философы и сочинители древности. А народу эти химеры не нужны. Они поверили в единого Бога, который обещает им загробное блаженство, а здесь — полное равенство смерда и князя. Я слышал, что у тебя тоже тут поп Алешка хотел спор устроить, чья вера лучше, да его согнали. Предупреждаю тебя, княгиня: не допускай этого!

Ольга не любила, когда ее поучали, и не позволяла этого никому. Но она давно поняла, что лучше всего дать старику выговориться.

— Юлиан считал христиан–галилеян больными и говорил иногда, что лучше было бы излечить их против их воли, как это делают с безумными. Он думал, что если откроет запрещенные языческие храмы, то народ повалит туда толпами. Ничуть не бывало. Народу не было дела до доводов Платона, которые выставлял бедный юноша император. Он сам совершал жертвоприношения, сам носил дрова для огня, сам ножом рассекал сердца священных птиц и угадывал волю богов по внутренностям жертвенных животных. А когда ехал в Азию к своему войску, то посетил Троаду и развалины Илиона — прекрасной Трои. Там местный христианский епископ, еще не зная о намерениях Юлиана вернуть древнюю веру, повел его к могилам Гектора и Ахиллеса. Юлиан в восторге заметил, что угли алтаря близ могил были теплыми, а статуя Гектора блестит от благовоний и масел, вылитых на нее недавно. Затем епископ повел гостя к храму Минервы Троянской — нашей этрусской Менрве, но он не свистел сквозь зубы, как делают это христиане, чтобы показать свое презрение к языческим богам, и Юлиан понял, что епископ в глубине души поклоняется прежним святыням, и назначил его епископом языческой церкви, которую пытался учредить наподобие христианской, потому что жрецы — это совсем не священники…

— А потом? — спросила Ольга. — Что было потом?..

— А потом Юлиана убили персидской стрелой в бою. Это было в 363 году.

Порсенна вздохнул.

— Почти 600 лет назад… Юлиан уверял в своих трактатах, что галилеяне просто похитили свое учение у евреев и не внесли почти ничего нового. Но эллины были гораздо выше в своей философии, чем евреи… Юлиан был красивый и мужественный воин, он управлял Галлией до того, как стал императором, воевал с варварами и разбил их в знаменитом сражении у Страсбурга.

Помолчав, Порсенна глянул на Ольгу:

— Он мне напоминает Святослава, Святослав ведь тоже привержен языческим богам. И я за него боюсь…

— Ты же сам говоришь, как опасны слова… — Сердце Ольги сжалось.

— Но я люблю Святослава и поэтому боюсь за него… Но впрочем, твой Святослав не мечтает осчастливить человечество, соединив обе религии — языческую и христианскую в одну, не считает себя верховным жрецом мировой религии.

— О нет! — Ольга заставила себя засмеяться. — Он вполне доволен Перуном, Хорсом, Макошью и Волосом.

— Да, княгиня, забыл тебе сказать, что любимым воспитателем у Юлиана был варвар Мардоний…

— Он был этруск, Порсенна? — засмеялась Ольга.

Старик улыбнулся:

— Говорят — славянин…

Глава 12

Тайны киевского двора

Теперь уже трудно вспомнить подробности, как именно узнала княгиня Ольга тайну, которую так долго от нее скрывали. А почему скрывали — она не знает и до сих пор.

Впрочем, теперь ей легче догадаться — ведь она же не торопится делиться и откровенничать со своей невесткой Маринкой. Напротив того, очень многое хотелось бы запечатать от нее в узкогорлый арабский кувшин, залить его воском и потопить в Почайне, там, где пристают ладьи, откуда слышится вечный шум толпы, крик стражников, холопов, разноголосая речь арабов, хазар, греков, ромеев, немцев, ляхов, булгар с Волги… Потопить там, где никто бы не нашел кувшина…

Ольга уже несколько лет была замужем за князем Игорем, но молодость давала о себе знать. И она любила бывать на берегу Почайны, когда там разгружались насады, ладьи, струги[142]… Яркость, разудалые крики. Молодые рабы, согнувшиеся почти вдвое под тяжелым грузом мешков…

И в Пскове и в Новгороде она привыкла к этому праздничному зрелищу: не только краски, гомон толпы, смех купцов, довольных, что добрались до пристани. Ведь путь долгий, опасностей на нем не счесть, и никто не знает, отправляясь в дорогу, окончится ли она благополучно. Радость переполняет всех, а ведь это и надо людям — радоваться, радоваться, радоваться… Хорошо все, что может обрадовать, и плохо то, что приносит горе…

Порсенна не перестает ей внушать, что старая религия предков, русальная, лучше учения Христа, мрачного, приближающего к смерти…

Но говорит Порсенна, осознавая бесполезность увещеваний, зная, что княгиня Ольга— христианка…

А тогда весь мир не был расколот для нее в чувстве и мыслях. Она верила, как верила княжеская семья — старая княгиня, супруга князя Олега, сам князь Олег, возлюбленный князь Игорь… и все те, кто ее окружал.

Ольгу смущало, что никто не рассказывал о князе Рюрике, имя его было окружено легендами, но не рассказами. Даже гусляры не пели о нем песен. А уж они‑то под звуки своих гуслей яровчатых о ком только ни складывали песен!

Может быть, женское, тогда почти еще девичье любопытство заставляло ее постоянно расспрашивать о Рюрике князя Игоря.

Он отговаривался, и она поняла, что князь не хочет говорить об этом, что‑то скрывая от нее. И тогда княгиня Ольга вымолвила мужу:

— Я вижу, что ты мне не доверяешь, не хочешь сказать, молчишь, когда знаешь…

Князь Игорь взглянул на нее пытливо:

— Ты ведь давно поняла, почему я молчу. Зачем же хочешь взять силой то, что тебе не отдают по просьбе?

Щеки княгини Ольги покрылись краской. Князь бывал иногда слишком резок — не потому, что сердился на нее. Иначе он не мог: его природа — суровая бронза, а не глина, из которой можно вылепить все — от горшка до божка…

Девичьему сердцу по душе была сила, воинская отвага, но иногда так хотелось уткнуться в мягкий мех, ощутить ласковую руку на волосах.

Она опустила голову молча.

Бабка всегда ей говорила: «Если не знаешь как победить — лучше спрячь глубоко в колодец горла свой язык… Иначе он приведет тебя к еще горшему поражению…».

Бабкины поучения казались слишком мудреными и ненужными в жизни. Тогда все было просто и нечего было мудрить и выдумывать сложности. Хотелось ясности, простоты, венок васильков на голову, кусок ячменной лепешки и глиняный кувшинчик с козьим молоком, запотевший от прохлады погреба.

Какие поражения? Какие победы? Где они и зачем? Не нужно ничего, кроме янтарного ожерелья на шею, привезенного отцом.

Ах, как весело было кружить в хороводе у святилища Макоши, куда ночью следовало тайно принести вытканный тобою холст из нового льна или конопли! Макошины болота… Там полагалось холсты мочить… Макошь не любила нерадивых, нерях, болтушек–неумех… У святилища Макоши следовало долго молчать, и лишь потом, на рассвете, заводили хоровод…

Но вот в княжеской жизни, когда уже бабки давно нет в живых, ее слова, советы, присказки так неожиданно возникают — где? — в памяти? в сердце?

Издалека–издалека доносится ее голос, он будто стережет. От кого?

И опять — бабка: «Ты не смотри, что близкий или родной человек. Он будто родной, а может сожрать, как волк в лесу. Поэтому смотри внимательно — если увидишь у кого волчий желтый глаз — берегись! Пусть он хоть родной–переродной, а значит, уже в лесу через пень перекувырнулся — и волком стал. А в человека вернуться не смог. Эти особо опасны…».

Князь Игорь повернулся к ней и будто услышал, что делалось у нее в душе. Он подошел, взял ее косы в руку и поднял голову. Она улыбнулась сквозь слезы, и он поцеловал ее в глаза — сначала в один глаз, потом в другой.

«А душа‑то у него нежная!» — с радостью разлилось внутри.

И все уже было забыто, все казалось радужным.

Но князь Игорь, играя ее длинными косами, связывая и развязывая их, сказал ей:

— Ты, конечно, права и умница, что спрашиваешь о князе Рюрике. Князь Олег, — Ольга отметила этот почти торжественный тон, — знает об этом и разрешил мне сказать тебе…

Княгиня широко открыла глаза: ей казалось, что ее любопытство пустое и праздное. А тут все так важно… Она удивилась, что ее вопросы князь Игорь мог сообщить как нечто существенное в жизни семьи и дома князю Олегу, которому никогда не докучали понапрасну…

— Князь Олег ценит не только твою красоту… — Князь Игорь остановился и улыбнулся ей своей редкой улыбкой. Она появлялась на его лице совсем нечасто, и тогда он становился только молодым и веселым, влюбленным, будто забывая о своем высоком жизненном предназначении: ведь именно он, князь Игорь, был наследником князя Олега, правителя русов…

Он вытянул косы Ольги во всю длину, поцеловал их кончики, завязанные жемчужной понизью, и заглянул ей в лицо. От огорчения не осталось и следа. Солнечный свет в горнице будто пел, она слышала перебор гуслей—нежный и мелодичный, а это звучала в ее душе радость…

Радость, радость, отпущенная людям богами взамен бессмертия. Да, люди смертны, всех ждет погребальный костер, но прежде него — непочатый край радости. Сначала всех сжигали, потом стали отправлять к подземному владыке Яме, который со временем стал всего лишь ямой, углублением в земле….

Погребальные костры, ямы, но до них удел человеческий — радоваться, ликовать, любить, водить хороводы в честь богов.

Княгиня Ольга и князь Игорь были молоды, и радость переполняла их. Они ощущали радость жизни как ликование мира вокруг себя, и их любовь друг к другу была залогом верности его устройства. Если есть такая любовь, значит, все верно…

Эта радость была тем удивительнее для Ольги, что она хорошо помнила свое несчастливое детство и тоску. Но после приезда в Киев все это осталось далеко, как будто летом вспоминаешь Световидские морозы, праздник в честь бога Коляды, снега, лед на реке, проруби, куда окунались колядовавшие и жрецы Коляды — колдуны.

Да, все это было, было, было, но осталось далеко позади. Теперь же цветут липы, луга полны цветов и жрецы бога Белеса — волхвы — принимают пожертвование Велесу — Волосу — медом…

На сухие травы льют мед и масло и поджигают их на каменном жертвеннике, который в Киеве зовут алатырем.

И только когда княгиня Ольга стала христианкой, она подумала, что, видимо, алатырь и алтарь в храме — одно…

Алатырь — алтарь — камень, видный с неба на земле. А если боги увидели камень, то и людей вокруг него, поняли, что люди эти пришли не землю пахать, не пожар тушить, они молятся, молят богов, чтобы им были посланы хорошие урожаи, благополучные дети, чтобы их молитвы вымолили милость богов — не болезни, не пожары, не войны…

Здоровье, процветание и благоденствие…

Радости, радости хотят все — от доброго дома, ладной семьи, тучного поля, проворных пчел, могучих коров, быстрых коней, кудрявых баранов и ласковых овечек…

А какая радость была, когда князь Игорь и княгиня Ольга поднялись по девяти ступеням на Золотое крыльцо венчания, стоявшее у княжеских палат. Не велика высота девяти ступенек, а наверху их — на площадке, меж двух столбов, покрытых крышей с золотым коньком и птицей Семаргл–Сирин с крыльями… — дух захватило, будто конь домчал их, а крылья Семаргл–Сирин уже подняли душу в небеса после смерти…

Кони мчат по земле, Семаргл–Сирин уносит душу в небеса после кончины земного счастья… Не зря не оставили веселые славяне себе подземного бога Яму. У многих народов мертвые уходят под землю, а у славян птицы уносят души в небеса, к богам.

— Беспечные мы народы! — потом говорил ей Порсенна, разумея этрусков и славян — русов…

Как легко и страшно было Ольге на Золотом крыльце, там стоял алатырь, тихо горели травы — тимьян, полынь, еще какие‑то, названия которых она не знала. Хлопотали ладушки — жрицы богини Лада, и волховы богини Макоши принесли ее глиняное тело, обернутое льняными и конопляными полотнищами, мокрыми от воды, из ее болот. Его положили за Золотым крыльцом, и потом, когда повенчали их с князем Игорем, они обходили три раза богиню Макошь и кланялись ей, кланялись…

…Два столба: один дубовый, другой — из вербы. На дубовом — золотой конь, на столбе из вербы — золотая Семаргл–Сирин…

Ольга одета во все красное — чтобы злые духи не прицепились. На головах у нее и князя Игоря зеленые венки — из барвинка вечнозеленого, чтобы вечнозеленой была их любовь. В барвинок вплетены молодые побеги калины и веточки зеленого и лилового базилика, красные шерстяные нитки, любисток, колосья овса и пшеницы, даже зеленый лук прячут под базилик. Вплетены в венок и монеты… Забота о всей жизни…

У дубового столба стоит жрец Велеса — самого главного древнего бога славян, у столба из вербы — волхова богини Макоши. Когда бросили на алатырь последние пучки трав и поднесли огонь, принесенный из княжеских палат, то молодых стали обсыпать дубовыми листьями и хмелем. Хмель сыпала жрица Макоши — ведь это ее растение, хмель–хмелюшка, рос он, рос в диком поле, и никто про него ничего не ведал, пока богиня Макошь не указала женщинам на силу хмеля — он может и хлеб испечь^4, и пиво сотворить… Сила хмельная в нем… Хлеб и пиво… Каравай и пиво. Пиво варили только для празднеств Макоши… Хмель и зерно… Хмель и мед…

В остальное время пили меды, меды, меды…

Пиво же — только для Макошиных торжеств…

Хмель, хмель сыпался на головы князя Игоря и княгини Ольги… Будто из широких рукавов Макошиной волховы вслед за хмелем сыпались зерна пшеницы, ржи, полбы, овса.;. Только–только и попробовала княгинюшка Ольга впервые Макошиного пива — там, на Золотом крыльце.

Секрет его приготовления держали в тайне: Макошь выдала женщинам, как приготовлять хлеб с помощью хмеля, а пиво оставила для своих праздников…

Радостные воспоминания о том счастливом дне–и сейчас греют душу…

Почему‑то запомнился в толпе среди тех, кто стоял с караваями внизу, у подножия крыльца, и воевода Борич… Его терем был вверху Боричева спуска к Днепру… И теперь только и говорят — Боричев, Боричев…

Иногда даже странно думать, что она, княгиня Ольга, так мало понимала в том, что происходило вокруг…

Нет, нет, она никогда не была глупой, скорее наоборот. Если перед ней вставал вопрос, она чаще всего отвечала верно. Но со временем Ольга поняла, что глубокий ум видит вопросы там, где их не видит никто, и почувствовать, стоя на земле, что под тобой течет подземный ручей, это даже не ум нужен, а обостренное ночное, подземное виденье, как у совы… Для этого нужны много–много пар глаз — глаза для людей, чтобы их понимать и различать, глаза для богов, чтобы ощущать их волю и не ошибиться, не пойти против нее… Глаза для мужа — чутко видеть малейшую перемену в нем, чтобы не пропустить умаление его любви… Глаза для родных, вечно недовольных тем, что им уделили мало внимания…

А деткам, деткам — отдаешь все сердце… Там уже не помогают глаза — почему‑то они видят их самыми лучшими, самыми красивыми, самыми пригожими, самыми умными…

Но ведь сердце прежде отдано супругу — дорогому князю Игорю.

Как счастлива была тогда Ольга на Золотом крыльце, когда стала княгиней, супругой князя Игоря…

Тогда ее захватило торжественное настроение всех гостей и родных… Они стояли, осыпанные хмелем, дубовыми листьями, зерном… А потом с них сняли зеленые венки, и князь Олег надел им на головы венцы княжеские, усыпанные каменьями драгоценными… Ольгин был весь унизан жемчугом… Почему — был?! Он и сейчас у нее цел. И венки те зеленые также сохранены и висят у нее в особой палате, княжеской сокровищнице…

В счастье и молодости не задаешься вопросами: кажется, все устроено так, как ты видишь. И только совсем недавно волхова богини Макоши поведала ей, что Макошь подарила не только хмель, но еще и коноплю, южный лен. Из верхушки этого могучего растения ткали ткани, а веревки, сплетенные из ее стеблей, были самыми прочными. Конопля одевала, лечила, веселила… И вся верхняя ее часть называлась Макушка, Макуша, а она‑то и была целебной, ею бабы лечили себя и скот…

И еще шепотом сказала волхова:

— А отдали нашей Макоши ту коноплю древние скифы, древний народ, что жил здесь прежде, и служила ему конопля все службы…

Признание волховы услышала княгиня Ольга, когда общение с Порсенной научило думать ее о прошлом. Но Макошь — и скифы?!

Волхова открыла перед княгиней ветхий деревянный ларец и вынула оттуда, едва касаясь, с осторожностью, маленький почерневший лоскуток.

— Вот скифы передали Макоши этот кусочек, чтобы она передала этот тайный дар русам–славянам… Ведь Макошь — богиня прядения, она учит баб прясть и ткать–и из льна, и из конопли, и из крапивы. Но вот крапивное полотно людям носить не положено — оно должно служить лишь ее жрицам…

Волхова застенчиво улыбнулась, и княгиня Ольга подивилась тому, как крепко хранятся тайны…

Она вспомнила, что в детстве застала как‑то свою бабку с длинным крючком костяным, перед ней лежали зеленые стебли, и она крикнула ей: «Отвернись, не смотри!»

Никто не должен был видеть крапивного полотна, даже маленькая невинная девочка, ибо человеческий глаз всегда завистлив и потому враждебен богам.

Слышала, слышала княгиня Ольга, что невестка ее Маринка надевает одеяние из крапивного полотна, становится невидимой и на берегу речки Лыбеди устраивает шабаши…

Видимо, и волхова вспомнила об этом, потому что тихо сказала:

— Мы узнали про Марину, твою невестку, и решили тебе сказать…

Княгиня Ольга в душе ахнула: «Да что же такое! Маринка знает, а она — нет…».

Княгиня ничем не выдала своего волнения, но взгляд ее был суров. И волхова поклонилась ей смиренно:

— Прости, княгинюшка, та, что выдала ей запретное, сурово наказана…

Хмель — конопля Макоши…

На счастье баб она все пустила в мир, а не для бесчинства распутных…

И опять воспоминание, как князь Игорь целует ей косы. И хвалит ее за ум. И раскрывает тайну Рюрика…

— Я не знаю до сих пор, — сказал князь Игорь, — откуда пришел Рюрик, был ли в последний раз перед Русью в Швеции или Дании. Почему‑то в семье молчат об этом. И признаюсь тебе, не говорят даже мне…

Ольга взглянула на него удивленно.

Князь Игорь ответил ей на этот удивленный взгляд словами:

— Да, да, не думай, что не говорят только тебе… Я тоже не знаю этого… Но мне не хочется, чтобы ты думала — я от тебя скрываю то, что тебе существенно знать… Рюрика с дружиной позвали в русский город Ладогу в 862 году… как вы, русские, любите менять князей! Один не угодил — позвали другого. Князь Олег говорит, что русские слишком свободолюбивы. Но Рюрик был железного характера и твердой души. Он пришел с двумя братьями — Трувором и Синеусом[143]. Синеуса посадил на Белом озере, а Трувора — в Изборске.

Игорь замолчал.

И княгиня Ольга поняла, что самое главное — еще впереди…

Он продолжал с видимым трудом:

— Я сначала не хотел тебе признаваться… Но уж лучше, чтобы ты знала… Рюрик убил своих братьев в один год — Синеуса и Трувора… И стал править один… Эти братья были ему не родные, а сводные, от разных матерей — из прибалтийских славян… Но все равно братья… Ты и сама слышишь, что имена славянские — Тру–вор, Сине–ус… — Князь Игорь улыбнулся: — Как у вас тут говорят — Три вора, Синий ус. Верно?

Княгиня Ольга слушала его молча. Она была потрясена.

— А зачем же он их привел? — спросила она. И князь Игорь просто ответил:

— Чтобы захватить земли… Города… Своей столицей Рюрик сделал русский город Холмоград на Волхове. А Новгород стали строить уже после?.. Или до прихода Рюрика уже строили? Не знаю… Может быть, так Рюрик уверял… Я был в Новгороде несколько раз, этот город очень древний. Новгородцы подняли против Рюрика восстание, его предводителем был красивый и молодой новгородский князь Вадим Храбрый… Рюрик разгромил тех, кто поднялся против него, Вадима Храброго казнил, и тело его с привязанными к ногам камнями было утоплено в Волхове, чтобы не осталось кургана, куда бы могли приходить справлять тризну… Рюрик хотел истребить память о нем, чтобы имя забыли… Но ничего не вышло… Многие новгородцы бежали сюда, в Киев, но Рюрик над всеми взял верх… И Белоозеро, и Муром, и Ладога, и Новгород, и Изборск, потом и Киев…

Князь Игорь замолчал. Молчала и Ольга.

— Ты, наверное, хочешь спросить, что скрывает князь Олег? Он ничего не скрывает. Но он говорит, что болтать о семейных делах — удел женщин, а не мужчин, князю же и вовсе не пристало… Женой князя Рюрика была Ефанда из Норвегии. Она моя мать. Так мне всегда говорили. Князь Олег — брат Ефанды, то есть мой дядя. Мой отец князь Рюрик умер очень давно — еще в 879 году. Князь Олег был мне вместо отца всю мою жизнь. И только совсем недавно князь Олег, когда очень разболелась его недавняя рана, призвал меня к себе и сказал, что он не мой дядя, потому что я не сын норвежки Ефанды… У нее родился ребенок и вскоре умер, Имя его было то же — Игорь. Мать мою — русскую княжну из Ладоги — зовут Ждана. Князь Олег сказал мне: «Я не твой дядя, но я тебе как отец».

Княгиня Ольга спустя долгое молчаливое время спросила:

— А что же твоя мать Ждана? Где она? И почему это от тебя скрывали?

Князь Игорь ответил не сразу:

— Для меня все было такой неожиданностью, что я ничего не спросил. Да ведь ты и сама теперь знаешь, что князя Олега ни о чем не следует спрашивать. Нужно ждать, когда он скажет сам. Я задал ему только один вопрос: «Моя мать еще жива?» И он ответил: «Нет…».

Впервые князь Игорь показался Ольге таким беззащитным, будто малый ребенок, он был даже почти покорен перед неожиданностью судьбы.

— Теперь мне хочется хоть что‑нибудь узнать о моей матери, — тихо сказал князь Игорь. — Я был в Старой Ладоге, но не знал, что это родной для меня город, что там я родился у русской княжны, а не у норвежки. Хотя какая разница? Но вот ведь князь Олег решил же посвятить меня в тайну моего рождения. И даже просил меня… сказать тебе, что и вовсе удивительно.

Княгиня Ольга перекинула косы через плечо и сказала:

— Я понимаю, почему князь Олег захотел, чтобы я узнала о твоей русской матери Ждане.

Князь Игорь удивленно вскинул брови.

— Да, да, понимаю. Если твоя мать русская, то и ты русский и это будет важно для наших всех, кто живет в нашем княжестве…

— Не зря, не зря князь Олег хвалит твой ум. — Князь Игорь засмеялся. — Вот ты догадалась сразу, о чем я даже и подумать не мог… А ведь и в самом деле — возможно, об этом он и думал…

Теперь, когда прошло столько лет, почему‑то трудно представить, как и почему выплывают одновременно разговоры ее с волховой Макоши о скифах, которые здесь жили давно и давно их не стало. А куда они ушли?

Порсенна знает все, знает он и о скифах. Сколько рассказывал о них князю Святославу, когда тот был маленьким и не отходил от своего наставника…

Тогда она была молода и ей казалось неважным, что был народ; ну, не стало его, куда‑то делся, а теперь все существенно и полно сокровенного смысла. Если народ исчез — кто в этом виноват? Его князья? Его жрецы? Его воины? Его пахари?

И как страшно, когда народ пропадает, как пропали этруски. Были — не были… Столько людей, столько подданных, столько правителей! Столько предсказателей! Неужели не могли они предвидеть такой судьбы? А если могли, то можно ли было предотвратить эту судьбу? И как могли боги убрать с лица земли Весь народ?

Остался один — бедный Порсенна…

Какой‑то чепухой казались его крики о том, что река Нера впадает в реку Тибр в далекой–предалекой стране Италийской — совсем недалеко от великого Рима.

— У вас, русских, привычка прибавлять ко всему — ЛЬ! Вот вы и сделали Нерль! А недалеко от Неры — старинный городок КАША! Надеюсь, княгиня, тебе не нужно объяснять, что такое КАША! — кричал Порсенна, воздевая руки.

Тогда, давно княгиня Ольга снисходительно улыбалась причудам. А теперь слушала внимательно, будто вновь.

— А рядом, рядом, княгиня, какие названия, будто на Руси ходишь! — БОЯНО! БОВИНО на реке Черваро! Река ПЕСКАРА и порт ПЕСКАРА на берегу Адриатического моря! ПЕСКИЧИ! Озеро ВАРАНО! Это же Вран ваш! Это все этруски оставили эти славянские имена! Так приятно ходить по твоим градам и княжествам — будто в родной Этрурии…

Долгое время призвание волховы Макоши не выходило у княгини Ольги из головы: откуда и как пришли к людям боги и богини — никак не доступно человеческому разумению.

Но когда княгиня Ольга стала христианкой, она начала относиться к этому по–другому: и боги стареют, как люди, и умирают, как они.

Да, Макушью, Макошью зовут верхнюю часть прекрасной конопли — так звали ее скифы, что делали из конопли одежду, неотличимую от льняной. Макушь, Макошь была у скифов богиней прядения, имя ее не произносили вслух… И она была супругой скифского бога… Но какого?

Кто научил скифов пахать землю? Говорят, что грек Триптолем прилетел на золотых драконах–змеях с зернами пшеницы и научил этому и пахарей–скифов и славян. А потом боги отослали его в царство мертвых, где он вместе Радамантом, Миносом и Эаком судит тени умерших. Они сидят на распутье трех дорог и каждого пришедшего отправляют по одной из них. Владения Гадеса, бога мертвых, были давно известны и славянам, которые самых мерзких тварей называют ГАДАМИ.

Радамант оправдывал применение силы против нападавших. Он был мудрым законодателем и уже на островах Блаженных женился на Алкмене, матери Геракла.

— И наша Радуница от Радаманта (!) и его Блаженных островов, где все души мертвых, — воскликнул тогда Порсенна.

И княгиня Ольга улыбнулась, сразу отметив его слово «наша». НАША РАДУНИЦА!

Общение живых людей с умершими! Что может быть сильнее этой радости! Всегда встречаться с теми, кто был тебе дорог.

Сделать прошлое настоящим и будущим!

Всегда любить тех, кого любил, и вечно с ними видеться!

Вечный праздник вечной встречи!

Всегда — самое прекрасное слово для женщин!

Всегда быть любимой! Всегда любить! Всегда — никогда не расставаться с теми, кто тебе дорог! Это и есть вечная жизнь…

Но только теперь княгиня Ольга поняла, что и боги смертны… Теперь для нее есть только один бог — Иисус Христос…

Тайна богини Макоши поразила княгиню Ольгу.

Богиня прядения скифов перешла богиней прядения и к нам, славянам–русам…

Столько лет княгиня Ольга была верховной жрицей, но не видела скифского деревянного ларца и ткани в нем… Жрецы скрывают тайны богов от всех, даже от них — жрецов–правителей…

Может быть, это и верно? Ну зачем было это знать князю Игорю? Он бы, если бы и узнал, то не обратил бы на это должного внимания: скифская — так скифская, не все ли равно…

А теперь, теперь она, княгиня Ольга, знает, что у скифов супругом богини Макоши был бог ПАПАЙ…

Как странно, что пока она была верховной жрицей, она не ведала многого из того, что узнала сейчас …

Папай — скифский бог, и это слово осталось у нас как ОТЕЦ. Папа… Все говорят, но никто не подозревает, что это имя скифского бога… Так люди расстаются со своими старыми богами.

Бог Папай стал ПАПОЙ в каждом доме, но ведь богиня Макошь осталась богиней воды и прядения… Холсты требуют воды, их нужно вымочить… А еще прежде следует отмочить сами стебли льна и конопли… Без воды ничего не получится… Все святилища Макоши стоят у воды…

Если не только поклоняться, но и обдумывать, сравнивать, то тогда можно понять и то, что от тебя скрывают.

Тайны богов скрывают от всех.

Но признание князя Игоря поведало, что и тайны князей охраняют не хуже жреческих…

Только узнав, что конопля — дар богини Макоши, княгиня Ольга теперь внимательно вглядывалась во все, что делали бабы с коноплей.

Сначала ее «брали» выдергивали из земли с корнем. Дергают непременно правой рукой и тут же отдают левой, собирая ее в горстку, в маленькие снопики… А потом составляют их в копны сушить…

Княгиня Ольга знала до тонкости все женские работы, только поэтому она и была доброй правительницей — она ведала дробности, части целого, из которых и складывается потом вся цельность, вся сложность, великость…

Обмолачивают коноплю особыми колотушками, и конопляное масло найдешь в каждом доме — от холопа до боярина и князя… Из этих зерен масло целительно…

А стебли… Стебли относят к пруду или в особо вырытые для нее копанки, там они лежат долго, а потом оставляют их часто и зимовать под снегом… А уж потом отправляют в мялку… Коноплю трепать…

В длинном бревне с выдолбленной расщелиной ходит большой деревянный нож, под него и подкладывают пучки конопли…

Но размятые снопы конопли еще требуют очистки от всех жестких остатков костры, и бабы месят эту коноплю ногами… Долго… Долго… Бабья забота — от бабьей богини… Но ведь хмель‑то почему оказался от Макоши?

Впрочем, и это тайна, которую теперь не разгадать… Но княгиня Ольга знает и как мед варить…

Медовые соты заливают теплой водой и непременно процеживают сквозь сито… А сито — это решето, а решето — такой же могущественный жреческий знак, как княжеский жезл… Вода, пролитая сквозь решето, особая и силой обладает особой…

Большой котел требуется для того, чтобы сварить мед, и в него выливают процеженный мед и кладут хмель, и варят с хмелем, а ситом снимают постоянно пену… Тут свои подробности — у кого какой котел, какой мед, какое сито. А главное — какое терпение, чтобы не надоело часто–часто пену снимать…

Ни одной пенки нельзя оставить — может испортить весь котел — все труды пойдут прахом…

А уж когда варево остынет — и опять у каждого свой норов, свое время, свои приметы. Тогда остудить, вынуть хмель и добавлять ячменный или ржаной солод… И как делать солод, знает княгиня Ольга…

А варят мед не над костром… Никогда… Его выливают в деревянные, непременно дубовые бочки или глиняные корчаги и опускают в них раскаленные камни… Но вот какие камни и какой величины — опять у всех свой подход, своя причуда… Сколько медоваров — столько и норовов…

А сколько трав в него кладут! И мяту, и чабрец, и вишневый лист, и листья хрена… И ягоды разные…

Нет, нет, не стоит погружаться в эти увлекательные дебри, из них нет выхода, потому что одно цепляет другое, потом третье, пятое, седьмое — и так без конца и без начала, о котором уже не вспомнишь… За что зацепилось первое колесико и куда оно покатило…

Но конопля и хмель — брат и сестра… Хмель вьется, и из его длинных стеблей тоже можно вязать крепкие веревки и делать грубое тканье…

Теперь понятно, почему конопля спасает от всех вредных мошек, букашек и даже мелких бесов… Коноплей обсаживают здесь, у Киева, сады… А внутри домов — опять конопля, ею конопатят щели между бревнами… И ладьи конопатят, затыкая любую дырочку… И лодки… И значит, над всеми богиня Макошь простерла свои длинные руки…

Руки, прядущие и ткущие полотна…

Когда Ольга жила у себя во Пскове, то девочкой белила вместе со всеми холсты. Но там был лен… Помнит, как растворяли золу в горячей воде и заливали холст или нити…

Но мысль все не могла зацепить главное, то, из‑за чего она отправилась в такую дальнюю дорогу.

Только что княгине Ольге стало известно, что ее невестка Маринка вместе со своими подружками выкрали в граде — у многих! — колотушки для мялки конопли. Их называют Мечики — те самые деревянные ножи, что треплют коноплю.

Им нужны были только те Мечики, что зиму перезимовали в мялках. Только на них можно лететь, как на помеле, на Лысую гору. В Киеве шептались, что летят на Мечиках верхом.

Глава 13

Древлянское княжество

Древлянское княжество потому и называлось древлянским, что оно было самым древним на славянской земле.

Древнее Новгорода Великого. Потому что оно стояло еще тогда, когда славяне не пришли сюда с Дуная.

Славяне всюду принесли с собой Дунай. В каждом княжестве был свой Дунай, свои Девы–Дивы. А Дева–Обида с лебедиными крылами была древней–предревней, славянской–преславянской богиней… А может быть, и не только славянской, а какой‑то общей всем богиней–лебедью… Лебедь Белая… Варяги из войска князя Олега говорили, что у них тоже Девы–Лебеди и они летают над полями битв и уносят души, как Дева–Обида. А еще ткут… Как богиня Макошь…

Порсенна уверял всех, что лебеди — это священные Птицы этрусков и у них на всех гробницах летят лебеди… И когда этрусские корабли везли этруска Энея в Италию, то командиром этрусского корабля был человек–лебедь Купавок. Это он рассказывал многим, но никто не принимал бредней старика, потому что у нас есть свой Купала, свои лебеди…

Другому не объяснишь, что наше — родное, исконное… Какие этруски?!

Но древность древлян признавали все княжества и города. Самыми главными богами древлян были Даждьбог и Хоре. Главное святилище Хорса было в главном городе древлян — Коростене. А прежде он назывался Хоростень — город бога Хорса.

Княгиня Ольга попала туда впервые вместе с князем Игорем и была потрясена всем увиденным. Дикий камень красного цвета глыбами вздымался над рекой Уж. А за рекой — каменная гора, где стояло святилище Хорса[144]. Крепкие дубовые Стены охватывали крепость, внутри ее располагался княжеский двор древлянского князя Мала. Каменных холмов было несколько, и на каждом стояла сторожевая башня. Красный дикий камень горами и холмами княгиня Ольга видела впервые, и он ее поразил.

Вид святилища бога солнца Даждьбога захватывал дух. Княгиню Ольгу поразило огромное каменное поле в петле реки Уж — гранитные глыбы уступами, валуны, а в центре — глыба с нишей, и под ней — площадка, нависающая над водой.

Сами древляне называли это место Святище. Очень давно, еще когда богу Хорсу приносили в жертву людей, это совершалось здесь, и тела сбрасывали в реку. Глубокие желобки в камне до сих пор наполняются кровью жертвенных животных, когда хотят замилостивить бога. Даждьбог — бог солнца, Хоре — бог богатства, могущества, силы. Но Даждьбог — это бог–сын, отец его — Сварог, бог неба, огня.

Древляне сохраняли свое Святище уже много столетий. И летописям было столько же. Жрец Хорса поведал князю Игорю и княгине Ольге, что полтысячи лет назад княжество захватил грозный владыка гуннов Аттила. С теми, кто попытался сражаться с ним, он расправился коротко: воеводы были казнены в Святище как жертвенные животные и сброшены в Уж. Многих древлян увел тогда Аттила силой с собой на запад. Но те, кто вернулись, поведали, каков был его конец.

Предводитель гуннов довел бедных древлян до самого западного моря. Там, на Каталаунской равнине, около города Труа — будто под стенами новой Трои — как и тогда, совершилась битва народов. Аттила, победив все племена Европы, все народы ее, убивая всех на своем пути и предавая огню все, что мешало продвижению его огромного войска, обрушился на войско западно–римского императора под главенством Аэция[145] — последнего героя Рима. Аттила разгромил всю Западную страну — рассказывали древляне в своих городах Коростень, Овруч, Малин, Олевск.

Чуждо было слушать эти рассказы на берегах рек Норинь, Словечна, Уж, Тетерев, но все помнили грозного Аттилу… Тогда река Уж окрасилась в красный цвет от сброшенных в нее обезглавленных тел.

Страшная была битва. Души убитых, которых не успевали унести Девы с лебедиными крыльями, продолжали сражаться в воздухе, и это видели живые воины…

Аттила отступил в Германию. Гунны легко нашли общий язык с немецкими племенами варваров и вандалов, не раз грабивших Рим. Аттила уничтожил народ–бургундов, но взял в жены бургундскую красавицу… Древлянские Летописи не сохранили ее имени, но о гибели Аттилы, грозного гуннского царя, знали, что он умер в первую же ночь — после свадебного пира — возможно, задушенный молодой женой…

Говорят, что похоронили Аттилу в Паннонии, в русле реки Тиссы… Тело его положили в три гроба — золотой, серебряный и железный, согнали пленных, которые отвели реку, потом воду пустили вновь, а пленных убили… Место это никому не известно. А римский полководец, победивший Аттилу, всемирного врага, сумевший уговорить и объединить вестготов, аланов, франков? После смерти Аттилы испугался могущества победителя, и римский император Валентиниан Третий приказал его убить в своем дворце. Потом убили и его…

Княгиня Ольга была потрясена этим рассказом…

Князь Мал принимал их в своих палатах на красной гранитной скале. Был он высок ростом, белокур, прямонос. Его волосы вились кудрями, а в серо–зеленых глазах стояло ласковое веселье. И это удивило и расположило княгиню Ольгу: иногда ее тяготил угрюмый киевский дом.

Казалось, что князь Мал не слышал о тех страшных событиях, о которых поведал жрец. Это было давно, полтысячи лет назад. Аттила умер в 453 году, Аэция убили спустя год. Видимо, хозяева хотели показать древность своего народа, если он участвовал в столь давних событиях и помнит об этом… Но глядя на князя Мала, нельзя было и подумать, что у него мог родиться подобный замысел. Казалось, что он только занят приемом гостей, и даже когда их не было, он только и мечтал, как станет их принимать… А еще… Еще… Еще княгиня Ольга видела восхищение в его глазах, когда он обвел ее глазами, и они будто вспыхнули, как взметается пламя светильника… едва к нему поднесут огонь… Однако князь Мал повернул голову к слуге и отдал какое‑то приказание. И вот уже князю Игорю и княгине Ольге на огромном блюде подали два золотых кубка, украшенных драгоценными рубинами…

Древлянское княжество было могучим и богатым. Жрецы хранили тайные летописи, были у них и священные свитки древлян. Их хранили в особом тайном убежище, потаенном от всех смертных. Жрецы берегли тайны от непосвященных.

Вот тогда впервые княгиня Ольга и отметила по–настоящему Порсенну… Он приехал с ними. Князь Игорь ценил ум и чутье этруска и любил всюду брать его с собой.

Порсенна вцепился в жреца:

— А кто, кто был у древлян князем, когда пришел Аттила?!

Жрец взглянул на князя Игоря и, не прочтя ничего на его неподвижном лице, понял, что и князю было бы важно услышать ответ.

— У нас есть имена всех древлянских князей, когда грозный царь гуннов прошёл сквозь нашу землю на запад — в страну зла, — сказал медленно жрец. — Так верили наши предки… Однако — прости князь! — это спрятано далеко, и нужно много времени, чтобы поднять старинные свитки…

Но скажу, что еще до Аттилы всюду прошли готы… Они шли © севера и сумели одолеть наши болота около Припяти… И предводительствовал войском Филимер, сын правителя Гудариха. Рядом с нами жил народ спалы, и готы их сокрушили…

— Этруски… — прошептал Порсенна. Но князь Игорь взглянул на него строго, и тот замолчал.

— Готы достигли Черного моря и сразились с древними римлянами на Дунае в 215 году, — продолжал жрец. — А пришли они туда от нас… Это было за несколько веков Трояна до Аттилы… Тогда готы захватили все народы, что теперь у тебя в подчинении, князь…

Он. повернулся к князю Игорю, и по лицу его прошла легкая тень.

— Да, да, все народы твои — славяне венеты и славяне–анты[146], финны, черемисы, мордва, меря, Пермь, весь, чудь на озере Неро — всех их покорили готы. И столицей у них был ваш Киев…

«Столица славных готов» — так назывался Киев в готских сказаниях…

Князь Игорь и княгиня Ольга переглянулись — она будто сейчас помнит это. И еще в памяти—напряженно–застывшее лицо Порсенны, не пропускавшего ни одного слова.

— Был могучий готский правитель Острогот Амал — потомок его Теодорих Великий и сразился с Аттилой… Но Острогота сменил Книва… Он ходил походами на Балканы и там разбил римского царя Деция. Тот погиб в сражении… Вот мы, древляне, и считаем, что по имени этого Книвы ваш город стал называться Киевом… Книвы град… Киев… Мы не помним имен его братьев. А вы, поляне[147], любите сказки… Вот и придумали про Хорива и Счека–Щека[148]… Но готы называли щеком скалу, горы…

Жрец остановился, потому что понял, что недружественно отозвался о полянах… Но от жрецов и князья должны терпеть…

Все молчали… Тогда жрец, чтобы сгладить неловкость, заговорил быстрее, чем прежде — так, что пришлось с напряжением вслушиваться.

— Древляне уже тогда воевали с вашим княжеством. И ваш герой Святогор после путешествия апостола Андрея — ученика христианского бога — Христа — стал охранителем Святых Киевских гор, которые окрестил апостол еще до готов. Но справиться с новым богом вы не могли. Поэтому и Святогор был огромной силы, но она его все к земле тянула — в суме его — Христова Книга помещалась, вот она и не давала ему встать… А сражался Святогор с древлянскими богатырями — Горыней, Дубыней, Усыней. Он Христов воин, а наши силачи от земли родной — Горыня от реки Горынь, Дубыня жил в нашей дубовой роще, богу Хорсу посвященной, Усыня — усы Хорса хранит… А воевал Святогор со Змеем Горынычем — это наш, древлянский заступник. Две реки у нас — Горыня да Уж — Змей, вот Змей Горыныч — заступник земли древлянской… А Святогор ваш лег в каменный гроб, как Христос лег, лег в каменный гроб и заснул…

Змей Горыныч часто в Киев прилетал — это наши древлянские воины к вам наведывались… Но готы скоро стали христианами. И даже перевели священные христианские писания на готский язык… Готы все время нападали на Рим, и тогда им отдали Дакию, и граница прошла по Дунаю… Но град Книва все оставался стольным градом… И только древляне сумели сберечь своих старых богов…

Теперь уже трудно вспомнить, как же она, княгиня Ольга, опять оказалась во власти речей жреца. И князь Игорь был рядом, и Порсенна. И речи жреца звучали в ушах ее, а над столом — столом ли? — уже не вспомнить— плыл широкой восхищенный взгляд князя Мала… Теперь хочется зажмуриться. А тогда… тогда удивительно было то, что княгиня Ольга ощущала восхищение князя Мала и даже легкий страх, что князь Игорь заметит его, а ей этого почему‑то не хотелось… И речи жреца так четко впечатались в сознание, будто Кто перед ней держал полотно, а на нем письмена…

Готы, древляне, поляне… А на самом деле какой‑то молоточек будто вколачивал ей все это в голову… Зачем?

Про готов она не слышала никогда, разве что знает: за Херсонесом в горах княжество Готия… Христианское… со своим епископом… Готы давно захватили Крым… И когда орда Аттилы прихватила всех готов на берегах Днепра и двинулась в Паннонию и дальше, крымские уцелели…

Княгиня уже с трудом могла заставить себя оживить в памяти подробности той далекой встречи. И странно, что она хорошо помнит речи жреца. Уже после пира в гриднице, когда князь Мал вывел гостей на крепостную стену… По ней две телеги легко бы разъехались… За рекой пылал закат. Облака мчались по небу спутанными клубками серых, лиловых, розовых прядей. Ольгу не покидало опущение, будто взгляд князя Мала следит за каждым ее движением, поворотом головы, глаз… Жена князя Мала, убранная жемчугами и кораллами, застенчиво опускала взор, и ее шитый золотом навершник не мог скрыть, что она была тяжела — носила ребенка… Беремя детей…

Княгиня Ольга поймала на себе ее полудетский, жалостный и ревнивый взгляд, и сердце ее упало…

Жрец же все продолжал повествовать о готах. И княгиню Ольгу зацепило, когда она услышала, что земли готов делились Днепром, а сам народ — на восточных грейтунгов и западных тервингов. Восточные — степные, остготы… Западные— лесные, визиготы…

«Готы и Днепр? — промелькнуло у нее в голове. — Не может быть?!»

Видимо, жрец уловил ее недоумение, потому что обернулся к ней, и княгиню Ольгу это смутило. Разговор был княжески–мужской…

— Да, княгиня, там, где живете сейчас вы, поляне, там жили готы–грейтунги — до самого Дона…. А где жили готы–тервинги, лесные жители, продолжаем жить мы, древляне–деревляне, готы смещались с нами, а мы продолжаем жить на том же месте…

Была ранняя весна, и на всех холмах горели костры в честь Даждьбога. Древляне праздновали и славили его на Красную горку. Красная горка — это холм с горящим на нем костром… Всюду, куда ни падал взгляд, подымались дымы от огня в честь бога Солнца и отца его — бога огня Сварога… Запах весны, дыма, воды речной, еще холодной и потому остро пахнущей в холодном воздухе.

Это бог ветров Стрибог распространял повсюду каждое дуновение от костров, дымов, звуки песен от древлянских хороводов вокруг Красных горок… Они тянулись за край земли. Праздник Красной горки продлится всю ночь… И Стрибог постарается, чтобы в памяти каждого осталась вся полнота переживания Красной горки — на своих крыльях он донесет стрелочки каждого костра, каждого всплеска воды, каждой струи дыма… Струи Стрибога окутывают всех покрывалами тепла или холода, света или тьмы, струи воды, струи тепла, струи звуков или немоты — если Стрибог рассердится, то ничего и не услышишь… Струи воздуха могут принести шорох в дальнем лесу, а могут скрыть тяжелые шаги врага, подкравшегося сзади…

Струи ветра, струи воды… Ручьи струятся в реки, реки струятся в море, а Стрибог возвращает эту воду стрелами своими обратно — в реки и ручьи… Иначе вся вода давно бы утекла из всех ручьев и речек….

В небе струи воздуха, струи тепла или холода, на земле струи воды — большой и малой, под землей — струи подземных вод, отражающих потоки земные и воздушные… И всем ведает Стрибог: подует холодным ветром — по земле тотчас же побежит холодный поток — даже там, где только что стояла неподвижная и теплая вода…

г Княгиня Ольга встретилась глазами с князем Игорем и увидела, что он чуть сдвинул брови, что служило верным признаком его нерасположения.

И чуткий князь Мал немедленно почувствовал неловкость, допущенную жрецом…

Как же все‑таки его звали? Теперь уже не вспомнить… Что‑то простое, славянское… А может быть, готское?

— Но готский дух унаследовали вы, князь; вы, так же, как и готы, любите Дунай и его земли. И так же собираете войска, чтобы идти туда походом, — сказал князь Мал, обращаясь к князю Игорю. — Вам врождено чувство единой земли — от Днепра до Дуная… Это мы, древляне, любим сидеть в своей земле…

Только тут княгиня Ольга поняла, что под видом разговора о готах речь идет о самом важном и насущном — примет ли участие древлянский князь Мал в походе киевского князя Игоря на Царьград, на Византию. Ее внимание оказалось раздробленным на мелочи, а князь Игорь не отвлекался от существенного…

— Я долго жил в низовьях Дуная… Одно из русел его — Китай, — желая поправиться, произнес жрец, — мне приходится бывать в разных славянских землях, и всюду я вижу реки Дунай и Китай, а если не Дунаем называют, то ставят Китай–град.

— Разве вы, древляне, не пришли с Дуная? — осмелился встрянуть Порсенна. Но князь Игорь будто и не слышал.

Князь Мал улыбнулся, и княгиня Ольга невольно подумала: «У него лицо похорошело от улыбки!»

Бабка говорила, что так бывает у хороших людей! Удивительная память — иногда она преподносит такие нежданности: не помнишь самого важного в своей жизни — событий, что произошли не так давно, но вспоминаешь до мельчайших подробностей совсем ненужное — кто и что сказал, кто как посмотрел, кто во что одет был… Такие пустяки…

Когда они все вместе стояли на забороле[149] с князем Малом и его миловидной супругой — и Порсенна был, и Свенельд, жрец сказал тогда заносчиво, что древляне — как все славяне — пришли с Дуная, но они не жили там долго, как другие, они шли с востока, из Индии, спустились с гор… И бога Сварога принесли сюда еще в те времена. Сварог жил там в Сварге — раю, там была священная корова. А рай — это небо… И священная еда для Сварога — творог… Из молока этой священной коровы… И жена Сварога — Сваха… Она соединяет молодых людей, чтобы они любили друг друга…

…Сын Сварога и Свахи — Даждьбог… Сваха — покровительница любви и семьи…

Внимательнее всех слушал это Порсенна… Княгиня Ольга поглядывала на супругу князя Мала и пыталась догадаться, счастлива ли она. Любит ли ее князь? И сколько у него еще жен?

Княгиня Ольга, несмотря на свою молодость, была не по годам внимательна… Это она уже потом про себя поняла. Возможно, нелегкое детство без матери, суровый отец… жизнь берегини… Все это заставляло приглядываться к людям… Странно, что ей уже тогда не нравился Свенельд, варяжский воевода князя Игоря…

Ей показалось, что на дары, поднесенные ему и ей, Свенельд поглядел завистливо…

Однако князь Игорь ценил его как храброго воина и умелого воеводу….

Промчится и подземный водяной вихрь — где будто в этрусском зеркале отразится воздушный струистый поток…

Так Стрибог поддерживает порядок в воздухе, на земле и под землей. Ни одна струя дождя, ни один сильный ветер, ни одна подземная речка не укроется от его господства и силы. Вода и ветры в его власти, и горе тому, кто станет ослушником, кто прогневит его… Огни костров зажигают в праздник Красной горки и в честь бога Сварога, приславшего на землю огонь. Он сделал это молнией на холме Красная горка, где на вершине лежал сухой валежник. Сварог пустил свою стрелку и зажег его… Он пожалел людей, которые шли издалека с далеких гор… Они несли с Собой огонь, и таким мучением было сохранять его в пути… И вот дар Сварога, милого Сварожича… Сын Сварога — Даждьбог — был еще добрее к людям, потому что светил им Солнцем, нес тепло и свет, свое покровительство, свою щедрость. И можно было, не стесняясь, выпрашивать у него все — и добрые посевы, и милостивый свет, и тепло, столь благодатное людям. Вот они и просят: «Даждьбог! Даждьбог! Даждьбог! Днесь! И хлеба и тепла…».

Красная горка и его праздник: на горке ближе к Солнцу… Ближе к Даждьбогу… Он лучше расслышит мольбы людей о помощи, о покровительстве, о заступничестве перёд мраком, злом, холодом и болезнями… И уж тогда пошлет Хорса — с помощью и благами, и богатством, и всем добром, и всём хорошим… Хорошее — в руках Хороса, Хорса…

Хоре знает, кому что всего нужнее — кому торговля, кому добрые посевы, кому доброе оружие…

Княгине Ольге было приятно встретить праздник Красной горки на Древлянской земле… У нее в Пскове на родине Красную горку отмечали так же: жгли костры на холмах, водили около них хороводы, встречали рассвет песнями, просили у Даждьбога помощи во всех работах и заботах, молили Сваху о помощи в выборе мужа или жены, Хорса — о достатке… Говорили, что жадничать к нему в просьбах нельзя: будешь просить много, может отнять и последнее… А если уж Хоре разгневается — то будет нехорошо… не по его доброму изволению…

Когда Ольга плавала на реке Пскове берегиней, всегда побаивалась птиц — стрижей… Говорили, что это птица Стрибога, а потому живет она в береговых откосах, где вьет свои гнезда… Это было непривычно — птица, а живет в земле… Дети кликали ее береговой или земляной ласточкой… Но сердце падало всякий раз, когда стрижи прорезали воздух над головой, едва не задевая своими крыльями… Воздух — земля — вода… Вот и были стрижи у бога Стрибога на посылках зоркими стражами. Но чувство опасности и сторожкости осталось у княгини Ольги от стрижей на всю жизнь. Она и сейчас повела глазами — не летит ли стриж? Но лишь в отдалении заметила чернью линии над водой — видимо, там перед вечерней зарей носились стрижи…

Боги были одни, и сердца встретившихся теплели друг к другу… Все смотрели на дымящиеся кострами Красные горки. Всё молились и Сварогу, и Даждьбогу, и Стрибогу…

«А уж жена князя Мала непременно и Свахе!» — подумала тогда княгиня Ольга.

В каждом славянском княжестве поклонялись этим древним богам, и в дунайских славянских землях тоже. Боги были одни, а значит, и души родственные, близкие. Души ведь по богам крепятся. У каждого бога, как у пастуха, свое стадо овец — тех, кто слушают своего пастуха…

Князь Мал сказал тогда (а глаза его жадно смотрели на княгиню Ольгу и слова совсем не ладили с этими взглядами!): «Вот пройдет Красная горка, а следом и Радуница придет, приезжайте тоже к нам…».

Князь Игорь вежливо кивнул, и нельзя было понять, принимает ли он это приглашение, ждать ли его.

Свенельд стоял молча, и вид его был суровый. Эта суровость плохо вязалась с тем разлитым в воздухе благодушием, которое будто было принесено Стрибогом от костров и дымов Красных горок. Наконец князь Игорь промолвил:

— На Радуницу следует быть в Киеве. Со своим народом…

И князь Мал понимающе и одобрительно закивал.

Княгиню Ольгу удивило тогда, что Порсенна — будто совсем не в лад с происходящим — прошептал:

— У этрусков богиня ветров — Вейи, а у славян Стрибог — веет…

Она удивилась не этому сходству, а тому, что Порсенна будто поймал ее мысль о Стрибоге…

Она подняла на него глаза, и они улыбнулись друг другу. Сочувствие — со–чувствие… вместе чувствовать одно… Это было, может быть, самым драгоценным в жизни, но встречалось крайне редко. Если кто‑то чувствует как ты, значит, он подобен тебе, ты с ним душевная родня, ваши души знают друг друга…

С кем у нее сейчас душевное сочувствие? Как ни странно сказать, наверное, с Порсенной. А тогда он озадачил князя Мала и жреца, когда спросил их, не хранится ли у них Мумия[150], обмотанная льняными полотнищами. Он ищет во всех славянских землях эту Мумию, потому что на ней — этрусские письмена… Так сказали ему в землях Этрурии и попросили искать где только возможно. Вот он и объезжает все страны, племена и княжества…

Жрец ответил с улыбкой:

— Скорее в Киеве найдется, там пещер много глубоких… Или в Чернигове, туда еще Аполлон — греческий бог — раз в 19 лет прилетал к гипербореям. А северяне — это они…

Но Порсенна скорбно улыбнулся:

— Это было еще прежде…

И вдруг внезапно обернулся Свенельд, разглядывавший что‑то вдали. Его глаза горели почти желтым блеском — будто волчьи. Мгновенно нарушилось дружелюбие воздуха — потянуло холодом, заржали кони за стеной. Слетело наваждение — навьи[151] чары: ведь только что перед Красной горкой был Навий день, когда духи злой смерти гуляли по земле и могли схватить любого, кто попадется на пути… А уж они умеют выскочить неожиданно, когда люди безоружны и не готовы драться с ними…

Какие тут льняные этрусские полотнища, когда нужно составлять военный союз! Все княжества уже собирают войско, и только древляне помешкают.

Вещий князь Олег объединил многие княжества и племена — приильменских словен, полоцких кривичей, мерю, весь на Белоозере, чудь… В Смоленск, Любеч и Новгород он назначил своих наместников. «Примучил» он и древлян и наложил дань «по черной куне[152] каждого дыма».

Древлянское княжество участвовало в походе князя Олега на Византию в 907 году, но едва Олег умер, как оно отказалось и от участия в походах, и от выплаты дани.

Правда, щадя богатство и древность княжества, князь Олег не назначал сюда наместника, а оставил права распоряжаться князьям и старейшинам. Князь же Игорь отдал воеводе Свенельду право собирать дань с древлян с 922 года. Уже несколько лет Свенельд исправно это делает… Но отчего же он так угрюм и далек от всех? Будто боится сближения князя Мала с князем Игорем? Или сближения князя Игоря с князем Малом? Интересно — чего больше он боится…

Бог Хоре, как известно про него, часто перевоплощается в волка, и когда он таскает овец из стада, этим он наказывает его хозяина… Но откуда же в глазах Свенельда этот волчий блеск?

Он жаден к наживе, иногда страшно с ним находиться рядом: Ольга не робкая, но будто что‑то глубоко внутри запрятанное начинает подрагивать, a потом сплетается в ком беспокойства без всякой причины, будто неведомая угроза пришла откуда‑то и ты не знаешь о ней, но чувствуешь…

В гостях у князя Мала впервые ощутила княгиня Ольга эту особую породу Свенельда, его отъединенность от улыбающихся друг другу людей….

В детстве бабка сказала Ольге за теремом у необъятной ивы слова, что навсегда запомнились ей, как запомнились и текущие по морщинистому лицу слезы: «Твоя мать погибла, потому что не умела сдерживать сбегающих с ее языка слов. Погибнешь и ты — если не научишься молчать». Бабка сказала слово «погибла», а не «умерла».

Эти слова будто оглушили Ольгу, и она долго не могла говорить… Не раз после того она сидела под этой ивой, безучастно наблюдая шумящую жизнь вокруг, чувствуя себя будто чужой в ней. Вот мало летки–девицы с лукошками выходили в ягодник, посланные новой княгиней, распоряжающейся в доме. Вот пастух, потеряв скотину, оставив стадо на подпаска, прибежал домой, чтобы перед каменным Хорсом возжечь крапиву, лишающую страха. Свою просьбу к богу он читает громко и несколько раз: «Прошу тебя, Хоре, прошу тебя как Бога, унимай ты своих хортов полевых, лесовых и боровых, зажимай ты им зубы и губы своим хортам, чтобы они очами не видели, ушами не слышали мою скотину, в поле, в лесу и во всяком месте, и постанови ее, Хоре, на таком месте, чтобы моя скотина показалась хортам сухим пнем, гнилою колодою».

Пастух измучен, пот льется у него по лицу и шее, рубаха намокла, а он все бормочет и бормочет и шевелит в огне крапиву… Ольга сидит неподвижно, будто сама превратилась в изваяние… Наконец пастух кончает свои возжигания и просьбы, втыкает в землю нож и обводит круг… Когда скотина найдется, нож будет вытащен…

Хоре — волки… Но почему Свенельд?

В гостях у древлянского князя Мала, глядя на его тяжелую молоденькую княгиню, Ольга припомнила, как до Киева дошли неблагозвучные вести, будто супругу князя Мала изурочили — извели злобой. Ее убили на расстоянии, но сначала жрица — из ненависти к ней — сделала ее бесплодной… Она повесила ей на шею оправленные в серебро выпавшие зубки маленьких детей, уверяя, что это необходимо, чтобы родился мальчик… Далее она прибавила заделанный в серебро пальчик мертворожденного ребенка… Не подозревающая ни о чем княгиня была изурочена, замучена до смерти и скончалась в судорогах… Говорили, что князь Мал очень горевал о княгине, что жрица, мучимая раскаянием, что‑то кому‑то поведала, но было поздно… Князь Мал как верховный жрец повелел отрубить ей голову…

Волхв — волк… Волхвы могли превратиться в волка, а волки вернуться обратно и стать волхвом.

В доме отца Ольги была диковинная собака, похожая на волка, и о ней говорили, что это человек, не сумевший вернуться обратно из волчьей шкуры.

Даже дети тогда шептались, что кто‑то в лесу унес нож, который слуга князя воткнул в пень, под особый заговор, чтобы превратиться в волка. Ну, а уж коли нож унесен, не бывать ему больше человеком… Пропал тогда слуга — появилась странная серая собака, и все ее боялись… Потому что пришла неизвестно откуда… А потом также неизвестно куда пропала…

Что только не лезет в голову спустя много лет, а тогда казалось, что ничего в ней не задерживается, много уплывает, будто по воде… Но отчего же встретить волка всегда почиталось удачей?

Зайца увидеть — к беде, волка — к радости… Сколько всего волхвы напридумывали — это ясно теперь, но тогда… Был и страх, и недоумение, и боязнь…

Теперь уже трудно вспомнить, как же все тогда обстояло…

Взгляд княгини Мала Ольга помнит, но где тогда был Святослав? С няньками? С ними? Или его оставили в Киеве?

Как странно, что этого память не удержала, а вот дымы над Красными горками княгиня Ольга видит столь зримо, будто они и сейчас стоят перед глазами.

…Говорили о Радунице… Этот праздник всегда был очень торжественный… Да ведь и ее привезли в Киев на Красную горку…

Тогда все дружно распевали песню, как ходили походом на Царьград… Еще с князем Олегом… Гусляры… Скоморохи… Гудцы…

Подойду, подойду,

Под Царь–город подойду,

Вышибу, вышибу,

Копьем стену вышибу!

Выкачу, выкачу,

С казной бочку выкачу!

Подарю, подарю

Люту свекру–батюшке!

Будь добре, будь добре —

Как родимый батюшка!

Подойду, подойду

Под Царь–город подойду!

Вышибу, вышибу,

Копьем стену вышибу

Вынесу, вынесу,

Лисью шубу вынесу!

Подарю — подарю

Люту свекровь–матушку!

Будь добра, будь добра,

Как родима матушка…

Ольга вспомнила, что когда впервые услышала эту песню, удивилась, что она написана женщиной — ведь обращение к свекру и свекрови — только у жены… Князь Игорь был немало озадачен: «Почему же ее поют гусляры?»

А потом сказал задумчиво: «При мне не было, но князь Олег говорил, что когда собирали войско, чтобы идти на Царьград, там были и княгини и княжны — предводительницы своих земель…».

И Ольга часто вглядывалась в собиравшихся в гриднице воинов — нет ли среди них женщин?

Прошлое туманится завесою, но изредка она отходит в сторону, открывая, казалось бы, давно забытое…

Радуница приходила сразу же за Красной горкой и была полна радости.

На Радуницу встречались с умершими предками, и это было великой радостью… Радованье покойников… На могилах ставят яства, чтобы они откушали, вспомнили, как здесь радовались… Никто никогда не отберет этого праздника и этой радости… Сколько снеди раскладывается на могилках… Сколько яиц, и пирогов, и блинов, и лепёшек, и оладий… В долбленых тыквах приносят меды — не сосчитать их… Поливают могилки медом — брагою… Вот тут и приходят молодые — жених и невеста — поклониться предкам, попросить у них заступничества перед древними и славными славянскими богами. Ведь все теперь там, на небесах, и легко поклониться, в ноги кинуться, вымолить, выпросить счастья, удачи, здоровья, богатства, любви мужа, деток здоровых, силы…

Чем больше на Радуницу умилостивишь своих предков, дедов и бабок, родителей, свекра, свекровь, тем больше подадут тебе здесь удачи, здоровья, хлеба, пива, меда, зверья… Каждый кланяется у могил своих предков, а потом идут и кланяются сообща…

Как живут–поживают предки на небе, в царстве бога Солнца — Даждьбога?

—Стоят там палаты, все изукрашенные каменьями–самоцветами, и растет там дивный сад с золотыми яблоками… А распевают в этом саду жар–птицы, жар их солнечный…

И спускаются к нам родители–предки по радуге…

Поэтому и Радуница называется…

Радуга только и связывает землю и небо, и только по ней можно ненадолго вернуться туда, где ты жил…

Радуемся мы радуге, она ведь часто и дождь приносит… Встанет радуга дугой, опустит свои широкие рукава и пьет, пьет воду из всех озер, ручейков и речек, колодцев и прудов, запруд и морей…

Широки рукава у радуги, широки они и у жриц, что проводят праздник Радуницы, радость встречи каждогодней с умершими.

Светлая жизнь, когда знаешь, что никто не уходит безвозвратно — на Радуницу все вместе собираются, а то, что не видишь любимых умерших, так стоит только закрыть глаза и испить волшебного зелья из рога в руках жрицы, как ты начинаешь видеть тех, кого хочешь еще раз встретить на этой земле…

На жрице рубаха с длиннющими рукавами, широкими, как рукава радуги, и рубахи все цвета радуги, так что когда отопьешь из рога, что жрицы всем подносят на Радуницу, все цвета их рубах сливаются в радужное сияние. А из него и выходят… они, любимые, долгожданные, каждой мыслью обласканные, каждой памятью взлелеянные… Каждой слезой умытые… Рады и они встрече… Ведь ждут этого дня весь год, когда добрые боги позволяют им заглянуть на землю, где столько любимых осталось…

…Добрый Белее пасет на небесном свете, на том свете души ушедших, умерших. Здесь он пасет скот, а там — души на зеленых лужайках, среди цветов и трав. Если только не утащит кого в преисподнюю Чернобог…

Тогда в гостях у князя Мала она с князем Игорем не встречала Радуницу. Радуница — только со своими… Только в родном доме, в своем княжестве, в своем граде, веси, селении… Но память посылала виды древлянских Красных горок, с дымящимися кострами… А вокруг них хороводы, и в каждом жрица в одеянии радуги — с рукавами почти до пят… Они стояли часто в центре и взмахивали рукавами, будто ветры Стрибога приманивали… Они же радугу призывали на землю, мост желанный между небом и землей… Кружится хоровод вокруг жрицы, мелькают в воздухе ее длиннющие рукава, которыми она машет над головой и в стороны, так что всем в хороводе уже кажется, что радуга сошла на землю… Но она сначала опасна для людей, в ней слишком много огня неба, поэтому нельзя под ней стоять — всосать в себя может, превратить в мужчину, вот жрица и пытается не только вызвать радугу, но и умилостивить ее…

Непростым был танец жрицы радуги — свести с неба, обезопасить доверчивых и радостных женщин…

Так всегда — все мы не ведаем опасности, когда радость близка, не хочется думать о дурном…

Но не. всем, не всем на Радуницу выпадет радость встречи с ушедшими на небо… Не всем поднесет жрица чару с зельем.

Княгиня Ольга помнила, как вскоре после смерти матери, на Радуницу, бабка отвела ее в такие хороводы… Как подкашивались у нее ноги, как кружилась голова и руки падали… Потом жрица приближается к ней, приближается, ее красное одеяние вот совсем близко… И чара с напитком, пахнущим мятой и чесноком, касается ее губ. «Пей!» — шепчет жрица…

Она выводит ее из хоровода, все также танцуя, закидывает рукава ей на плечи, обвивает ими ее тело… И все… Потом появляется мама, нежная, с распущенными волосами, а в них ветка цветущего жасмина. Ольга протягивает к ней руки и кричит: «Мама!»

Больше не помнит ничего… Очнулась дома, в своей постели, бабка склонилась над ней, ее голос: «Пришла в себя…».

Никогда больше на Радуницу княгиня Ольга не видела матери… Но часто жрицы–чародейницы могли с помощью своего зелья и чародейных чар вызвать мертвых… На Радуницу…

Но не всем… не всем… Чаще же чародейница видела и слышала покойников, вступала с ними в разговор, вела беседу с теми, ради кого они вернулись на землю…

Мертвые ведь невидимы для людей, а чародейница видит их, говорит с ними, передает их вопросы и ответы людей…

Потом уже не раз княгиня Ольга видела это действо на Радуницу…

Чародейница дает из рога пригубить меда, и только после Этого начинается общение… Причем тут мед? — нельзя сказать, чтобы княгиня Ольга так думала или спрашивала. Как берегиня она знала, что негоже задавать вопросы там, где ты не хозяйничаешь, где ты только гость…

…Конечно, мед был особый, особым способом приготовленный, и даже ей, княгине, никогда не выдадут секрета…

Запах этого радуницкого меда нельзя было спутать ни с чем… Что‑то степное и лесное, особая свежесть воды или воздуха… И вкус кислый, как у киселя. Его иногда называли кисляждь, и был он волшебно целебный, но все это тайны чародейниц…

Как удавалось им сохранять во всем многолюдье праздника свою обрядность, свою правильность? Не спутать тех, кто должен был увидеться, с теми, кто будет говорить со спустившимися с неба через чародейницу?

Все кипело, сверкало яркими красками одежд. Все были веселы и рады встрече с ушедшими.

Когда княгиня Ольга была в Византии, император Константин сказал ей: «Вы, россы, отличаетесь от всех народов тем, что не берете в рабство пленных и почти сразу отпускаете их. А еще — не верите в смерть… Может быть, поэтому такие бесстрашные воины…».

На Радуницких торжествах с той поры она часто вспоминала эти слова.

Какая же смерть, если каждый год встреча?

К Радунице готовились загодя, ее ждали…

Поливали могилки (а прежде того — курганы!) медами сычеными, пивом хмельным… Просили покойников, чтобы на том свете —у Белеса — выпросили бы они дождя, посланного на землю… Просят истово — ведь от этого зависит вся жизнь… Прольется ли дождь — будут ли посевы рослыми…

И не было ни одного дня Радуницы, чтобы не пролился бы дождик, чтобы не ответили дорогие покойники на просьбы, к ним обращенные…

Странно, однако же, то, что никогда на Радуницу княгиня Ольга не пыталась увидеться со своими дорогими покойниками… Не говорила с ними через чародейниц, не обращалась к тем из них, кто мог вызвать их воочию… Как тогда, девочкой, увидела мать с жасминовой веткой в волосах… Иногда ей очень хотелось свидеться с бабкой… Услышать ее голос ведь невозможно — его слышит лишь чародейница… Она слышит и передает вопросы, ты отвечаешь, а уж чародейка говорит ей… Нет, это не то…

Ей самой хотелось услышать ее милый голос, доброе ворчанье. Ощутить ее радость, что вот, внучка — княгиня…

Чародейки — будто толмачи другого племени, племени Белеса, живущего теперь в другом, незнакомом краю…

Впрочем, тогда у князя Мала и его скромной молоденькой жены княгиня Ольга ни о чем не думала. Вот только воевода Свенельд был суров, а воевода Борич, как всегда, румян и весел.

Тогда весь мир был другой, потому что был жив князь Игорь и все было полно жизни и счастья. И счастье это переливалось у нее через край, будто из горшка каша убегала, и могла бежать долго и далеко и накормить по дороге всех, всех, всех.

А теперь в душе и ложкой не наскребешь.

Глава 14

Мужские безумства

Княгиня Ольга еще не оправилась от своевольства князя Святослава, как ей пришлось огорчиться новым безумством Порсенны, который заявил, что желает немедленно отправиться в Ростовское княжество и заняться собственными поисками пребывания там этрусков.

Княгиня подумала, что старик сошел с ума после осквернения святилища, которое так тяжело пережил. Со свойственной ей распорядительностью, она уже стала соображать, какого лекаря следует ей позвать к Порсенне, тем более что он был капризен, как ребенок, когда заболевал, не доверял Валегу, бормоча о коварных греках: «Я жил в Византии!»

Ольга вспомнила, что прошлой зимой старик отчаянно простудился и доверился лишь старой няньке княгини. Она отпаивала его горячим медом, отварами гречихи и липы и еще каких‑то кореньев, что вынула из тесного холщового мешочка. Любопытства княгини нянька не пожелала удовлетворить и на расспросы ее — что за коренья? — поджала губы: «Чай, сама знаю, княгинюшка, а худого ничего не дам…».

Порсенна лежал на широкой лавке, укрытый диковинным вязаным одеялом, испещренным разными узорами и знаками. Ольга могла поклясться, что видит такое в первый раз. На удивленное восклицание княгини нянька не без гордости подняла голову:

— Времени терять не люблю, а это одеяло… я хотела тебе изумление сделать…

Старуха ловко вязала костяным крючком, это знали все. Но сделать подобную вещь…

Ольга покачала головой: . — Когда же ты успела? И что за узоры тут?

Порсенна, укутанный льняным полотном, лежал под одеялом, будто в пещере.

Время от времени нянька подходила к Порсенне и вытаскивала из‑под загадочного одеяла кусок полотна, тот, что был ближе к телу.

— Нянька! Сколько же у тебя там полотен?! — воскликнула княгиня.

И нянька гордо ответила:

— Было семь! Да вот только три осталось. Болезнь впитывается, а: я ее и вытаскиваю. Скоро всю изведу.

Княгиня Ольга покачала головой: нянька водила дружбу с волховами из пещер Матери Сырой Земли. Она взглянула пытливо, и нянька поняла немой вопрос.

Чуть отвернув в сторону голову, будто склонив ее набок, нянька сказала:

— Это одеяло я связала, как Мати мне велела. С этими знаками можно переправиться и через Огненную реку… Плат…

Мати было имя верховной волховы в пещерах. С той поры, как Ольга приняла христианство, она стала очень осторожна в своих расспросах.

Нянька продолжала:

— Река Огненная — высотой до неба, глубиной — до бездны, как упал с неба Сатана со своими дьяволами, там и Огненная река потекла, меж этим и тем светом.

Княгиня поняла, что нянька произносит положенную при изгнании болезни требу, и тихо вышла.

«Знаки вывязаны на том плате–одеяле, чтобы переправиться через Огненную реку. А они чудодейственны и лечат хвори», — подумала княгиня Ольга, словно повторяя слова няньки. Нянька ее любила, но не приняла Христа. Поэтому и не сказала ничего княгине о своей работе.

—…для переправы через Огненную реку!!! — опять повторила княгиня, качая головой. Она не могла обидеть няньку — та приехала с ней из Пскова… Сколько же ей было лет? Рядом с Ольгой не было человека умнее этой старухи. Она видела каждого во весь его рост— и его высоту и его бездну, куда все падают время от времени, но не все умеют оттуда выкарабкаться. «Так и плавают в Огненной реке!» — сказала себе княгиня и улыбнулась. Нянька никогда ей не льстила и не лгала. Не всю правду говорила, может быть, но не лгала. Очень рассердилась на княгиню, когда Ольга сожгла древлян в бане[153]. Но не позволила обличать ее перед всеми. Только пришла к княгине и сказала: «Ты что же, непутевая, натворила? Сколько душ погубила? Забыла, как были мы с тобой берегинями?!»

Ольга тогда ничего ей не ответила, только сказала: «Уйди, и без тебя тошно». Нянька ее любила и была ей верна. В каждом, кто позволял себе что‑то дурное сказать об Ольге, нянька видела своего личного врага. Она могла возражать княгине, а больше — никто…

На следующий день тогда Порсенна встал на ноги и был совершенно здоров. Во дворце шептались и о «волшебном», заговоренном в пещерах покрывале, и о льняных обертываниях няньки. И уж, конечно, о ее разных медах. Целебных. Волшебных…

— Все у них волшебное, — снисходительно усмехнулась княгиня.

«Надобно няньку спросить о Порсенне, что с ним делать — разрешить ли ехать в такую даль старику. Придумал в Ростовское княжество». — Ольга зашла в гридницу. Где Порсенна? Ей не хотелось за ним посылать.

Порсенна пришел сам — веселый и довольный.

— Княгиня, я просто счастлив, я нашел место, откуда шли наши предки в Малую Азию. Ведь никто этого не знает, все–все забыли об этрусках… И вот случайный разговор с воеводой мне открыл глаза, — заговорил он.

Ольга молчала. Столько было тяжелых дел, клубки их перепутались, будто у нерадивой хозяйки.

Какую нитку ни тяни — а конца не найдешь. И тут — на тебе, последняя опора рушилась. Уж если Порсенна заболеет, то плохо будет Ольге…

Однако вид у него был не как у больного, и Порсенна догадался, умный, о чем она не говорит.

— Княгиня, я никому во всем твоем стольном городе, да и княжестве — сказать, куда и зачем я еду… — засмеялся он. — Только тебе одной… могу сказать…

Ольга улыбнулась: «В самом деле, она тоже доверяла ему часто то, что не могла бы сказать даже Святославу, хотя он ее сын. Теперь — единственный. И любимый. Но жизнь ведь такая коварная…».

На сердце у княгини потеплело.

— Садись, садись, Порсенна. — Княгиня жестом показала старику на скамью, рядом со своим креслом.

«Забылась», —сурово сказала себе Ольга.

Старик похлопал себя ладонями по коленам, что было признаком хорошего расположения его духа.

— Княгинюшка, я ведь хитрый, я, никому, кроме тебя, не скажу, что я еду по делам этрусков. А то все подумают, что с ума сошел старик… Но все решилось, когда я узнал, как называется озеро около Ростова…

Княгиня Ольга улыбнулась теперь совершенно открыто — все вдруг представилось ей не в таком унылом виде, как только что, когда она вспоминала о болезни Порсенны, о няньке, хотела с ней советоваться.

— Подумай, княгиня, что озеро называется…

— Неро, — подсказала Ольга. — Кто же этого не знает?

— Но я‑то этого не знал! — вскричал старик.

Ольга оттаивала, и тревога уходила из сердца. Все‑таки он хорошо на нее влиял, Ольга в присутствии Порсенны успокаивалась.

— А ты знаешь, что это название этрусков?! — вскочил он.

Улыбка сошла с губ княгини.

— И не думай, что я безумный… — Порсенна опустился на лавку. — Ты не можешь себе представить, что испытывает человек, у которого погиб не только близкий человек — как у тебя… Близкие люди, — поправился Порсенна. Он вспомнил о сыне княгини Ольги. — Но погиб весь народ. Нет народа, нет этрусков! Одни гробницы да зеркала остались, да еще весь мир гадает и узнает волю богов, как это умели делать этруски… Я — последний, кто знает письменный язык народа, умру я — все погибнет… Я могу прочесть священные тексты, но мне некого выучить этому… Никто не знает, откуда пришли этруски — с севера или с востока, как они попали в Анатолию… Если озеро называется по–этрусски, может быть, они шли с севера, от нынешнего Растова. У этрусков нет звука О. Поэтому Растов. Ведь этруски называли себя Расена — Растов, озеро Нера— по–этрусски — Вода… А вы переделали на О — озеро Неро, Ростов… Нери — вода… Так и к «Нер» прибавили свое ,«ЛЬ» и получили НЕРЛЬ….

— Ну и что же, Порсенна, — сказала Ольга устало, — даже если твои этруски шли от нашего Ростова — Растова в Малую Азию, а потом, как ты говоришь, переправились в Италию… Я не вижу причины, почему тебе нужно срочно мчаться в далекое княжество. Туда несколько дней пути…

— Ты еще скажи, княгиня, что я старик, а этруски все равно умерли…

— Признаюсь тебе, Порсенна, что я уже собралась искать няньку, я знаю о вашей дружбе, чтобы спросить ее…

Порсенна не дал ей закончить:

— …Не сошел ли старик с ума!

Оба рассмеялись.

Княгиня подумала, что, вероятно, и ей особенна мила в старике вот эта странность: он не думал о золоте, не заботился о том, чтобы получить в дар от нее землю с холопами. Однажды даже поразил ее тем, что резко отказался от этого. Не объясняя — почему. Не погружался в козни княжеского двора. Не искал ее покровительства. Ольга сама его находила и беседовала, получала нужный ей совет — часто незаметно для старика, который и не думал даже об этом, и не тешил себя мыслью, что дает княгине советы. А она, ведя с ним беседу и наблюдая его ответное выражение, уже в этом искреннем доброжелательстве черпала помощь для себя.

Порсенна был непривычно сдержан, помолчал недолго и сказал:

— Княгиня, я еду в Растовское (он выделил голосом А) княжество на поклонение богу Велесу — это ведь наш, этрусский бог…

Ольга подняла изумленно брови.

— Да, да, не удивляйся… Белес — это бог не только славянский. Это самый древний бог наш общий — и славянский, и этрусский. Теперь ты понимаешь, почему мне необходимо ехать в Растов…

— Почему же ты мне прежде этого не говорил? — только и спросила Ольга.

— Потому что я должен был сам все прежде понять. И узнать. Да, да. Белее — это наш общий бог. Думающий человек должен быть сдержан на язык, иначе никто не примет его, не станет слушать, если болтать на всех ветрах. Я был на родине, в Этрурии, видел много погребальных саркофагов, урн, на них надписи — «Ата Велус». Знаешь, как это понять? «Отец Белес». Ата — означает — отец. Да и вы так говорите — тятя, отец.

Княгиня была поражена и молча смотрела на Порсенну. Тот продолжал:

— А что ты скажешь, если на гробнице надпись «Велус клан»? Клан — это поклон. Даже ребенок русский может это понять. Или: «Велус выпись». Выпись — надпись. А «тризна» так и есть тризна. Тебе это слово слишком хорошо известно.

Ольга чуть наклонила голову, чтобы не видно было ее глаз, которые помимо ее воли тут же наполнялись слезами. Она знала, как трудно было потом их подавить и убрать с глаз, но ничего тут поделать не могла. Прошлое никуда не исчезало, а будто каменной глыбой стояло в ней, вытеснив даже ее саму. Иногда Ольге казалось, что пропало то, что было ею прежде, а осталось лишь прошлое, и оно превратилось в ее душу. Тризна навсегда уничтожила прежнюю Ольгу.

Но Порсенна, всегда такой чуткий, уже не видел этого.

— Знаешь, княгиня, и слово «вдова» по–этрусски звучит почти так же — «втава». У нас нет «д». У этрусков та же «сутерниа» — сударыня… Капью — ваше капище — место, украшенное для домашнего богослужения. Там ставили фигуры богов, вазы. Каждая семья в Этруссии имела свое капище — пещеру. Там ставили саркофаги, урны, сосуды с пеплом членов семьи. Стены были расписаны так красиво, что там приятно было находиться, когда семья собиралась молиться богам об успокоении умерших и благах для них.

Оттого что княгиня Ольга опускала голову, у нее вдруг потемнело в глазах, на мгновение стало ногам жарко, и она почувствовала, что с трудом слушает Порсенну.

«Стареет, стареет, — подумала княгиня. — Ничуть, — тут же она поправила себя, — это я не поняла, что Порсенна — очень высокий жрец, но скрывал это. И я не поняла, не догадалась… В самом деле, как я не догадалась», — сказала она себе.

Княгиня Ольга старалась никогда не говорить собеседнику, что она догадалась о том, что он пытался скрыть. Но действовала и отвечала, будто он ей все сказал. Поэтому и шли легенды о мудрости княгини Ольги.

— Ты нашел то, за чем прибыл на Русь, — сказала княгиня медленно. И казалось, эти простые слова пробили брешь в горячности Порсенны, остудили ее.

— Да, княгиня, — ответил он, — я нашел, чтобы снова потерять… Я ведь понимаю, чем все окончится… Ты — мудрая правительница, и ты отреклась от веры твоих предков… Ты не хочешь торопить народ, но в Киеве уже стоят храмы новым богам. А новые боги неминуемо несут смерть старым богам…

— Порсенна, я люблю тебя. — Старик остановился. Они посмотрели друг на друга — и засмеялись…

— Да, да, да… Все прибывают сюда, ищут новых земель — их тут много, холопов, мехов, меда, кож, серебра… А ты… ты ищешь своих богов и любишь людей.

Порсенна чуть сдвинул брови:

— Ты знаешь, княгинюшка, что не всех, не всех… И этим мне не нравится твой новый бог.

Порсенна никогда не называл Его:

— Как это можно? Любить всех? А как же тогда быть с врагами? Ведь они есть у каждого…

— Вот–вот, и Святослав тоже твердит. — Ольга подняла руку, и камень в перстне — подарке князя Олега Вещего — сверкнул неожиданным лучиком.

Порсенна улыбнулся:

— Твой языческий — почти свекор! — посылает тебе помощь…

И вдруг княгиню Ольгу пронзило острое чувство, что она недооценивала старика, не понимала его полного знания — о многом… о многом…

Будто в подтверждение этих мыслей княгини Порсенна сказал:

— Твой Бог велит любить всех!.. Хорошо! Но скажи — как можно любить ехидну — ту, что убивает свою мать, рождающую это чудовище, ведь она разгрызает у нее чрево, чтобы самой выйти на свет. Я — что, тоже должен любить и ее?

Княгиня молчала, пораженная тем, что Порсенна так точно ударил, может быть, в самое больное место. Слова Святослава: «Как можно христианам ходить на войну, если они призывают прощать своих врагов? Греки лицемеры, им все нипочем, но нам‑то зачем?» — опять ей — уже в который раз! — припомнились вживе.

— И хорошо бы ехидна разгрызала чрево матери, если та родить не может. Но ведь просто рвется на волю поскорей, ей ждать невтерпеж…

— Спаситель говорит о людях, а не об ехиднах, — промолвила наконец Ольга.

— Ах, о людях?! — почти зарычал Порсенна. — Что же ты тогда древлянам‑то не простила смерти мужа? И правильно сделала! Нельзя было этого простить. Если бы ты не пошла тогда войной на них, столицы града Киева уже бы не существовало. И Перун ваш Полянский валялся бы на кострищах… Ты скажешь, что тогда была язычницей. А если сейчас вновь печенеги нападут? Простишь им? Отдашь Киев на разграбление? Что же ты молчишь, княгиня?

Порсенна вскочил и подбежал к столу, налил воды из ковшика, в маленький, с вырезанной на нем утицей, улыбнулся:

— Все внуков балуешь? А ведь именно им придется решать судьбу богов…

Холодок сжал сердце княгини.

— Да, придется им, — эхом ответила она старику.

— Я не верю во всемогущество одного Бога…

— Почему же одного? — сказала княгиня Ольга почти спокойно, — там три бога, троица, как у всех…

Порсенна пробормотал:

— Бог отец, Бог Сын, Бог Дух Святой… У каждого отца — почти! — у меня нет! — есть сын. Значит, тут настоящий Бог Отец и Дух Святой… Так?

Теперь встала княгиня Ольга. Она любила старика, но не выносила, когда он принимался рассуждать о христианстве…

Однако верная своей выдержке и правилу не показывать сразу собеседнику своего недовольства — кем бы он ни был, — княгиня Ольга подошла к резному угловому ларчику, открыла его и взяла, почти не глядя, длинную маленькую склянку с прозрачной жидкостью. Открыла пробку, понюхала и поставила на стол.

— Вот смотри, Порсенна, могу дать тебе в дорогу в Растов Великий — мало ли что может случиться в пути! — Княгиня долго протянула а–а-а, взглянув лукаво, показывая, что ничего не пропустила из объяснений про этрусское прошлое княжества. — Это святая вода. Из Царьграда. Стоит уже у меня два года. Ничего с ней не происходит — ни цвет, ни запах не меняется… Вот это и есть могущество христианской Троицы…

Старик неподвижно смотрел на княгиню Ольгу.' Она не поняла этого взгляда и продолжала:

— Шестого второго зимнего месяца Бог открыл небеса, когда в воды реки Иордан вошел Господь наш Иисус Христос, — Ольга осенила себя крестным знамением, — и тогда Бог Отец отворил небеса, выпустил Святой Дух, и он голубем сел на голову Христа… А вода вся — не только в Иордане, но во всех реках, источниках, озерах, морях сделалась священной. Вода этого дня целительна, она излечивает раны, и ты, Порсенна, знаешь, что рана Святослава была излечена именно этой водой, хотя он не христианин. Но по моей молитве Бог ему помог. И святая вода также…

Порсенна молчал, и княгиня подумала: «Ему нечего мне возразить!»

— Да, княгиня, ты права… — наконец заговорил он. — День, когда небеса или те, кто там находится, делают воду спасительной для человека, целебной, лечат его болезни, освобождают от злых сил и демонов, — благословенный день богов…

Княгиня Ольга почувствовала, как щеки ее вспыхнули, словно у девушки. Она была рада услышать такие слова от непокладистого старика. Но он продолжал:

— Этот день — единственный во всем году. И тайна этого дня сохранялась жрецами тысячелетиями…

Он подвинул к себе флакон, взял его в руки и прислонил к щеке.

— Подумай, княгиня, какая великая тайна заключена здесь… Один день в году… То, что хранилось бережно и тщательно… Сколько поколений жрецов Египта, Вавилона знали и охраняли тайну этого дня как величайшую тайну пирамид, христиане выбросили всей толпе… Теперь каждый холоп и смерд на Руси, не говоря уж о других народах и землях, знает, в какой день после зимнего солнцеворота наступает сокровеннейший день человеческого спасения… Вода становится лекарством и может спасти…

Княгиня Ольга молчала, пораженная.

Старик, казалось, ушел в себя. Он не отнимал склянки от лица.

Наконец Порсенна поднял голову, морщины на его лице будто резче прорезались, глаза ушли глубже, и Ольга невольно подумала: «Как же он стар! Какой Ростов, какие этруски… Никуда его не отпущу…».

Но он словно почувствовал ее настроение, медленно–медленно заговорил:

— Княгиня, я не знаю, вернусь ли я из Ра–а-а–стова живым. Поэтому признаюсь тебе в том, что никогда бы не сказал прежде…

Флакон был поставлен на стол, и княгиня, открыв его, пробкой, смоченной в святой воде, провела линию по лбу, потом по вискам, где уже давно отдавались удары ее сердца. Она и не заметила, как взволновал ее этот разговор.

— Я — жрец высокого ранга… Скажу тебе, что этруски знали тайну священной воды… Когда боги выгнали людей из рая — так написано в вашей Библии, но так повествуют и все священные сказания-— что когда люди сделались или возомнили себя равными богам, они были изгнаны оттуда… Кто как это отразил — это уже зависело от народа… Евреи написали, что бог изгнал людей из‑за женщины. Очень все туманно. Они сумели скрыть тайный смысл. Так вот, при изгнании из рая Бог открыл тайну священной воды, чтобы люди не погибли все от болезней и укусов злых зверей…

— Ты утверждаешь, Порсенна, что вода делалась священной и прежде Богоявления Христа? — спросила княгиня Ольга и перекрестилась.

— Да, — спокойно ответил старик. Он смотрел поверх головы княгини, куда‑то далеко–далеко… — Но это — жреческая тайна, она всегда скрывалась от людей, пока не пришли христиане… А вот тайна меда и яблок дана была им сразу, когда изгнанные покидали рай… Мед и яблоки они ели и в раю, и вот память о них была им оставлена, чтобы люди смогли на земле отыскать эти райские подарки. Все чтут яблони и мед, но только у вас на Руси сохранились с тех самых времен — изгнания! — настоящие праздники: Яблочное и Медовое Спасение… Сколько я ездил по странам, по землям, ходил по разным народам, никто и нигде этого не уберег… А Яблочное Спасение у вас празднуется ровно через 211 дней — спустя семь месяцев и тоже 6–го числа — в третий месяц лета,, когда с полей потом убирают зерно. А за пять дней до Яблочного Спасения — празднество Медового…

Княгиня молчала, не в силах вымолвить ни слова. Сколько лет прожил с ней бок о бок этот человек! Любил ее и Святослава — и молчал о таких важных, самых важных событиях… Впрочем, почему же — событиях? Разве можно всерьез назвать событием изгнание из рая Адама и Евы, о чем ей рассказывали еще в Царьграде перед крещением?

Дверь чуть–чуть приоткрылась, и голова слуги едва показалась, но Ольга махнула рукой…

«Господи! Как странно! Опять это удивительное общение с Порсенной. Она правительница, у нее столько забот, а тут — изгнание людей из рая…»

— Но ведь Медовое и Яблочное Спасение проходят каждый год, это праздники, в них принимает участие весь народ княжества… Это наши славянские торжества…

Княгиня не раз думала о том, что даже когда все киевляне и другие княжества Руси примут крещение, не следует отменять эти дни ликования. Они так объединяют народ!.. В память предков и в память трудов своих. Достать мед с деревьев очень трудно, пчелы кладут мед в дупла высоко, чтобы туда медведь не добрался… Бортники часто погибают, срываясь с большой высоты… Вот на днях только она давала приданое юнице из семьи княжеских бортников — отец погиб, сорвавшись с высокой липы еще прошлым летом…

И все‑таки княгиня Ольга нашла что ответить Порсенне:

— Ты забыл, что есть еще одно Спасение — Полотна… через девять дней после Яблочного Спасения…

«Последний этруск» рассмеялся и ударил себя ладонями по коленам.

— Ах, княгинюшка, ведь не зря же тебя называют Мудрой… В вашей христианской Библии написано, что когда Бог изгонял людей из рая, он изготовил и надел на них кожаные одежды… Значит, дело происходило зимой, в период дождей… Но когда наступило тепло, во что должны были одеться люди? Спасение во Полотне — это праздник Льна… Как у греков — прядущие мойры. Я очень люблю ваши русские летние Святки — медовые, яблочные, полотняные… Они нисколько не уступают зимним — когда и рождение бога света Световида, и Освящение Воды, и праздник Коляды на восьмой день после рождения бога…

Порсенна закатил глаза и пропел нараспев колядку:

Сеяли, растили гречу во все лето,

Уродилась наша греча и крупна и румяна,

Звали–позывали нашу гречу во Царь–град побывать.

Княгиня Ольга рассмеялась от всей души:

— А я и не знала, что ты так хорошо все запомнил! Жаль, что когда я была в Царьграде, не догадалась, чтобы мои гребцы исполнили во дворце колядки…

Княжой пир пировать…

Поехала греча во Царьград побывать

Со князьями, со боярами,

С честным овсом, золотым ячменем…

Ждали гречу, дожидали у каменных врат,

Встречали гречу князья и бояре

Сажали гречу за дубовый стол пир пировать,

Приехала наша греча к нам гостевать…

Порсенна оживился, вскочил и начал прохаживаться по византийскому ковру, постеленному в покоях Ольги.

— Я, княгиня, теперь никуда не хожу без главного снадобья ваших колдунов — золой из семи печей да земляным углем из‑под чернобыльника. Если что померещится — тут же Порошу…

— Тогда сознайся, Порсенна, что ты уже получил от няньки чертополох, зашитый в лен, который и возьмешь с собой в дорогу, — сказала княгиня. Она несколько напряглась, так как всякие разговоры о колдовстве часто и невольно приводили к невестке Марине, а этого Ольга не хотела.

Однако старик в своем увлечении не уловил перемены настроения княгини и продолжал:

— Как‑то я попал в дом, когда ведьму нужно заговаривать, чтобы через трубу не влетала… А гостя не должно быть… Так мне пришлось сделать вид, что я пришел лошадей посмотреть и убежал на конюшню, пока они еще и весь двор золой обсыпали и к воротам ходили, там трясли золу… У западной стороны, чтобы ведьма из трубы да на Лысую гору сразу бы не помчалась…

— А ты, я вижу, Порсенна, все, однако, подметил, — сказала княгиня Ольга, улыбнувшись: у нее отлегло от души. Невестка была ее постоянной заботой. Да и воспитание внуков, сыновей Святослава и Марины — Ярополка и Олега — часто не давало ей заснуть спокойно.

— Да, Порсенна, я тоже люблю наши летние Святки, наши Спасы — и медовый, и яблочный, и на полотне… Весь народ собирается, все рады друг другу, волхвы окуривают мед, яблоки, полотно. Юницы тут же стараются скорее проглотить кусочек освященного яблока, чтобы поскорее исполнились желания… Ведь тогда не нужно и к колдуну идти. Само исполнится. И я всегда так загадывала. Особенно когда молодой была, — сказала княгиня.

— Вот–вот, ты только подтверждаешь мои слова об особых свойствах яблок и меда в Спасы… — воскликнул Порсенна. — И этруски отмечали эти дни. Они благословенны небом и не катаются в разные годы по разным дням. Нет, это крепкие столбы… Таким и должен быть календарь — нерушимым, как скала. А То христиане придумали свой праздник Пасху менять каждый год — то так, то эдак, разве что можно упомнить человеку без священника, по–нашему — жреца. Ведь они временем ведают…

Княгиня Ольга смотрела на Порсенну и вспоминала все долгие годы, что они провели вместе. Никогда он ничем ее не обидел и никогда не дал ей повод усомниться в его доброжелательстве. Нет, это слово ничего не передавало. Он ее любил и никогда не дал ей возможности заподозрить его в том, что он бы спокойно выслушал от самого близкого человека, тайно сказанное о ней дурное слово. Княгиня знала — никогда!.

А ведь это единственное, на что может надеяться не только правитель, облеченный властью, но и любой беззащитный человек… Да, да, каждый беззащитен перед недобром, завистью, злобой тебя окружающих… И сколько бы ни сделал хорошего, всегда можно остаться недовольным, что этого хорошего сделано мало… Недостаточно… Надо было бы сделать другое, оно более важное… Как ей теперь остаться без него, когда он отправится так далеко? И неизвестно, надолго ли? С кем и когда сумеет вернуться?

Порсенна глубоко вздохнул и замолчал. Он понял, что княгиня его не слушает.

— Прости, княгинюшка, что я докучаю тебе своими этрусскими дисциплинами. — Он выделил это слово и повторил: — Его ведь римляне у нас украли. Как и все остальное. Тяжело тебе слушать меня… Но я боюсь — что станет с Русью?.. Ты думаешь, почему к князю Аскольду на могилу весь Киев бегает? Потому что Аскольд первым принял Христа и то, что он был любимым правителем, невинно погибшим, обманутым. Да, да, обманутым твоим князем–свекром Олегом. Потому что поворачивает у людей сердца к Христу…

— Что ты, Порсенна, — очнулась Ольга, — там у Аскольда часто языческие игрища ведут, свадьбы под ивой справляют…

Порсенна посмотрел на княгиню долго, молчал, потом вздохнул:

— Ты не знаешь тайны Аскольдовой могилы…

— Нет, не знаю, хотя слышала много, — громко проговорила княгиня, чтобы не уронить достоинства княжеского всеведения.

— Об этом потом, — глядя почему‑то в угол, почти прошептал старик, — а сейчас — кончим с календарем… Пока я все помню…

И он помахал в воздухе рукой, будто отбиваясь от кого‑то невидимого.

— У тебя что‑то болит? — спросила княгиня Ольга встревоженно.

И он просто ответил, будто о постороннем:

— Болит, болит…

«Не пущу в Ростов», — подумала она, но улыбнулась и сказала:

— После пойдем к няньке, если не хочешь к Валегу… А теперь — рассказывай…

Княгиня знала, что если человек одержим желанием что либо рассказать, что‑то выложить перед тобой, лучше его выслушать до конца. Она так и делала — это было ее правилом, которому она не изменила.

Откровения Порсенны были княгине Ольге интересны, потому что впервые бытовые, родные праздники, которые были известны с детских лет, окружали ее всегда, вдруг предстали в таинственном и загадочном, каком‑то чужом свете.

Княгиня Ольга вдруг тронула звонкий колокольчик, так что старик от неожиданности вздрогнул, и в ту же секунду явившемуся Акилу она сказала:

— Горячую мяту и ячменные лепешки с медом! И еще — спичака жареного, из вчерашних, что осетреник доставил.

Старик любил лакомиться рыбой, это княгиня знала и потому приказала принести спичака из доставленных сборщиком подати осетрами к княжескому столу. Спичаками звали красавцев–осетров, выловленных в Днепре, которые по вкусу были предпочтительнее самок–кашиниц.

Акил принес все так быстро, будто все стояло у него за дверью. И Ольга сказала ласково:

—Поешь как должно, Порсенна.

Нестерпимая жалость к нему стиснула ей сердце, и она подумала горько: «Не к добру…».

Жизнь — бесконечное прощание с теми, кого любишь. Они или уходят и не возвращаются, или умирают. Или становятся врагами, и тогда особенно страшно, если они остаются рядом с тобой.

Княгиня Ольга знала, что ее придворный лекарь Валег давно стал тем, на кого нельзя положиться.

Как это случилось? Она и не заметила, и это особенно было ей неприятно. Не доверять человеку, который должен лечить — это было даже опасно. Властолюбие его все расширялось, все больше выпирало, и недоразумения росли…

Из этих мыслей вытащил ее веселый голос Порсенны:

— Как все у тебя вкусно, княгиня! А уж мед — особенный! Не зря, не зря наши предки всегда женщину и мед воспринимали как близких друг другу. Смотри, ведь в нашем календаре через 40 дней после медового Спаса–Спасения — это после изгнания‑то из рая — как твои христиане говорят, княгиня! — не забыл присовокупить старик, — в восьмой день вересеня–сентября — рождение древнейшей богини Бабы. Ты скажешь — Богородицы, матери Христа? Но прежде ее была богиня Баба… Бабье лето… Новый счет времени, когда полагалось зажигать огонь через трение друг о друга двух кусков дерева… А готовиться к ее рождению начинали за 6 дней…

— Почему ты говоришь об этом в прошлом? — спросила княгиня Ольга, — ведь Бабье лето мы празднуем каждый год. А в Бабьем яре стоит у нас сама Баба — глиняная… Ты знаешь, как на поклонение к ней собираются все женщины, трут ее маслом, кладут цветы…

— Ах, княгиня, я столько всего видел в жизни, что уже и будущее различаю… Не тот стал народ… нет у него прежней веры в старых богов… охладели они… Уж на что любимые всеми зимние Святки — в честь Световида, Коляды, Святой Небесной Воды, так и то мне жрецы Коляды — колдуны — жаловались, что они не собирают столько еды и монет, чтобы и жертвоприношение достойное совершить, и своих колдунов оделить. Ведь колдуны — могучая часть жреца, но Коляда — только зимний бог, и колядуют только раз в году…

Княгиня Ольга задумалась. Мятное питье остывало перед ней, и легкие струйки последнего тепла расплывались в воздухе.

— Я знаю, что они никогда не выражали никакого недовольства и не ссорятся с волхвами Перуна. Ведь Перун — покровитель нашего княжества, и князь Святослав и его воины клянутся именем Перуна…

— …Белеса, — закончил Порсенна. — И Велеса!

«Да, Порсенна, — вспомнила княгиня Ольга, — ведь мой отец был жрецом Велеса, а я — берегиней…»

Княгиня Ольга приложила флакон со святой водой к груди и продолжала:

— Иногда это кажется сном… Оте–князь — верховный жрец Велеса, а я — маленькая девочка — берегиня… А ведь это тоже жрица, волхова… Не только Велеса — еще и Перуна, Но я тогда думала, что Перун — бог неба и войны, а Велес — бог скота, всех наших коров, коней, лошадок… Впрочем, все это так и есть… Но вот берегинь здесь, у Киева, нет… как на моей родине — на севере… Берегини выбирались из маленьких девочек… наверное, по смелости. Ведь так страшно иногда плыть по реке совсем одной… Когда дождь и ветер… и течение уносит.

— Ты была берегиней?! — с изумлением спросил Порсенна. — В это трудно поверить, отец–князь…

— Да, это так, — медленно ответила княгиня Ольга. — Мне трудно тебе все объяснить, но к тому времени, когда меня отдали в берегини, моей матери уже не было в живых… А мачеха хотела от меня избавиться… Вот, кажется, и я тебя удивила, — вскинула брови Ольга, — это было нелегко. По обеим сторонам реки стояли хоромы из березовых стволов, посаженных вкруговую. Ветви смыкались шатром, и летом там было прохладно и хорошо. Когда река замерзала, мы жили неподалеку, но постоянно ухаживали за хоромами, выметали из них сухие листья и ветки… Они стояли друг против друга — на обоих берегах реки… А мы, берегини, едва проходил лед, на челнах плавали от берега к берегу.

…Берег… берегини… береза… хором…

— На берегу росли березы, нам заповедали, что березы — это священные живые существа, души берегов. Каждый берег отделен от другого водой, никогда не может соединиться, обняться, одинок и поэтому враждебен. Над малыми речками только березы, если сумеют, коснутся друг друга ветками, сплетутся. И вот берегини вечно снуют меж берегами — чтобы они не вступили в борьбу и войну. Вода и земля — разъединены берегами, милостиво уложившими воду в свои берега, чтобы она не разлилась безмерно, не утопила людей. Выйдет вода из берегов — беда людям. И только молоденькие берегини молят берега, молят березы помочь бедным людям.

Порсенна смотрел ошеломленно.

Княгиня Ольга засмеялась:

— А ты и не знал, не ведал, с кем ты водишься, с кем беседу ведешь..

— Правда твоя, княгинюшка, — сказал Порсенна и отхлебнул мяты.

— Я иногда ночью очнусь — и мне чудится, что я в хороме, на берегу, что я опять берегиня и служу березе. Мы собирали каждый листочек ее, каждую веточку… В поле за березами стояла круглая глиняная печь, где только при ветре можно было все это сжечь… Все листики и веточки складывали в льняной мешок, его укладывали на березовую лопату — и в огонь… Одни собирают, другие метут, ну а я на челне плавала меж берегами… Там меня и увидел князь Игорь… Но только он сразу не понял, что была я берегиня…

Княгиня Ольга посмотрела на Порсенну и сказала:

— Только ты не говори, что у этрусков тоже были берегини…

Порсенна даже не улыбнулся. Он склонил голову, посмотрел куда‑то в дальний верхний угол окна.

— Хорошо, что ты меня упреждаешь… А то ведь сказал бы… Вы, русы и россы, как дети, не знаете своего прошлого… Так сказали когда‑то египетские жрецы о греках, но вы еще хуже греков… Вы не знаете, что Гиперборея —это ваше княжество Черниговское, оно и называется Северское. И пифийский треножник Аполлона там хранится с незапамятных времен… Я сам его видел, когда был в Чернигове… Мне показали его волхвы Чернобога. И Аполлон прилетал сюда… сюда… И матушка его была славянка Лето. И имя вам даже сохранили, а вы все не верите, отдаете чужим… Все готовы отдать… Как этруски…

Порсенна остановился, замолчал, затем продолжил так же горячо:

— Лето бежала из Гиперборейской страны на остров Делос рожать близнецов — Аполлона и Артемиду. И родила их в течение 12 дней — это время ваших Святок, и славянский Световид — это и есть Аполлон греков….Княгиня, поверь мне, сердце у меня болит, глядя на все, что делается у тебя в княжестве…

Ольга напряглась. Как истинный правитель, она не терпела никакой хулы, пусть даже и заслуженной… Но россказни Порсенны так далеки от жизни!

Княжеские заботы были воистину тяжелы, особенно ее мучили мысли о внуках… А невестки? Марина и Малуша…

С тех пор как княгиня Ольга стала христианкой, ей было иногда непереносимо сознание, что сын ее имеет не одну жену. Впрочем, таков был обычай и нравы, ничего дурного в этом не было… В сердце был какой‑то уголек… Он не жег и даже не тлел, а что‑то вынимал по частичке…

Но старик не унимался:

— Это мы, мы основали Рим, дали ему имя — Рума. У нас ведь нет буквы и звука О. Это римляне потом назвали РОМА. Мы основали город, выстроили храмы, стены, гробницы, мосты… И что же?! Когда сожгли Трою и Эней приплыл на кораблях в Этрурию — ветром принесло корабли, — то женщина Рума посоветовала сжечь их. Вот ее именем и назвали город. И тогда этруски Эней его товарищи возблагодарили небо, потому что это была их родина, родина предков… С той поры жены этрусков и римлян стали целовать своих мужей в губы…

— Ах, Порсенна, и чем только занята твоя голова! — воскликнула княгиня Ольга, потому что устала уже от этого изобилия ненужных ей далеких сказок.

— Подожди, подожди, княгинюшка, — отозвался Порсенна. — Я‑то о том, что тебе близко. Аполлон называл себя именем матери — Летоид, он всегда защищал мать. Он строил стены Трои и потом помогал троянцам в Троянской войне… Это наш бог, бог этрусков — Аплу, а значит, и ваш бог, бог русов и росов… Не зря он носил имена Дубового — Дримас, а ведь вы поклоняетесь дубам, вы, славяне… И еще — он был лебедем, а у вас лебеди — священные птицы. И гуси — священные, а они Рим спасли, наш Рим, Рим этрусков… И еще Аполлон — это волк. Имя Ликийский — волчий. Ведь зовут же у вас волка лыкусом?

— Зовут, зовут, Порсенна, поешь осетрины, — сказала княгиня Ольга устало.

— Но ведь лыкус — это ликийский! — вскочил старик. — И не зря близнецы в Риме сосали волчицу на Капитолии, а ведь он основан был этрусками. Волчица — это наш Аплу, это наша Ликия, и Аполлон Ликийский…

— И все‑таки, Порсенна, я не могу радоваться этому так, как радуешься ты… Просто у меня столько скорбей и горестей…

— Грешно, грешно, княгинюшка, не радоваться, глядя на белый свет! Что сказал бы твой прежний бог Радогост? Ведь только твой Христос велит все тужить да плакать… Этот мир проплачем, так в слезах и на тот свет приплываем… Я люблю этого вашего бога. Бог радости, бог радости гостям. Как только у вас могут обрадоваться и одарить гостя… Только у вас, на Руси это в обычае…

— Но ведь и у этрусков тоже? — лукаво спросила княгиня.

— Но ведь русы и этрусски — это прадеды и правнуки… — ответил Порсенна просто. — Я давно живу с вами и чем больше живу, тем больше вижу сходства….Прости, княгиня, я вижу, что ты устала, но я хочу, чтобы ты это знала: зеркала в жизни этрусков играли особую роль, зеркалами они смотрели в загробный мир. Туда смертному заглянуть нельзя, боги запрещают, и человек тут же погибнет. А зеркало навести можно, и на нем — вернее, в него увидишь то, что от нас всех скрыто. Ты думаешь, почему этруски остались и в Риме лучшими предсказателями? Да потому что они в зеркалах видят загробный мир, а там они получают прорицания будущего… Прости, прости, княгиня, я очень взволнован мыслью об отъезде. Да и я стар уже… Вдруг не увидимся?

Княгиня Ольга остановила его рукой, и он вдруг увидел в глазах ее слезы…

Старик наклонил голову над ее пальцами, сжимавшими и чашу с остывшей давно мятой…

— Но ведь и вы, русы, как и этруски, гадаете с зеркалами… И всегда только на Святках — а это время нашего Аплу–Аполлона… Да, да, этрусские зеркала — это магическое наведение того света… А ведь там знают и наше будущее… Мы только во сне иногда видим его… Ваши девицы при свечах гадают о будущем, о женихах…

Княгиня Ольга уже не знала, как ей остановить старика, он был неукротим.

— Только этруски знали и вы понимаете, что зеркало — это путь на тот свет. Ведь запрещено же у вас подносить зеркало к ребенку, пока он мал — иначе не вырастет. А роженице тоже нельзя смотреться в него — иначе может умереть… Вот теперь ты поняла, княгиня, как важно мне было у вас тут прожить годы… чтобы все увидеть… понять нашу связь… Наше родство меня все больше поражает, княгиня… Вот даже твой рассказ, как ты девочкой была берегиней…

— Неужели и у этрусков берегини? — засмеялась княгиня Ольга. — Не пугай меня!

Порсенна уже устал. Волосы на затылке были мокры от пота. Влажными были и ладони, и он беспрестанно потирал руки. Он отрезал кусочек осетра, но забыл положить его в рот.

— Это древний–предревний обряд. Вы переплывали воду подобно лебедям, а лебеди уносили Аполлона в страну Гипербореев… Наш Аплу прилетал к вам на Черниговскую землю… А вы ничего не помните… Берегини — это как наши крылатые богини, вечно наливающие воду — или несущие воду, или выливающие воду. Крылатые лебеди, любимые этрусками, крылатые богини с вечной водой… А наш бог Усил всегда плывет в челне! Не правда ли, Усил звучит почти по–русски? Наши демоны имели головы петухов, а у тебя до сих нор стоит двор для священных кур… И даже ты, княгиня, не тронешь их — иначе в Киеве будет бунт…

— Все войско моего сына и большинство горожан верят» своих древних богов, Порсенна, и ты это знаешь, — сказала княгиня Ольга холодно.

— Знаю, знаю, княгиня, — горячо отозвался старик, — я ведь не о том… Чем больше и крепче будут верить в богов своих предков, тем сильнее станет твое княжество… я об этрусках… Волки указывают путь в подземное царство. А имя Хорса вашего — это ведь наш этрусский бог смерти Харун… И ведь образом вашего Хорса часто служит волк. Ты же знаешь это… Но я надеюсь, княгиня, что вам, русам и россам, предстоит долгая жизнь потому что о смерти вы думаете мало, а мы, этруски, будто предчувствуя свое будущее, только и думали что о смерти… Путешествовали в это загробное царство постоянно, а вы любите жизнь, радость, Радогост у вас… Все гробницы этрусков обращены на восток, откуда они пришли, на западе для нас — мир зла… А слово «волки» — по–этрусски — вольчи… Пан был самым древним богом этрусков, а от них уже перешел к грекам… Даже богиня Аега — ваша Баба–яга — наша этрусская… древняя… И алтарь нашему Аплу–Аполлону ставили колонной с острием наверху, и называлась она алтарем Агийеусом… Впрочем, прости, прости, княгиня… Иногда, когда я хожу по Киеву, мне кажется, что меня может разорвать от тех мыслей и чувств, что меня обуревают… И оттого что мне некому все рассказать… Вот поэтому я и обрушиваю все на тебя… Копится в тебе, копится, а потом — вдруг прорывается… Как водой сметает все… И я не могу уже остановиться… Ведь ваша самая древняя вера — еще древнее Перуна и Велеса — еще когда вы только пришли на эту землю — а это было давно… Когда ваши жрицы назвали себя русалками — жрецами религии русов, когда главными богами у вас были Даждьбог, Троян и Дева–Обида. А у нее‑то за плечами крылья колыхались лебединые. Это ведь потом римляне у этрусков переняли богов делить на троицы и двоицы, у греков этого не было. Так, свалка. Да, княгинюшка, недавно я вспомнил, что по–этрусски «сваль» означает «жить», а у вас свальными звали игрища… знаешь, про что я говорю. Да скажу тебе, что и у христианских ангелов — крылья‑то тоже лебединые…

Княгиня Ольга уже очень устала, но она только покачала головой:

— Ах, Порсенна, Порсенна! Как мне жаль, что все твои мысли обращены лишь в прошлое… да еще такое далекое… а мне так нужно с тобой посоветоваться… Приходи ко мне завтра с утра. Только обещай, что не будешь говорить со мной об этрусских и римских и наших древних богах… У нас дел полно».

Как учуял за дверью Акила, что разговор уже окончен… Он неслышно вошел…

Порсенна поцеловал руку княгини, и опять у нее сжалось сердце.

Глава 15

Откуда прилетает кукушка?

Княгиня Ольга не раз впоследствии вспоминала тот вечер в гостях у древлянского князя Мала. Тогда ей совсем не казалось важным, какое княжество древнее — Древлянское или Киевское. Какие готы, где жили, как их звали, куда они ушли. Воевали ли древляне в войске Аттилы, и как он умер… Кто победил Аттилу, и что помнят древлянские жрецы.

С той поры и князь Мал приезжал в Киев, и княгиня Ольга с князем Игорем бывали и в святилищах — знаменитейших! — древлянских, и в Искоростене, и других градах… Но тот дым костров Красных горок, вероятно, будет помнить всегда.

Иногда бывают мгновения женской жизни, когда всего важнее полнота, ощущение возможности счастья, дороже, чем оно само, всегда недостижимое. Тогда вдруг что‑то почудилось в воздухе ли, в доносившихся песнях хороводов, светящихся огнях костров, в просторе, открывшемся с крепостной стены, — как будто ты приподнимаешься над собственной жизнью. А что случилось? Да ничего… Стрижи пролетели…

Князь Игорь был суров. Она знала его любовь к себе и знала свое чувство к нему. Но мужское восхищение трогало ее. И восхищение князя Мала было столь неподдельным и вместе с тем сдержанным, что оно чем‑то задело ее.

Князь Игорь был ревнив. Он даже ревновал к ней князя Олега, который искренне ее полюбил. Только теперь княгиня Ольга и стала понимать, что князь Олег своим особым даром распознавания людей увидел в ней то, что другие не понимали, о чем никто не догадывался. Он угадал в ней будущую правительницу — дар, редкий в женщине.

Князь Игорь этим был удивлен и даже не очень обрадован, он любил Ольгу, но не видел в ней того, что прозевал князь Олег. Все это вызывало в княжеской семье ревнивые переглядывания, потому что на большее никто не осмеливался — князя Олега все боялись.

Князю Игорю даже как будто не хотелось, чтобы Ольга занималась чем‑либо, кроме семейных обязанностей и княжеских, ведь все женщины находились в ее ведении и подчинении — от княгинь и боярынь до простых холопок и смердок… Забот у нее хватало, и княгиня Ольга радовалась всякий раз, когда удавалось выехать с князем Игорем за пределы Киева…

…Как тогда — видимо, уже после Красной горки — князь Игорь отправился вместе с ней к святилищу Ярилы на реке Ярынь в Древлянском княжестве.

Озабоченный военным союзом, князь Игорь старался показать всем древлянам, что боги у них одни, старые, славянские, единые для всех, еще с той поры, как шли с Дуная…

Да и сербские славяне, что на Балканах остались, также поклонялись Яриле, как и другим богам… Боги одни — значит, и душа одна, значит, и семья единая…

На реке Ярыни стояло огромное святилище, куда приходили на поклонение со всех земель. Ярила — бог плодородия, всего живого, чем ярится земля, родящей силы ее, плодоносящей ярости. Ярила же и бог молодых, недавно рожденных. Поэтому четвертый день четвертого месяца весны (новый год начинался с травеня[154]) толпы молодых из всех земель и княжеств русских устремлялись на поклонение к Яриле. В его святилище стояли белые кони, как у Световида, и сам он, одетый в белоснежную льняную рубаху, украшенный ржаными колосьями и венками полевых цветов, смотрелся добрым русским молодцом, с невероятной силищей. Все зависит от расположения Ярилы к людям — и урожай посеянного, и приплод скота, и умножение семьи. Рассердится Ярила — не взойдут посевы, высохнут дубравы и травы, падут стада без всякого приплода и люди останутся без детей… Могуч, могуч Ярила, все люди и вся жизнь их — в его власти. Захочет он, чтобы уродило поле пшеницу, рожь ли, ячмень, овес — и Стрибог не сумеет развеять зерен, и Даждьбог не сожжет леса… Отовсюду пробьется своей силой Ярила, все одолеет… Молодая сила, молодая ярость каждый год заставляет траву покрыть зеленью все поля, луга, леса, выбросит на ветках листву, выгонит из посеянных в землю зерен колосья, чудом достанет из‑под земли неизвестно откуда явившиеся грибы, только Ярила и может их вызвать — без веток, без листьев, а растут…

Сплетаются корни, является Ярь — ползут, ползут: березовая ярь — подберезовик, осиновая ярь — подосиновик, дубовая ярь — дубовик, сосновая ярь — рыжик… Вот только от корней трав рождаются поганки, поганая ярина…

Впрочем, под Киевом рыжики не растут, они на псковской земле ярятся, так и сыпят повсюду, едва в лес войдешь…

Ярый хмель подарен людям Ярилой, чтобы они варили пиво, веселились и славили его могущество.

А ярый мед от ярых пчел от молодого улья?! Вешние посевы только Ярилой и поднимаются, да как быстро!

Яр и ярина — это сила земли, способной рожать. Не захочет Ярила — все останется бесплодным. Поэтому ярость — это и похоть. Собирается молодежь на праздник Ярилы — погулять, невесту Выбрать, в горелки поиграть…

Деревянного Ярилу выносят из святилища и, изукрасив его, торжественно, в шествии волхвов–жрецов, обвитого хмелем, убранного венками и колосьями, медленно спускают к реке. Здесь начинается веселье.

— О! Дионис! О! Вакх! — шептал рядом с ними Порсенна.

Парни отдельно, девушки–юницы — отдельно. И все выбирают себе живого Ярилу. Молодец сидит на белом коне, босиком, чтобы вбирать силушку от ярой земли, на голове — венок, в руках — ржаные колосья… Девицы тоже выбирают Ярилу, наряжают ее в белое, в цветы, сажают на белого коня. Ярый конь… А перед Ярилой из святилища приносят в жертву ярых овец, молодых, баран да ярочка… А еще приносили яретину — шерсть с ярых овец, состриженную на десятой неделе отроду, ярый воск, чистый, белый…

Сходятся и расходятся длинными змеями шествия мужского и женского Ярилы… Гусляры играют, сопели, дудки… Веселье. Радость. Льется рекой яровое пиво — из пшеницы, ячменя, овса. В руках у всех ярской пшеничный каравай — высокий да пышный.

Ярила из святилища, мужской Ярила, женский Ярила… В каждом княжестве свои святилища Ярилы — где Ярилина долина, где Ярилин холм, но всюду есть Ярилины плеши, где погребают Ярилу… Холм, а на нем — плешь…

Вот приблизилось шествие с красивой девушкой, живой Ярилой, на белом коне, окруженном хороводом. Пение слаженное и веселое:

Волочился Ярила по всему свету,

Полю жито родил,

Людям детей плодил.

А где он ногою,

Там жито копною,

А куда он взглянет,

Там колос зацветает…

Не сейчас, не сейчас погребут Ярилу, сейчас все его славят. Ярилину силу, Ярилину мощь… Ярилину ярь… Ярилину ярость.

Бабка княгини Ольги жрица–волхова была, а Ольга совсем недавно только узнала, почему у этого могучего бога нет супруги, почему выбирают ему каждый раз «женского Ярилу», но даже не всегда кличут ее Яриной…

Когда ходил отец по славянским землям Балтии в полюдье[155], собирал там дань, побывал он и на острове Рюген— стоят и ныне святилища славянских балтийских богов. На севере в Арконе — храм Световида, на юге в Коренице — святилища Яровита–Руевита, балтийского Ярилы. И даже само название Кореница говорит о главном назначении Ярилы — корни его, корни дают земную ярь, сплетаются, растут, гонят побеги из земли, под небо, под солнечные лучи, под небесную влагу — дождь. Если бы каждый год не хоронили Ярилу, то эта его ярь уничтожила бы всю землю, заполонила бы его корнями, да побегами, да стволами, да злаками, выросли бы они немерянные, так что и убрать бы их люди не смогли бы.

А приплод скота! Ярила бы умножал бы, да плодил бы и людей и скот, так что никому не осталось бы места на земле. Вот и приходится умерять Ярилу, ограждаться от него, от его силы похотливой да яростной… Хоронить — хоронить Ярилушку, чтобы в свои коренья он схоронился, своей ярью бы укрылся, до следующей весны радостной, когда будем опять его славить…

Река Ярынь была любимым местом Ярилы. Не одно его святилище тут стояло, и древляне уверяли, что первыми их тут поставили далекие предки» что шли с Дуная, изнемогли в пути, потеряли почти весь скот, много людей умерло в дороге от болезней, и вот когда достигли реки, назвали ее Ярынью, опустились все на колени и обратились к богу Яриле, чтобы помог им.

И Ярила помог споро и скоро — чудодейственно быстро пошли приплоды скота, молодая зелень исцелила болезни, любовь, исчезнувшая было от тяжести пути, вновь набрала силу, народилось много детей, жеребят, овечек, коз, поросят, кур да петухов, а яровые посеянные завалили всех урожаем — рождением всех плодов и колосьев… Много поколений сменилось в Древлянской земле, а благодарная память Яриле не погибла, да еще приумножилась славою по всем землям…

Ах, как хорошо играют гусляры! Совсем как на родине княгини Ольги, во Пскове… Славят они подземную силу корней — ярь Ярилину… Любовь его неукротимую. Не зря и гуселки‑то называются яровчатыми[156]… Перебирает гусляр правой рукой свои струны, а левой Глушит ненужное рокотание… Гудение струнное… Любит Ярила гусли яровчатые, под пение даже корни растут быстрее и колосья силу набирают, все на земле поворачиваются друг к другу с любовью… Едет и идет молодежь на ярилки–гуляния, чтобы вспыхнула любовь ярая да быстрая, что сильнее всего на свете… Сам Ярила–гуляка любит менять своих подруг, сеет он семена свои, что рожь в поле…

Вот и вышла у него размолвка с супругою своею — богинею, что влюбилася в него без памяти… Никто не знает ее имени. Это богиня тайная и могущественная, и после ссоры с Ярилою ни один человек не может поклониться ей. Иначе Ярила рассердится…

Богиня мечтала о браке с Ярилою, но он не способен соединиться лишь с одной женщиной. В гневе выгнал он ее с небес, с полей, где живут боги. А изгнанная богиня, да еще своим мужем — это только на потеху даже людям…

Вот и превратилась богиня в птицу кукушку. Не хотел Ярила своей семьи с ней заводить — и у кукушки своего гнезда нет. Нет у нее своего кукуша — вот и спаривается она с разными птицами — с вороном, соловьем и петухом. Не хотел Ярила своего дома иметь, родных детей растить, холить — и кукушка своего гнезда не вьет, а яйца подкладывает в чужие гнезда. Сердятся за это на нее птицы, да не могут ничего поделать: подложит яйцо такой окраски, что со Своим спутаешь. Не простая птица, а вещая!

Улетают птицы на зиму в вырий — рай, где птицы — а ведь они уносят души мертвых! — пребывают до весны, когда возвращаются на землю. А кукушка — ключи от вырия с собой носит, ключница она рая. Поэтому кукушка первою улетает и последнею весной возвращается.

Знает вещая кукушка, кому сколько жить на земле. Если кто ее окликнет и спросит: «Кукушка, кукушка, сколько мне жить?» — кукушка откликается и откукует, ответ даст.

Не поймешь толком, кто такая кукушка. Здесь, в Киевском княжестве, кличут ее зегзицею… То ли вдова, то ли мужа не любит, то ли молодая девушка, что не послушалась отца с матерью да пошла замуж, а там счастья не нашла…

Кукушка–зегзица — женский оборотень. Девичья волюшка неведомой богини… Но чувства ее к Яриле, так жестоко с ней поступившего, все равно видны: кукушка выступает часто, защищая скотину, пчел. Она предсказывает людям беды, которые с ними могут случиться, если она рано покинет вырий и прилетит, когда еще лес листвой не покрылся (а ведь это Ярила определяет!) — предвещает голод, неурожайное, бесплодное лето. Иногда, чтобы люди поняли это, кукушка подлетает близко к селам и кукует, кукует.

Почему бывает неурожай у Ярилы? Знает ли об этом кто? А кукушке это ведомо; Знает она и когда кто замуж пойдет — к этому дому и подлетит и сядет куковать… Или свадьбу — или смерть… Женская богиня знает, поэтому и девушек, что скончались рано, не став ни женой, ни матерью, хоронят как невест…

Никто не знает иного обличья богини, кроме ее птичьего облика… Остается она неведомой и всем, кто поклоняется Яриле.

Однако когда все славяне жили еще на Балканах, то отмечали Куков день, куковци… Но что это значило — было утаено и от них…

В вырии — ключами от него владеет богиня, на земле являющаяся людям кукушкой, — стоит мировое дерево. В ветвях его живут Солнце и Луна, птицы сокол, соловей, в стволе — пчелы, а в корнях… Корнями Ярила ведает…

Незадолго до того, как княгиня Ольга выехала на реку древлянскую Ярынь, поведали ей волховы богини Лады запретную для людей тайну. Ведь знания даются только жрецам–волхвам, князьям — верховным волхвам, а людям знания не положены… Им нужно князей слушаться, детей растить, урожай собирать да богов почитать… Но княгиня Ольга стала верховной жрицей–волховой, когда скончался князь Олег… Упокоили его в большом кургане в любимом им граде Старой Ладоге…

Стал княжить князь Игорь…

И поведали — поведали Ладушки о богине Незнаемой… Зовут ее Дева–Обида, и прилетает она на землю не только кукушкой куковать, но и Лебедушкой. Даже когда летит она на землю с небес, то крылья лебединые у нее за спиной развернуты… Не садится она в колесницы, как греческие — эллинские богини, что воробушков запрягают… Гордость свою Дева–Обида блюдет, нрав свой показывает… Не хотела смириться с изменами Ярилы, вот теперь и страдает в одиночестве…

Но она вознаграждает себя на земле общением с женщинами, обученными ею колдовству и превращениям… Все они Могут стать белыми лебедушками, а потом вернуться обратно в человеческий вид, но для этого нужен кусочек пряжи из стеблей крапивы… Если забудешь его и не накинешь вовремя, то уже останешься тем, кем подсмотрит человеческий глаз — после змеи самый ядовитый и смертоносный: или лебедью, или девушкой с вечной мечтой взлететь в небо…

Кукушка тоже, как откукует, если еще не пришла пора улететь в вырий, прячется в крапиве…

Как рожь заколосится, так и не услышишь уже кукования кукушки… Люди говорят, что кукушка ржаным колоском подавилась… Это потому, что празднуют Ярилу с ржаными колосьями в руках… Вот кукушка и давится этими колосьями…

Если подсмотрят люди, на каком сучке–веточке кукушка сидела, то непременно потом его отломят и носят с собой. Охотникам удача будет, а женщинам надои молока от коров, если этим сучком да по кринке провести… А в лесу растет еще цветок Девы–Обиды — это кукушкины слезки… Корень его раздвоен — как бы муж и жена. Кто сорвет его и умело употребит, тот в любви удачлив будет…

Это княгиня Ольга знала уже давно — бабка еще этот корень собирала, в берестяной короб укладывала, а потом молодицам пить давала…

Кукушка… Кукушкины слезки… Да еще береза — берегиня — на берегу растущая, своими ветвями два берега реки соединяющая… Любит кукушка на березе сидеть.

Как начнут хоронить Ярилу на Ярилиной плеши, так тайно собираются молодицы или девицы в лесу, делают из корня кукушкиных слезок туловище богини, головку, покрывают ее женским убором и, сокрыв в берестяном кладенце, оставляют ее на ветвях подруги… А сами едят яичницу из яиц, из дома принесенных, в сокрушение тех, что оставляет кукушка в чужих гнездах, да и возвращаются домой тайно… И ни один мужчина — ни брат, ни супруг, ни любимый — не должен знать, что кукушку тоже похоронили, как и Ярилу… Всякая женщина должна уметь хранить свою тайну. И это прежде всего тайна невидимой богини Девы–Обиды…

Лебеди да кукушки, да кукушкины слезки — вот как она является. И никто не знает, какое в вырии растет райское дерево: то ли яблоня, то ли береза, то ли сосна, то ли рябина… Но всех нужно почитать и уважать… Иначе рассердишь богиню.

Связаны все женщины этой тайной. Иногда и не поймет их никто, думает — глупость бабья да причуды глупые, а на самом деле — знают они то, что мужчины и во сне увидеть не могут…

Сказали Ладушки княгине Ольге, что кроме кукушки да кукушкиных слезок любит богиня Дева–Обида вырасти иногда рябиной алой… Отомстит тому, кто ее сломает, но и вылечит тех, кто сквозь нее пролезет. Любую болезнь отведет. От порчи спасет. Поэтому нельзя рябину на дрова рубить, ломать, а скажи кому — не поверит… Тоскует рябина, печалится и душа богини Девы–Обиды… Поешь горьких ее ягод — узнаешь печальные ее думы… Но тому, кто понимает ее горькую долю, отплатит Дева–Обида своим участием, подарит божественное знание, в порыве благодарного чувства.

Не все, не все оказываются его достойны… Начнут хитрить да свою выгоду искать, превращаясь тогда в ведьмачек…

«Марина!» — подумала бы при этих словах и похолодела бы княгиня Ольга, если бы сейчас их услышала… Но в ту пору ей и горя мало было. Все казалось радостным и радужным, как радуга…

Даже смерть была не страшна.

В Константинополе увидела Ольга изумление в глазах придворных, когда император Константин говорил о доблестных россах, не боящихся смерти воинов и отпускающих побежденных, не делающих из них себе рабов.

Русская ярь — это справедливость…

Тогда в Царьграде, в гостях, она все повторяла: «Сколько ни куковать, а к зиме — отлетать…»

Княгиня Ольга уже была вдовой, погребен был в древлянском кургане князь Игорь, казнен был ею за его смерть и князь Мал.

Не кукушка кукует, а жена горюет…

И стала княгиня Ольга христианкой. Но рябину не ломала, а на лебедей смотрела с удовольствием, любуясь их красотой…

Глава 16

Звездное небо

Когда женщина выходит замуж, то у нее главная забота — не понесла ли… Это рождает ощущение временной жизни: сегодня не тяжела, а что будет завтра — неизвестно.

Да, любовь мужа, отношения в семье, заботы и хлопоты, но над всем стоит неведомая и не зависящая от тебя главная цель: все ждут наследника, работника. Но вот приходит срок — а ты опять пустая, порожняя, и тогда кажется, что тебя словно выпили, а воды налить забыли…

Мольбы богиням Ладе, Макоши, Неведомой богине, имя которой и произносить нельзя простой смертной, бесчисленные жертвоприношения и зерном, и плодами, и ярочками–овечками, курочками да петухами, а главное — яйцами — заботы и мысли об этом требуют немало сил душевных.

Но главная связь женская — с птицами. Птица — душа, птица уносит нашу душу в вырий, на ветви Дерева…

Даже у древлян, кажется, не осталось прямых потомков тех, кто шел с Дуная, но предания об этом, песни, живут в каждом доме, в каждом роде, в каждом граде…

Мужчины ехали на конях, женщины — в повозках, их везли лошади. Могущественные кони Световида одолевали путь там, где человеческие силы были беспомощны… Куры в руках женских не только кормили всех яйцами, но и предсказывали трудности пути, которые надо было осилить.

Долгой была дорога, куковали кукушки, кричали грачи, вились ласточки, соколы взмывали вверх, ястребы падали с высоты, чтобы схватить петуха… А они все двигались на север, ведомые яркой звездой Семика…

Семик, Семик, путеводный Семик… Днями отдыхали в тени дубрав, под могучими дубами набирались сил, а ночами шли и шли, и семь звезд Семика пылали над головами…

Семиком называли любовно — ласково, по–домашнему… Хотя в пути дома не было, и все, словно кукушки, в дороге искали и не могли найти гнезда… Свой дом — свое гнездо… А тут уже давно дом был на колесах…

Звезды Семика лучились и светили, и все молились Семику, чтобы не оставил, не покинул, вывел на единственно верную тропу или дорогу…

Днем высылали людей, чтобы разведали, где есть родники с водой, и помогли избежать встреч с кочующими незнакомыми племенами…

Иногда пережидали, избегая столкновений, укрываясь в зеленых шалашах, чтобы не привлекать внимания двигавшихся с торговыми обозами людей, которые могли бы разнести вести о передвижении племен…

Но едва появлялся на небе Семик, все сразу оживали, будто мать родную увидели…

На этой земле жили и скифы, и греки, и много святилищ встречалось на пути. Самое опасное на незнакомой земле — обидеть местных богов. Еще прежде чем пускаться в дальнюю дорогу, ее прошли волхвы–жрецы, чтобы знать, куда вести народ. И конечно же, князья–вожди также знали дороги…

Все заранее были осведомлены, что священным животным скифов является заяц, славящийся своей плодовитостью, иноземцы не должны охотится на него…

Трогать и убивать зайцев было строжайше запрещено. Скифы пьют вино неразбавленным, как греки, а чтобы поклясться, наливают в кубок вина, делают на теле надрез ножом и кровь смешивают в кубке, погружая в него и меч–акинак, и стрелы, и двойную секиру. Потом выпивают это вино с кровью — и клятва нерушима.

У славян не было бога войны, они не поклонялись мечу, хотя и были отличными воинами и завоевали немало земель, но никогда не уничтожали и не насмехались над неведомыми им богами.

Присматривались с уважением и перенимали то почтение, что по началу было даже непонятно.

Скифы жили в степях, не поднимаясь в леса. А прорицатели их гадали на ивовых прутиках: разложат целый пучок по одному, потом опять собирают и опять раскладывают и предсказывают, что будет. Или обдерут кору липы, разрежут кусок на три части и переплетают, и расплетают пальцами, и бормочут только им ведомое…

Впрочем, греки тоже считали иву священным деревом, и все славяне на Дунае почитали вербу, так что даже было неудивительно, что и скифы гадают по иве–вербе… «Расти, как верба!» Сербы хлестались вербой, русы тоже, славяне без вербы и прожить не могли: ветками ее защищались от грозы и града, от пожара, бросая в огонь, вот и везли с собой ветки вербы, чтобы лечиться в пути и от врагов спасаться… Боялись— вдруг на новой земле не будет такой или не станет помогать…

Славянские земли располагались повсюду: и в Балтии, и на Балканах, и за Карпатами, и в Италии, где жили венеды, а самое северное святилище было на острове Рюген — Руяне.

Там полуостров Битов с отвесными склонами из мела, где гнездились ласточки, и на конце его — Уркане — находилось святилище внутри огромного земляного вала. Световит — бог победы!

К нему ехали со всех земель… Князья, приезжавшие на поклонение, непременно приносили в дар белых коней, только на них ездил Световит. А еще он любил красный прет — цвет победы, и жрецы его надевали лишь красные одеяния. В святилище была красная завеса, и крыша над ним — тоже красная… Четыре головы бога смотрели по всем сторонам света, чтобы тотчас же увидеть опасность.

Аркона — север, так прозвали греки Северную звезду — Арктос… Греки любят всему давать свои имена, после них даже римлянам нелегко было, но их упорству можно позавидовать: римляне мечтали покорить весь мир, а для этого должен быть один язык и одни боги. Всех греческих богов переиначили на свой лад.

С римлянами славяне общались издавна, от них и печь свою знаменитую взяли. В ней и печь, и варить, и сушить, и даже париться можно.

Скифы же парились, на раскаленные камни бросая семена конопли, под конопляными полотнищами или шкурами. И одевались в конопляные одежды — не хуже льна…

А женщины скифские растирали в пену с водой кусочки кипариса, покрывали себя этим месивом, а потом снимали его и были молоды и прекрасны.

Бедные скифки! Всю жизнь они проводили в повозках, не было у них своих домов, о которых так истосковались славяне, пока шли под Семиком на север, на север, от берегов прекрасного Дуная…

Лада, Макошь, Неведомая богиня… И конечно же, богиня Семаргл… Без нее и не одолеть бы этого пути.

Семик — семь звезд Небесной Повозки, теперь в повозках и едут славяне.

Славянки. Мужчины же верхом, верхом, на конях…

Но два Семизвездия на небе — Небесная Повозка, с дышлом, Семик — и Семизвездие, которое греки называли Плеяды, и на Дунае так звали их — Голубками или Утиным гнездом. Стожары, Бабы… Волосожары…

Это было женское созвездие, и женщины его особо чтили,.

Славяне шли с берегов Истра–Дуная, с Пелопоннеса, где жили еще до того, как туда пришли эллины[157]… Теперь Порсенна говорит: «Первыми там поселились пелазги–этруски… У них были первые люди, они осилили Хаос…»

Пелазги–этруски верили, что первой землю создала богиня Эвринома. Она отделила землю от неба и на радостях начала плясать. А тогда за ее спиной возник ветер. Богиня сжала ветер в руке, и явился великий змей Офион. Ветер был северный, Борей, как и страна, откуда пришли пелазги–этруски, и поэтому он принес змею–желание — ярь. Офион обвил богиню, и она зачала, а потом превратилась в голубку, села на волны океана и снесла Мировое яйцо. Офион семь раз обернулся вокруг этого яйца и высиживал его, пока оно не раскололось пополам. И из этого яйца явилось все, что только существует в мире — солнце, луна, земля, планеты, звезды, а на земле — реки, горы, травы, деревья, звери, птицы.

Тогда в Древлянской земле все эти сказки казались столь же забавными, как песни гусляров.

И вот только теперь княгиня Ольга, ставшая христианкой, понимает, как все непросто и как эти сказки тесно сплетены с повседневной жизнью. Тесно сплетено. Как корни деревьев весной, полные желания яри — живительной мощи.

Пеласгом — первый человек, и появился он из зубов змия.

Порсенна воздевал вверх руки и, показывая на Змиевы валы, восклицал: «Вот, это наши, наши Змеи!»

Все улыбались над чудаковатым то ли жрецом, то ли лекарем, то ли предсказателем.

Князь Игорь не хотел заводить при дворе предсказателя, считая, что волхвы–жрецы и так точно и верно скажут ему правду о том, что будет. А о том, что было, и они молчали.

Прошлое разрушает настоящее и может повредить будущему», — часто повторял Порсенна, и только теперь княгиня Ольга могла в полной мере осознать справедливость этих слов.

Да, да, прошлое часто искажает настоящее, вламываясь в него своими останками, коверкает его возможности и не дает родиться новому. Поэтому так мудры славяне, что каждый год хоронят прошедший, что ублажают на Радуницу своих покойников, чтобы им не было обидно — их уже нет на земле… Связь с ними и любовь ушедших так важны каждому живущему…

— Жрецы держат в руках прошлое каждого народа, каждого племени, каждого рода, — говорит ей Порсенна, — поэтому они так могущественны, и даже князья так зависимы от них…

— Но мы сами верховные волхвы, — возражает Ольга.

А Порсенна загадочно улыбается:

— Но ведь у вас нет сил уследить за каждым святилищем и его главным жрецом. А часто бывает так, что хватит и одного, чтобы все исказить…

О да! Теперь княгиня Ольга знает всю правоту его слов. Борьба богов — старых и молодых — как тяжело она отражается на жизни княжества! А ведь уже и христиан немало, и всех нужно защитить и не дать вспыхнуть вражде…

Славяне шли по звездам и смотрели на них, и надеялись, и молились…

Всходили Плеяды, и греки выходили в море. И славяне тронулись в путь…

Греки давно уже нашли дороги, ведущие в страну гиперборейцев: еще когда Геракл преследовал лань Артемиды, он зашел в далекую Истрию (а Истр — Дунай, Дунай!), а потом и в страну гипербореев… Ветры ведь считались душами мертвых и находились в ведении богини смерти. Они принадлежали древней богине Гере.

— Греки у нас украли богиню Геру и сделали своей! — кричал Порсенна. — А когда она была нашей, то была главной богиней — кукушкой! А Зевс был ее братом–близнецом! Но он влюбился в сестру, принял вид кукушки, и когда Гера прижала к груди эту пеструю птичку, он принял свой прежний вид и овладел сестрой. Теперь эту гору зовут Кукушкиной горой в Арголиде. Зеве воспользовался любовью сестры к кукушке — ведь ее скипетр украшала эта птичка… И в Микенах я сам видел храм, на крыше его кукушка… И на Крите я был — там тоже на лабрисе[158] сидит кукушка… Вот вы поклоняетесь Неведомой богине кукушке, а я‑то знаю, что вы поклоняетесь нашей богине пелазгов — старой Гере, наделявшей даром пророчества. Поэтому и кукушка пророчит… А Зевс, после того как Гера вынуждена была пойти замуж, устроил свадьбу, и Мать–Земля (у вас‑то, славян, та же богиня!) подарила Гере дерево с золотыми яблоками, за которыми потом стал охотиться Геракл. Но ведь и у вас праздник Яблок!

— Да ведь вкусные! — засмеялась княгиня Ольга.

Но Порсенна не любил, когда его сворачивали на простую жизнь: «Каждая вещь в нашем доме — это подарок богов, только мы не знаем этого!»

— Гера была главной богиней на Крите и в Микенах, пока пелазгов не захватили греки… Вот тогда Зевс и отнял у Геры ее скипетр с кукушкой и выбросил всех богов из гнезда…

— Значит, ты, Порсенна, наблюдаешь за нашими богами и всех возводишь к своим? — засмеялась княгиня Ольга.

— Ах, княгиня, вы, славяне, удивительно беспечны к своему прошлому, я еще и еще раз говорю: у нас оно общее. Я не видел столь беспечных народов, лишенных желания покичиться, побахвалиться своими героями, как умели это делать греки, а потом римляне.

— Ты так хорошо рассказываешь, Порсенна, что я готова тебя слушать и слушать! — говорила княгиня Ольга сейчас и в то время, когда была совсем молода.

— Но не думай, что Гере потом было сладко жить. Зевс гонялся за всеми женщинами, а Гера родила уже от него трех детей. И тогда она приставила к мужу стоглазого Аргуса. Тело его было покрыто глазами, и спали всегда одновременно только два глаза. Аргус стерег возлюбленную Зевса Ио, которую он превратил в корову, чтобы Гера ее не нашла. Но по повелению Зевса Гермес убил Аргуса, он усыпил его игрою на свирели — и рассказом о любви Пана к Сиринге…

— Эту сказку так любит Святослав, — только и могла сказать княгиня Ольга…

— И тогда Гера украсила глазами Аргуса хвост павлина, поднимаясь на нем на небо. И глаза Аргуса стали звездным небом…

— И нашим Сем — Аргом, — сказала княгиня Ольга.

После того как она стала христианкой, она могла уж вольно рассуждать о славянских богинях, хотя и не любила этого.

— На вашем небе так ярко сияет Большая Медведица, а ведь это дочь Зевса от богини Лето — вашей гиперборейки; охотница Артемида затравила своими собаками одну девочку из своей свиты, которой овладел безжалостный Зевс — Ярила. Нимфа Каллисто была превращена Зевсом в медведицу и поднята на небо. Там она стала созвездием Большая Медведица, а ее сын — Аркад — он хотел убить мать–медведицу, не узнав ее, стал Малой Медведицей. Я слышал уже здесь в Киеве от волхвов, что Семаргл — это семь звезд не Плеяд, а Большой Медведицы, — продолжал Порсенна. — Но представь, княгиня, каково унижение нашей богини Кукушки — Старой Геры — видеть на небе возлюбленных своего муженька…

— Но мы, пелазги–этруски, знаем иную тайну: похотливый Зевс — как ваш Ярила — захотел овладеть своей дочерью от Лето — Артемидой. И тогда она вынуждена была сама превратиться в медведицу и стать созвездием, потому что была повелительницей звезд. Но алчный отец забрал у нее эту власть. Так что о нимфе Каллисто греки придумали, чтобы несколько приукрасить своего Ярилу необузданного… Да, славяне шли и шли на север. Ведь в Малую Медведицу входит Арктос — Полярная звезда, или Конь на приколе, Лось. А когда пришли и распрягли коней, срубили и поставили дома, то на крышах у всех непременно стоял этот самый Конь на приколе — конек, а под крышей красовалась вырезанная из дерева Семаргл, богиня, вещая птица, душа, птица–душа предков, что летела впереди людей, показывая им путь… Семаргл — птица Сирин… Семик — Аргус — Семизвездия — голубки, прилетающие из рая — вырия — сада, чтобы помочь людям… Семизвездие — Большая Медведица… Семизвездие — это Плеяды… В них шесть звезд ярких и одна поменьше и тусклее — эти дочери Атланта, вышедшие замуж за богов, и только одна — за смертного Сизифа. Сизиф вступил в борьбу с богами, досадил самому Зевсу, и тот прислал к нему богиню смерти Танатос. Но хитрый Сизиф перехитрил богиню и сумел ее заковать в цепи, так что несколько лет люди не умирали…

Княгиня Ольга чуть досадливо повела бровью, но Порсенна мгновенно перехватил это движение.

— Княгиня, ты хочешь знать, где находилась закованная Сизифом богиня смерти Танатос?

Ольга не сдержала улыбки:

— Наверное, в Киеве?

Порсенна захохотал:

— Ты думала, что посмеялась надо мной, но ты почти угадала.

Порсенна сделал торжественную паузу:

— У реки Танаис — вашего Дона…

— Милый Порсенна, — сказала княгиня Ольга, — ты знаешь, как я ценила, что ты в детстве рассказывал Святославу о греческих богах и героях, но сейчас у меня столько забот, просто голова идет кругом… Слышал ли ты, что в Киеве будет Чернобог?

Княгиня Ольга знала, как любит старик, когда она советуется с ним, решила отвлечь его более живыми киевскими делами.

— He верь, княгиня, это твоя невестка Марина распускает эти страхи, чтобы люди боялись выйти на улицы и не приветствовали князя Святослава.

Сказал это старик мимоходом, будто муху согнал с плеча, а княгиня Ольга застыла пораженная. Он все видел и понимал — больше, чем она думала. Порсенна же возвратился к Плеядам:

— Так вот — Сизиф был женат на одной из Плеяд.

— Плеяды — ваша славянская Семаргл… Но я уже думал и о том, как связаны они с Белесом, нашим и вашим Белесом — Волосом… Плеяда — Волосыни, жены Велеса — Волоса… Перун с ним сражался и хотел его победить, но ему это не удалось, хотя в Киеве он и был изгнан на Подол, к реке… Велес–Волос–Волосатый–Волохатый… Волос — это ведь и медведь… Велес–Волос часто является в виде медведя, но яркое сияние Плеяд–Волосынь часто гонит людей на удачную охоту…

Плеяды — Бабы — Семик… Их семь — предводительница Алкиона, Меропа — жена смертного Сизифа, Келено, Электра, Стеропа, Тайгета, Майя… Одна из Плеяд — Электра — родила от Зевса Дардана, основателя царской династии 8 Трое… Вы, русы, ведь троянцы…

— Ах, Порсенна, пощади… Мы киевляне, — взмолилась княгиня Ольга.

— Я хочу вернуть вам, славянам, ваше Прошлое, которое вы так беспечно выбрасываете, — упорно продолжал старик. — Плеяды — Семик… Они уже в царстве мертвых. Их преследовал охотник Орион, который изнасиловал гиперборейку Опис… Значит, дошел сюда, до ваших мест. Гипербореи — северское племя. Чернигов. И Зевс, спасая Плеяды, превратил их сначала в голубей, а потом поднял в небо и превратил в созвездие. Созвездием стал и Орион… Вы, славяне, как и греки, почитающие Плеяды, не едите голубей, а остальные, например, франки, — едят…

— Ваши райские птицы — Сирин и Алконост — прилетают с небес, Алкиона ведь предводительница сестер Плеяд, одна из сестер… А все они дочери Атланта, что держит свод неба на своих плечах… Дочерьми Атланта были не только Плеяды, но и Геспериды, сторожившие сад с молодильными, золотыми яблоками.

— Значит, милый Порсенна, — княгиня Ольга улыбнулась, — вместо того чтобы озаботиться, как устроиться тут, на новом месте, подумать о своих доходах, получить сельцо с холопами, ты размышлял о Гесперидах, Плеядах и молодильных яблоках. Кому я доверила воспитание своего сына?! — сказала княгиня почти с серьезным укором.

И старик задумчиво и серьезно ответил:

— И мы, этруски, ивы, русы, русские, славяне, родственны тем, что больше, чем о богатствах земных, раздумываем о мирах небесных, вечно соотносим себя с богами не для того, чтобы насытить свою корысть, а пытаемся определить, где добро и где зло, и встать на защиту добра. Скажи, княгинюшка, что я не прав…

Княгиня Ольга ответила:

— Теперь, только теперь, когда я столько лет правительница, я могу ответить тебе, что ты прав…

— Алкион — а по–вашему, по–славянски — Алконост — вместе с Семаргл–Сирин слетают в ваши яблоневые сады. Ваше празднество Яблоневое соотносится для меня с волнующим днем для христиан — Крещением вашего Христа Святым Духом — голубем в волшебных водах. Вода, исцеляющая и яблоко, — это подарок богов людям, то, что дается им без трудов… Да, еще мед… Ну, а полотно они должны соткать сами… Ваши августовские празднества — медовое, яблочное и полотняное — вы должны сохранить на века, чтобы они всегда были с вами. Это бесценное славянское сокровище. У славян руки дырявые, как решето, которым они умеют творить чудеса, все богатства ваши вы должны пересчитывать и помнить, перебирать, перетирать, расставлять, а иногда — и прятать. А вы работаете истово, как греки, талантливы, но еще более беспечны, чем они… Заметь, что яблоко было причиной Троянской войны. Почему‑то отдали судить какому‑то мальчишке Парису, кто из богинь самая красивая. Да кто он такой — рассуждать о богинях! Вот и случилась беда… А ваша христианская еврейская Библия! Там все — из греческих сказок!

Княгиня Ольга поморщилась, и Порсенна, несмотря на свое возбуждение, как ни странно, заметил это. Все‑таки удивительно, как человек, так поглощенный своими мыслями, тонко отмечал и замечал настроения людей вокруг него. Может быть, это черта этрусков? Теперь этого уже никто не узнает…

— Нет, нет, княгиня, я совсем не посягаю на твою веру, верить во множество богов или одного — это, конечно, важное различие, но дробности рассказа, его части — это уже можно обдумывать… Это подлежит разглядыванию, если хочешь…

Княгине помогала привычка всегда все дослушивать до конца и ничего не обрывать, не прерывать, как бы этого ни хотелось… А из нападок на христианство она даже научилась для себя извлекать пользу: она знакомилась с доводами другой стороны. Про Порсенну нельзя было сказать — враждебный… Он любил ее, и это было важнее всего — дороже всяких различий. Это понять трудно было — ведь ее братья и сестры по вере, ее киевские христиане — а их все прибывало — почитали и славили княгиню Ольгу… Но в любви Порсенны к ней была особая глубина душевная, которой ей теперь, после смерти князя Игоря, так недоставало в жизни… Даже для тех, кто, как и она, верили в Иисуса Христа, сына Божия, она оставалась княгиней–правительницей, матерью князя Святослава… А Порсенна любил ее как‑то вровень с ней, с той, которая страдает, мучается, ревнует, боится, опасается, желает ласки от близких и почитания от подданных… Да, да, и это он понимал и принимал в ней…

Святослав был сыном, он любил, и почитал, и уважал мать… Но власть над Киевом и всей Русской землей стояла у них за плечами, они будто держали с разных концов одно расшитое полотенце: она — с одной стороны, Святослав — с другой… Не перетягивали, не вырывали друг у друга из рук, хотя власть часто обжигала, будто раскаленный камень, который бросают в дубовые бочки при варке меда…

Давно уже поняла княгиня Ольга, что любовь разнообразна… И даже когда человек говорит тебе, что любит тебя и говорит правду, то, может быть, его любовь все равно не утешит тебя, как не согреет человека привязанность гуся или лебедя, даже если они священные и находятся в кормушке для птиц…

Не все это осознают, но Порсенна из редкого числа тех, кто чувствует тонко и глубоко… Но сейчас, словно не подозревая о всех мыслях, пробегающих у княгини Ольги, с увлечением продолжал свой рассказ:

— Яблоки получила на свадьбу богиня Гера от Матери–Земли, вернее, это было дерево золотой яблони, которую Гера посадила в своем волшебном саду. Геспериды потихоньку крали яблоки. И тогда богиня приставила их сторожить дракона — змея Ладона. Есть доказательства и того, что дракона посадил стеречь сам Атлант, но для нас, княгиня, важно другое…

Княгиня Ольга рассмеялась:

— Ах, Порсенна, неужели ты продолжаешь надеяться, что мне будет важно — кто стерег яблоки греческих богов…

— Еще как важно, княгиня. — Порсенна посмотрел на нее как на неразумную девочку, которая не узнает своих родителей. — Согласись, тебе было бы важно, если бы ты узнала, что сады Гесперид, Атлантово царство — это ваше русское царство… Прости — княжество… Впрочем, я знаю, что вы будете еще царством… Сами древние не знали, где находился сад Гесперид — на Западе, на Атласских горах в Мавритании, или в Эфиопии.

Порсенна быстро зашагал по византийскому ковру:

— Диодор уверяет в своей «Библиотеке», что сад Гесперид располагался в стране гипербореев, то есть у вас, княгиня. Мы знаем, что яблоневый сад рос и на островах Блаженных, откуда к вам приходит Радуница от Радаманта, справедливого судьи. И богиня Немезида — она приносила возмездие, тоже всегда являлась с веткой яблони в руках… Ваш же библейский Адам получает яблоко от своей жены Евы, за что их изгоняют из райского сада… Говорят также, что когда Геракл побеждал Антея, черпавшего свою силу от прикосновения к Матери–Земле, то его в походе сопровождали маврусии и фарусии — то ли потомки хананеян, то ли гиперборейцев… Возможно, что он вывел их из Скифии… Дракон — змей Ладон — не говорит ли тебе о богине Ладе? И опять тогда ваша земля… Ладон имел сто голов, и они говорили на ста языках. Ладон охранял золотую яблоню в саду Гесперид и был пронзен стрелой Геракла. Но я тебе скажу и другое… Это был подвиг Геракла. У него был еще подвиг, когда он победил Лернейскую девятиголовую гидру, то есть змею. А ведь древлянские Змиевы валы, девятиголовый Змей Горыныч — это слишком напоминает Лернейскую гидру с девятью головами, да и скифская невеста Геракла была также полудева–полузмея…Вся ваша земля пропитана присутствием греков… Но если сад Гесперид с золотыми яблоками располагался в стране гипербореев, то тогда понятно, откуда было в таком огромном количестве золото у скифов… Золото скифов — это золото из сада Гесперид, золотые яблоки… Греция, скифы, славяне — все полно сказаниями и рассказами о богах и героях. А вот в древней Европе не было богов… Да, да… Возможно, что Лернейская гидра жила в болотах Припяти, у древлян — не случайно ведь там Змиевы валы… А Прометея Зевс в наказание за то, что он украл огонь от солнечной колесницы и подарил его людям, приковал цепями в Кавказских горах. Это ближе к Киеву, чем к Греции… Но я думал о другом, княгиня. Как Прометей отдал огонь людям? Его пригласили решить вопрос, какую часть быка жертвовать богам, а какую оставить людям. И вот Прометей содрал с быка шкуру, разделал тушу и из шкуры сшил два мешка: в один он положил мякоть, прикрыв сверху требухой; во второй — все кости и жир. А потом предложил Зевсу выбрать себе мешок. Тот взял мешок с костями и жиром, которые с тех пор приносят в жертву богам, но отнял у людей огонь. «Пусть едят мясо сырым!» — закричал он, недовольный этой хитростью. Вот тогда Прометей и украл огонь. Но я прочитал в «Истории» Геродота[159] о том, как варили мясо скифы — именно так, как придумал Прометей. Мясо складывают в котел, а снизу поджигают кости и жир. Если нет котла, мякоть укладывают в желудок быка, а снизу поджигают жир и кости. Так бык варит сам себя. Но тогда Прометей украл огонь для скифов? Известно, что этот спор, на который был призван Прометей, возник в Сикионе, так говорят Гесиод[160] в «Теогонии» и Лукиан в «Разговорах с богами». Но может быть, это не Сикион, а Скифион? И потом — Прометей и Атлант были братьями… В память о подвиге Прометея, своровавшего у богов для людей огонь, они носят кольца с камнями — звено цепи и кусочек скалы… А вот бедный Атлант держит на своих плечах небосвод — и никакой благодарности… Впрочем, океан назван Атлантическим в его честь… Но если вспомнить вашу Библию, княгиня, то Атлант был сыном Ноя — Яфетом… Так говорят и древние и современные евреи, а славяне происходят от Яфета — Атланта… И Нереиды и Плеяды — его дочери… Поэтому Волосыни на небе — это ваше родное, славянское…

— Не кажется ли тебе, Порсенна, что древляне и Лернейская твоя гидра — это все‑таки твоя горячность?

Порсенна улыбнулся, и его глаза потеплели.

— Мне нравится, княгиня, что ты не слушаешь вполуха, как делают это обычно князья, а слушаешь и вникаешь в то, что говорится… Я не горячусь, потому что после того как пелазги–этруски ушли, выгнанные дорийцами, в славянские земли… Или они шли туда отсюда… Все античные события разыгрывались и на вашей славянской земле… Все греческие мифы известны и вам… как свои собственные…. Ваши священные птицы гуси и лебеди… Но ведь нужно только вспомнить эту историю у греков, чтобы понять, что вам это известно не понаслышке… Когда Зевс влюбился Немезиду, она спряталась, от него в воде, превратившись в рыбу, потом в гусыню, а Зевс стал лебедем и овладел ею… Потом она снесла яйцо, его нашла Леда. Она принесла его домой и спрятала в сундук, и из него родилась Елена Троянская… А Леда была Ладой, богиней Латоной, Лето, родила Аполлона и Артемиду. Аполлон же летал к гипербореям, то есть к вам… Спасаясь от Зевса, Немезида превращалась в зайца, рыбу, утку… И потом яйцо в сундуке… Да ведь это ваша сказка о Кощее Бессмертном…

— Так кто же из греков наш Кощей Бессмертный? — засмеялась княгиня Ольга. И Порсенна ответил без улыбки:

— Может быть, он… он карал, как Немезида, и начинал войну, как Елена Троянская… Может быть, у вас на Руси Лада родила Макошь и Кощея Бессмертного — Артемиду и Аполлона… Своих… А греческий Аполлон прилетал Па родину матери — гиперборейки Лето… Кошь — это богатство…

— Но если Макошь была богиней прядения у скифов… — начала задумчиво княгиня Ольга. И тут засмеялся Порсенна:

— Ах, княгинюшка, ты делаешь успехи… Я рад, что ты такая понятливая… Однако по–иному и быть не могло… Князь Святослав весь в тебя… Нет, нет, — тут же спохватился Порсенна, — я ничего не хочу сказать… Князь Игорь был очень умный человек, но, конечно, он не вникал в бредни, как он сам выражался… Греческие бредни… Боги ведь тоже любят бродить по разным народам и странам… Так было с нашими этрусскими богами… С греческими… С римскими… И у вас со скифами тоже могло быть также… Верховная богиня скифов — это Табити, богиня домашнего очага и огня, всегда с зеркалом, как этруски… Папай — Зевс… Богиня Аргимпаса была владычицей умерших… Apr — начало этого могло перейти и соединиться с Семиком… Все‑таки ваша Семаргл— не простая птица…

— Ах, Порсенна… Помилуй! Мне так нужно с тобой посоветоваться о князе Святославе и Марине! Я очень встревожена…

— Княгиня, так я потому рассказываю обо всем столь подробно, чтобы в твоей голове не осталось мыслей о чем‑то другом, чтобы ты перестала беспокоиться о том, чего не в силах изменить… Ни норова Марины, ни любви Малуши к Святославу… Ни любви Святослава к Малуше… Мы здесь только зрители…

И опять подивилась княгиня Ольга прозорливости старика, казалось бы, отвлеченного от насущных хитростей жизни.

— Я тебе признаюсь, княгиня, что считаю вашего князя Кия — первого, богом, вы называете — КИЙ, греки — КЕЙ или КОЙ. Он был титан, его супруга — сестра — титанида Феба, богиня луны. Они и родили Лето… Так что, прилетая сюда на лебедях, Аполлон прилетал на побывку к дедушке КИЮ–КОЮ… Когда Зевс поднялся на борьбу со своим отцом и его братьями титанами, он боролся не только со старыми богами. Зевс был уже греком — а титаны были балканскими жителями…

Княгиня Ольга посмотрела внимательно. Балканы — это было знакомо и близко, оттуда только что вернулся князь Святослав…

— Я хочу выдать тебе тайну этрусских жрецов… Чувствую, что смерть моя подошла ближе… Наследников нет… Ты и Святослав — мои наследники… Так вот… Вы думаете, что греки стали приходить в ваши земли, когда тут жили скифы, за пшеницей, что выращивали скифы–пахари… Но в наших старых книгах есть другое известие: первые боги, рожденные землей Геей и небом Ураном, не были греками. Это были…

— Этруски! — засмеялась княгиня Ольга.

— Ах, я рад, княгиня, спасибо тебе, что ты внимательно меня слушаешь… Они были славянами… Тогда все жили на Балканах, там кипел котел народов… Гея и Уран родили шесть сыновей: Океана, КОЯ, Крия, Гипериона, Иапета, Кроноса… И еще — шесть дочерей: Тефиду, Фебу, Мнемосину, Тейю, Фемиду, Рею… Братья стали супругами своих сестер… Плодовитость Урана была неисчерпаемой, и младший Кронос по подсказке своей матери Геи сверг отца и занял его место… Однако Кроносу было предсказание, что и его свергнет сын, как он лишил власти своего отца… Родившегося Зевса мать сумела спасти от Кроноса, проглатывавшего своих детей, и спрятать в пещере на Крите… Символом его власти стал двойной скифский–скифский! — княгиня! — топор… Лабрис! Лабрис! Ни титаны, ни супруги и сестры их титаниды не были греками. Но вот тут и происходит великая подмена, о которой не сохранилось уже и памяти: родители не греки, а сын Зевс — грек… В чем дело? Вся разгадка в богах… Титаны были первым поколением богов. Их дети отказались от своих родителей — титанов, начали с ними борьбу… Для чего? Для того, чтобы захватить власть, но не власть правителей: они посягнули на большее. Отказ от родителей и борьба с ними принесли им более высокие почести— они стали новыми богами… Да, да, Зевс с помощью волшебного напитка, который он дал выпить своему отцу, сумел вызволить проглоченных отцом своих братьев и сестер, и дети начали ТИТАНИЧЕСКУЮ БОРЬБУ… Борьбу со своими родителями, дядями и тетками, — не только за власть, за власть верховную и высшую… Началась титаномахия — она продолжалась десять лет… Встав во главе греков, Зевс отказался не только от отца, но и от своего «догреческого», славянского народа, об этом никто не упоминает — все греки, все победители… Новые боги — олимпийцы… Все славят Зевса… Они теперь не на горе Офрийской, как титаны, а на горе Олимп… Не в силах справиться с титанами, поверженными первыми богами–родителями, Зевс призвал чудовищ — Сторуких. В каждом поколении — свои чудовища. Троих родили и Гея с Ураном… У каждого по пятьдесят голов и по сотне рук… Уран отправил их под землю… И вот теперь Зевс призвал, чтобы они набросились на своих нормальных братьев и сестер… С помощью этих уродов Зевс одержал победу над титанами и поставил их сторожить титанов в Тартаре… Глубокой подземной пропасти под аидом… А победив отца, и его братьев, и его сестер–супруг, Зевс начал устанавливать мировой порядок, ту гармонию, которая ему казалась наилучшей….Уничтожать людей за их грехи и провинности. Суд его был жестоким и скорым… Против своего внука восстала бабка Гея и для борьбы с ним породила ГИГАНТОВ… И опять борьба… Вот, княгиня, среди поверженных в Тартар титанов и были КОЙ и ФЕБА — родители ЛЕТО… А когда Зевс получил предсказание, что и он будет свергнут своим сыном, то, нисколько не сожалея, проглотил свою беременную супругу Метиду. Поэтому потом из его головы родилась дочь Афина… Вот, княгиня, о чем следует думать тебе как правительнице — чтобы твои дети не проглатывали своих детей и не стремились в своей жажде власти стать новыми богами… Правда, тут есть опасность — особая опасность: чтобы не появлялся новый народ, как появились греки, изгнавшие славян и свергнувшие вместе с народом богов и с богами — народ… Ты думаешь, остров греческий Родос почему носит название почти русское? Потому что там жили славяне. А неподалеку и остров КОЙ–КЕЙ… И тоже славянский… Греки пошли по испытанному пути, к гипербореям — куда Аполлон летал… Этим ваши земли и отличаются от Европы… Там римляне селились, захватив их… А вы, славяне, гораздо древнее… Греки любили эти края… Княгиня, княгиня, я вижу, что ты морщишь лоб, и знаю, что тебя утомил… Но тогда ближе к тому, что тебя волнует… Андрей Первозванный, один из апостолов вашего — твоего — Иисуса Христа, прежде чем взойти на Киевские горы,, рукоположил в сан епископа Византийского Стахия… И святой Урбан в Македонии также был им рукоположен… И они обращали в христианскую веру много — как вы говорите — язычников… Так что и вы, и греки — Византия — получили благословение одновременно.

— Так вот ты к чему клонишь, — сказала, устало улыбнувшись, княгиня Ольга. — Право, не надо мне было рассказывать столь длинные сказки… Ты будто перепутал меня с маленьким Святославом… Помнишь, как он любил тебя слушать?..

— Совсем нет, совсем нет, — живо откликнулся Порсенна, вскакивая и потирая руки.

— Я постоянно думаю о тебе, твоей судьбе, судьбе князя, о судьбе княжества, продолжал старик, исподлобья взглянув на княгиню. Это было ему несвойственно. И неожиданно состарило его. Он вдруг показался княгине маленьким, худеньким, тщедушным…

— Милая княгиня, ты знаешь, как я предан вам… Я знаю коварство греков, Византии… А ведь в вашем христианстве вы были благословенны одновременно… А теперь зависимы от них и просите этой веры, как манны небесной, как говорят ваши хазары — иудеи…

— Что же делать, Порсенна? — отозвалась понимающе княгиня Ольга, будто она так же, как и он, негодовала на коварство византийцев и считала себя с ними равновеликими. — Когда я вспоминаю свое пребывание в Царьграде, то хочется зажмурить глаза — так все было роскошно, ослепительно, сказочно… Вспоминаю серебряные двери, что ввели, из южной камеры[161] Хрисотриклина в покои императора… Он входил в Хрисотриклин и вставал на колени перед иконой Спасителя… Потом он садился в золоченое кресло и звал: «Логофета!» Тот входил и докладывал обо всем и приводил того, кого в этот день назначали на новую должность… И они целовали ноги императору… А поклоны! Я смотрела во все глаза, чтобы увидеть различия, и их было немало. Кланялись до колен, до земли с целованием рук, ног, колен, груди… И когда кого‑то назначали на важную должность, то целовали ноги… При приемах деловых послов император сидел не на троне, а на обитом шелком пурпурном кресле, облачался в плащ, подбитый золотом, золотой каймой… И на челе его был простой венец. А каков был плащ, окаймленный драгоценными камнями и жемчугом!

Порсенна от удовольствия даже зажмурился:

— А ты тоже, княгиня Ольга, хорошо рассказываешь сказки…

— Какие сказки?! Я все видела сама… Если на доклад являлись патрикии[162] или магистры, то они были все в красных плащах. Потом царь говорил: «Сделай отпуск!» И всех отпускали… У двери в Юстианов зал висела завеса с вышитыми на ней куропатками… Это такое дивное шитье, что куропатки будто живые. У меня, Порсенна, нет таких мастериц, которые могли бы вышить так. Да и шелка под такую завесу не найти… Видела я, как производили в патрикии в простые воскресные дни. Что было за зрелище! Происходило это в Хрисотриклине, император выходил из своих покоев, молился перед иконой Спасителя, проходил в камеру перед храмом святого Федора, надевал не плащ, а дивитисий[163], корону… Потом возвращался, садился на трон, а в зале кадили благовониями. А на Пасху и Троицу дивитисий был белый с золотом… Мне ведь выпало быть в Константинополе, когда там отмечали день памяти Великого Константина[164], освящения города… Какие же это были торжества! Улицы и площади запружены толпами народа, все наряжены, дома, украшены благоухающими цветами, пахнет благовониями… Незабываемо! Видела я, Порсенна, и хранящийся там жезл Моисея, и Крест Константина… Да что там говорить — нет, нет, о равенстве говорить не приходится…

— Но ведь ты сама знаешь, княгиня, что все совершается в Духе… И равенство — и неравенство… Ты показала мне памятливость женскую на краски, одежду, празднества… Но не убедила меня… Я же хочу тебе напомнить о другом: о судьбе чешской княгини Людмилы…

Княгиня Ольга взглянула на собеседника с тревогой. Эта история оставалась как бы под запретом между ними. Слишком уж много общего было между княгиней Чехии Людмилой и княгиней Руси — княгиней Ольгой… Ее супруг — чешский князь Боривой. Оба приняли Крещение от святителя Мефодия, архиепископа Моравского, который там создал сердце славянского просвещения. Туда съезжались ученики Мефодия из всех славянских земель, чтобы из рук его принять богослужебные христианские книги на славянском языке. Князь Боривой и княгиня Людмила твердо и неуклонно крестили свой народ. Но князь умер рано, и княгиня Людмила сама заботилась о народе и церкви.

Сын княгини Вратислав, женатый на красавице Драгомире, прокняжил 33 года, и незаметно для него жена его стала во главе противников христианства. Она действовала тайно и умело, и против княгини Людмилы составился заговор. Знал ли о нем ее сын Вратислав? Когда княгиня Людмила отъехала в город Течин, к ней Драгомирой были посланы два боярина. Они вошли в дом к княгине Людмиле и убили ее. Драгомире казалось, что теперь с оставшимися христианами расправиться не составит труда… Однако все вышло по–иному. Княгиню похоронила в Течине, но ее подросший внук Вячеслав между бабкой и матерью выбрал бабку, скорбя о грехе и преступлении Драгомиры. Когда молодой князь получил правление, он перенес тело княгини Людмилы в Прагу и похоронил с почетом в церкви Святого Георгия.

Воспитанный княгиней Людмилой в христианстве, князь Вячеслав, или Вацлав, выстроил огромный храм Святого Вита.

Родной брат Вячеслава–Вацлава Болеслав решил свергнуть его, опираясь на сопротивление язычников. Один внук Людмилы, как и княгиня, был убит… другим ее внуком… Но народ любил погибшего князя, и Болеславу пришлось раскаяться принародно. Шлем, панцирь и меч Вячеслава–Вацлава стали святыней и были перенесены в собор вместе с его останками.

— Это случилось совсем недавно, в 936 году, княгиня, на наших глазах, — сказал Порсенна, и вся усталость княгини Ольги исчезла, будто мед растаял в чаше с водой.

Она молчала, но это молчание было совсем иным, чем прежде, когда она слушала о Лето, Кое–Кее–Кии.

— Вот это действительно меня волнует, Порсенна, — наконец сказала княгиня. — Ты знаешь, что моя невестка Марина не любит меня… — Она запнулась и продолжала: — Почти так же, как Драгомира. И я не сомневаюсь, что будь ее воля…

— Нет, нет и нет, княгиня! — прервал ее Порсенна и почти закричал: — Народ тебя любит! Весь Киев! Все княжество! Будем мужественны — иногда мгновение ненависти может пересилить десятки лет любви. И все будет невозвратно…

Глава 17

Исторический колодец

Хазария. К походу и победе князя Святослава.

Хазарское царство было ближайшим и могущественным соседом. Пожалуй, сказать, что оно было соседом — значило не сказать ничего. От хазар славяне долго зависели и платили им дань. Хазарская власть была долгой и беспощадной. Мир утопал в войнах, и каждое племя воевало за себя, заземлю, но хазарам повезло давно.

Началось все когда‑то еще с пришествия гуннов, которые как смерч прошлись по землям, вырвались ордой из далекого Меотиса, что теперь называем Сурожским[165] морем. Месопотамия подверглась осаде, Аравия, Финикия, Палестина и Египет замерли в страхе, орда перевалила через Кавказ и вступила в персидские владения. Гунны и предводитель их Аттила, «Бич Божий», как прозвали его германцы, были жестоки и, увлекая за собой встреченные племена, докатились до Паннонии[166].

Казалось, что они получили господство над миром. Они видели и прошли мимо Апшеронского полуострова, где пламя поднималось из подводной скалы, где стоял храм вечного огня, и вся Европа была уже у них в руках. Гунны осадили Константинополь, и город чудом остался цел. Умер вождь, и власть захватили его племянники — Аттила и Бледа, братья. А когда Аттила убил брата, он стал единоличным правителем гуннов. Все Причерноморские степи были у него в кулаке. Все племена зависели от Аттилы. А был он маленького роста, приземистый, но каждый трепетал перед ним. К тому времени, как он стал верховным вождем гуннов, к 445 году, Римская империя уже давно как разделилась. Аттила сражался с обеими.

Он решил получить в жены Гонорию, сестру западно–римского императора Валентиана Третьего, но когда тот ответил ему отказом, отправился с огромным войском на Запад. В его войске были и славяне. Аттила прошел до Рейна, грабя и сжигая города.

Навстречу Аттиле вышел последний великий римский полководец Аэций. На обширной Каталаунской равнине на Марне! Аэций перешел Альпы и сумел объединиться с войском вестготов во главе с Теодорихом. Аттила вынужден был отступить от осажденного им Орлеана, и неподалеку от города Труа разразилась битва. Великая битва народов. Аттила был лишен титула непобедимого. Он отступил к своему обозу и ушел за Рейн, а погибших было столько, что даже души их продолжали сражаться еще три дня и три ночи. Это случилось в 451 году. Но такие поля не остаются простыми полями. Кровь и кости могут засеять их и спустя тысячу лет, а может быть — и полторы тысячи. Ведь в истории многое возвращается именно через этот срок.

На Каталаунских полях сложил свою голову король вестготского королевства Тулузы Теодорих. Всю жизнь он боролся с Аэцием, но приближение гуннов заставило Давнишнего врага римлян выступить с ними в союзе. Так вестгот Теодорих погиб, спасая Европу от гуннских полчищ. Аттила отступил в свой город Вагенбург, но продолжал наступление на Италию, взял Милан, Падую. Папа Римский Лев I предложил грозному владыке за большие деньги — мир. И Аттила отступил, измученный своей главной неудачей — поражением в битве с Аэцием и Теодорихом. Гонория была давно отправлена в Константинополь своей властной матерью Плацидией, правившей вместо сына Валентиана. Во время осады и разграбления Рима Аларихом в 410 году императорская дочь была взята в плен и стала женой родственника Алариха. Римлянка стала супругой варвара. Аттила требовал за Гонорию итальянские провинции, но ее подвергли заточению в Равенну, так как Гонория была не прочь выйти замуж за Аттилу. Однако это ей не удалось.

Последний великий римский полководец Аэций, разбивший непобедимые войска «Бича Божьего» — Аттилы, победитель битвы на Каталаунских полях, преданно служил Плацидии, матери императора Валентиана III, еще с той поры, как ее взяли в плен воины Алариха. Аэций в это время был также взят ими в заложники.

Он родился на Дунае в Дуросторуме, в богатой семье, служил в римской императорской гвардии, и когда вернулся в Рим, поддержал Плацидию, опекуншу сына Валентиана III. Победам Аэция — еще до Аттилы! — не было конца: он усмирял Галлию, бургундов, кельтов. Искусный дипломат, Аэций сумел объединить всех, когда Аттила решил завладеть Европой.

Аэций был против заключения мира с Аттилой, надеясь разбить его до конца. Аттила между тем вернулся в Паннонию и женился на молодой девушке Ильдико из бургундских земель. Никто не знает точно, что произошло в первую же брачную ночь грозного владыки полумира. Сколько женщин прошло через его руки! Но смерть он принял от одной из них. Что сделала Ильдико? Есть легенда, что она убила Аттилу, но говорят и другое: он захлебнулся во сне собственной рвотой, и завороженная ужасом, молодая супруга не смогла или не захотела ему помочь.

Лежит Аттила в могиле, скрытой от всех водами Тиссы, дожидается своего часа возвращения на землю[167]. Неизвестно, какую реку отводили для похорон Аттилы. Все участники их были казнены гуннами, но кочевники долго соблюдали обычай жертвоприношения воде, омывающей грозного вождя. После внезапной для всех смерти Аттилы по повелению императора Западной Римской империи Валентиана III (419–455) Аэций, победитель гуннов, во время приема во дворце был убит. Через год расстался с жизнью и Валентиан III, сделав все, чтобы слава Аэция померкла.

Так спаситель Европы остался безвестен.

Государство гуннов распалось, и уже при сыне Аттилы германцы и скифы отвоевали свою самостоятельность. Младшие его сыновья направились «в ту часть Скифии, вдоль которой текут струи реки Данапра (Днепра), гунны называли ее на своем языке Вар».

Конец V века принято считать началом Средневековья. Кончилась античность, пришло новое время, но гунны не исчезли с исторической арены. Они приняли деятельное и длительное участие в постоянной борьбе двух империй — Византия и Персии.

В конце V века появились болгары. В одном из старых исторических трудов сирийца Иоанна Эфесского рассказано, как из Скифии вышли три брата со своими родами. Один по имени Булгар, старшего брата звали Хазарик. Вышли хазары из страны Берсилия — на землях современного Дагестана. Никто не знает, кем были болгары, возможно, уграми, присоединившимися к гуннам в Западной Сибири и Приуралье. Болгары начали нападения на Византию, и в 514–515 годы недалеко от города Одисса (Варны) их колдуны вызвали заклинаниями темноту, так что от страха солдаты падали и разбивались, и войска императора были разгромлены.

Многие полагают, что болгары — часть гуннов, после распада державы Аттилы поселились в Малой Скифии — между Дунаем и Днестром, под началом любимого младшего сына Ирника, который стоял в перечне болгарских ханов, основателей болгарского государства.

Болгары начали борьбу с Византией. В 499 году они вторглись во Фракию — древнюю античную область Балканского полуострова. Вскоре (в 531 году) их вторжению подверглись европейские провинции Византии, которая уже захватила Боспорское царство на берегах Керченского пролива (столица Пантикапей на месте современной Керчи) и овладела Абазгией на берегу Черного моря, воюя с персами. Но в это время от Византии сумели отложиться армянские провинции.

Боспорское царство издавна было христианским, и его епископы принимали участие в первых Вселенских соборах — в 325 году в Константинополе, в 448 году в Эфесе. В отношениях самых тесных с Боспором находились и славянские племена. Однако в VI веке на историческую арену выступил новый народ — авары. Аварский посланник прибыл в Константинополь, предлагая аварское войско для службы императора, а взамен выпрашивая землю для поселения. Нападая на славян, авары продвигались к границам Византии по Дунаю, проникли в Тюрингию и воевали в союзе с франкским королем, но были вынуждены отступить после проигранного сражения в 601 году на реке Тиссе. В Аварский военный союз входили и славяне, но авары относились к ним безжалостно, и вскоре славяне поспешили отстоять свою независимость от авар в распавшемся Аварском союзе. На территории современных Чехии и Словакии образовалось славянское государство Само. В аварской Паннонии после смерти аварского кагана[168] Баяна в 630 году началась борьба за власть между аварами и болгарами, и болгары вынуждены были бежать из Паннонии, где располагался Аварский каганат, во франкское королевство.

Король франков Дагоберт разрешил болгарам поселиться в Баварии, но вскоре король изменил свое решение и приказал умертвить все девять тысяч болгар — вместе с женами и детьми — вместе с ханом. Лишь небольшой группе болгар в 700 человек во главе с ханом Альциоком удалось бежать в Италию, где они и поселились в Венецианской области, в пределах Беневентинского герцогства.

Есть на берегу Дуная в Австрии неподалеку от Линца монастырь Святого Флориана, где в его подземелье в склепе хранятся останки шести тысяч человек, собранных в ХIII веке на местном кладбище. Это было время, когда на Дунае безвестным певцом был сложен эпос «Песнь о Нибелунгах» — рассказ об Аттиле и его смерти и мести Кримхильды бургундам, страшно умерщвленным по ее приказу. Возможно, что основой рассказа о гибели бургундов послужила именно гибель болгар в Баварии.

История болгар неразрывно связана с хазарами. После 531 года хазары завоевали все области Армении и Азербайджан. Персия строила мощные крепости и оставляла в них гарнизоны для защиты от набегов хазар, которых воспринимали как набеги «врагов Креста Господня» («История албан» Моисея Каланкатуйского). Армения стала христианской страной с IV века.

Тем временем наступление Ирана на Византию было столь успешным, что одна за другой сдавались византийские крепости и города: в 611 году пала Антиохия, в 614 году — Иерусалим, в 619 — Александрия. Вскоре персы достигли Босфорского пролива, взяли Анкиру и Халкедон, остров Родос.

(Активное участие в войне Ирана против Византии принимали евреи. Они повсюду поднимались, избивали византийские гарнизоны, открывали приближающимся персам ворота городов. В Антиохии в 609 году были избиты все жители–христиане, тоже в Иерусалиме и других городах. Победив персов, Ираклий (византийский император) обрушился на евреев. Повсюду евреи изгонялись, их имущество разграблялось, дома разрушались. Беглецы устремлялись во всех направлениях.)

Император Ираклий перешел в наступление против персов и разгромил города Двин и Начхаван. Императору помогали иверы, лазы и абхазы, но войску его пришлось бежать, так как армяне не восстали против персов. Ираклий призвал на помощь тюркютов. Во главе этой державы стоял каган, вторым лицом был наместник его брат — ябгу–каган. Они разгромили Чору (Дербент) и направились в Иверию, где осадили Тбилиси, так как Грузия отпала от Византии и обороной города руководил перс вместе с персидским войском.

Тюркюты напали на Чору, и современник этих событий описывал эту зловещую картину: «Видя страшную опасность со стороны безобразной, гнусной, широколицей, безресничной толпы, которая в образе женщин с распущенными волосами устремилась на них, содрогание овладело жителями… Глаз их не щадил ни прекрасных, ни милых, ни Молодых из мужчин или женщин, не оставлял в покое даже негодных безвредных, изувеченных и старых; они не жалобились и сердце их не сжималось при виде мальчиков, обнимавших зарезанных матерей; напротив, они доили из грудей их кровь, как молоко. Как огонь проникает в горящий тростник, так входили они в одни двери и выходили в другие, оставив там деяния хищных птиц и зверей»[169].

«В образе женщин с распущенными волосами» и титул «ябгу–каган» не заставляет ли нас вспомнить образ страшной Бабы–яги, питающейся человечиной, мальчиками, детьми?

Несмотря на заключенный с Персией мир, в апреле 628 года, тюркюты вернулись и штурмом взяли Тбилиси, с иверского царя содрали кожу и отправили императору Ираклию.

«Основные силы ябгу–кагана в войне с Ираном на стороне Византии, несомненно, состояли из хазар»[170], — пишет современный историк.

Когда распался Тюркютский каганат, то около 650 года образовалось самостоятельное Хазарское царство. Вторым государством стала Великан Болгария со столицей городом Фанагорией. Болгары занимали приазовские степи и Таманский полуостров. Вождь и предводитель болгар хан Кубрат в 632 году стал править Великой Болгарией. Хан заключил союз с Византией, и император Ираклий пожаловал ему титул патрикия. Только союз с Причерноморьем мог обеспечить империи власть над крымскими провинциями, принадлежащими Византии.

Хан Кубрат недолго правил Великой Болгарией. Он умер спустя около десяти лет, и государство распалось. Сыновья хана — Аспарух и Батбай — возглавили два объединения болгарских племен. Хазарский каганат начал борьбу с болгарами за земли. Хан Аспарух возглавил сопротивление болгар хазарам. Однако его брат решил подчиниться силе, и болгары из его орды составили Черных болгар на Кубани, подвластных хазарам. Балкарцы на Кавказе — память о них. Болгары, воевавшие с Хазарией, вынуждены были бежать из своей страны. Одни поднялись по Волге, на север — потом там возникла Волжская Болгария, другие под водительством хана Аспаруха ушли на запад, к устью Дуная, в пределы Византийской империи.

Хазары преследовали болгар и заняли все не только приазовские, но и причерноморские степи, а также восточную часть Крыма. Отныне борьба за Крым Хазарии и Византии стала важной стороной их внешней политики. Херсон, располагавшийся на месте нынешнего Севастополя[171], отошел к Византии, а весь восточный Крым и степи западной части полуострова стали принадлежать Хазарии.

Вскоре под господством хазар оказалась и Волжская Болгария. Между тем когда болгары под водительством хана Аспаруха достигли берегов нижнего Дуная, то они нашли на землях древней Фракии огромный племенной союз славян, объединивший семь славянских племен и племя северов (видимо, это же племя заселило и земли Черниговской области).

К концу VI века Балканский полуостров был заселен славянами, которые наследовали древнюю фракийскую культуру. Именно объединение этого славянского союза с болгарами хана Аспаруха и привело к образованию Болгарского государства. В 681 году Византийская империя вынуждена была признать новую державу на нижнем Дунае, а тюрки–болгары и славяне соединились в одну национальность — болгарскую. Вскоре Болгарское государство превратилось в центр объединения славянских народов и противостояния Византии.

Столицей Болгарского государства стал город Плиска. Тем временем выросло могущество и территория Хазарского царства. Степи и предгорья современного Дагестана и Прикубанья также принадлежали ему. Крупным хазарским городом был Семендер — на берегу Каспийского моря, и стоял он, возможно, у современной Махачкалы. Здесь горы подступают близко к морю, и это позволяло узкий береговой коридор перекрывать укреплениями и стенами.

Древний хазарский город Беледжер, вероятно, располагался также в Дагестане на реке Сулак, у выхода реки из предгорий.

Арабские древние географы приводили 10 названий хазарских северокавказских городов, в числе их был и город Итиль, возникший позднее в низовьях Волги.

Арабские географы не зря так внимательно изучали Хазарию. В то время как болгары, ушедшие с ханом Аспарухом, сливались в дружественный союз со славянскими племенами в дельте Дуная, в Закавказье началась война арабов с хазарами.

Сначала арабы напали на Армению, Грузию, вторглись в Кавказскую Албанию[172]. В 684 году произошло нашествие хазар на Закавказье, в котором погибло множество армян, в том числе и правитель Армении Григорий Мамиконян, албанские и грузинские князья. Усиленная борьба шла за Дербент, который переходил из рук арабов в руки хазар.

После того как хазары захватили часть Албании (Северный Азербайджан) и вновь вторглись в Армению, уничтожив расположившуюся там арабскую армию, началась арабо–хазарская война, которая длилась почти 20 лет. Арабы захватили Дербент, Семендер, Беленджер несмотря на то, что хазары применили новый способ обороны: они ставили заграждения из связанных телег, которые арабам с трудом удавалось разрушить.

В 730 году хазары предприняли новый поход в Закавказье и наголову разбили арабскую армию. Погиб арабский полководец Джеррах, хазары не брали пленных и истребляли всех мусульман и тех, кто мог носить оружие. Спустя два годы арабы вновь осадили Дербент и, только отравив воду в источнике, откуда шла вода в крепость, сумели захватить город. Арабский полководец Мерван в 737 году разделил свою армию на два потока: один пошел в Хазарию через Дарьяльское ущелье, другой — через Дербент. Услышав об успехах воинов арабской армии, хазарский каган бежал к Волге собирать воинов. Арабы устремились за хазарами, и обе армии шли по разным берегам Волги: хазары — по левому берегу, арабы — по правому берегу на север.

Ночью по наведенному мосту арабы переправились на левый берег, где, не ожидая врага, отдыхала хазарская армия. Хазарский полководец был убит, армия уничтожена. Мерван потребовал от хазарского кагана принять мусульманскую религию.

В Хазарии уже как семь лет, еще в 730 году, каганом Буланом была принята иудейская религия. Поэтому навязывание новой религии было для разбитого хазарского кагана унизительным. Прибывшие потребовали от него не есть свинину, не пить вина, и ему не оставалось ничего другого, как вместе со всей семьей принять мусульманство.

Место на Волге, где арабский полководец Мерван разгромил хазар, установить доподлинно трудно, но судя по тому, что в битве принимали участие буртасы — предки современной мордвы, сражение произошло довольно далеко от столицы Хазарского каганата — ал–Бейда (позже известной под именем Итиля) — среди густых лесов, долин и гор — выше Большого Иргиза, где долину Волги и с правой, и с левой стороны окружают возвышенности. Однако несмотря на полный разгром хазар и победу арабов, Хазария не стала вассалом Арабского халифата. Арабы не имели сил оставлять в столь далекой стране свои войска, как это было в Закавказье.

Кроме того, главным их врагом все еще была Византийская империя, которая искусно интриговала, чтобы хазары нападали на арабов. Хазаро–арабская война была выгодна Византии. Свои отношения с Хазарским каганатом Византия, как всегда, скрепила браком: сын императора Льва Исавра Константин женился на хазарской царевне Чичак. При крещении она получила имя Ирины, а ее сын император Лев стал впоследствии называться прозвищем Хазар.

Породниться с хазарами стремились не только в Византии, но и в Арабском халифате. Назначенный правителем в Армению, Язид ибн Усайд ас–Сулами получил приказ от халифа жениться на хазарской царевне, так как Закавказье не может быть спокойным, находясь в постоянной опасности со стороны хазар.

Получив письмо, Язид у кагана хазар Багатура просил руку его дочери Хатун, одновременно выставив арабский гарнизон в ущелье Дарьяла.

Багатур ответил согласием, и царевна прибыла в сопровождении 10 тысяч хазар, 4 тысяч кобылиц с жеребятами, тысячи мулов, тысяч слуг, 10 тысячи хазарских верблюдов и тысячи тюркских верблюдов, 10 тысяч овец, 10 крытых повозок с дверями, обитыми золотыми и серебряными пластинками, обшитыми мехом и парчой, 20 повозок с серебряными и золотыми сосудами.

Хатун остановилась около ворот города Берда и попросила своего будущего мужа прислать ей женщин, которые бы научили ее Корану и правилам ислама. Хатун отбросила от себя меч и кинжал, которые носили при себе знатные хазарские девушки.

Хазарская царевна родила от Язида двух детей, но затем и она и дети скончались. Хазары решили, что Хатун убили коварные арабы, и начали нашествие на Закавказье (762 год).

Через два года — новое нашествие во главе с Астарханом (или Растарханом — не отсюда ли Астрахань?) и взятие хазарами Тбилиси. Между хазарами и арабами Закавказские страны выбирали то одну, то другую сторону, пытаясь ослабить своих врагов и часто не находя выхода.

Правителем Абхазии был в те годы Лев II — сын дочери хазарского кагана, племянник византийского императора Льва Хазара, также и сына хазарской принцессы. Абхазия подчинялась Византии, но, воспользовавшись столь близкими хазарскими родственными связями, объявила в 787 году о своей независимости. В 799 году Закавказье подверглось новому наступлению хазар, причиной которого была романтическая любовь хазарского кагана к грузинской царевне. Рассказ этот сохранился в грузинской летописи[173].

Принцессу звали Шушана, она была сестрой правителя Картли Иоане, к которому каган обратился с просьбой выдать за него замуж свою сестру, обещая помочь в борьбе с арабами. Прекрасная Шушана отказала хазарскому кагану, и тот, оскорбленный, выслал против картлинцев войско во главе с полководцем Блучаном (или Булджаном). Хазары захватили Шушану, ее брата, разрушили Тбилиси, где располагался арабский гарнизон, и опустошили всю страну — Картли. Но по дороге в Хазарию, в Дарьяльском ущелье, Шушана приняла яд, который хранился у нее в перстне. Так что кагану был привезен только пленный брат. Каган распорядился казнить полководца, а брата оставил в плену на семь лет.

Однако если в Закавказье главная борьба происходила между Хазарским каганатом и Арабским халифатом, то в Крыму битва шла между Византией и Хазарией.

Битва за Крым.

После нашествия гуннов в причерноморских степях немногие из поселений уцелели, а население, главным образом готские племена, сохранилось только в Крыму. Горный Крым так и назывался — Готией, или княжеством Дори.

Южный Крым переживал расцвет, и этим он был обязан византийскому императору Юстиниану Великому (483–565). Правивший почти 40 лет, он заложил основы великой Византийской империи, создал всемирное государство и знаменитый кодекс Юстиниана — 12 книг свода законов. При нем расцвело искусство, был достроен знаменитый храм Святой Софии — чудо из чудес Константинополя, великолепный–императорский дворец и ипподром для народного увеселения на конных скачках — после гладиаторских боев в Риме любимое зрелище горожан.

Юстиниан родился в крестьянской семье в Македонии, и по стойким балканским преданиям был славянином по имени Управда. Он считал главным делом своей жизни борьбу с варварами, намереваясь возвратить прежние римские границы, территории и соединить Восток с Западом, закон в государстве и христианскую веру в единое стройное целое.

Заботясь о торговле с Китаем и Индией, Юстиниан устроил так, чтобы странствующие монахи вывезли из Китая шелковичных червей, которые прижились в Византии, и скоро ее собственный шелк стал знаменит не менее, чем восточные ткани.

Особое внимание уделял Юстиниан покорению и удержанию Крыма. Херсонес стараниями Юстиниана был превращен в сильную крепость. Его опоясали новые мощные стены и со стороны моря. Чтобы кочевникам нельзя было разгромить город, в горном Крыму были построены крепости — Чуфут–Кале, Дорос (Мангуп), Эски–Кермен. На южном берегу выросли новые крепости — Алуста и Гурзувиты. В Крыму расцветало христианство, было много христианских храмов. Но расцвет кончился с нашествием хазар, которые в 650 году объявили об образовании Хазарского каганата, а уже спустя пять лет — в 655 году — Крым был захвачен хазарами в степной и южной горной части. Мощные стены Херсона спасли город от разгрома, но положение его было тяжелым. Он был отрезан от своей метрополии и от южной, богатой садами и плодами земли.

Вскоре в Крыму разыгралась международная драма, которая сильно повлияла и на отношения Византии с каганатом.

В 695 году в Херсонес был сослан свергнутый с престола император Юстиниан II. Счастливый соперник перед отправкой его в Крым велел отрезать ему и нос. Херсонцам византийский император не пришелся по душе, и они решили выдать его Константинополю, узнав о его попытках вернуть себе власть. Однако Юстиниан бежал в крепость Дори в Крымской Готии, находившейся в руках хазар, а оттуда был ими переправлен к самому кагану.

Каган выдал замуж за свергнутого императора свою сестру (при крещении она получила имя Феодоры) и поселил новобрачных в городе кубанских болгар — Фанагории на Таманском полуострове.

Тем временем в Византии были обеспокоены таким ходом событий и царствующий император отправил к кагану послов с предложением за щедрое вознаграждение выдать бывшего императора живым или мертвым.

Видимо, каган прельстился щедрой наградой и, несмотря на родственные связи, своему личному представителю и правителю Боспора приказал убить Юстиниана II, окруженному под видом охраны хазарской стражей. Но Феодора узнала о готовящемся покушении на мужа и предупредила его. Юстиниан, продемонстрировав полную неосведомленность, пригласил их к себе и велел задушить, а сам, оставив Феодору, скрылся на рыбацком суденышке. Ему удалось достичь Дунайской Булгарии, и с помощью болгарского войска хана Тервела свергнутый император вернул себе трон спустя десять лет. Он отправил целый флот в Хазарию за женой и сыном, которые в Константинополе были венчаны на царство, там были водружены их статуи. Прибыл в столицу и хазарский каган, которого всенародно чествовали. Тем временем херсонцы отложились от империи и отдались под власть Хазарского каганата. Юстиниан отправил в Крым войско, намереваясь вернуть и Херсон, и другие крымские земли, захваченные хазарами, прежде принадлежавшие Византии.

Нападение на Херсон было неожиданным для его жителей, и он был взят. Сорок «первенствующих в городе мужей» были заживо сожжены.

Хазары не остались равнодушны к происходящему. Пока византийские войска пытались вытеснить хазар из городов Крыма, в Херсоне поднялось восстание, во главе которого встал армянин Вардан, высланный сюда Юстинианом за попытки захватить власть в Константинополе. Умело направляемый хазарами, заговор удался.

Юстиниан отправил в Херсон новое войско, которое с кораблей осадными орудиями стало уничтожать город, но хазарская армия заставила греков снять осаду. Вардан еще до начала осады был уже у Хазарского кагана, который признал его византийским императором. Незадачливые юстиниановские воины, потерпев поражение, опасались возвращаться в Константинополь и принесли присягу Вардану как новому императору. Хазарский каган потребовал от них денежный залог под безопасность Вар дана, получившего имя Филипп, и флот вернулся в Византию, где Вардан сверг Юстиниана; ему отрубили голову, а его сына, племянника хазарского кагана, зарезали, вытащив из церкви. Так в 711 году Хазарский каганат сверг императора Византийской империи. Этим было положено начало длительному союзу Хазарии и Византии, объединению их против общего врага — арабов, особенно в Закавказье.

Херсон вновь был возвращен Византии, вся же остальная часть Крыма находилась в подчинении у хазар.

Еще в 688 году византийские войска захватили все Закавказье, и арабы начали их вытеснение. Теперь против арабов здесь сражался на стороне империи и каганат.

Союз Хазарии и Византии был выгоден обоим государствам.

Иконоборчество.

Во времени совпали три важных исторических события: установление отношений взаимопомощи между Хазарией и Византией, принятие Хазарским каганатом иудейской религии в 730 году (потом, как мы помним, вследствие поражения в войне с арабами хазары ненадолго вынуждены были принять ислам, но, спустя 70 лет вернулись опять к иудаизму), и наконец, такое сложное явление, как возникновение иконоборчества в Византийской империи — с ее торжеством православного христианства.

Впервые на борьбу с иконопочитанием отважился византийский император Лев III Исавр (царствовал с 717 по 741 год).

Он был родом из области в Малой Азии — Исаврии (откуда получил свое прозвище), имел титул патрикия, но поднял мятеж и добился императорского трона. Он выступал перед народом Византии как его защитник от арабов. В самом деле, они осадили Константинополь и держали осаду год. Прогнать арабов удалось только с помощью «греческого огня»[174] (718 год).

О новом реформаторском курсе византийского правительства — преследовании иконопочитания, так развитого в православии, — Лев III объявил одновременно о том, как в 730 году в Хазарии ханом Буланом был принят иудаизм. Спустя три года, стремясь упрочить союз с Хазарским каганатом, Лев III женил сына Константина на хазарской царевне Чичак (парадная одежда, введенная ею при. дворе, с тех пор стала называться «чичакион» — по ее хазарскому имени) — дочери или сестре хазарского кагана.

Религиозная реформа императора была подготовлена вышедшим в 726 году новым законодательным и правовым сводом установлений — Эклогой (законодательный творческий акт впервые после Кодекса Юстиниана Великого).

В нем главным провозглашался следующий четкий призыв: кто за иконы — тот против императора и империи, кто за империю и императора — тот против икон. В Эклоге, которая названа именем Льва III, была введена новая система наказаний, отличная от ранее действовавшего. Теперь были введены «для исправления в духе большего человеколюбия» битье палками или плетью, отрезание носа, вырывание языка, ослепление, отсечение рук.

В Эклоге не предусматривалась кара за преступления против веры (вероотступничество, магия), но еретиков казнили, тогда как в Кодексе Юстиниана за это полагались ссылка или лишение имущества.

В качестве приложения к Эклоге были изданы четыре закона: Земледельческий, Военный, Морской и Моисеев закон. Полностью он назывался так: «Выборка из данного Богом израильтянам через Моисея закона». Отныне подданные Византийской империи должны были жить по закону Моисея — по нормам и заповедям, запечатленным Богом Яхве на каменных скрижалях и врученных им Моисею. Эти выдержки из Ветхого Завета были представлены как юридические нормы.

Лев III начал беспощадную борьбу с православной церковью в Византии: по его распоряжению выламывали, закрашивали иконы, закрывали монастыри и храмы. .

В империи поднялся бунт, который во многих местах приводил к побоищам. В Греции вспыхнуло восстание, жестоко подавленное императором, а часть итальянских владений империи вместе с городом Равенной отдалась под власть лангобардов[175].

Папа Григорий II отказался подчиняться требованиям Льва III и объявил иконоборчество ересью, Константинопольский патриарх Герман отказался подписать эдикт Льва III против икон и заявил, что такие новшества может делать только Вселенский собор, а не император, и сложил с себя сан патриарха.

Однако главная задача, поставленная Львом III, была выполнена: духовенство, прежде мощное и богатое, ослабело, его авторитет был подорван, земли и богатства конфискованы.

Дело отца продолжил Константин, получивший прозвище Копроним (смердящий, от слова «копрос» — навоз, нечистоты). По преданию, во время крещения младенцем он осквернил купель.

Константин V Копроним правил Византийской империей в 741—775 годы, и при нем иконоборчество стало еще ожесточеннее, чем при его отце. Православным монахам Копроним велел отрезать уши, носы, руки, закрывал монастыри. По его указам иконы жгли, топили в нечистотах. Обезлюдели монастыри Византии: монахи бежали в Южную Италию, в Причерноморье, Грузию, Абхазию, Крым. Своими врагами Константин Копроним считал не только арабов, но и славян, которых переселял в Малую Азию.

В 754 году на азиатском берегу Босфора он созвал Церковный собор из 300 епископов–иконоборцев, где было решено, что изображать на иконах святых, апостолов, Христа «есть дело праздное, и даже Богопротивное и диавольское». Иконоборцы призывали поклоняться лишь Кресту Господню, но не иконам.

В работе собора принимал участие и сам император. Спор относительно нужности икон существовал давно, и кипрский епископ Леонтий (умер в 620 году) так отвечал еврейским оппонентам: «Начертываю и пишу Христа и страдания Христовы в церквах, и домах, и на площадях, и на иконах, и на полотне, и в кладовых, и на одеждах, и во всяком месте, чтобы, ясно видя их, воспоминать, а не забывать… И как ты, поклоняясь книге Закона, поклоняешься не естеству кож и чернил, но находящимся в ней словесам Божиим, так и я поклоняюсь образу Христа. Не естеству дерева и красок — да не будет. Но поклоняясь неодушевленному образу Христа, чрез него я думаю обнимать самого Христа и поклоняться ему… Мы, христиане, телесно лобызая икону Христа, или апостола, или мученика, душевно лобызаем самого Христа или его мученика». Как пишет церковный историк, иконоборцами двигал «ложный религиозный символизм из соблазна об историческом реализме священной иконы. В конце концов, именно нечувствие священного реализма истории»[176].

Иконоборцы опирались на библейскую идею о том, что Бог есть Дух, его никто не видел и изобразить его нельзя. Особенно противились они изображению Христа, полагая, что в храмах гораздо лучше рисовать растительные орнаменты, животных, птиц, охоту, скачки, рыбную ловлю и т. д.

На соборе выступил и Константин, Копроним с богословским утверждением, что образ должен быть только «единосущен изображаемому», то есть отражать и Божественную и человеческую природу Христа, а так как это невозможно, то следует отказаться от всякого образа Христа. Собор постановил вместо Христа изображать только хлеб и вино, употребляемые во время евхаристии.

Тем временем отношения Византии с папами вследствие гонений на христианство, преследования монахов, духовных лиц зашли в тупик и привели к разрыву отношений. Через два года после Иконоборческого собора — в 756 году — папство получило покровительство Франкского королевства и стало самостоятельным государством. Это был разлад, который привел впоследствии к разделению церквей.

Иконоборчество и Крым.

Однако императоры тоже не вечны, и после смерти Константина Копронима на византийский престол взошел его сын Лев IV Хазар (правил в 775–780 годы) — сын хазарской царевны и внук хазарского кагана. Лев IV не был таким страстным иконоборцем, как его отец Константин и дед Лев III, начавший гонение на православие. Тем не менее, когда его жена была замечена в снисходительности к иконопочитателям и во дворце были найдены иконы, император велел казнить виновных придворных, а с супругой прекратил всякое общение и изгнал ее из императорских покоев. После внезапной смерти Льва IV императрица Ирина оказалась регентшей при малолетнем сыне. Сочувствуя иконопочитанию, императрица созвала в Никее в 787 году VII Вселенский собор, отменивший постановления Иконоборческого собора 754 года и восстановивший иконопочитание. Иконоборцы были преданы анафеме, но не подвергались таким гонениям, как православные.

Задумав женить своего сына, царица Ирина решила устроить смотр всех самых красивых девушек Византии. Повсюду были разосланы гонцы, имевшие строгие указания императрицы, каким должен быть возраст, рост, размер головы и ноги для царской невесты. Когда самые красивые девушки империи были доставлены в Константинополь, состоялся и последний выбор; в жены Константину досталась Мария, внучка Филарета Милостивого из Малой Азии.

Знатный вельможа, он все свое состояние раздал бедным, а на упреки домашних отвечал, что у него в тайниках, никому не известных, столько спрятано сокровищ, что они могут ни о чем не заботиться. Император Константин щедро одарил отца своей невесты, и предсказание Филарета сбылось: он был причислен церковью к лику святых (день его памяти празднуется 14 декабря). Однако по прошествии времени император Константин, стремясь сбросить с себя опеку матери, решил развестись со своей супругой и заточить ее в монастырь. Патриарх Константинопольский (умер в 806 году) Тарасий, проводивший вместе с императрицей Ириной Никейский собор, решительно ему в этом отказал, за что был подвергнут опале. А Константин VI был по приказанию матери ослеплен во сне и низложен с престола. Это произошло в 797 году, а спустя пять лет, в 802 году, императрица Ирина была сама свергнута с престола, сослана на остров Лесбос, где и скончалась через год.

При Ирине и сыне ее Константине VI в Крыму произошло громкое восстание, известное под именем восстания Иоанна Готского.

После укрепления брачных и дружеских уз между Хазарией и Византией в Крыму была основана епископская Готская кафедра и Сугдейская епархия. Иконоборческая политика византийских императоров оттолкнула и христиан Крыма, хотя Готский епископ участвовал в Иконоборческом соборе 754 года при Константине Копрониме и подписал его постановления. Именно это явилось причиной того, что иконоборческий епископ был свергнут и на его место поставлен Иоанн.

В связи с массовым наплывом в Крым бежавших от преследований византийских монахов и священников там появилось множество новых монастырей, расцвело монастырское землевладение, тогда как в империи все монастырские земли были отобраны в государственную казну.

Свое посвящение Иоанн получил из рук католикоса Грузии, сторонника иконопочитания. (Об этом сообщают грузинские летописи и греческая надпись 758 года, найденная при раскопках в Херсонесе). Иоанн совершил путешествие в Иерусалим и другие святые места, а затем поднял в Крыму восстание против хазар.

В заговоре принимал участие князь Готии и весь народ. Мятежникам удалось захватить горные проходы, ведущие в страну. Хазарский каган выслал войско, которое заняло столицу княжества Дорос. Руководитель восстания епископ Иоанн Готский был выдан князем и его сообщниками хазарам.

Были казнены 17 рабов, но епископу оставили жизнь, вероятно, вследствие заступничества Византии. Готский князь лицемерно обвинял Иоанна, что из‑за восстания, им поднятого, хазары заняли Дорос, и следовательно, положение княжества, его зависимость от каганата ухудшились, а не улучшились.

Епископ был заключен в тюрьму в городе Фуллы, центре хазарского владычества в Крыму. Местоположение его до сих пор неизвестно.

После этого восстания христиане Крыма получили единую митрополию, но вскоре хазары постарались уменьшить силу христиан в Крыму.

Ученики Иоанна Готского не были казнены, а ему удалось бежать в Амастриду, на северном берегу Малой Азии. Там он и скончался в 791 году.

Предание повествует, что Иоанн Готский узнал о смерти хазарского кагана и сказал: «Через 40 дней я буду судиться с ним перед Христом Спасителем». Действительно, все вышло так, как и предсказал епископ: через 40 дней он скончался во время проповеди, с которой обращался к народу.

Тело Иоанна Готского было перевезено на его родину, в Крым, в монастырь Партенит у подножия Аю–Дага. Там прежде он выстроил храм во имя Петра и Павла. Иоанн Готский причислен Православной церковью к лику святых (его память отмечается 19 мая).

Восстание, поднятое епископом, не прошло даром. Спустя полвека Крымская Готия перешла из‑под власти хазар к Византии, дата этого перехода в точности неизвестна. В середине X века это засвидетельствовано многими источниками. Крым (а не только Херсон!) стал принадлежать Византийской империи. Это совпало и с полной победой над иконоборцами.

Только в 843 году после жестокого гонения на православных императора Льва V Армянина (813–820) императрице Феодоре, управлявшей империей во время малолетства своего сына Михаила III, удалось провести Церковный собор, подтвердивший постановления VII Вселенского собора (Лев Армянин созывал в 815 году новый собор, его отменявший, для возвращения иконоборчества). Императрица Феодора не только восстановила иконопочитание, но учредила праздник в честь этого события — Торжество Православия. Уже свыше 1100 лет каждый год в первое воскресенье Великого поста православная церковь отмечает эту победу над гонителями икон.

Когда сын Феодоры подрос, она ушла в монастырь Святой Ефросинии и переписывала книги: известно Евангелие, сделанное ее рукой. Скончалась Феодора в 867 году и причислена к лику святых (память ее отмечается 11 февраля).

Иоанн Дамаскин.

Не следует думать, что иконоборчество сокрушили только две императрицы — Ирина и Феодора.

Возможно, что самый мощный удар по правителям–иконоборцам нанесло восстание Фомы Славянина в 821–825 годы при императоре Михаиле II Косноязычном: такое прозвище он получил за неумение говорить речи (820–829).

Многолетняя антиславянская политика императоров Византии привела к тому, что в Малой Азии возникли огромные славянские колонии. Их‑то и поднял на борьбу с империей Фома Славянин, военачальник, выдававший себя за ослепленного сына императрицы Ирины Константина VI. Фома Славянин сумел привлечь на свою сторону византийский флот, стоявший у берегов острова Лесбос, и осадил Константинополь. По дороге к нему присоединялись славяне Фракии и земледельцы, недовольные политикой императоров. Выступление шло под лозунгом восстановления православия и возвращения иконопочитания.

Это восстание сильно потрясло империю, так что даже такой ярый враг иконоборчества, как преподобный Феодор Студит (758–826) во время осады столицы призвал покончить со спорами, гибельными для всех, и заявил, что «пришла пора единомыслия».

Императорская армия не могла справиться с восставшими, и Михаил II вынужден был привлечь враждебную болгарскую силу.

С помощью болгар восставшие были разбиты, Фома Славянин захвачен в плен и казнен. Но силы иконоборцев в столетней войне с собственным народом были истощены, что и привело вскоре к падению иконоборчества. В это время и объявилась у одной благочестивой вдовы в городе Никея икона, знаменитая впоследствии под именем Иверская.

По приказу последнего иконоборческого императора Феофила (829–842), супруга императрицы Феодоры, воины ходили по домам и уничтожали иконы. Когда пришли к одной вдове и ткнули копьем в Богородицу, тотчас из этого места иконы потекла кровь. Воины были поражены и согласились на мольбы вдовы за денежное вознаграждение не трогать иконы до утра. После их ухода вдова с сыном вынесли икону из дома и опустили ее в море.

Стоя в воде, икона приплыла к Афону, где монахи увидели огненный столб над водой, и инок Иверского монастыря Гавриил Грузин вынул ее из воды. Икону поставили в храме, но она оказалась над воротами монастыря. Так было несколько раз, пока Богородица не явилась во сне Грузину и не объявила ему, что хочет быть Хранительницей обители, Портаитиссою Вратарницей. Этот чудотворный образ стал с иконоборческих времен прославленным во всем православном мире.

Пламенной борьбой в защиту икон прославился в это время и Иосиф Песнописец, автор многочисленных песнопений (умер в 883 году), стихов и музыки. Он стал иноком в 15 лет и попал в Константинополь во время жестоких гонений императора–иконоборца Льва Армянина. Положение преследуемой Православной церкви оказалось столь сложным, что было решено обратиться за помощью к папе Льву III. Патриарх также был иконоборцем, и священники столицы империи послали в Рим Иосифа с рассказом об их невыносимом положении.

Иконоборцы узнали о поручении, данном Иосифу, и по дороге он был захвачен подкупленными разбойниками, которые переправили его на остров Крит и отдали в руки иконоборцев. Несколько лет провел Иосиф в тюрьме, а потом при императоре Феофиле последовала одиннадцатилетняя ссылка в Херсон. Только при императрице Феодоре Иосиф стал служить в Софийском соборе в Константинополе. Все это время он создавал церковные песнопения. По его собственному признанию, Песнописец получил благословение апостола это делать: «Да благословит тебя десница Всесильного Бога, и да изольются на язык твой воды Небесной Премудрости, сердце твое да будет храмом Духа Святого и песнопения твои да усладят вселенную».

Говорят, что святые и ангелы, которых Иосиф прославил в своих песнопениях, с радостью проводили душу, когда пришел его срок. (Причислен к лику святых, его память — 4 апреля.)

Много защитников было у православного почитания икон, но особенно прославился этим выдающийся философ и богослов Иоанн Дамаскин (возможно, 680–780). Именно он обосновал религиозную необходимость иконы как выявление Божественной и человеческой сущности Христа.

Иоанн родился в Дамаске, и его отец был казначеем халифа в столице халифата Омейядов. Его звали по–арабски Мансур, отца — Ибн–Серджун. Иоанн унаследовал придворную должность отца, но вскоре оставил Дамаск и отправился в Иерусалим,, где стал монахом в обители Святого Саввы. Однако прежде, как рассказывает его житие, еще в бытность его при дворе халифа с ним случилось чудо. Выступив в защиту иконопочитания, Иоанн навлек на себя гнев византийского императора Льва Исавра III. Трактат Иоанна «Против отвергающих святые иконы» быстро распространился не только в Сирии, но и в Византии. Так как автор не был подданным императора, то против него была соткана искусная интрига: составлено подложное письмо, в котором Иоанн якобы предлагал императору помощь в овладении столицей Сирии. Лев Исавр отослал халифу и подложное письмо Иоанна и свой ответ ему. Расправа была быстрой и короткой: халиф немедленно приказал отстранить придворного от его должности, отрубить ему кисть руки и вывесить ее на площади. К вечеру Иоанну вернули отрубленную руку. Он стал молиться Богородице об исцелении, в горьких слезах уснул и во сне увидел икону Божьей Матери, услышал ее голос, что он исцелен, а также повеление трудиться этой рукой.

Узнав о чуде, случившемся с Иоанном, халиф понял, что был обманут, просил у Иоанна прощения и приглашал его вернуться во дворец. Но Иоанн отказался. В благодарность за исцеление Иоанн приложил к иконе сделанную из серебра руку, поэтому икона стала называться «Троеручица». Приняв иночество в монастыре Саввы Освященного под Иерусалимом, Иоанн принес туда и чудотворную икону, которую спустя 500 лет даровали архиепископу Сербскому Савве. Впоследствии икона попала на Афон (память ее совершается в Православной церкви 28 июня).

В монастыре Иоанн и создал свои выдающиеся философские и богословские труды. Это прежде всего трилогия «Источник знания»: «Диалектика», трактат «О ересях» и «Точное изъяснение православной веры».

Вот как определил Иоанн Дамаскин задачу философии: «философия есть познание Божеского и человеческого, то есть видимого и невидимого… Философия есть уподобление Богу. Уподобляемся же мы Богу через мудрость, то есть истинное познание блага, и через справедливость, которая есть нелицеприятное воздаяние каждому должного, и через кротость превыше справедливости, когда мы делаем добро обижающим нас. Философия есть любовь к мудрости, но истинная Премудрость — это Бог, и потому любовь к Богу есть истинная философия».

Иоанн Дамаскин считает, что «всякий образ есть выявление и показание скрытого», «для путеводительства к знанию, для откровения и обнародования скрытого и выдуман образ».

Дамаскин полагал, что в древности Бог бестелесный и не имеющий вида никогда не изображался (Бог Ветхого Завета), но «теперь же, когда Бог явился во плоти и жил среди людей», он может и должен быть изображен. Евангельская история была реальным фактом и поэтому должна быть описана «и словом и красками». Когда Бог невидимый принял облик человека, тогда мы «желаем созерцать его черты», и иконы соединяют нас.

Труды Иоанна Дамаскина уже в X веке были переведены на славянские языки и оказали огромное воздействие на сознание людей, христиан и недавних язычников, принимающих православие.

Строительство Белой Вежи.

Все десятилетия, что византийские императоры проводили жестокую политику иконоборчества, Хазария и Византия были связаны тесными узами дружбы и взаимопомощи. Они были объединены и против общего врага — Арабского халифата. —

В конце VIII—начале IX века в Хазарии произошли большие внутренние перемены, связанные с принятием иудаизма как государственной религии (799–809) при кагане Обадии. До этой поры в Хазарии было много христиан и мусульман и сохранялась веротерпимость.

Историки до сих пор спорят, где был центр Хазарии, где жили евреи и где хазары приняли иудейство. Сейчас склоняются к тому, что это территория современного Дагестана. (Впрочем, есть мнение, что это могло быть и в Крыму.) Возможно, что именно в горах Дагестана (древнее название страны Серир) находилась пещера, где были спрятаны древние еврейские священные книги, где евреи тайно отмечали субботу и где хазарский каган принял иудейство.

При Обадии иудейство стало религией правящей верхушки Хазарского каганата, а Обадий — основателем новой династии.

В это время хазары начали освоение территорий, занятых славянами. По Днепру уже располагалась земля, которая называлась Русской. Племя полян, по русской летописи, подчинилось хазарам после смерти основателей Киева — братьев Кия, Щека и Хорива. Историк В. П. Татищев[177] считал, что основание Киева относится к более древним временам — поре гуннов.

Под 859 годом «Повесть временных лет» сообщает, что хазарам платили дань славянские племена — поляне, северяне, вятичи, радимичи. Сейчас можно считать твердо принятым, что «до IX века никаких соперников в господстве над Северным Причерноморьем и примыкающими к нему лесостепными областями Поднепровья у хазар не было. Хазарское государство в течение по меньшей мере полутора столетий было полным хозяином южной половины Восточной Европы и представляло собой мощную плотину, запиравшую Урало–Каспийские ворота из Азии в Европу. В течение этого времени оно сдерживало натиск кочевников с востока. В IX веке в этой плотине появились трещины, через которые в Причерноморские степи хлынули новые кочевые орды. Первыми сюда были вытолкнуты мадьяры. Вслед за ними появились печенеги. У славян на Среднем Днепре в это же время возникло воинственное Русское государство, тревожившее своими смелыми морскими походами византийские и хазарские владения по берегам Черного моря и представлявшее серьезную опасность для Хазарского каганата»[178].

Поэтому хазарам пришлось срочно принимать меры для защиты своих западных границ. Они решили построить крепость Белая Вежа (Саркел) на берегу Дона и обратились за помощью к последнему византийскому императору–иконоборцу Феофилу (829–842). Саркел — хазарское название (в переводе — «белый дом»), Белая Вежа — древнерусское («белая крепость», «белая башня»).

О том, как это происходило, описал в своем труде «Об управлении империей» византийский император Константин Багрянородный: «Саркел, крепость хазар, означает у них «Белый дом»; он был построен спафарокандидатом Петроной, по прозванию Каматир, так как хазары просили василевса (императора) Феофила построить им эту крепость. Ибо известно, что хаган и пе Хазарии, отправив послов к этому василевсу Феофилу, просили воздвигнуть для них крепость Саркел. Василевс, склонясь к их просьбе, послал им ранее названного спафарокандидата Петрону с хеландиями из царских судов… Итак, сей Петрона, достигнув Херсона, оставил хеландии в Херсоне; посадив людей на транспортные корабли, он отправился к месту на реке Танаис[179], в котором должен был строить крепость. Поскольку же на месте не было подходящих для строительства крепости камней, соорудив печи и обжегши в них кирпич, он сделал из них здание крепости, изготовив известь из мелких речных ракушек… Так совершилось строительство крепости Саркел. От реки Дунай до вышеназванной крепости Саркел 60 дней пути. В пространстве этой земли имеются многочисленные реки, величайшие из них две — Днестр и Днепр, В верховьях реки Днепр живут росы; отплывая по этой реке, они прибывают к ромеям»[180].

Крепость была выстроена в 834 году. Это было мощное сооружение: стены толщиной почти 4 метра, с башнями по углам. Император наградил строителя крепости тем, что назначил его стратегом Херсона. Византии, как и хазарам, нужно было обороняться от русских: еще до построения Саркела — Белой Вежи на южное и восточное побережье Крыма было совершено нападение Руси во главе с князем Бравлином — от Херсона до «Корча» (Керчи — по–хазарски, прежнее название Боспор).

В эти годы Византия отобрала у Хазарии Крым.

Вскоре после религиозных реформ Обадия в Хазарии разразилась гражданская война. Это была борьба за власть хазарской знати с Обадием, которого сочли узурпатором. Отцом Обадия был тот самый хазарский каган, что подавлял восстание епископа Иоанна Готского в Крыму и с которым епископ собирался судиться перед Христом.

Уже при хане Булане, принявшем иудаизм в 730 году, в Хазарию стали переселяться евреи из Ирана, Сирии и других христианских и мусульманских стран, где они подвергались гонениям. Они быстро заселяли хазарские города, столицу Итиль (на месте современной Астрахани), город Саркел на восточном берегу Керченского пролива (по–гречески он назывался Таматарха, по–русски — Тмутаракань), Боспор (Керчь) — наследник античного Пантикапея, основанного в VI веке до нашей эры, разгромленного еще гуннами, но быстро возродившегося; предкавказские земли, Крым, особенно ими любимый.

После же объявления Обадием иудаизма как государственной религии, по свидетельству арабского историка Масуди, «стали стекаться к нему иудеи из разных мусульманских стран и из Рума». На нижнем Дону, кроме Саркела — Белой Вежи, была выстроена и Семикаракорская крепость (городище), на речке Салок.

Однако иудаизм — сугубо национальная религиями по ее установлениям иноплеменник не может быть правоверным иудеем. В Хазарский же каганат входило множество народов и племен, что и создало для всех особые трудности. Хазарский каган и царь (соправитель кагана, которому принадлежала фактическая власть) и высшая хазарская знать оказались оторванными от народа своей страны. Началась междоусобная война. Возможно, что тогда и были приглашены на помощь враждующими сторонами мадьярские и печенежские племена. Во время гражданской войны, начавшейся в Хазарии, была уничтожена христианская церковная организация, и даже строителю Саркела Петроне не разрешили в крепости поставить христианский храм, хотя он привез для этого из Византии специальные детали. Преследованиям подвергались не только христиане, но и мусульмане; так, 300 семей–мусульман были выселены в Закавказье, хотя они были хазарами.

Во взаимной борьбе огромная часть населения Хазарии была истреблена, часть бежала за Днепр. Дети Обадия погибли, и на престол кагана вступил его брат Ханукка. Хазария была разорена и истощена внутренней междоусобицей. Спустя пять лет после основания Саркела, в 839 году, послы кагана Руси — так стали называть себя князья, чтобы показать, что они равноправны с хазарами и независимы от них, — прибыли в Ингельгейм ко двору Людовика Благочестивого.

Русь очень быстро стала выходить на общение с европейскими народами.

Первым освободилось от хазарской дани славянское племя полян.

«Повесть временных лет» так рассказывает об этом: «Притесняли полян древляне и иные окрестные люди. И нашли их хазары сидящими на горах этих в лесах и сказали: «Платите нам дань». Поляне, посовещавшись, дали от дыма по мечу и отнесли их хазары к своему князю и к старейшинам, и сказали им: «Вот, новую дань нашли мы». Те же спросили у них: «Откуда?» Они же ответили: «В лесу на горах над рекой Днепром». Опять спросили те: «А что дали?» Они же показали меч. И сказали старцы хазарские: «Не добрая дань эта, княже; мы доискались ее оружием, острым только с одной стороны, — саблями, а у этих оружие обоюдоострое — мечи. Станут они когда‑нибудь собирать дань и с нас, и с иных земель».

И сбылось сказанное ими, так как не по своей воле говорили они, но по Божьему повелению… Тоже и эти: сперва властвовали, а после над ними самими властвуют; так и есть: владеют русские князья хазарами и по нынешний день». Хазары получили вместо дани — мечи.

Под 852 годом в русской летописи стоит: «Стала прозываться Русская земля. Узнали мы об этом потому, что при этом царе (Михаиле. — С. К.) приходила Русь на Царьград».

Византия.

Когда последнего императора–иконоборца Феофила мать решила женить, были созваны все самые красивые девушки Византии.

Среди них своей красотой выделялись две — Касия и Феодора. Императрица дала сыну золотое яблоко и повелела отдать его той, которая ему понравится больше всех. Император Феофил подошел к Касии и сказал: «Зло произошло от женщины!» Касия неожиданно смело противоречит императору, отвечая ему: «Но и все самое наилучшее исходит от женщины!» Эта находчивость «феминистки» стоила Касии императорской короны, Феофилу пришелся не по душе ответ Касии, и он отдал яблоко Феодоре, которая после смерти Феофила окончательно покончила с иконоборчеством и даже ввела праздник Торжества Православия.

Касия же удалилась в основанный ею монастырь и стала выдающейся поэтессой своего времени, хотя все время проводила в монашеской келье. Она родилась в Константинополе в 800 или 805 году и оставила большое поэтическое наследие; Это и литургические поэмы (например, обращение к Христу раскаявшейся блудницы), «Канон на усопших», состоявший из девяти од, где поэтесса обращается к Христу в день Страшного суда не воздавать каждому по заслугам, а прощать человеческие грехи — «вольные и невольные». Касия к своим литургическим поэмам сочиняла также и музыку.

Огромный пылкий темперамент Касии, проявившийся в ее немедленном строптивом ответе императору, вызвал к жизни другой жанр ее творчества, сделавший ее имя необычайно популярным в столице. Это были злые и едкие эпиграммы на представителей высшей знати.

Ненавижу доносчика на своих друзей,

Ненавижу речистого не ко времени.

Ненавижу того, кто всем готов поддакивать!

Она выступает против зависти и невежества.

«Пусть каждый изгонит из себя зависть, ибо зависть — это смерть. Смерть от зависти — участь многих», — уверяет она.

Касию и ее творчество высоко ценили и современники, и те писатели, что жили спустя столетия после нее. Одним из самых ее влиятельных старших современников был патриарх Фотий.

Патриарх Фотий.

Личность патриарха Фотия (около 820–897) была, по общему признанию, самой яркой за весь бурный IX византийский век, даже при начавшемся после победы над иконоборчеством расцвете науки, просвещения, культуры, государственного права.

Жизнь патриарха была полна деятельности и труда: ученый, писатель, литературный и художественный критик, богослов, миссионер православия, вдохновивший Кирилла и Мефодия на просветительство среди славян, ценитель античного наследия, философ, политик, борец за православие с римскими папами, наконец, патриарх, дважды вступавший в этот сан — сначала на девять лет, потом еще раз на девять.

Он родился в знатной константинопольской семье, и отец его был в родстве с патриархом Тарасием, вместе с царицей Ириной в 787 году, проведшем в Никее VII Вселенский собор.

А вот сестра императрицы Феодоры была замужем за братом Фотия — патрицием Сергием. Карьера Фотия началась сначала в столичной гвардии, а потом он возглавил императорскую канцелярию.

После падения иконоборчества в Византии началось подлинное возрождение, и юный Фотий оказался в его гуще, дом его стал в Константинополе центром притяжения для всех образованных и культурных людей, с которыми хозяин читал античных авторов и делился мнениями о прочитанном.

В 856 Году Варда сверг свою сестру императрицу Феодору. Фотия возвели в патриархи прямо из мирян, за несколько дней проведя его по всем ступеням священнослужения. Варда имел конфликт с предыдущим патриархом Игнатием. Сторонники свергнутого патриарха обратились за помощью к папе римскому, готовые перейти под его покровительство.

Папа Римский Николай I (858–867) немедленно воспользовался ситуацией для того, чтобы утвердить свое верховенство над православным патриархом: при папских легатах в Константинополе прошел собор, постановивший считать избрание Фотия законным, но Николай в Риме заявил, что виновны даже легаты, ездившие в Константинополь, и предъявил права на миссионерскую деятельность в Болгарии, только что принявшей крещение.

Богослов и политик, Фотий придал разногласиям с Римом догматический характер и впервые в истории церкви сформулировал знаменитое Filioque, которое через два века привело к окончательному разделению церквей на католическую и православную: на Западе церковь учила, что Дух Святой исходит и от Отца и от Сына. В 809 году это было признано догматом на соборе в Ахене как прибавка (Filioque) к знаменитому определению Троицы. Дух Святой — это третье лицо Святой Троицы, единосущное Богу Отцу и Сыну.

Этой борьбе не помешала ни внезапная смерть папы, ни насильственная смерть Варды в Византии: он был убит и на престол Константинополя взошел новый император Василий Македонянин.

Фотия анафематствовали, свергли с патриаршего престола, но на соборе в 879–880 годах он одержал победу над Римом, и даже было принято решение о православной формулировке об исхождении Святого Духа только от Отца, что имело глубочайшие последствия для судьбы христианской церкви.

Вся эта бурная деятельность не мешала писательским трудам Фотия. В своей знаменитой книге «Амфилохий» автор говорит, что тип государственного устройства не предопределен Богом, а устанавливается людьми. В законодательном сборнике «Исагог» Фотий уверял, что власть должна быть «общим благом для всех подданных»: и долг василевса «удерживать и сохранять по доброй воле имеющиеся блага, возвращать благодаря своей неусыпной деятельности утраченные и рвением своим и усердием добывать отсутствующие, обязанность же патриарха — вести к правоверию всех, насколько возможно.

Фотий составил «Библиотеку» — описание около 300 сочинений древнегреческих и средневековых авторов. Многие из них мы знаем теперь только потому, что они попали в труд Фотия, который был во многом собранием античной литературы.

В Константинополе был основан «университет» (так называли высшую школу), ректором и профессором которого был Фотий. Началась «очистка законов» от императоров–иконоборцев, возвращению к Юстиниановым актам, с учетом прошедших веков и событий, Фотий отлично знал медицину, обладал просвещенными понятиями в географии и был тонким литературным и художественным критиком. Его анализ восприятия церкви Богоматери Фаросской поражает светской утонченностью. Он вспоминает, как лира Орфея приводила в движение камни и деревья, и говорит об обратном эффекте: как зрелище храма, облицованного белым мрамором, заставляет людей застыть неподвижно, подобно деревьям, а мозаики стен, куполов и полов повергают человека в оцепенение от «всех видов красоты». Описывая Богоматерь с Младенцем из Святой Софии в Константинополе, патриарх анализирует и религиозные чувства, и чувства простого зрителя–прихожанина. Работы Фотия внесли большой вклад в эстетику византийского искусства послеиконоборческого периода, он обосновал в религиозном искусстве понятие «высшего вдохновения», которое составляло важную часть творческого метода византийских мастеров.

Когда иконоборцы–императоры захватили власть в Византийской империи, то в борьбе с православием они покровительствовали театру, где постоянно разыгрывались сценки, высмеивающие монахов и монахинь. Поощряли они и театрализованные приемы для использования в церквах во время богослужений.

Последний император–иконоборец Феофил, супруг Феодоры, сам сочинял музыку и велел исполнять ее в церкви, принимая в этом участие. Тогда же возникли и религиозные мистерии, которые ставили по праздникам.

Патриарх Фотий был приглашен воспитателем к сыновьям императора Василия Македонянина. Ставший впоследствии императором Лев VI Мудрый (886–912) обучался у Фотия грамматике, риторике, философии, богословию, математике, слыл одним из образованнейших людей своего времени, писателем. Однако когда василевс захотел сделать патриархом своего брата, Фотий был свергнут с патриаршего престола своим венценосным учеником и отправлен в монастырь.

Фотий причислен Православной церковью к лику святых, и день его памяти отмечается 6 февраля.

Глава 18

Вальгалла и Валаам

Иногда то, что говорил Порсенна, выглядело совершенно диковинным и необыкновенным. Простые вещи превращались у него в призраки, а призраки становились явью…

Явь и навь для него — как маки и васильки в полях. Явь — красная, навь — синяя…

Явь — жизнь, навь — смерть, всемогущая, вездесущая, знающая время и сроки. Явь не знает времени: блаженство жизни длится для нее вечно. Ничто не замутняет страстного желания жить и радоваться. Она заполоняет пространство без удержу и узды, готова заселить мир своими детьми, поглотить его в любовных порывах и объятиях, выпить все молочные реки и медовые моря, съесть кисельные берега…

Порсенна уверял при этом, что кисель — русское хитроумие, что киселей больше нигде нет, и они, сваренные из муки любого зерна — пшеничного, овсяного, ржаного, — свидетельствуют о нескончаемом союзе славян с Матерью–Землей, о столь великом трудолюбии, что даже реки и земля–берега уступают место своим старателям: надоенное ими молоко вытесняет реки, приготовленные кисели — берега… Но и это бессильно против власти смерти — злой нави, часто становящейся наваждением…

Только смерть бдит за временем. Глупые смертные готовы радоваться с утра до ночи, и всю ночь, и опять до вечера. Но смерть за плечами каждого, и только она считает дни: смерть знает сроки. Вот это ВРЕМЯ СМЕРТИ и есть навь. А блаженство жизни, вечная ярь, радость жизни — явь.

Два времени у каждого — время яви, блаженства, яри, радости, и время нави — страха смерти, исчезновения, разлуки, страх смерти и есть НАВаждение. Только мы глотнем блаженства любви, радости — и смерть пришла. Будто особое существо с тонким нюхом, она видит и чует в смертном НАВЬЮ КОСТОЧКУ — за нее‑то и ухватывается смерть, волоча свою жертву. Навья косточка — предопределяет, обрекает человека из яви перейти в навь, стать добычей смерти…

Радуется, пляшет, любит, рожает в ярости и яри человеческая тварь — а навья косточка все растет и отвердевает в бедном, часто и не подозревающем о ее пребывании в нем, смертном…

Умрет — навья косточка и в могиле не исчезнет, в мертвом не сгниет… Найти же ее никто, кроме смерти самой, не может. Разве что ее прислужницы навки, мавки, навы…

Злые колдуньи, злые охотницы за детьми и роженицами… Мавки — около Киева, Чернигова… На всей же Руси — русалки…

Смерть вторгается в жизнь и наводит в ней свой уст&в и ряд… По–рядок… В рядок уставит могилы, и все сразу меняется. Нет ни радости, ни блаженства, ни яри, ни яви, ни света…

Всемогущие русалки служат смерти и являются на земле, чтобы принять поклонение смертных — обреченных смерти — НАВИ. Русалки — жрицы ее.

Не будь смерти и Времени, отпущенного ею для людей, они утонули бы в своей ЯРИ — бешеных желаниях страстей, ЯВИ — безумной радости от встречи с миром, его красот, неожиданностей, приманок, соблазнов.

Смертный рождается в ЯВЬ — и рад каждому глотку молока матери, ее ласковому прикосновению, он борется за жизнь, цепляется за нее, чтобы в ней остаться…

Вдох — выдох: живительный воздух проходит через ноздри, запахи будоражат даже младенца, заставляя непостижно отличать его благое для себя и полезное.

А ВЕСЬ БЕЛЫЙ СВЕТ! Он так целителен и жадно желаем каждым. Без него — ТЬМА ТЬМУЩАЯ, что может утянуть и сбросить в бездны несуществования.

Явь — это всегда ВЕСЬ БЕЛЫЙ СВЕТ. Навь — ТЬМА — ТЬМУЩАЯ. ЯВЬ — это Солнце, НАВЬ — это Светило Ночи, ЛУНА…

Слуга Яви — Ярила, служанки Нави — русалки…

Они приходят на ВЕСЬ БЕЛЫЙ СВЕТ полюбоваться, а потом скрываются на ТОТ СВЕТ.

Солнце — ДАЖДЬБОГ. Полями мертвых, откуда приходят на землю к смертным русалки, чтобы пробыть тут одну Неделю, владеет ВЕЛЕС, ВОЛОС. А срок пребывания русалок на ВСЕМ БЕЛОМ СВЕТЕ — НЕДЕЛЯ, одна единица меры, отпущенного НАВЬЮ для людей. Неделя — седмица, семь дней.

Семь Плеяд–Волосынь, семь звезд в Большой Повозке — Медведице… Вот седмицу и гуляют русалки по земле. Кувыркаются в полях ржи или конопли, качаются на ветвях берез. К дубам не подходят, а от берез оттащить их нельзя. И в воде любят плескаться. Говорят, что поля ржи и засеяли русалки в первый раз, когда любимый ими Троян, бог Навьего времени, разрешил им впервые спуститься на землю…

Троян каждый раз выбирает себе из русалок Троицу, она в русальную неделю становится королевой русалок.

Вежа Трояна — это время навье, время смертных… Навь, явь и Время — вот три силы, правящие миром. Смерть, Жизнь и Время… Навь определяет сроки, а Троян — измеряет их… Время Трояна измеряется неделями — ведь одну проводят русалки на земле, в ржаных полях, на ветвях берез, в водяных омутах, на берегах рек и озер…

Русалки — это главные славянские торжества, это религия РУСОВ. РУСЫ — это те, кто справляет РУСАЛИИ, и всякий справляющий РУСАЛИИ, является РУСОМ, а все РУСЫ не живут без РУСАЛИЙ!

Римляне называли себя по своему главному и любимому городу — Ромеи… Греки — по названию своей страны, которую они отвоевали у славян и этрусков… У троянцев был город Троя, но и боги — Троян и Троица…

Русалии же — это вера РУСОВ в своих богов, отсюда они стали РУССКИМИ.

Русалии — это самоназвание религии славян — не по имени страны, не по названию главного города, а по имени племени… Племя русов, и русалии их — это самое драгоценное и исконное, идущее с незапамятных времен… Со времен Трояновых…Прежде, чем разошлись славяне с берегов Дуная…

Еврейские предания уверяют, что пришли они в Европу сразу после падения Иерусалима, разгромленного войсками римского императора Тита в августе 70 года. Тогда часть евреев пришла и поселилась у стен Праги, чешского града, основанного красавицей–княгиней Либуше, пророчицей и воительницей. Будто поставила она свой Вышеград в том месте, где сливались воды Влтавы и Лабы. И там‑то и разошлись пути трех вождей трех племен — Чеха, Леха–Ляха и Руса…

Каждый повел свой народ в свой край. Но все были братья и все верили в русалии, и Рус, когда расстался с ними, отправился на Русь. И всех объединяла общая вера — русалии…

Русалии играли и на Балканах, и на Руси, и в Чехии, и в Моравии, и в Болгарии…

Часть евреев отправилась через Кавказ в низовья Волги, где потом возник Хазарский каганат, а часть осела здесь, в землях Чеха… Теперь говорят, что это самое старое еврейское поселение в Европе,,» И в Киеве тоже очень старое еврейское присутствие.,. Сердцевина земли Руса была Моавская земля, там жили моавы — мосхи — моски, и город и река у них прозывалась Моава — Моския — Мосхия, Москвин…

Но еще их прозывали славяне, и пришли они прежде — или после Руса? — кто теперь это разберет!

Это были те, кого раввин Нафан называл хананеянами. Древность была древнющая, а русы, потомки Руса, не любили копаться в своем прошлом. Им бы в Русалиях погулять…

Руса звали Иваном, и эту тайну долго хранили жрецы, многие же и посейчас ее не знают… Но в Русалиях праздновали Ивана Руса — главного вождя и жреца, он был сыном последнего троянского царя Приама по прозвищу (Приам означает «выкупленный», он и в самом деле был выкуплен своей сестрой), а имя же его было Подарк…

ИВАН–ЦАРЕВИЧ… Троянский царевич, брат Париса, погубившего царство… Троянское царство было могучим, соединявшим Европу и Азию… Все племена шли через него из Азии — несли с собой богатства и знания… Знания были тайными — те, что не выкладывали всем…

Греки победили доверчивых троянцев обманом: те верили богам и полагали, что на вере в богов нельзя строить обман. Однако хитрые ахейцы жаждали победы любой ценой — именно эта безнравственность и привела их к победе. Иван–царевич, троянский царевич Троит… Он стал Иваном на Руси, в ее лесах… В «Ригведе»[181] — древнейшей книге, заповеданной всем древним славянам, — леса названы «вана». Вот по этому слову «вана» и стал троянский царевич Троит царевичем Иваном… Лесной царевич…

В Трое при выборе нового царя старого топили, был там такой стародавний обычай. В землях Руси в обрядах русалий этот древний троянский обряд получил имя царевича Ивана Купалы — Троита–Трояна…

Лес, ветви и вода, и огонь костра, и прыжки через него для очищения от зла…

Сколько ни живет человек, хоть двести зим, когда Даждьбог укроется в пещеру Тьмы–Тьмущей — он ведь слишком могуч, чтобы его похищали — он сам кого хочешь похитит… Нельзя похитить бога, но можно вынудить его спрятаться, если обмануть… Хорошо обмануть бога… Все бесы и демоны только об этом и хлопочут..Ведь и богам хочется предаться радости, покачаться на качелях, устроенных богом ветра Стрибогом… Вверх–вниз… Вверх–вниз… Вверх–вниз… Нельзя отклониться ни вправо, ни влево… Это уже другие боги — Прав и Крив… А Стрибог угождает многим богам, что может заставить человека ощутить восторг подъема и страх падения с высота…

Мировое дерево Береза… Но кто полезет на нее, чтобы сверзиться вниз? На Липу бортники за медом охотно идут, когда наступает липец — с цветущими липами, белым душистым медом от них… Нет, нет… Мировое дерево вовсе не Береза, это про Березу берегиням так внушают…

Мировое дерево на Руси — Дуб могучий… А Липа его супруга сладкая…

Князья липовые, а мужики дубовые… Кто это придумал? Дубовые — значит крепкие, липовые — мягкие… Липы обдирают на лыко, в липовых плетенках и по болоту можно ног не замочить… А липовый сундучок княгиня Ольга привезла с собой в Киев — нянька шепнула, что его еще матушка ее поставила ей, малютке, в спаленку… И до сей поры она иногда его гладит — матушкины руки касались…

А доску‑то на качели клали липовую… Мягкую… Вверх–вниз… Сколько ни качайся — а не устанешь… И чем больше взмываний сделаешь, тем шире Стрибожьи земли покажутся — Просторы, куда он Простирается… Сходишь с качелей — будто в небе налетался, воздуху Стрибожьего наглотался… Хочется опять с ним в вышине пообниматься, губами его ловить, волосами развеянными схватывать… Глаза закроешь — а он и поцелует в них касаниями нежными… Или рассердится — и кинет тебе в лицо песочку, чтобы собой не упивалась, а его движения ловила бы… Голову склонив, слушала бы его Струи влекущие. Эти Стрибожьи Струи могли и насмерть замотать, если кто голову терял и с качелей сойти вовремя не хотел…

Слабых и податливых Стрибог уносил ветром к себе, обвивая и хохоча… Снимут девку с качелей, а у нее уже и души нет… Стрибог унес!

Но как помогал он воинам, принося в жару прохладу и дождевые капли! Изнемогут все, устанут, ручья нигде нет, напиться негде, а Стрибог быстрый и примчится в одночасье, нагонит тучки, прольет их дождиком, умоются все от пыли, наглотаются прямо из воздуха воды, а Стрибог только захохочет и умчится… Как приманить его?

Любил шелковые и тончайшего льна полотна разноцветные, чтобы в его честь веяли бы по воздуху…» Чем ярче полотно — знаменательнее, в честь Стрибога поднято — тем приятнее ему, тем больше удачи будет войску… Реют высоко в воздухе полотнища знамен — Стрибог увидит, оценит красоту их и подарит воинам свою помощь… Шелк привозили из Дамаска, стоил он дорого, но князь Святослав на знамена не жалел золота. Походы, походы были его страстью и жизнью… Языческих богов он почитал.

К Русалиям же часто спешил даже издалека. Русалии — не только праздник исконных славянских богов, но еще и память о Пращуре Русе. О том, что Русалии связаны с именем Руса, княгиня Ольга услышала от сына, князя Святослава.

Нельзя сказать, что это была жреческая тайна. Но об этом жрецы не распространялись, не бросали свои слова богу Стрибогу, чтобы он их развеивал по всем землям и своим просторам — там, где он пролетал… Уж если что Стрибог подхватит, то узнают все, все, все…

Святославу выдал эту тайну старый жрец Белеса. Он был одинок, а молодой княжич был ему мил. И что‑то еще углядел в нем проживший долгую жизнь жрец самого могущественного и давнего славянского бога. Праславянского… Уж если Порсенна уверяет, что Белес и бог этрусков…

Тот, кто служит богам, будет богат… Даже язык это показывает зримо. Чем боги могут отплатить людям за любовь и поклонение и послушание себе? Богатством, и успехами, и здоровьем. Отмеченный богами, был удачен во всем. Но теперь богов такое множество, что о старых стали забывать. Вот и перед Велесом–Волосом стали выставлять Перуна…

Старику было тяжело с этим смириться. Шла борьба, и он хотел привлечь княжича на свою сторону…

Впрочем, это уже княгиня Ольга, как всегда, пыталась оценить поведение каждого человека — будь он жрецом или холопом — понять, что движит им и что светит ему в душе. Да, да, конечно же — боги… И все же: есть еще и только людское, жизненное, житейское… Даже верховному жрецу нужен глоток воды и меда и кусок лепешки… Каждый простолюдин — Мировое дерево с верхними и средними ветвями. И корнями. И соколом наверху. И пчелами в середине, в дупле, и змеями у корней… Все слито в душе — и боги, и лепешки, и мед, и соколы, и мудрость жизни прожитой и, требования богов, и власть князей, и бояр, и воевод.

Княгиню Ольгу все называли мудрой, потому что в каждого она вглядывалась — какова высота его Дерева, много ли соколов в верхних ветвях, много ли пчел роится, не иссушают ли змеи всю влагу у корней… Ей не было скучно или зазорно думать не только о светлых князьях или своих невестках, но и о слугах…

Невестки… Не одна Марина, а еще и Малуша.

Княгиня Ольга не позволяла себе не видеть, что Малуша — ее невестка. И как теперь сложатся отношения со Святославом и Мариной — неизвестно. На Русалиях всем станет видна любовь князя Святослава к Малуше. Но как же она скрытна!

Княгине Ольге было неприятно, что сын не сказал ей имени жреца Велеса. Было это еще до его похода. Неужели он боялся, что она вызовет старика и начнет допытываться, зачем он сказал то, что было заповедано ему скрывать от смертных, даже князей?

Сын тогда цедил слова неохотно, будто принужденно, и холодная догадка прошила ее с ног до головы: «Святослав ищет могущества, своего тайного знания, того, которым не владеет она, его мать — княгиня Ольга…»

Русалии — Рус — русы — Русь…

Рус, брат Париса, того страшного сына, что погубил свое отечество, бежал из горящей Трои, переправился через Дунай — все на север, на север, куда ему указывал главный бог Трои — Троян. Ведь у Трои были свои боги, свои предания, свои книги… Но хитрые греки уничтожили всю память О них… Даже имен богов, кроме греческих, не осталось… Эллины–ахейцы… Хитрые и лукавые… Троя была мостом между Востоком и Западом… Узенький пролив — а там уже все иное… На Востоке был рай, в нем росла яблоня, и яблоки из райского сада кто только не хотел похитить. Почему именно яблоко? Что в нем?

Троя была сожжена, а греки придумали на ее развалинах, что в ней и других богов‑то не было, кроме греческих — Афина, Афродита, Гера, Гермес, Аполлон… Впрочем, Аполлон‑то как раз и был троянцем и помогал троянцам, а потом уже эллины взяли его к себе, присовокупили к своим богам… Вместе с сестрой его Артемидой… Но он продолжал летать в земли матери своей богини Лето, в славянские земли… Может быть, он и помог бежать царевичу Русу из Трои и привел его на земли, где царили русалки–нимфы, а богинями были две Рожаницы. Они принесли в северные края рожь, и русалки, прислуживавшие Рожаницам–Девам, или, когда попали на землю, плясали и кувыркались в полях ржи, или качались на ветвях берез — Древе воплощения Рожаниц. Рожаницы были Девами. Одна была Дева–Обида. Другая — Дева Радости–Неги… Они протекали двумя реками — Девинам— Двинами: Дева–Обида — на западе, Дева Радости–Неги — на востоке.

. Святилищем Девы Радости–Неги было Онежское озеро, куда приходили на поклонение отовсюду, святилищем Девы–Обиды — озеро Нево, носившее то же имя, что и Священная гора в земле Иудеев. А по дороге туда пролегала земля Моав…

Над этими землями стояли звезды Большой и Малой Медведиц, и путь к ним пролегал под ними.

Когда же началась Троянская война — вовсе не из‑за яблока — а потому что царевич Александр Парис убил родственника и должен был оставить родину, прибыл в Спарту, увидел Елену, влюбился и похитил ее… Когда началась Троянская война, то царь Трои просил помощи у иудейского царя Давида, но царь Давид не помог троянцам, потому что побоялся, что многобожные троянцы заразят своим многобожием евреев, которые уже уверовали в Единого Бога… А Троянское яблоко Париса, которое он будто бы отдал прекрасной Афродите, обещавшей ему в жены Прекраснейшую Елену, попало из Трои в еврейскую книгу Бытия — в руки Еве… Женщина и Яблоко — на юге, Дева и Рожь — на севере… Два священных водоема на юге — Галилейское и Мертвое моря. Два священных озера на севере — Онежское и Нево. И река между ними…

Перед тем как бежать царевичу Русу из гибнущего отечества, он поссорился с братьями Александром Парисом и Троиллом, и они хотели его утопить… Руса спасла нимфа–русалка Энона, первая жена Париса, с которой он жил в горах, когда пас скот… Ведь Гекубе, жене царя Приама, перед тем как родить Париса, во сне приснилось, что она рожает пылающую головню, от которой загорается дворец ее мужа… Царь приказал бросить родившегося младенца в горах Иды на съедение волков, но пастухи спасли мальчика… Целительница–русалка Энона, дочь речного бога, живущая в хрустальном дворце отца, все оставила для красивого юноши–пастуха, даже не ведая, что он царевич…

Как всякая русалка, Энона знала все травы, все целебные снадобья, а главное — умела отыскивать живую и мертвую воду. Чтобы воскрешать покойных и закрывать раны еще живым… Энона и вытащила из колодца Руса, сброшенного туда братьями, и отходила его… Рус был спрятан ею в тайной пещере…

А потом… потом, когда Парис предательски оставил ее, чтобы стать мужем Прекрасной Елены, она все‑таки, любя его, сказала на прощанье, чтобы в случае смертельной болезни он отыскал ее… В бою Парис получил рану от отравленной стрелы Геракла, пропитанной кровью гидры… Энону отыскали в лесах Иды, и к ней верные друзья доставили Париса. С ней — все зелья, и вот уже на щеки Париса возвратился румянец и губы прошептали ненавистное ей имя «Елена!»

С криком ужаса отшатнулась русалка от своего бывшего супруга, и душа Париса отлетела навек… Друзья валили сосны для погребального костра погубителя Троянского царства Александра Париса, и в огонь костра кинулась его первая супруга, русалка–нимфа Энона… С его смертью у нее исчезла всякая надежда на возвращение любви. Бессмысленную жизнь она прервала сама…

Не один царевич Рус бежал из горящей Трои…

Троянским изгнанником Энеем был построен Рим, в Англию приплыл троянец Брит, и страна стала называться Британией, а Франция пошла от сподвижника Энея — царя Франка, Венецию же заселил троянец Антенор, Сицилию — троянец Сикаон, а когда он оставил Сиканию, то поселил в ней своего брата — Сикула, и страна именовалась уже Сицилия… Рус же пришел в леса и стал Иваном — вана.

Две реки Девины Двины, два священных озера с живой и мертвой водой… Вот только простые смертные не знают, в каком озере бьет родник какой воды… Или же оба бьют в каждом… Но только русалки, знающие десять тысяч целебных трав, смогут отыскать их и взять нужную воду…

Княгиня Ольга тогда сказала сыну своему Святославу: «Вот ты не веруешь в Христа. А ведь неподалеку от Мертвого моря в Палестинской земле есть озеро Галилейское, где Христос учил своих учеников. И значит, это озеро с живой водой. В это ты веришь?»

Святослав с любовью взглянул на мать и сказал: «Мамо, с вами опасно спорить. Я не завидую воеводам и светлым князьям! Что же они делают, когда им нужно настоять на своем?»

И оба засмеялись.

Вода была носительницей и дарительницей жизни — это знал каждый эллин, всякий троянец, любой рус. Главные боги каждого народа и племени — это Солнце, Вода и Огонь. Без них нет жизни человеку. И Русалии — это поклонение и Солнцу, и Воде, и Огню.

Священная земля у двух рек Девин и у двух священных озер — Онежского и Нево. Это озера живой и мертвой воды, но скрыта тайна, и никто, кроме самых посвященных жрецов, не знает, как найти живую и мертвую воду в этих озерах: где родники, источники ее — в самих озерах или на островах, которых на этих озерах раскидано немало?

Живая и мертвая вода, яблоки, мед и лен — это дары богов людям. Древнейшие, Троянские торжества — в месяц Зарень[182] — первого — медовые, шестого — яблочные, шестнадцатого — полотняные… А шестого Сеченя — Просинца[183] — живая вода дается всем живущим…[184]

Бог Троян определил радоваться меду, яблокам и полотну. В свою честь велел он играть эти праздники, устраивать эти веселья, чтобы все смертные благодарили за посланные им дары. Боги не любят неблагодарных.

А в честь Воды повсюду справляли Купальские торжества. Ровно половина года определялись ими — Летнее Солнцестояние, когда отшумело буйство трав и цветов, посевы пошли в рост, можно успокоиться и ждать урожая — Урожаниц.

Пока жива была Троя, бог Троян царствовал в ней, а погубительницу Трои Прекраснейшую Елену постигла смерть во время Купальских игр: как известно, во время Купальских купаний девственность возвращалась даже старым богиням, таким, как Гера. Елена не пропускала ни одного Купальского торжества — и вот во время одного из них, пока девушки Водили хороводы, к ней прокралась служанка и показала ей маску богини мести. Елена повесилась на дереве после купания, обретя желанную девственность.

Когда Порсенна впервые побывал на праздновании Ивана Купалы, он закрыл лицо руками и заплакал: «Я будто в родной Этрурии… Но у нас это называют Праздник Ныряльщика, юноша летит со скалы в море, где вступает в брак с богиней моря… Юноша вступал в брак, а старики бросались в море, чтобы омолодиться… Я не знал, что вы, русы, посвящены в такие древние мистерии…»

Все смотрели на Порсенну изумленно, а он что‑то бормотал про Колхиду и Медею, которая варила в котлах стариков, но внимательно его никто не слушал: кто же будет вникать в старческие бормотания в жаркие купальские вечера?

Княгиня Ольга не всегда могла выслушивать речи Порсенны. Ее каждодневные, каждоминутные княжеские дела требовали неустанного внимания.

А тут — Елена Прекрасная, Троя… Купальские торжества бога Трояна… И когда Порсенна обернулся к ней и сказал почти грозно: «Я знаю, куда еще летал Аполлон на лебедях в Гиперборейскую страну…» — у нее покатилось сердце.

— Ваш остров Валаам в озере Нево — это Вальгалла северных богов, там они собирались и туда прилетал Аполлон…

Что такое Вальгалла, княгиня Ольга не слышала прежде, но вспомнила, что на остров Валаам спешат многие, невнятно объясняя, зачем им это нужно…

«Так вот оно что», — подумала княгиня Ольга и решила, что будет теперь внимательно допрашивать всякого, кто туда отправляется… И почему туда нужно попасть и евреям из Праги, и кельтам из Крыма и Филиды в Моавской земле, и князьям из Древлянщины… Когда она в детстве была там с отцом, то не слышала ни о какой Вальгалле…

— Вы, славяне, меня потрясаете. Неужели вы происходите от Слова — Славяне? Соловяне, Соловьи какие‑то… Нет, нет, я не спрашиваю, я уверяю тебя, я знаю, что Славяне — от Слова — Солова — Соловья…

«Ладно, Валаам — Вальгалла, нужно переговорить со всеми, что это означает и чем это может угрожать… Впрочем, это обычные сказки Порсенны. Надо же, придумал: Аполлон летал на Валаам…» — подумала княгиня Ольга рассудительно, вытаскивая все жизненное и определенное, чтобы не дать унести себя вихрям выдумки и отвлеченности.

Красота Купальских хороводов, венков на головах девушек и юношей, пение, костры, свитые ветвями березки возбудили Порсенну, и он мешал княгине слушать и наблюдать, но она не хотела обидеть старика. А он — уже будто на крыльях бога Стрибога — мчался вместе с Аполлоном на лебедях в Вальгаллу. «Какая Вальгалла, что ты придумал?» — пробовала она тогда остановить этруска, но Порсенна был неумолим: «Да, да, Вальгалла, я давно это понял». Он соединял север и юг, греков и славян. А славяне — словы — соловы — соловьи — слушали Слова своих богов и пели их.

— Вам бы только попеть да поиграть, а Аполлону этого и надо. Вот он и облетывал славянские священные места — Валаам–Вальгаллу и острова Блаженных — Соловецкие. Да и Валаам — тоже остров Блаженных… Древние искали их в Британии, а они у вас, у славян…

Самый древний славянский бог — Род, древнее Велеса и Трояна, а его святилище — Соловецкие острова, потому что Род посылал с дождем все семена на землю, чтобы они засевали травой, цветами, деревьями, кустами, а людям он посылал Слова, чтобы они могли говорить друг с другом, любить, детей рожать и землю пахать, и слова тоже посылал с дождем, как семена. Ведь слова любви — это и есть семена человеческие люди их друг другу говорят, и от этого дети родятся…

Княгиня Ольга засмеялась:

— Ну вот, наконец‑то я поняла, что это сказки про Бабу–ягу, и я могу спать спокойно и не добавлять к своим княжеским беспокойствам еще какую‑то Вальгаллу.

Порсенна вытащил огромный кусок льняной ткани и вытер им голову.

— Княгиня, верховной жрице следует знать, что такое Вальгалла. Это дворец, где северные боги встречаются с убитыми героями. Он окружен деревьями с золотыми листьями. Над главной дверью там висит волк, а над ним — орел. Во дворце 540 дверей и много–много мечей, и через все двери входят убитые герои. На пирах богов и героев ели кабанов, а валькирии разносили мед, который надаивали у священной козы.

Словом, это те поля мертвых, которыми владеет этрусский и славянский бог Велес. Аполлон прилетал на лебедях, а девы–валькирии имели лебединые крылья и могли в любой миг стать лебедями. Ты понимаешь, о чем я думаю? — спросил Порсенна, хотя к княгине Ольге приблизились поющие девицы в венках.

Княгиня Ольга показала на них глазами, и старик кивнул:

— Вот–вот, слишком много совпадений…

— А еще для Вальгаллы есть у вас второе место — Валдай. И я никак не разберу — неужели их было две? Нет, двух не Могло быть, значит нужно искать третью. В Валдайских горах есть Алаунская возвышенность. Она очень похожа на Валаам — там стоят еловые леса, много озер и много огромных камней, таких, что на острове рядом с Валаамом — Дивным, там выстроен из таких камней огромных — под силу лишь великанам — круг… Да, каменный круг, людям он не нужен, он нужен лишь богам. На Соловецком острове есть Секирская гора, вот на ней и было святилище Рода. Есть там и два озера — Белое и Святое — от бога Световита. Живая и мертвая вода. В этих каменных кругах боги принимают живую и мертвую воду перед тем, как отправиться к себе на небо — на Тот Свет, с Этого Света. У нас, этрусков — Светинесл, у вас, славян, — Световит… Тот и Этот Свет… Они возносятся к Велесу–Волосу — в его поля мертвых, поля блаженных… Здесь, на земле, — только острова, а там — бескрайние поля… Валаам, Вальгалла, Белес… Все были там. И Аполлон и Белее.

Порсенна будто не видел ни огней костров, ни хороводов… «Хорошо ему — он так погружен в прошлое, видимое только ему, что не замечает ничего вокруг», — думала тогда княгиня Ольга.

А вокруг костров прыгали все выше и выше с криками, чтобы пламя поднималось выше и чтобы лен возростал выше… Чтобы гуще рос лен.

Однако напрасно думала княгиня Ольга, что старик ничего не слышит, только слух у него был особенный… Он нагнулся и поднял оброненную кем‑то веточку льна.

— Вот вы, славяне, соловы — соловьи, только Слова и Песни распевающие, даже не знаете, что такое Лён… А ведь это греческое божество Лин — Линос — Лён… Он был сыном Аполлона и музы Урании Небесной… Вы, славяне, ведь любите смотреть в небеса… Лин был величайшим музыкантом, изобрел ритм и мелодию и записывал свои песни пелазгийскими — то есть этрусскими буквами…

Ольга засмеялась и Порсенна сдвинул брови.

— Ах, княгиня, дело не в буквах… Лин погиб, его затравили собаками его завистники… И с той ли поры, или раньше жрецы Аполлона носят всегда только льняную одежду, а во время сборки льна поют всегда жалобные песни. Кто их сочинил и записал — может быть, Лин? А молодежь прыгает вокруг костров перед днем Трояна — Троицы — Ивана Купалы, чтобы лен вырос густым и высоким… И тогда его будут мочить в воде, как на Ивана Купалу, и трепать железными мялками, как собаки рвали тело бедного Лина… Дух же его перешел в лен…

— Но почему, Порсенна, в наш русский край попал твой греческий лен? — с насмешкой спросила княгиня Ольга, глаз не отрывая от хохочущей Марины, которую окружили несколько парней и пытались накинуть на нее свои венки. Она произнесла это, почти не задумываясь над своими словами, чтобы прервать наскучивший ей рассказ.

— Если Аполлон летал сюда, в славянские земли, постоянно, на родину своей матери Лето–Лады, может быть, он и лен принес из Египта. Для гипербореев лен очень хорош: две недели цветет, четыре недели спеет, на седьмую семя летит…

Княгиня Ольга искренно изумилась:

— Неужели ты это знаешь?

— Ведаю, ведаю, княгиня, — пробормотал он, а мысли его уже были заняты чем‑то иным.

— А меня в детстве бабка выучила, как со льном управляться… Я все умею, все льны знаю — и лен долгунец, и лен–плакун, и лен текучка… У долгунца длинные волокна, у плакуна — короткие и мягкие, у льна текучки быстро семя выскакивает, по ветру летит…

— А ты еще удивляешься, что я знаю, — улыбнулся Порсенна.

— Да, ты знаешь, как если бы с Аполлоном сюда прилетал и лен тут сеял, — княгиня Ольга потеряла Марину в толпе.

— На бабину рожь,

На дедову пшеницу,

На девкин лен,

Поливай ведром, —

неожиданно пропел Порсенна купальскую песенку.

— Лен‑то только девки и сеют, и мочат, и треплят и не допускают к этому мужчин, которых могут даже избить, если они появятся неожиданно, — добавил он. — Аполлон же прилетал на лебедях, и возможно, они и превращались вдев…

Боги путешествовали по миру не хуже народов… Ваши самые старые боги — Род и две рожаницы — это Аполлон, бог света, врачевания и две рожаницы с ним — матушка его Лето–Лада и сестра его у греков Артемида, а у вас… Фракийцы, древний народ, живущий там же, где жили и их древние предки, куда так любит отправляться твой сын Святослав…

— Ты хочешь сказать — Болгария? — произнесла княгиня Ольга. Она опять увидела Марину среди купальского хоровода.

Порсенна засмеялся и даже хлопнул себя ладонями по коленями.

Вот не думал, не гадал, что ты слышишь меня. Я ведь вижу, кого ищут твои глаза… Да не ищи ты ее, княгиня… — и внезапно оборвал себя, а затем как ни в чем ни бывало продолжил:

— Да, да, болгары–фракийцы звали Артемиду Фелеша. Фракия — это та же Троя, и там сохранились троянские имена богов. Так вот, Артемида–Фелеша, изловив двух ланей, тоже ездила на север, за фракийскую гору Гем. Покровительница родов, она стала у славян Пятницей (Фелеша — Пелеша — Пятница). С ней всегда были олени и пчелы… Лань — ведь это олениха. Ты княгиня, можешь мне не поверить, но священным животным Трои был медведь.

— Медведь? — Мысли княгини Ольги были далеко, но все‑таки это слово ее удивило.

— Да, да, медведь… И Евтропия (греки потом переделали ее имя в Андромаху), жена царевича Гектора, увидела вещий сон, как из Трои вышел большой медведь, а из лагеря греков, осаждавших город, — вепрь, и стали они сражаться. И вепрь победил медведя. Евтропия умоляла царя Приама не отпускать сына Гектора сражаться с Ахиллесом. Но Гектора не смогли остановить ни жена Евтропия, ни мать Якуба (по–гречески Гекуба), ни сестры. Ахиллес убил Гектора. Медведь Трои был повержен.

— Порсенна, сознайся мне, ты все эти истории так и рассказывал целыми днями князю Святославу, что он только и бредит Фракией — Болгарией? — Княгиня Ольга взглянула на старика внимательно. — Только теперь я поняла, что Троянская история, оказывается, не кончилась…

— Можно только преклониться перед твоим умом, княгиня, — ответил этруск. — Да, она продолжается в истории Руси и Фракии… И любовь к Трое и Фракии, ее наследнице, наверно, перешла к твоему сыну князю Святославу от меня… Наверно, так.

Княгиня Ольга покачала головой: «Он ведь только и мечтает о Болгарии, говорит, что это середина земли и русским лучше быть вместе с ними… Так вот кто виновник всему!»

Порсенна долго молчал, поднял голову на треск горящих костров. Хороводы девушек и парней с венками на головах двинулись к реке Лыбедь. Белые льняные рубахи, подпоясанные плетеными поясами, и венки, венки, венки на головах и в руках…

— Гора Кий и речка Киянка — это дед твоего Аполлона, река Лыбедь — от лебедей, на которых он сюда прилетал, — насмешливо сказала княгиня Ольга.

— У меня не было никогда лучшей ученицы, чем княгиня Ольга, — торжественно произнес Порсенна. — Но ведь и вы, русы, русские, и фракийцы — болгаре — действительно наследницы Трои, Троянского царства. Царевич Рус–Рес защищал ворота крепости… Одиссей сделал лестницу из ремней и проник в крепость, убил Реса–Руса и похитил его белого коня. На этом коне он явился в греческий лагерь с торжеством победителя. С помощью этого белого коня греки отыскали Ахиллеса, спрятанного его матерью — богиней моря Фетидой — среди дочерей царя в женском платье на одном из островов. Фетида знала о предсказанной гибели сына в Троянской войне и хотела уберечь его. Греки повсюду искали его и не могли найти, зная, что без Ахилла им не одолеть Трою. Так вот, когда Одиссей явился на остров под видом торговца драгоценностями и предложил царю для его дочерей жемчуг, драгоценные ткани и золото, Ахилл же в женском платье среди этих дочерей только и глядел, что на белого коня Руса–Реса. И тогда Одиссей понял, что это он, Ахиллес, подошел к Одиссею и сказал: «Конь этот достоин доброго витязя». Одиссей положил руку на плечо девице и сказал: «О девица Божия! Не страшись Трои, которая ждет, чтобы ты ее разрушил». И увез Ахиллеса с собой.

Но Рус–Рес не погиб, а был спасен Аполлоном и доставлен им в гиперборейские земли. Белый же конь стал навсегда для русов святыней… Я знаю, что и у князя Олега были священные белые кони… Ахиллес под Троей убил царевича Троила и героя Кикна, и за это ему отплатил Аполлон. Ахиллес был убит Парисом, руку его направлял Аполлон. Убитых же Аполлон превратил в лебедей… Созвездие Лебедь ведь тоже устроил Аполлон, поместив туда как лебедя друга, неутешно оплакивающего погибшего… Так описывают эти события не греки, но фракийцы… Ахиллес же так и сражался на белом коне Реса–Руса. Царевича Троила и Гектора царица Трои Якуба родила от Аполлона — и это знали все троянцы…

— Я думала, Порсенна, что ты — этруск, а ты — троянец! — сказала княгиня Ольга, вертя в руках пучки полыни–чернобыля от русалок, могущих в любой миг выскочить из поля жита–ржи.

— Да ведь это одно и то же, княгиня, — так горячо отозвался старик, будто она назвала его светлым князем. — В Троянской войне был еще один Рез — фракийский царь — союзник троянцев… Когда мне рассказывали, княгиня, как умер Вещий князь Олег, я всегда вспоминаю «Илиаду» Гомера, ты знаешь, как любит ее князь Святослав… Там любимый конь Ахиллеса, не знаю только — тот ли это белый конь, предсказывает ему смерть:

Приближается день твой последний

Не мы, повелитель, будем виною, но бог всемогущий

И рок самовластный!

Нет, не медленность наша,

Не леность…

Мы же, хотя бы летать, как дыхание Зефира, стали

Ветра быстрейшего всех, но и сам ты, назначено роком,

Должен от мощного бога и смертного мужа погибнуть!

Когда маленькому князю Святославу я пересказывал эти строки, он едва не плакал, а ответ Ахиллеса коню выучил твердо и любил повторять:

Что ты, о конь мой, пророчишь мне смерть?

Не твоя то забота!

Слишком я знаю и сам, что судьбой суждено мне погибнуть

Здесь, далеко от отца и от матери.

Но не сойду я

С боя…

Княгиня вдруг почувствовала, что она задыхается, что дымы костров обволокли ее слишком плотно, а воздух ушел вверх, и она не может его достать… Уходящая в глубину боль обхватила ее грудь…

Голос Порсенны звучал издалека и приглушенно:

— О Боги! Святой Велес, помоги, — услышала она голос этруска и усилием воли вернула себя к сознанию…

Неизвестно откуда вынырнул Валег, и Ольга испугалась, что сейчас он начнет выпытывать, о чем шел разговор и почему княгине Ольге стало плохо. Тщеславие лекаря–грека было слишком велико, чтобы он позволил себе что‑либо не знать.

— Что‑то от костров слишком дымно! — сказала ему княгиня Ольга с улыбкой, а внутри у нее было холодно и знобко.

«Пусть он уйдет!» — почему‑то думала княгиня о Валеге отстранение. Она никогда не позволяла себе резко прогонять людей. Но и выносить его двоедушие, а может быть, и троедушие было уже невыносимо…

Порсенна все это понимал и чувствовал, он продолжил разговор при Валеге так, как будто имени князя Святослава никто и не произносил.

Грек относился к Порсенне пренебрежительно, поэтому он не считал необходимым ему возражать.

— От Аполлона к вам, русам, многое перешло: например вера в вещего ворона, волка — ваша сказка, как Иван–царевич на сером волке перелетает моря и горы — это ведь рас? сказ, как Аполлон вынес царевича Руса из горящей Трои и перенес в Гиперборейскую землю…

Валег громко захохотал и вынул склянку с византийской солью, чтобы поднести ее княгине Ольге, но она отрицательно покачала головой.

Порсенна не обиделся, потому что знал: на врагов обижаться бесполезно. Ими можно пренебречь — или победить.

Валегу он ничего дурного никогда не сделал, но завистливое сердце не знает снисхождения. Завистники становятся врагами самыми злейшими…

— Аполлон — и волк и повелитель волков, это Аполлон Ликейский… Есть еще Аполлон Сминфейский — повелитель мышей. И никто не знает, зачем ему понадобились мыши, богу света, целителю, прорицателю…

— А ты, конечно, знаешь, Порсенна? — с издевкой отозвался Валег, убирая с досадой склянку.

Порсенна ответил просто, будто речь шла о каравае хлеба и его спросили — как ребенка — знает ли он, что караваи пекут из муки…

— Я думаю, что Гиперборея снабжала греков хлебом и Аполлон, прилетая туда, вынужден был заботиться о зерне, чтобы его не съели мыши. Аполлон и становится поневоле предводителем мышей, уводя их от хлеба… Гиперборейцы приносили хлебные дары на остров Делос, где Лето родила Аполлона и Артемиду, в жертву богине… Артемида родилась первой и помогала матери рожать брата, вот она и стала покровительницей родов, хотя была и девственницей, и охотницей, и владычицей всех зверей, которые слушались ее… Хлебная мать Лето и дети — дочь–медведица и сын–лебедь — стали любимыми богами древних славян–гиперборейцев…

Во все время, что Порсенна вел свою речь, Валег изнемогал. Его раздражало, что старик все мифологические бредни не стесняется вываливать княгине Ольге и она не прерывает его, не отстраняется холодно, как от него, а далее благоволит…

«Какой Аполлон?! Какая Артемида?! Кому и зачем это нужно?! И ведь княгиня трезвая и здравомыслящая женщина! Что‑то тут не так», — думал Валег, стараясь задерживать дыхание, чтобы дым костров не слишком одурманил его. Эти сумасшедшие, славяне, помешанные на травах, и цветах, и кореньях, бросали в огонь невесть что: и полынь, и старые березовые веники, сохранившиеся еще от прошлогодней Купалы, и венки, которые вылавливались из воды и также бережно перепрятывались до нынешних костров…

Накануне кто только мог уже нарвал цветов, трав, веток берез… Срубленная береза отдельно стояла среди костров, на нее же навешивали еще и ветви вишен, яблонь и слив… Сотни сплетенных венков были на головах, на плечах, на руках… Их еще пустят в воду и будут смотреть, какой поплывет — и куда, или утонет — не дай бог!

«Славянские девки всем хороши, но уж верят в своего Ивана Купалу! — думал нерадостно Валег, предчувствуя, что еще не скоро попадет домой. — А княгиня Ольга стоит будто молоденькая!» — недобро подумал он и сейчас же пожалел об этом, потому что в этот самый миг княгиня обернулась на него и внимательно взглянула в его лицо. Он и прежде замечал, что иногда кажется, будто она умеет видеть мысли. .

— Устал? — спросила княгиня Ольга насмешливо, и под сердцем у него кольнула иголочка: «Ведьма?! Откуда знает все? Ох уж эти славянки — будят фессалийских греческих ведьм! А тут еще этот безумный этруск! И как она его терпит?! И почему слушать бредни про Аполлона ей важнее, чем те важные сведения о людях вокруг… Ведь он столько знает обо всех и готов был бы это сказать… Но, конечно, не даром! Нет, не даром…»

Хоровод русалок потянулся в рожь — жито… Заламывать ее…

Порсенна очнулся, словно вернулся издалека.

Княгиня взглянула на него и сразу увидела, что он понял, как недоброжелателен к нему Валег, но, будто не обращая на это никакого внимания, сказал:

— Римляне все похитили у этрусков, как греки у троянцев— и тоже этрусков… Греки не могут понять, что за имя Аполлон, им неясно его происхождение. Но Аполлон — это от славянско–этрусского — Опален… Свет, огонь… Вот что такое Аполлон — и нечего делать вид, что это непонятно…

Валег был несколько смущен выходкой Порсенны:

— Ах! Все у нас славяне и этруски… Даже грекам места нет. Но как же быть тогда с Артемидой?

Порсенна спокойно принял вызов.

— По–гречески «медведь» — аркуда… И Артемида не только охотница и властительница зверей: она сама медведица. Жрицы ее надевали шкуры медведей и плясали медвежьи танцы… Она же покровительница источников и болот и родов женских и женских грудей с их молоком… Поэтому перед каждой свадьбой ей непременно приносились жертвы. Когда же царь Адмет забыл об этом, она наполнила его брачные чертоги змеями… Она убила спутницу нимфу Каллисто, превратив ее в медведицу, а уже Зевс поднял ее на небо и сделал Большой Медведицей. У славян же медведь — любимый зверь для поклонения… На Руси скоморохи ходят с ручными медведями. Ночью Артемида становится богиней луны и колдовства Селеной и богиней судьбы и чародейства, способной общаться с мертвыми… Селена стала Семиком?.. Не знаю, но на перекрестке трех дорог всегда происходят здесь особые обряды, в которые я еще пока не посвящен… А это и Селена и Геката — чародейка…

Княгиня Ольга покачала головой… Ее разобрал смех, который она с трудом подавила: подумать только, Валег вступил в спор с Порсенной… Про Артемиду заспорили!

Однако Валега затомила досада — и на себя, и на этого выжившего из ума старика, который невесть что рассказывает княгине Ольге, отвлекая ее от дел… А главное — и людей насущных, важных, нужных ей… Она же этого не понимает, уносимая химерами и сказками…

Порсенна закашлялся от дыма и сказал почти заносчиво:

— Гиперборея — более древняя земля, чем Греция! Греки пытались ее освоить, но их сил хватило лишь на побережье Понта, Черного моря. Аполлон же любил гипербореев, обучал их всем искусствам — пению, музыке, философии, умению сочинять гимны, а главное — радоваться жизни, Солнцу, пировать, танцевать, славить богов. Все это нашел Аполлон у гипербореев–русов… Блаженная жизнь счастливого народа…

Валег фыркнул, но Порсенна будто не слышал его:

— Гипербореи жили в Северской земле, для греков — за Фракией, где обитал Борей — бог северного ветра… За северным ветром, в таинственном краю располагался райский сад, туда улетали дикие гуси, и это тоже было в Гиперборее… Лира–кифара Аполлона перешла к русам–славянам… Борей дул из Фракии со стороны горного хребта Гем и реки Стримон — у русов же бог ветра Стрибог. А племя стримонов жило в Трое… Северный Борей был змеехвостым, в Грецию он приносил плодородие и был освежающим для всей растительности… Борей влюбился в дочь афинского царя Эрехтея, похитил ее и унес во Фракию, где Орифия родила ему двух сыновей и двух дочерей… У Борея были змеиные хвосты вместо ног… Но он легко превращался в коня и как‑то покрыл сразу двенадцать кобылиц, у которых родились жеребята, способные скакать над землей и над гребнями морских и речных волн… Это было неподалеку от Трои. И поклонение Борею было и во Фракии, и в Афинах, и в Трое. Тогда верили, — вздохнул Порсенна, — с порывом ветра может войти в чрево женщины ребенок, давно умерший ее предок. Об этом же пишет Гомер и даже такой почтенный ученый, как римский Плиний — будто кобылы зачинают от порывов ветра.

Княгиня Ольга и Валег переглянулись, и Порсенна легко, словно перышки подкинул, сказал:

— Да, да, похоже, как у христиан Святой Дух веет всюду… Но у русов все сказки о чудо–конях, наверное, оттуда… Однако троянцы верили, что и вода может оплодотворить женщину, и вера эта сохранилась в этом обряде Ивана Купалы.

Он кивнул на костры и длинные змеи хороводов из женщин и девушек. Парни сгрудились у костров, перепрыгивая через них.

Все замолчали, и тишину нарушил Валег:

— И Днепр поэтому скифы звали Борисфеном? Я слышал, что дочь его стала женой скифского царя Папая и прародительницей скифского народа…

Даже Порсенна засмеялся, и Валег был доволен, что княгиня Ольга так тепло на него взглядывала, утирая платком лицо. Давно он не видел, чтобы она так искренне и долго хохотала. Наконец она сказала:

— Порсенна всех нас сделает этрусками и троянцами и заставит читать Гомера… И Плиния? Про лошадей?

— Да, да, Плиния, — подтвердил Порсенна.

Смех разбил раздражение, которое принес с собой Валег, и всем стало покойно, словно избавились от опасности.

Но старик не договорил, его что‑то томило, и хотя все устали, он сказал:

— Я понимаю, что вы утомились, но скажу важное, и только тогда мы поймем символ Гипербореи.

— Гефест, — произнес он, — хотел овладеть Афиной, когда она во время Троянской войны попросила его выковать ей собственные доспехи… Семя Гефеста пролилось мимо и попало Матери–Земле… Она и родила Эрихтония — получеловека–полузмея… Афина заботилась о нем как о собственном сыне… Спрятала его сначала в свой ларец, а потом под свою эгиду[185] на груди. Потом он стал царем Афин, она же держала в Эрихтейоне священную змею, которую кормили медовыми лепешками, по–славянски — пряниками… Царский афинский род пошел от него, и все афиняне как амулет носили золотую змейку. Как и гиперборейцы… И сейчас — я вижу — носят, — добавил старик.

И опять все замолчали надолго, и Валег, которому понравилась его новая роль, опять сказал, рассчитывая на успех, и получил его:

— Аполлон, Аполлон… Предположим, я соглашусь. Но как же тогда — Белее?

— Белее — это и есть славянский Аполлон, — тихо ответил Порсенна, будто выдал свою заветную тайну…

Валег сказал недовольно:

— Идол Аполлона еще недавно стоял в Греции на горе Афон…

— На Валааме тоже стоял Аполлон, — пробормотал Порсенна, не глядя на лекаря, — еще до того, как там устроили северные боги Вальгаллу… Валаам и Соловецкие острова — это северный рай…

Глава 19

Скифия

Исторический колодец

Пифагор в Гиперборее и амазонки

Княгиня Ольга помнила, какими важными людьми были и каким почетом и уважением пользовались лекари в ту пору, когда была она привезена князем Игорем ко двору князя Олега.

Лекарей было десять, и когда кто‑то из княжеской семьи заболевал, то звали их всех сразу. Каждый давал совет при других, а князь Олег внимательно выслушивал всех десятерых, спрашивал обо всех зельях, что советовали лекари. Ольга тогда была очень удивлена этим обычаем, а супруг ей потом шепнул, что князь Олег велел так делать, чтобы никто из лекарей не посмел никого из княжеской семьи отравить, извести каким‑нибудь зельем. Одного лекаря можно склонить к этому и подговорить, а всех десятерых не подговоришь. Кроме того, каждый будет стараться показать князю свое рвение и в случае чего не будет скрывать своих сомнений. Князь Игорь думал, что кто‑то из киевлян после убийства князей Аскольда и Дира пытался отравить князя Олега. В то время погиб верный его боярин, отведав из чаши, посланной, князю, потому что в чем‑то усомнился, что‑то ему примерещилось — и не зря… Вот с той поры и стал князь Олег содержать десятерых лекарей и платил всем им не скупясь.

Видимо, потому об этом вспомнила княгиня Ольга, что давно уже не могла доверять Валегу, хотя и корила себя, что впадает в грех подозрительности, но ведь себя не уговоришь: если не веришь, то не веришь…

Да и смущало ее, что старый Порсенна и нянька не жаловали лекаря. И княгиня видела, как злился и хмурился Валег из‑за того, что она отдалила его от себя.

Князь Олег многому обучал князя Игоря, но больше всего радел о том, чтобы Игорь ничего не предпринимал: ни вставал, ни садился, ни ел, ни пил, не начинал бы никакого дела — без совета со звездами… «Бог ничего не создает впустую», — говорил Олег, но этот бог был у него совсем не Иисус Христос и не Бог иудейский, а совсем другой. И хотя человек не может спастись от приговора звезд, все же они покажут то, что знают о нем и предскажут, если их верно спросить, а если ведать заранее, то можно облегчить себе жизнь. Все мы знаем, что за теплым летом последует студеная зима, поэтому стараемся подумать об этом времени и приготовиться к холодам. Если же не вспоминать об этом, то придется по снегу босиком бегать… Даже птицам и зверям дано это знание. Птицы на юг улетают, звери норы готовят. А всем все звезды сообщают, льют свой свет, и кто умеет, тот его схватит.

Каждый человек родится под своей планетой, и если планета эта враждебна делу, которым он занят, ничего у него не сладится. Князь Олег говорил князю Игорю, что при его рождении собрал он звездочетов и сказали они, что мальчик будет правителем и его можно обучать мирским и духовным наукам. Не получи он такое предсказание, не стал бы попусту тратить время: не каждый может править другими людьми и многими землями. Поэтому правители и держат при себе звездочетов — иначе не смогут понять, кто из детей станет настоящим наследником, кого надобно учить премудростям княжеским, а кого отдать в кузнецы. Некогда индийскому правителю предсказали, что сын его станет кузнецом, и сколько отец ни бился, ни старался обучить мудрым наукам, сын сопротивлялся и убегал в кузницу…

Кроме десяти лекарей были у князя Олега десять советников. Но если для обсуждения приключившейся болезни он звал всех одновременно, чтобы каждый предлагал и отстаивал свое снадобье, то с каждым из советников он держал совет отдельно и втайне от другого, чтобы меньше было толков и сохранялась бы тайна. Любил он повторять: «Тайна — это то, что между двумя; то, что между тремя — не тайна».

«Но как он не допускал, чтобы эти люди потом не обсуждали все между собой?» — задавала себе вопрос Ольга, когда стала правительницей и ей пришлось выбирать между придворными своих доверенных.

Конечно, князя Олега боялись, и все, с кем он советовался, лишь гордились оказанной им честью, вида не показывая, что ее удостоены… А князь мог все обдумать, оценить и быть твердым. Вот это самое трудное для правителя — быть твердым!

Твердым можно быть, когда все уже взвесил и принял верное решение.

Князь Олег разбирался в людях как никто другой, и этому его научили скифы. Они верили в звезды и сказали князю, что человека Бог создал последним, но он получил больше всех от Бога и погибнет в один миг. Создавая человека последним, Бог вложил в него все, что до этого он вкладывал во всех тварей. Скифы — а их было немало при Аскольде! — посвятили князя Олега в свои таинства.

Князь Игорь не знал, но рассказывал княгине Ольге, что главное познание человека скифы видели в зверях.

Помнится, она тогда очень удивилась: ведь звери — это одно, а люди — совсем другое… Но нет, скифы учили, что нет ни одной черты и особенности в каждом живом создании Рода всеобщего, чего бы не было в человеке.

У скифов тоже был главный бог — Род всего созданного, как и у русов. Человек храбрый, как лев, — и скифы изображали львов. Человек, трусливый, как заяц, — и скифы их даже почитали. Человек щедр, как петух, а петухи и у скифов и у русов — священные…

Княгиня Ольга — стоило только прикрыть глаза — могла вспомнить все перечисляемое князем Игорем:

…скуп, как пес,

…гневлив как ворон,

…бегает от людей, как рысь,

…привязан к ним, как голубь,

…драчлив, как лисица,

…прост, как овца,

…быстр, как олень,

…мешкает, медленен, как медведь,

…разбойник, как гриф,

…горд, как павлин,

…терпелив, как свинья,

…смутен, как кукушка,

…храбрый, как конь,

…прячется, как мышь,

…внимателен, как пчела,

…тужит, как паук,

…смирен, как муравей,

…нем, как рыба,

…пищит, как соловей…

Наверное, каждый скиф знал эту заповедь наизусть, потому что она позволяла познать человека, стоило лишь определить — кто перед тобой. У греков боги легко оборачивались в зверей, у скифов — в каждом человеке можно было определить зверя. Греческие боги общались с людьми на равных, скифы видели в каждом звере подобного себе. Эта вера в равное естество лишала их высокомерия, даже делала мудрецами, потому что звери — это подобия человеческих страстей.

Князь Олег говорил, поучая князя Игоря, что всегда старается определить, что за зверя–человека он видит перед собой. И не важно, знал ли он его прежде, если даже и общался с ним — человек часто принимает иное обличье, и нередко быстрый олень хочет спрятаться, как тихая мышь…

Вот откуда у скифов такое стремление к изображению зверей во всем!

Когда‑то, когда князь Игорь рассказывал княгине Ольге все это, она не потрудилась запомнить имя скифского жреца, обучавшего таинствам князя Олега Вещего… Оно стерлось из памяти, как и многое другое… Но самым ярким впечатлением остался ужас от того, что когда она представила себе, как первых людей–скифов выпустили в мир, а в нем — одни звери… Они вокруг — все, с клыками, рогами, зубами, когтями, копытами. И беззащитные, беспомощные, голые люди — они должны научиться жить в этом мире, полном зверья. Над головами кружат грифоны, орлы, богов не видно, а кругом — звери, звери… Все враги, даже мышь, но человек должен, обязан научиться жить со всеми в ладу, понять привычки и повадки каждого, узнать, кто особенно опасен для твоей жизни, а кого со временем можно и не бояться… Храбрый конь… А вот коровы тут нет…

Сколько предстоит труда, сколько боли, сколько укусов и смертей, смертей этих бедных, беззащитных, голых теплых людей… Как же было им страшно! Княгиня Ольга представила себе, что она берегиней плывет в челне, а на каждом берегу сидят все эти чудовища… звери…

Может быть, из всех народов только скифы и сохранили этот свой ужас перед одиночеством в мире, где давно и хорошо расселились звери. А вот теперь и они пришли — и нужно, нужно жить! Богов не видно, они далеко, а звери — близко… И нет надежды, что из волка вдруг появится Аполлон, как у греков, и спасет тебя, если захочет, от страшной пасти… Нет, это только волк, волк — и больше никто…

Скифы никогда не рядились под зверье, не играли в зверей, они с почтением отливали их из золота, воздавая уважение силе…

После смерти Олега Вещего как‑то исчезли и скифы с киевского двора. Сейчас даже и вспомнить трудно, как это случилось — сразу или постепенно? Но в городе они жили…

Звезды и звери — вот во что верили скифы: и те и другие определяли жизнь людей больше всего…

Князь Игорь тогда отмахивался от этих бородатых замкнутых воинов. Они с усмешкой — сами не веря! — на пирах в гриднице затягивали свои песни о том, как греческий герой Геракл в поисках потерянных коров завернул в Скифию и здесь его соблазнила дева–змея в пещере, обещала вернуть потерянное, если он станет ее супругом. Дева–змея зачала от Геракла трех сыновей, один из них — Скиф… Скифы считали, что отцом их был не Геракл, а сам Зевс. Он и сбросил с неба золотые предметы: плуг, ярмо, секиру и чашу. Только Скиф сумел с ними совладать, и старшие братья добровольно уступили ему власть. Так пели скифы… А Геракл хвастался, как всегда, увеличивая свои подвиги, но скифы — царское племя. Только бог мог сбросить с неба такие золотые вещи…

Вспоминается теперь смутно молодая нянька и рядом с ней бородатое скифское лицо. Было или нет? И откуда привиделось?

Скифы гордились тем, что скифский правитель Замолксис был учеником знаменитого греческого мудреца Пифагора[186]. Сам же Пифагор учился у скифского мудреца Абариса. По преданию, мудрец встретил Пифагора на краю Гиперборейской земли в образе Аполлона Гиперборейского, и Пифагор и был его воплощением, а доказательством этого служило то, что у него было золотое бедро… Пифагор почитал священными листья мальвы и запрещал есть белых петухов, сердца животных и ходить по большим дорогам.

Пифагорейские общины были раскиданы по Гиперборее, и философ их навещал, помня о своем скифском учителе. Тем более что многие уверяли: Пифагор — этруск…

Учил же он о переселении душ, сам знал все свои прежние жизни, а ученики его ходили в белых льняных одеждах.

Само имя грека связано с Аполлоном Пифийским, то есть он был оракулом бога, убеждающего всех своей речью, и Пифагор — прозвище, а не имя, которого никто не знает.

«Семена», посеянные Пифагором — или Аполлоном Пифийским? — когда он ходил по Гиперборейской земле — остались в виде общин. Вера в загробную жизнь, бессмертие и переселение душ были будто предназначены для гипербореев–славян и восприняты ими легко и естественно — как дыхание. Пифагор первым назвал Вселенную космосом, то есть стройным Целым. И это «семя» также навеки упало в гиперборейскую землю, очнувшись спустя многие столетия и принеся невиданные плоды.

Аполлон Пифийский убил в окрестностях Дельф чудовищного змея Пифона, который сторожил прорицалище, где Аполлон выстроил потом храм и учредил Пифийские игры[187], любимые народом не меньше, чем Олимпийские.

Дельфийский храм со жрицей Аполлона — пифией, которая давала предсказания, имел и жрецов — толкователей этих пророчеств.

Видимо, такие пифии были и в Гиперборее под водительством Аполлона? Ведь не зря же и сейчас на Руси что ни женщина — то волхова или ворожея–чародейка. А уж гадают все — и без гаданий ни одна девица не проживет. Летом — на Ивана Купалу, венки по воде пускают — утонет или нет, зимой — со свечами, на Святках, богу Световиту стараются угодить…

Аполлон Пифийский — мудрец Пифагор, бродячая пифия? Аполлону и Пифагору было хорошо в Гиперборее, но. они рвались в Грецию, где против них ополчились все. Тем, кто был богат, стало не по душе утверждение Пифагора, что «превыше всего между людьми на земле — мысль» и духовные совершенства. Гибель Пифагора была трагична.

На острове Делос, куда ежегодно гиперборейцы приносили свои дары, завернутые в солому, Пифагор пробовал спастись от преследований своих врагов, но дом, где находился он со своими учениками, был подожжен, и выскакивавших из огня настигали кинжалы убийц. Только двое спаслись: Пифагор и его слуга. Тайно Пифагор перебрался в город Метапонт и там был ночью убит. Так погиб Пифагор, а может быть, и бог Аполлон? Гиперборейский? Пифийский? Ликийский?

Не только греки ополчились против Пифагора: он учредил свое общество в Италии, в Кротоне, и там поднялось настоящее восстание против него и его учеников, у которых все имущество было общим. Эта община взяла власть в городе Кротоне, и влияние Пифагора на Южную Италию стало слишком опасным. Общее имущество! Душевные совершенства! Гармония музыки и гармония небесных сфер, установленная Пифагором! Возник заговор.

Известно доподлинно, что ученики звали Пифагора Аполлоном Гиперборейским. Говорят, что после его смерти многие из них все‑таки спаслись в землях Гипербореи. Здесь в общинах они нашли своих близких. Гипербореям были известны многие изречения Пифагора. «Сам сказал» — так говорили об учителе его ученики, и это вошло в язык гипербореев–русов. «Сам сказал» — так говорят и о князе, и о главе дома…

Скифы также считали Пифагора своим и возбужденно, с горящими глазами, говорили о нем. Слишком много времени прошло с тех пор: что Аполлон Гиперборейский, что Пифагор… Но все, что он проповедовал, кажется, давным–давно стало подлинно славянским, русским.

«Что же за Пифагор, память, о котором осталась до сих пор, ходил по нашей земле?» — помнила княгиня Ольга эти слова князя Олега. Тогда они ее удивили — может быть, поэтому и не забылись…

Тому, что все существует в своих противоположностях, ее учила и бабка с детства: теплое и холодное, острое и мягкое, опасное и тихое, безопасное, вкусное и противное…

Бабка ей объяснила Давно, что есть ПРЯМОЕ и КРИВОЕ, ДОБРО и ЗЛО, ПРАВОЕ и ЛЕВОЕ, ОДИН и МНОГО, МУЖСКОЕ и ЖЕНСКОЕ, НЕПОДВИЖНОЕ и ДВИЖУЩЕЕСЯ, ЧЕТ и НЕЧЕТ, ПРЕДЕЛ и БЕСПРЕДЕЛ… Особенно трудно было понять чет и нечет, и почему это так важно: можно разделить поровну — тогда чет, нельзя разделить поровну — нечет… Крив был родовым вождем племени кривичей, а латы, те, что родной город Ольги звали Плескав, русских также называли кривами,.а Русь — Кривией… «Правда — на небе, Кривда — на земле…» Кривичи были союзники и добрые люди…

Но выходит, что Пифагор именно и заботился о разделении всего поровну, чет и нечет…

Пифагор основал учение о спасении души, ее бессмертии и переселении душ. Теперь можно сказать — почти христианство. Он даже в подземный мир спускался и потом воскрес, вышел оттуда, но люди не приняли его учения ни в Греции, ни В Италии. А вот в Гиперборее приняли и следовали ему… Белые льняные одежды, красные повязки на лбу…

После Пифагора не осталось письменных трудов, сохранилось только то, что ученики записали. И он говорил, чтобы не распались противные друг другу половины и не смешались в хаос, для этого существует божественная гармония, связывающая противоположности.

А в центре мира находится огонь, отделенный от остального пустотами. Между вещами — пустоты… Центральный огонь — это Мать богов, мать космоса… Огонь и пустота… Единица — единение, двойка — разделение, три — гармония… Делимость на две половины, чет — это раздвоение, лишение целости… У всех Людей бессмертные души, и в этом они равны, у всех — память предков, память о прежних своих жизнях… Пифагор помнил их все… Пифагор первым назвал себя философом. Его спросили: «Ты мудрец?» (по–гречески — софос). А он ответил: «Нет, я люблю мудрость» (фило — «люблю», философ — «любитель мудрости»).

Равенство всех душ перед вечностью — будь это душа раба или правителя. Нет, принять это могли только в Гиперборее, где никогда не было рабства и рабов, и поэтому мысль о равенстве всех душ была встречена с восторгом. А если все души равны, то к каждому нужно относиться с благожелательностью.

При князе Аскольде в Киеве была такая община. Говорят, и в Чернигове была.

Вся Вселенная — это гармония и число. Точка — единица, двойка — линия, тройка — плоскость, четыре — тело… И все остальные свойства людей можно также выразить числами: красота и цвет — это пять, одушевленность — шесть, ум и здоровье — семь, дружба — восемь… А вся полнота в числе десятерица — декада — десять… 1+2+3+4=10.

«Все, что познаваемо, имеет число…» И нельзя без числа ничего познать. Все планеты вращаются вокруг божественного огня, издавая при этом музыку сфер небесных…

Музыка и числа… Чтобы услышать гармонию небесных сфер, следует иметь в душе тишину. Ее имел Пифагор. Душа — та же гармония, и игра на лире на земле — это гармония на небе. Земная лира есть отражение небесной. Играя на лире, человек приобщался к гармонии неба, Вселенной и мог услышать гармонию, музыку небесных сфер. Поэтому главными на Пифийских празднествах Аполлона были музыкальные состязания, а победителям выдавали венки из лавра, посвященного Аполлону. В Гиперборее Аполлон ввел и игру на лире — гуслях, и пение, столь прославленное у гипербореев, что даже народ получил имя соловья — соловы — славян. Слово и музыка были любимыми занятиями гипербореев. Это вошло в их природу, и никакие потрясения жизни, смерти, войны не могли этому помешать.

Аполлон убил змея–дракона Пифона, и на Руси–Гиперборее всегда шла борьба со змеями — летучими, огненными, подземными, змеями подколодными, многоголовыми. Змей Горыныч — дракон с 3, 6, 9 или 12 головами, и все гиперборейцы–русы сражались с ним…

Лиру, говорят, изобрел Гермес и подарил ее Аполлону, и на небе сияет созвездие Лиры, видное в Гиперборее. В углу ее небесного четырехугольника лежит ярчайшая голубая, самая светоносная звезда Северного полушария — Гиперборейская звезда![188] Что на земле — то и на небе…

Что на небе — то и на земле…

По какому краю Гиперборейской земли бродил Пифагор? В степях Тавриды, у Херсонеса? В Северской — земле, которая так и сохранила свое гиперборейское прозвание? У таинственной пристани Кремны неподалеку от реки и града Танаис, расположенного в его устье? На краю Гипербореи — на севере ее — у озера Нево? У острова Валаам? Где был ее край? Кто теперь это скажет?

Но скифы знали, а с ними общался князь Олег Вещий… И он знал заповеди Пифагора:

Не садись на хлебную меру.

Не держи в доме ласточек (то есть болтливых переносчиков чужих новостей).

Не ходи по торной дороге.

Не носи в перстне изображений своих богов, не выставляй напоказ сокровенное.

Не делай другим того, чего не хочешь, чтобы Делали тебе.

Начало мудрости есть молчание.

Народу прежде законов следует иметь добрые нравы.

Последняя заповедь особенно нравилось князю.

Теперь княгиня Ольга не помнит, кто именно советовал князю Олегу никогда не ставить правителями своих родственников. Он полагал, что зависть у родственников больше и глубже, чем у чужих. Свои никогда не поверят в отличие, особость родственника, они считают себя такими же и думают, почему власть дана ему, а не им? Будут это всем доказывать и настаивать…

Казалось, что Аполлон позаботился о том, чтобы у гиперборейцев были добрые нравы, чтобы они любили и умели петь и играть на лирах — гуслях, чтобы добрые нравы были у них столь совершенны, что и законов, стесняющих эти нравы, не нужно было иметь. Законы должны обуздывать звериное в людях. А когда нравы добрые, то и стеснять нечего…

Но где проходила граница Скифии и Гипербореи? Теперь этого не узнать. А у скифов брат убил брата, как потом Каин убил Авеля… Скифский мудрец Анахарсис, когда вернулся из Греции на родину, был убит братом–правителем, чтобы он не сверг скифских богов и не увлек бы соотечественников чужими борами. Скифам было велено навсегда забыть имя отступника. Но именно он учил, что законы У зверей более справедливые, чем у людей… Анахарсис учил, что «истина природы» выше истины закона, так как «природа есть создание божества, а закон — установление человека». Грифоны терзают оленей, лев — лань. Это заповедано богами, это справедливо, но нельзя человеку терзать человека.

Аполлон Гиперборейский и Пифийский, а потом и Пифагор научили гипербореев слушать музыку неба и музыку бега времени: от зимы — к весне, от весны — к лету, от лета — к осени и опять к зиме — все имеет свой лад и тон. Каждое завывание ветра, полет облаков, шум ручья, реки, кажущаяся неподвижность озера с его внутренними гулами, звучащими волнами, свист ветров — северных, южных, западных, восточных, гармонический шелест ветвей, листьев, травы, пение птиц — все звучало, дышало гармонией. Важно было только ее услышать.

Только гипербореи могли встать в березовой роще, поднять головы к небесам и слушать, слушать волшебно льющийся поток звуков… Звучали и цветущий весной луг с полетом пчел и шмелей, и ручьи, струящиеся по камешкам, пересыпающие песок в своих струях…

Гипербореи предавались слушанию этой музыки со страстью, вычленяя в весеннем шуме грозы музыку движения облаков, ветвей деревьев под ветром, раскаты грома, звон дождя. Гипербореям это казалось столь важным занятием, что они часто пренебрегали интересами приобретения, богатства, власти… Певцы и гусляры были любимы всем народом, как князья, чем часто вызывали у последних ревность.

Да, не зря, не зря любил свой народ Аполлон Гиперборейский, и Пифагор бродил тут и просвещал, и учил…

Племянник княгини Ольги был таким певцом. Князь Игорь не хотел куда бы то ни было ставить его на правление, ссылаясь на заповедь князя Олега Вещего о родственниках, но многие тогда думали, дело было не в заповеди, а в том, что певец слишком прекрасно, соловьем соловым пел, и народ валил за ним толпами, и это не нравилось князьям. Умер племянник молодым, непонятно почему: в походе, у ручья — вдруг захрипел и упал в воду.

В Гиперборее Аполлона все любили и называли словом ВЕЛИЙ — то есть ВЕЛИКИЙ. От слова ВЕЛИЙ и родился ВЕЛЕС — ВЕЛЮ — ПОВЕЛЕВАЮ. Аполлон Повелевающий — это и есть Белес. Но кто это знал? Потом Аполлон перестал прилетать в Гиперборею — или покинул землю вместе с другими богами после крушения Рима. Что с ними стало? Умерли ли они, как Пан? Или все ушли на небеса, на звезды?

Но где Аполлон, сестра его Артемида, любимая матушка Лето, которую дети всегда защищали, не позволяя ни единому смертному или божеству ее обидеть? Богиня Лето в Гиперборее стала Ладой — богиней согласия, любви, семьи, весенних цветов…

Ребенок только родится, а его уже учат славить богиню Ладу:

Ладушки, ладушки, где были? — У бабушки.

Что вы ели? — Кашку. Что вы пили? — Бражку…

Баба — Бабушка — ипостась Лады, свадебный пир назывался КАША, а БРАГА была домашним любимым напитком каждого дома и семьи.

Брагу делали бабы — из круп: овсяная брага из распаренного, а потом высушенного и смолотого зерна; пшенная — из разваренного зерна, с хмелем и медом; из ржаной муки — с малиной; ячневая брага — на хмелю… Мужики варят пиво, бабы — брагу, князья — меды ставят… Бражка, как квас, — угощение в каждом доме… Бабы над нею колдуют–мудруют и на свои сборища носят…

По бабе и брага, по девке — жених…

По батьке и пиво, по бабе — брага…

— Что вы пили? Бражку…

Каждая баба должна уметь испечь пироги и сварить из зерна брагу… Ее можно варить круглый год — у кого мука и зерно есть, и по весне она бывает особенно нужна всем — даже ребятишкам дают для поддержания сил, а чтобы ставить и варить брагу для Семика, особые тайны следует знать…

Или когда ЗАКЛИНАЮТ ВЕСНУ — прийти поскорее…

Весна на Руси — и Лада и дочь ее охотница одновременно. Когда восходит Солнце Аполлон, посылая на землю свои огненные стрелы–лучи, девицы собираются в хороводы и поют ему свою любовь, умоляя скорее прийти. Стать главной хороводницей — почет для девицы, и княгиня Ольга в юности не раз ею бывала.

Здравствуй, красное солнышко!

Из‑за гор–горы выкатайся,

На светел мир воздивуйся,

По траве–мураве, по цветикам лазоревым

Лучами–очами пробегай,

Сердце девичье лаской согревай,

Добрым молодцам в душу загляни,

Дух из души вынь,

В ключ живой воды закинь…

Как же было Аполлону не любить

своих прекрасных гипербореев?

От этого ключа ключи в руках у красной девицы, Зорьки–зоряницы.

Зоринька–ясынька гуляла, ключи потеряла…

Я, девица красная, путем–дорожкой шла–прошла,

Золот ключ нашла.

Кого хочу — того люблю,

Кого сама знаю — тому душу и замыкаю…

Бабка говаривала, что песня эта идет с очень древних времен, когда еще девицы и бабы всей жизнью распоряжались и сами себе мужей выбирали. Прошло то время, но вот Весну, свою Верховную богиню, девицы и по сю пору ЗАКЛИНАЮТ.

Аполлон — Красное Солнышко, а две Зари–Заряницы его — это мать Лето и сестра Артемида. Мать — Заря Вечерняя, уже пожившая, Артемида — Заря Утренняя.

Каждая девица–гиперборейка могла найти золот–ключ богини Зари, каждая могла стать ее волховой–жрицей, стоило только вынуть из «ключа живой воды» золотые ключи…

Родники с живой водой были в Гиперборее раскиданы по всей земле. И они были ключами к тайнам Гипербореи.

А многие гиперборейки не только поклонялись Артемиде, но и стали ее жрицами. Это были жрицы–амазонками. О том, где располагалась страна Амазония, спорят до сих пор. Не знал этого и скифский жрец при дворе Олега Вещего. Он указывал на две Амазонские земли — одна была в Малой Азии, неподалеку от Трои, и амазонки помогали троянцам в войне с греками.

Другая земля была в Гиперборее, на берегах Меотиды. Геракл, который не раз посещал Скифию и стал там отцом трех сыновей, пошел походом против амазонок. Но не только Геракл был у амазонок. Был там и Тесей[189] и основал даже город Пифополь в честь Аполлона Пифийского, что доказывает лишний раз, что это была Гиперборея. Тесей похитил царицу амазонок Антиопу и увез ее на корабле в Грецию.

Амазонки, как и Артемида, которой они поклонялись, были вооружены боевыми топорами, луками, щитами и шлемами.

Раз в три года они весной вступали в короткие браки со скифами. Родившихся девочек оставляли себе, чтобы сделать амазонками, мальчиков отдавали отцам. Женское царство стояло горой за всех своих членов, а на этот раз увезена была сама царица. Сестра Антиопы — Орифия — заключила союз со скифами, собрала большое войско и выступила в поход на Грецию. Они перешли по льду Киммерийский Боспор[190] (как и Босфор около Трои, он по древним понятиям отделял Европу от Азии), по берегу дошли до Дуная — Истра, переправились через него, пересекли Фракию, Фессалию и Беотию и встали лагерем около Афин.

Помогала ли им Артемида? Видимо, да, потому что в Киммерийском Боспоре — Крыму — поклонялись Артемиде как Верховной богине и даже приносили ей в жертву мужчин. Под Афинами до сих пор показывают место — Амазоний. Четыре месяца амазонки держали осаду и сняли ее, потому что их царица Антиопа, за которой они и пришли так издалека, сражалась на стороне своего мужа Тесея и была убита амазонкой Молпадией.

Амазонки вернулись в Скифию: они не понимали, как можно променять Женское царство на одного мужчину. Раненых амазонок отправили в Халкиду; Антиопу и Мелпадию, убитую Тесеем, похоронили, поставив им памятники. Всюду, где проходили амазонки, они ставили святилища, посвященные Артемиде, или деревянные статуи Артемиде и брату ее Аполлону.

О, эти воинственные отважные гиперборейки! Те, коку наскучили пение и музыка Аполлона, вечные игры, звуки свирелей, гуслей и кифар![191]

Те, кому больше пришлись по душе храбрые забавы его сестры Артемиды! Дева–охотница!

Откуда пошли амазонки? Это плохо знали даже древние… Спорили, кто была их мать. Афродита — богиня красоты, или Гармония. Но жили они по берегам реки, получившей впоследствии имя сына амазонки Лисиппы — Танаис (Дон). Афродита рассердилась на Лисиппу за то, что та не ценила любви и брака. В наказание богиня внушила сыну Лисиппы любовь к собственной матери. Не вынеся мучений и страха близости с матерью, Танаис бросился в реку и утонул. Реку стали называть его именем, а Лисиппа повела своих дочерей подальше от места гибели сына, вдоль берега Понта Эвксинского, в долину реки Фермодонт — высоко в Амазонских горах. Там каждая из дочерей Лисиппы основала свой город. Род свой они вели по матери, а не по отцу. Лисиппа установила, что женщины должны править и сражаться, а мужчины — делать все домашние дела. Чтобы сделать их покорными рабами, мальчикам в детстве ломали руки и ноги. Скифы прозвали амазонок «эорпата» «мужеубийцы».

Лисиппа проводила успешные военные походы и после них строила храмы, посвященные Аресу — богу войны, отцу, амазонок, и Артемиде, Деве–Воительнице, Артемиде Таврополе, то есть Таврической. Ее культ и установила Лисиппа.

Три царицы амазонок — Марпесса, Лампадо и Гиппо — захватили огромные земли в Малой Азии и основали большие города — Синоп, Смирну, Мирину, Эфес. В Эфесе амазонки воздвигли храм в честь Артемиды Эфесской Многогрудой, покровительницы родов. Этот храм не уступал по красоте и величию храму Аполлона Дельфийского. Помнили амазонки свое гиперборейское происхождение! Аполлон и Артемида были для них главными богами.

Храм в Эфесе окружали с разных сторон два потока с одним именем Селен ведь Артемида была и воплощением Луны, и водных источников, даже болот, приносящих плодородие.

Вода — Артемида, Аполлон — свет, Аполлон — Световит… Может быть, поэтому славяне и обожествили воду и свет. Селились только в излучинах рек, которые были и защитой от нападения врагов, и ритуальным омовением, и источником пропитания — рыбной ловли… Но была еще и небесная вода, посылаемая с небес, — роса… РОСА — РУСЫ… РУС — РОС… РУСЛО… От имени РУСЬ и РОСА, РОС стали называться РУСЫ. Отсюда же пошли и РУСАЛИИ — славянская вера…

Четыре было священным числом, как заповедал потом и Пифагор: четыре стороны света, четыре времени года — зима, весна, лето, осень. Солнечный год длился 12 месяцев, год Аполлона, Световита. Лунный год —10 месяцев, год Артемиды. Беременность лошади протекала 12 месяцев, беременность коровы — 10 месяцев. Солнечные кони и лунные быки. И поэтому кони и быки были всегда жертвенными животными. Правда, Артемида больше любила, когда ей приносили в жертву кабана, оленя, козу или козла, но убив Буфага — пожирателя быков, пытавшегося овладеть ею, она не отказывалась и от них.

Все это происходило в самые древние времена, в более древние, чем те, в которые жили греческие боги с Олимпа. Тогда богом Солнца считался Гелиос, сын титана Гипериона, брат богини Луны Селены и зари — Эос. В золотом шлеме — как потом у амазонок — и на золотой колеснице он катался по небу, и на его острове Тринакрия паслись стада его белоснежных быков. Днем он мчится по небу на четверке коней, а ночью переплывает океан в золотой ладье. У Голиоса было много детей, и от дочери морского царя, жены своей РОДЫ на острове РОДОС, он растил семерых сыновей, великих знатоков в астрономии и астрологии. Один из них особенно был прославлен, но братья позавидовали его учености и убили. Только один не участвовал в братоубийстве и остался править РОДОСОМ. Остальные же бежали от расплаты и сгинули. Говорят, что славянский Род был из сыновей Гелиоса — Гиперионидом. Им считался потом и Аполлон.

Гелиос, Рода, Аполлон были самыми древними богами, древнее олимпийских, и славянский РОД с РОЖАНИЦАМИ — из них же.

Позднее у римлян Гелиос даже назывался славянским именем — или этрусским? — СОЛЬ. СОЛЬ и АПОЛЛОН у римлян часто сливались. А в последние годы существования империи Рима СОЛЬ стал верховным богом, распределяющим справедливость. Императоров изображали в солнечной короне, что должно было обозначать их непобедимость.

Может быть, и прав Порсенна в том, что Вальгалла находилась в русских землях, если бог Солнца у скандинавов также назывался СОЛЬ? Соль в Скандинавии — СОЛЬ в Римской империи — Солнце на Руси…

Неизвестно, кто был матерью сыновей Гелиоса — Персея и Ээта: первому он отдал в правление Тавриду, второму — Колхиду. По берегам Колхиды проходили отряды амазонок, а в Тавриде они жили.

Тогда всюду обитали еще чудовища, с которыми пришлось сражаться Персею: горгоны и граи, три сестры горгоны и три сестры граи. Они были внучками земли Геи и моря Понта (Эвксинского), жили на его западных берегах, там, где впадает ныне река Дунай — ее звали тогда Океан. Вот там, у берегов Фракии и одолел Персей одну из горгон — Медузу. Были сестры крылатыми, в чешуе, со змеями вместо волос, с клыками, а взглядом все обращали в камень. Поэтому в Тавриде так много гор и каменных изваяний. А фиалы[192] с кровью Медузы долго существовали на земле: из правой стороны ее тела кровь мгновенно убивала, из левой стороны — сразу воскрешала. Сын Аполлона — Асклепий — был главным целителем и врачевателем, кому досталась кровь Медузы. Есть свидетельства, что Медуза обитала в стране гипербореев, а победил ее Персей с помощью крылатых сандалий, шапки–невидимки и волшебной сумки, память о которых живет в сказках на Руси…

Три граи, у которых было по одному зубу и глазу на всех, имели вид, похожий на лебедей. Может быть, это были те злые птицы, что служили у Бабы–яги на посылках!

Как отличить лебедей Аполлона от похожих на них грай? Люди до сих пор этого не умеют… Из пролитой крови Медузы на землю, когда ее убил Персей, родился немедленно крылатый конь Пегас — Конек–Горбунок, любимец русов…

Отцом его был морской бог — водной стихии, столь важной для гипербореев–славян…

Горгоны не выходили за пределы Черного моря, и нелепо искать их на западе. Три горгоны, три седые от рождения граи — троица злых сил… Вид их был уродлив и ужасен, и никто не мог соблазниться этими женскими тварями, не то что прекрасными эмпусами — на вид обольстительными девушками, которые покоряли юношей и мужчин и во время их сна до тех пор сосали из них жизненные соки, пока прельстившиеся ими не умирали. У эмпусов всегда были бронзовые сандалии — в отличие от золотых башмаков Афродиты… И некрасивые ноги… Видимо, поэтому мужчины с той поры прежде всего смотрят на ноги женщин, а не на их лица… И приглядываются к сандалиям и башмакам… Впрочем, об этом они забыли и сами не помнят, почему так делают…

Вся Таврика, или Таврия, или Таврида поклонялась богине Деве — богине Артемиде — как установили амазонки…

В главном городе Тавриды — Херсонесе — находился ее храм и статуя, а на мысе Парфенион, недалеко от города, было святилище богини. В присяге херсонесцев после Гелиоса Геи — богиня Земли называлась Дева — главная покровительница и защитница города[193]. На монетах чеканили ее изображение в короне. Херсонесцы не только поклонялись Деве, но и провозгласили ее царицей города, волю ее узнавали жрецы у оракулов, а правила коллегия старейшин — никаких князей или царей или тиранов!

Амазонки–гиперборейки установили поклонение Деве Артемиде столь давно, что даже греки об этом не подозревали — Таврида была слишком далеко, Танаис–Дон — еще дальше…

Во время Троянской войны амазонки Малой Азии, как Аполлон и Артемида, помогали троянцам. Тогда и разыгралась трагедия с Ифигенией, гречанкой, дочерью царя Агамемнона и Клитемнестры. Греческий флот отплыл к берегам Трои, но не было попутного ветра. Жрец объявил, что богиня Артемида в гневе на греков и требует принести ей в жертву царскую дочь. Агамемнон был старшим братом Менелая, у которого Парис похитил жену Елену, и он был выбран предводителем войска, отправившегося под стены Трои. Но прежде он убил на охоте лань и похвалился, что его меткости могла бы позавидовать и Артемида. Не поминайте богов всуе! Не носите изображений их в своих перстнях, как потом будет учить Пифагор!

Артемида лишила греческий флот попутного ветра. Войско требовало от Агамемнона исполнения повеления жреца. Отец вызвал свою дочь в гавань, где стоял недвижимо флот, обманом: он обещал ей брак с Ахиллом. Вместе этого Ифигению поволокли к жертвеннику. Видимо, Артемида испытывала тем самым отцовские чувства и сострадая Ифигении, имеющей отца, готового ради власти расстаться с собственной дочерью; богиня уже на алтаре подменила девушку ланью (оленихой) — или медведицей, или телкой? — и перенесла гречанку в Тавриду, в свой храм, где сделала ее жрицей.

Войско Агамемнона выступило в поход на кораблях, им был попутный ветер.

Заносчивые греки и не подозревали о том, что в далекой Тавриде, где тогда жили тавры — скифы, у Артемиды есть свой храм. Жестокие обычаи требовали принесения в жертву иноземцев. В храме Артемиды Таврической находилась ее знаменитая деревянная статуя.

Пифийская жрица храма Аполлона в Дельфах повелела брату Ифигении — Оресту — отправиться в долгое путешествие по Понту Эвксинскому, через Босфор, прибыть в Херсонес и похитить из храма Девы изваяние богини и доставить его в Афины. Было это спустя много лет после окончания Троянской войны.

Брат Ифигении и друг его Пилад ничего не знали о том, что Ифигения жива и находится в Херсонесе. Прибыв туда на пятидесятивесельном корабле, Орест и Пилад были немедленно схвачены и приведены в храм для жертвоприношения.

Храм стоял на высокой скале, и убитых сбрасывали в море, Орест узнал сестру и обратился к ней по–гречески. Успел он сообщить ей и о цели своего прибытия. Ифигения начала действовать. Она обманула появившегося правителя Тавриды — Фоанта, объявив ему, что молодые люди не годятся для принесения в жертву Артемиде — сначала нужно омыть в море их и статую богини, которую они осквернили своим присутствием. Они преступники. Ифигения посоветовала Фоанту принести в жертву богине барашка, а всем жителям — остаться дома, пока не очистят храм от скверны.

Орест, Ифигения и Пилад вместе со статуей Артемиды спустились к морю и взошли на корабль. Служители храма, помогавшие Ифигении нести изваяние богини якобы для омовения в море, увидели обман, но были убиты моряками.

Корабль поднял паруса и покинул гавань Херсонеса вместе с царской дочерью Ифигенией и статуей Девы Артемиды.

Далее следы статуи теряются в Греции. Одни говорили, что Орест установил ее в Родосе, другие — что изваяние богини находилось в городе Бравроне в храме Артемиды Таврической. Когда Орест стал царем Спарты, спартанцы уверяли, что он спрятал изваяние в зарослях ивы, и потом спартанцы перед ним секли юношей, считая, кто больше выдержит ударов прутьями ивы. Это и было жертвоприношением.

— А что было с ними дальше? — спросила заслушавшаяся рассказов Порсенны княгиня Ольга.

— Ореста укусила в ногу змея, как и князя Олега, — ответил тот со вздохом. — Так погибали только очень древние боги, например египетский Ра. То, что рассказывали мне о смерти князя Олега Вещего, заставляет думать, что он был жрецом очень высокого ранга. Ореста змея укусила в пятку… Лани–оленихи Артемиды всегда паслись в стране гипербореев, и даже Геракл, чтобы поймать знаменитую Керинейскую лань, должен был отправиться в страну гипербореев…

— Скифы жили в Тавриде долго… и столица их была несколько столетий — после Херсонеса — в Неаполе, на севере[194]…

— Амазонки после гибели Трои вернулись на Дон–Танаис… В Тавриду… Предгорья Кавказа… Говорят, что Херсонес был основан ими так давно, что оттуда они нападали даже на неведомую нам всем страну Атлантиду, пока она не утонула. Войско царицы амазонок Мирины в тридцать тысяч всадниц и три тысячи человек пехоты вторглись в страну атлантов и сокрушили их столицу на острове Керна. Простодушные, как все гипербореи, Мирина со своими воительницами праздновала победу, но атланты похитили их мечи и перебили изрядное число амазонок. Потом они вторгались в Египет, Аравию, но были разбиты во Фракии и, основав поселения на острове Лесбос и Самофракия, удалились в Гиперборею…

Когда Геракл, частый гость Скифии и Гипербореи, сам улегся на поленицу дров своего погребального костра, то с неба упали молнии и мгновенно все сожгли.

Перун стал славянским воинским богом… Это его имя.

На Олимпе Зевс радовался появлению сына. Его поставили небесным привратником, и Геракл приветствовал каждый вечер появление Артемиды с охоты. Он, однако, упрекал богиню, когда в качестве подстреленной добычи находил лишь коз и зайцев: зачем стрелять безобидных тварей, тогда как следует уничтожать тех, кто вредит людям, — диких вепрей, быков, львов и волков. Считается, что смерть героя наступила в день летнего солнцеворота, когда в Гиперборее у русов празднуется Иван Купала. Артемида же особенно ликовала, когда ей удавалось поохотиться на оленей, что не мешало ей покровительствовать всем младенцам, сосущим молоко.

Со времен охоты Артемиды в Гиперборее для ее жителей охотничьи забавы навсегда остались любимейшими — своры собак, возбуждающий их лай, гон зайцев, лисиц, кабанов…

От ее брата Аполлона гиперборейцы унаследовали страсть к музыке. Славяне — соловы — словы — словесы глаголаше и поюще безмерно… Музыка сфер была для них важнее золота, за это и полюбил их Аполлон. Женщины–гиперборейки сохранили отвагу и смелость, умение верховодить мужчинами также — на тысячелетия… Охота и пение были страстью гипербореев.

Амазонки–гиперборейки, удалившись на берега Танаиса–Дона, зажили своей особой жизнью, поклоняясь исключительно Деве Артемиде, даже богиня Лето перестала для них существовать как верховное божество Богини Матери в триаде главных божеств. Но и они не избежали в конце концов любви, брака, и вольной жизни их пришел конец.

Никто не знает, когда в эти края пришли скифы — удивительный и загадочный народ. В низовьях реки Танаис и на восток от нее жили царские скифы, господствовавшие над скифами–пахарями и скифами–земледельцами.

В степях на берегу Меотиды царские скифы поклонялись своим богам, занимались торговлей и искусством. Гавань Кремны на берегу бухты–лукоморья являлась у них сакральным центром, куда корабли привозили золото, а в укрытых мастерских скифские золотых дел мастера изготовляли священные для скифов предметы, которыми украшалась одежда живущих и мертвых царей. Над береговыми кручами поднимались закрытые для всех иноземцев, почти спрятанные в земле золотолитейные мастерские. Подобно древним египтянам, фракийцам, троянцам, скифы почитали лишь золото — у каждого на поясе висела золотая чаша — даже серебра они не признавали. Откуда шли корабли в гавань Кремны, где грузили на них, чтобы доставить в Скифию, несметное количество золота, это осталось скифской тайной.

Гавань Кремны имела греческое название, означавшее в переводе «кручи». Возможно, что мореплавателям–грекам, давно облюбовавшим берега Меотиды, столь богатой рыбой, пришлась по душе будто вырезанная полукруглая гавань, и они стали усердно ее посещать. Однако греки не сумели проникнуть в тайну пристани Кремны. Не поняли они и того, что Танаис — пограничная река страны Гипербореи и одно из племен ее — амазонки, жившие на берегах этой реки. Когда амазонки появились у стен Трои, греки не подозревали, откуда они пришли и где подлинная родина этих удивительных женщин.

Греческий историк Геродот был столь наивен, что поверил легенде о том, как амазонки высадились на пристани Кремны[195]. Будто победив воительниц у реки Фермодонт у города Фемискира в Малой Азии, греки посадили на три корабля столько амазонок, сколько могли взять в плен, и отплыли с ними в море. Однако те перебили эллинов и, не умея управлять кораблями, не умея грести, вынуждены были положиться на волю волн, которые и прибили их к пристани Кремны. Однако это невозможно, так как пройти в Меотиду (Азовское море) из Понта Эвксинского (Черного моря) можно лишь через узкий Боспор Киммерийский (современный Керченский пролив); не имея управления, корабль сделать этого не сможет — даже с помощью бога морского Посейдона. Греки поклонялись ему; у царских скифов, живших по берегам Меотиды, также был свой морской бог по имени ТАГИМАСАДУ.

Его святилище скорее всего и располагалось у пристани Кремны, а греческое название потом сменилось на скифское Таг–Масаду, со временем превратившееся в Таганрог.

Неподалеку, в устье Танаиса–Дона, располагался известный в древние времена город Танаис, куда приставали корабли с амфорами, наполненными вином, оливковым маслом, вывозили же из Скифии пшеницу и рыбу, которые доставляли в Грецию, Рим, Сирию. Танаис был торговым портом, Кремны — сакральным… И для того чтобы причалить к Кремнам, нужно было искусство вождения кораблем и точное знание, где находится эта пристань. Амазонки возвращались на свою родину, и кто‑то вел корабли опытной рукой.

Достигнув родных степей и сойдя с кораблей, амазонка сумели похитить первый же встреченный табун лошадей и принялись грабить скифов. Те сначала не предполагали, что это женщины. И только когда после очередной битвы стали осматривать трупы, то поняли, что это не юноши, как они думали сначала. Скифы решили приручить воительниц и послали молодых людей примерно столько же числом, сколько было амазонок, с приказом не убивать их, а встать по соседству лагерем и заслужить их доверие. Если же амазонки станут нападать на них, то не отвечать, а уклоняться от всяких стычек.

Когда амазонки располагались на отдых, то и скифы разбивали свой лагерь неподалеку, но интереса к ним не выказывали. Амазонки привыкли к скифам, увидев, что те не делают им никакого зла. Но цель скифов заключалась в том, чтобы эти молодые женщины родили от них детей. Медленно, но неуклонно шло постепенное приближение скифов к амазонкам. И наконец как‑то в полдень, когда женщины разбредались в степи по одной или по две, скиф приблизился к молодой амазонке и овладел ею. Та не сопротивлялась, напротив того, знаками показала, чтобы на следующий день он пришел бы сюда же и привел с собой еще одного юношу, а она приведет свою подругу. На следующий день на это место пришли два скифа, амазонки также были вдвоем.

Так скифы приручили амазонок, они соединили свои лагеря и стали жить вместе. Скифы не сумели выучить языка амазонок, женщины же справились с языком мужчин. Когда они начали разговаривать друг с другом, то скифы сказали им, что хотели бы вернуться к своим родителям вместе с ними и чтобы они были их женами. Амазонки же наотрез отказались: «Мы не можем жить вместе с вашими женщинами, потому что не обучены вашим женским работам, а ваши женщины не умеют делать того, что умеем мы — ездить верхом, охотиться, стрелять из лука, метать дротики и копья. Ваши матери, сестры и другие женщины никогда не выезжают на охоту, остаются в повозках и безропотно выполняют все женские работы. Мы же не можем жить, чтобы не ездить верхом на конях и не охотиться. Поэтому мы не сможем ладить с ними, но если вы хотите, чтобы мы были вашими женами, отправляйтесь к родителям, попросите у них свою часть имущества, заберите его и возвращайтесь к нам. Тогда мы будем жить вместе».

Скифские юноши послушно выполнили это требование своих подруг', но когда вернулись к ним от своих родителей с имуществом, то амазонки разумно сказали: «Нам не стоит оставаться в этой земле, которую мы опустошали и где разлучили вас с вашими отцами, поэтому давайте уйдем отсюда в другие края, где сможем жить спокойно и без тревог. Давайте перейдем реку Танаис».

Так они и сделали, уйдя к востоку на расстояние трех дней пути от Танаиса–Дона и к северу на расстояние трех дней пути от озера Меотиды.

Соединившись вместе, скифы и амазонки положили начало новому народу савроматов или сарматов[196]. Женщины их носят мужское платье, охотятся, ездят верхом и не выходят замуж, пока не убьют одного врага из числа мужчин. Они говорят на языке скифов, но амазонки не забыли и своего прежнего языка, оставив его для общения женщин между собою, что всегда сохранялось в тайне от мужей. Когда те уходили в воинские походы, стада и хозяйство охраняли сами женщины, а хоронили их в военном снаряжении.

От царских скифов, живших на берегах Меотиды, в незапамятные времена неизвестно почему отделились племена и ушли на северо–восток. Это случилось задолго до того, как Геродот писал свою «Историю». Он не знает, когда произошел этот раскол, возможно, ставший результатом напряженной борьбы за власть, и куда отправились скифские племена с берегов Меотиды. Во времена правления княгини Ольги было известно, что на берегах притока реки Оки — Нары — проживали скифы, ушедшие из Причерноморья! Они и дали выбранной ими реке скифское имя Нара, что означает «мужчина». По берегам реки — залежи известняка, как у речек, впадающих в Меотиду.

На берегу реки Москвы при впадении в нее другой речки скифы поставили сакральную пристань Кремны, получившую название КРЕМЛЬ. Немало скифских курганов осталось здесь от их пребывания — особенно на равнине речки Восходни.

Курганы, курганы стоят тут чередой, да и в самой Москве в урочищах речек и долинах скифский дух незримо остался на века, но как‑то развеялся без царских могил и скифского золота. Впрочем, скифские сказки, принесенные ими из причерноморских степей, дошли до наших дней: «Жили–были дед и баба, была у них курочка ряба. Снесла курочка яичко, не простое, но золотое. Бежала мышка, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось. Плачет дед, плачет баба, а курочка кудкудахчет: «Не плачь дед, не плачь, баба! Я вам снесу новое яичко!»

На вопрос, откуда у скифов золото, они отвечали, что скифские куры несут золотые яйца…

Или сказка про великую силу мышки — то есть Аполлона Сминфейского, почитаемого в Скифии: как посадил дед репку, тянул ее, тянул, вытянуть не мог, позвал и бабку, и кошку, и Жучку, и только прибежавшая мышка помогла вытянуть из земли репку…

Курганы в Скифии остались с золотом, а сами скифы — могущественный народ! — сумели одолеть державу Дария[197].

Зачем отправился правитель великой Персидской державы в Скифию? Зачем хотел ее покорить? — никто этого не знал и в древности. Неизвестно даже, ушли ли в лесные равнины отколовшиеся скифы до похода персов или после него…

Подробности же великого поражения в загадочной Скифии царя Дария описаны многими историками — от Геродота и Платона[198].

Почему могущественный царь могущественной державы, находящейся так далеко от Скифии, решил ее покорить? Или он и вправду думал, что в Скифии куры несут золотые яйца?

Геродот передает своим читателям даже диалог царя Дария со своей супругой Атоссой, которая уговаривает мужа начать покорение другого народа, чтобы у персов, занятых войной, не оставалось бы досуга, чтобы восставать против своего властителя. Дарий отвечает жене: «Жена, все, о чем ты говоришь, я и сам думаю совершить. Я собираюсь перекинуть мост с нашего материка на другой и идти на скифов».

Так что вряд ли можно счесть обоснованными свидетельства античных историков Иордана и Помпея Трога, будто Дарий решил сочетаться браком с дочерью скифского царя Идантирса, но тот ответил отказом, и царь Дарий стал собирать войско.

Сколько же велико было могущество Скифии, что после покорения Вавилона первым сильнейшим соперником Дарий избрал далекую, неведомую Скифию!

Богатая рыбой и хлебом, которыми она снабжала Грецию, Скифия влекла своим преуспеянием, сказочными закромами.

Численность войска персов, как рассказывает Геродот, была ошеломляющей — семьсот тысяч и шестьсот кораблей.

Корабли персидский царь приказал собирать и в морской части Греции. Войско вышло в поход по царской дороге между летней резиденцией Дария Сузы и Сардами — бывшей столицы Лидии в Малой Азии, переправляясь через реки на Судах. Перед походом был отдан приказ строить мост через Боспор Фракийский.

Для наведения временного моста из кораблей было выбрано самое узкое место пролива: в Европе — местечко Византий, в Азии — храм при устье Боспора. Строил мост грек Мандрокл Самосец, и царь Дарий пришел в такой восторг, что щедро наградил строителя, а тот написал картину, где изобразил переправу персов из Азии в Европу по мосту и царя Дария, сидящего на возвышении и гордо озирающего свое войско, в которое вошли многие из покоренных им народов. Кресло, на котором восседал царь Дарий, было вырублено в скале, и оно сохранялось многие столетия.

Переправившись через Боспор Фракийский[199], Дарий отправился к устью реки Истр, где высланные вперед греки также должны были соорудить мост для переправы. А пока войско три дня отдыхало у источников горячих и холодных, считавшихся в древности целебными, Дарий приказал поставить здесь знак с надписью: «Истоки реки Теара доставляют воду, самую лучшую и самую прекрасную из всех рек. И к ним, ведя войско на скифов, прибыл муж самый лучший и самый прекрасный из всех людей — Дарий, сын Гистаспа, царь персов и всего материка»[200].

Источники Теара были важным центром фракийцев, которые сдались Дарию без боя. К Истру персы шли месяц по Фракии, а за рекой уже начиналась Скифия.

Как и через Боспор, мост возводили греки, и когда войско переправилось, вступив в Скифию, Дарий в порыве радости велел разрушить мост, чтобы воины не мечтали о возвращении. Никто не знал подлинных намерений царя — собирался ли он после покорения Скифии идти походом в Среднюю Азию, чтобы завоевать все земли, даже и далекие от его державы. Однако греческий военачальник Кой сумел найти слова, чтобы охладить воинственный пыл Дария, и предостерег его от разрушения моста: «О царь, ты собираешься совершить военный поход против страны, в которой не окажется никаких посевов и ни одного обитаемого города. Позволь мосту стоять неприкосновенным на этом месте, а стражами его поставь тех, кто его построил. И если, найдя скифов, мы совершим все согласно замыслу, то возвращение нам обеспечено. Если же мы и не сможем найти их, то по крайней мере возвращение для нас будет безопасным». Хитрый грек с Лесбоса оставил, таким образом, строителей моста около него. Дарий оценил умный совет. Он завязал шестьдесят узлов на ремне и пригласил строителей моста, держа перед ними такую речь: «Мужи ионяне! Как только увидите, что я отправился против скифов, то начиная с того дня, вы каждый день развязывайте по узлу. Если же в течение этого времени я не прибуду, то вы отплывайте на родину. Но до этого, поскольку я переменил решение, охраняйте мост».

Скифы собрались на совет с вождями всех соседних племен, среди которых были и сарматы, так что возможно, и амазонки с реки Танаис боролись с персами.

Перед сарматами, таврами и другими племенами персы как опытные завоеватели выдвинули идею справедливого возмездия скифам за то, что они сто лет назад вторглись в Малую Азию и господствовали там несколько десятков лет: теперь же вот царь Дарий воздает им должное за допущенную прежде несправедливость.

Очевидно, что послы Дария побывали уже у всех, кто возглавлял эти племена, и уговорили их не помогать скифам, обещая им, конечно же, полное благополучие. На помощь скифам пришли лишь будины, гелоны и савроматы… Поскольку собрать всех для отпора персам не удалось, скифы решили бороться с противником другим путем — постепенно уходя, засыпая колодцы, угоняя скот, истребляя всякую растительность, чтобы нечем было кормить лошадей. Скифы разделились на три части: одна — царские скифы и присоединившиеся к ним савроматы (и жены их амазонки!) под правлением царя Скопасиса должны были отступать вдоль озера Меотида и заманивать персов к реке Танаис. Остальные скифы, отправив жен и детей в повозках на север (приказав идти в направлении северного ветра!), объединились вместе с будинами и гелонами и держались перед персидским войском, заманивая его на земли тех племен, которые отказались помогать им. Скифские цари Идантирс и Таксакис действовали сообща. Кажется, план удался, и персы дошли до Танаиса и переправились через него. Пройдя страну савроматов, где жили скифы с женами своими амазонками, персы достигли страны будинов, нашли там деревянную крепость и сожгли ее.

Затем войско вышло к пустыне, и Дарий начал строительство восьми крепостей у реки Оарусь (Волга), однако вскоре бросил это и повернул на запад в поисках скифов, которые ушли от войска персов. Возможно, что попытки выстроить крепости случились не там, а около реки Танаис, где долго показывали развалины, упоминая имя царя Дария. Может быть, с самого начала похода он стремился достичь этого богатейшего города, порта на берегу Меотийского озера, куда причаливали суда из Греции и стран Востока, одновременно вывозя богатства Скифии. Ведь город Танаис в устье реки и пристань Кремны неподалеку, в земле царских скифов, были сокровенными глубинами загадочного народа. Скифы уверяли, что у них нет городов, а между тем город Танаис существовал…

А может быть, скифский царь Скопасис ловко увел войско персов именно от этих сакральных центров. Потому что в переговоры Дарий вступил не с ним, а со скифским царем Идантирсом, у которого он будто просил руки его дочери, но получил отказ и пошел войной. Войско же Идантирса располагалось в другой стороне.

Царь Дарий вопросил скифского военачальника, почему тот избегает с ним сражения: если скифы осознали свою слабость, то пусть «принесут своему владыке в дар землю и воду, придя для переговоров». Персы были уже сильно измотаны блужданиями по причерноморским и примеотийским степям, не нашли пока никаких богатств. Идантирс же ответил так: «У нас нет ни городов, ни возделанной земли, и боязнь, что они будут захвачены и разорены, не заставляет нас скорее вступать с вами в сражение. Если же тебе нужно во что бы то ни стало спешно вступить в битву, то у нас есть отчие могилы. Попробуйте найти их и попытайтесь разрушить, и тогда вы узнаете, будем ли мы сражаться из‑за могил или не будем. О битве сказано достаточно. Владыками же своими я считаю только Зевса, моего предка, и Гестию, царицу скифов. А вместо даров земли и воды я пошлю тебе такие дары, которые тебе подобает получить; а за то, что ты объявил себя моим владыкой, тебе придется плакать».

Царь Дарий был поражен: ему, могущественному царю материка, впрямую угрожали. О победе речь уже не шла.

Скифский царь Скопасис вместе с савроматами выступил К Истру, чтобы уговорить греков, оставшихся охранять мост, разрушать его. Таким образом, Скопасис во главе царских скифов и савроматов увел персов от Танаиса и Кремны. Где располагались скифские могилы, до сей поры не знает никто. Не догадывался об этом и царь Дарий.

Скифский вестник принес Дарию обещанные дары: это были птица, мышь, лягушка и пять стрел. Персы были в замешательстве и спросили вестника, что это означает, но тот ответил, что персы, если они мудры, сами должны догадаться.

Самонадеянный царь Дарий решил, что скифы отдают ему себя и свою воду и землю, так как мышь живет в земле и ест те же зерна, что и человек, лягушка — в воде, птица в воздухе, стрелы же означают военную силу скифов. Военачальник и советник царя Гобрий не согласился с ним и высказал совсем другое мнение, считая, что дары говорят: «Если вы, персы, не улетите в небо, обратившись в птиц, не укроетесь в землю, став мышами, или не прыгнете в болото, обратившись в лягушек, то вы не вернетесь назад, пораженные этими стрелами».

Если выбирать между этими мнениями, то прав оказался Гобрий. Однако возможно и третье толкование. Скифы могли угрожать помощью своих братьев–гипербореев и их богов: Мышь — Аполлон Сминфейский, лягушка — покровительница болот и источников Артемида, птица — мать их Лето, над которой кружили лебеди, пока она рожала своих божественных детей. Стрелы же и Аполлона и Артемиды губительны для всех. Отец Зевс родил скифов и детей Лето. Вся Гиперборея могла прийти на помощь скифам. Материк против материка. Материк Азии против материка Гипербореи. Вот что могли означать дары скифов персам.

Трудно представить себе, чтобы огромное персидское войско — конница и пешие воины и обозы — прошло огромное расстояние от Дуная до Танаиса и потом повернуло на запад, пойдя по другим землям — севернее причерноморских степей, уже в лесистых краях. Остается вопрос: где же пытался Дарий построить восемь крепостей? Не в пустыне же!

А может быть, строитель моста через Дунай Кой заложил город, который стал потом носить его имя — город Коя, Киев?

Изрядно измотав персов, скифы под водительством царя Скопасиса дошли до Истра и предложили грекам разрушить мост, как только истечет установленное Дарием число дней. Они положились на обещания греков и повернули к персам, чтобы дать им бой. Геродот рассказывает о несостоявшейся битве между персами и скифами, которые уже выстроились для сражения. Неожиданно внутрь скифского строя забежал заяц, и все скифы, оставив боевой порядок, устремились за ним, так как охота на зайцев была в Скифии божественным установлением и приносила всем участникам благоденствие и плодородие.

Со скифских времен во всей Гиперборее, а потом на Руси охота на зайцев оставалась любимым и важным занятием.

Когда царю Дарию донесли о причине шума во вражеском лагере, он пал духом, поняв, что в споре оказался прав именно Гобрий, сказал: «Эти мужи относятся к нам с большим презрением, и мне теперь ясно, что Гобрий правильно сказал о скифских дарах». Тут же было решено немедленно возвращаться к переправе через Истр, но обманув скифов: для этого развести костры, привязать ослов и лошадей, а около костров оставить тех воинов, которые потеряли силы и не смогут пойти до Истра.

Странно, что именно после истории с зайцем персидский царь Дарий признал свое поражение в Скифии и решил уходить из нее.

Может быть, это событие объясняет почтение и страх перед зайцем, что сохранились на Руси.

Заяц по селению бегает — к пожару.

Коня положили, да зайца уходили.

Не дорог конь, дорог заяц.

Заяц дорогу перебежит — к несчастью.

Заяц от лисицы, а лягушка от зайца бежит.

В сухой год зайца больше, в сырой — мыши.

Собака за зайцем, а заяц за волей бежит.

За двумя зайцами погонишься — ни одного не поймаешь… Скифы погнались лишь за одним зайцем и поймали все персидское войско. Поймали они и свою волю…

Коварно поступив с ослабевшими воинами и оставив их около костров, чтобы скифы думали, что персидский лагерь на месте, Дарий быстро увел сильную часть войска к Истру. Только на следующий день брошенные обманутые персы прокричали скифам, как предал их царь Дарий. И тогда все три части скифского войска со своими союзниками бросились в погоню за персами. Персы потеряли в Скифии всю свою конницу и возвращались пешком. Скифы же были на конях и знали все местные дороги, так что прибыли к Истру раньше персов. Скифы обратились к грекам, чтобы они немедленно разрушили мост, тем более что срок, назначенный Дарием, давно истек, они же обещали это сделать прежде, но не выполнили своего слова. Иония находилась под властью Персии, и скифы думали, что погубить войско Дария — своего поработителя — в интересах греков. Однако около переправы разыгралась подлинная драма свободы.

Полководец и тиран Херсонеса Геллеспонтского Мильтиад предложил освободить свою страну, послушавшись скифов, которые обещали: «А того, кто был прежде вашим повелителем, мы приведем в такое состояние, что он ни на кого уже не пойдет войной».

С ним не согласился Гистиэй из Милета, который сказал, что если свергнуть владычество персидского царя Дария в Ионии, то все греческие города захотят свергнуть своих тиранов–правителей, их власть окончится, греки выберут демократию вместо тирании. Скифы стояли на берегу и требовали уничтожения моста, надеясь, что греки, как и скифы, любят волю. Но в споре победил Гистиэй, он предложил обмануть доверчивых скифов: сказал им, что переправу разрушают, однако эти разрушения, сделанные на глазах скифов, были обманом. Греки лишь начали разводить корабли, а когда скифы повернулись навстречу персам, отойдя от берега Истра, работа была прекращена. Скифы отправились искать персов не в тех землях, по которым они шли к Танаису, а выше, будучи уверенными в том, что возвращаться той же дорогой царь Дарий не станет, но персы спешили, боялись заблудиться и, невзирая на потери, шли этими выжженными степями, где многие из них полегли. И все‑таки персы достигли Истра. Геродот пишет, что это случилось ночью, и Дарий приказал кричать и звать Гистиэя из Милета. Он знал своих подданных! Мгновенно был наведен мост, и остатки персидского войска убрались из Скифии, оказавшись на другом берегу реки. Царь Дарий был спасен благодаря властолюбия греческого тирана Гистиэя из Милета.

Скифы потом говорили об ионянах, Что это рабы, даже не желающие убежать от своего господина. Дарий же призвал к себе Коя и Гистиэя, наградив их землями: Кой стал тираном Митилены, Гистиэй получил еще земли и во Фракии. Но кончили оба плохо: Кой был изгнан согражданами, а милетцы подняли восстание, усмирять его Дарий послал Гистиэя. Но тот решил стать во главе восставших, а затем изменил им.

Дарий послал войско, и Милет был уничтожен. Персы захватили Гистиэя в плен и, не сообщая царю Дарию, чтобы тот не помиловал его, распяли на кресте, а забальзамированную голову отослали Дарию. Он распорядился голову обмыть и предать погребению. Так погиб тиран из Милета, спасший персидское войско Дария и жизнь самого царя. А весь древний мир стал воспевать смелость и непобедимость скифов. Скифы решили переправиться через пролив Боспор Фракийский и напасть на Персидскую державу, но Дарий велел взять штурмом эллинские города на побережье, чтобы те не смогли предоставить скифам корабли для переправы.

Все ионийские города были сожжены, и царь Дарий двинулся на европейское побережье. Жители местечка Византий спешно бежали во Фракию! Тогда скифы заключили союз со Спартой против персов. Геродот рассказывает, что во время этих переговоров царь Спарты Клеомен выучился у скифов пить неразбавленным водой вино, как пили греки–эллины. Будто от этого он сошел с ума и с тех пор в Греции, когда хотят выпить крепкого вина, говорят: «Налей по–скифски!»

Обычай пить крепкое вино достался славянам от скифов. Во время восстания в Ионии против персов Милет обращался за помощью к скифам (все греческие города в Причерноморье были основаны выходцами именно из Милета), и скифы откликнулись на зов милетцев — ведь народ не отвечает за поведение тиранов и Милет не нес ответственность за трусость Гистиэя, хотя и расплатился за это жестоко.

Скифы дошли до Херсонеса Фракийского, но не смогли переправиться через пролив. Восстание в Милете было подавлено, город был утоплен персами в крови. Скифы хотели, но не смогли им помочь. Вся история пошла бы по–иному, если бы у переправы через Истр Гистиэй не был бы столь красноречив, а его слушатели — военачальники–греки, строители моста — не столь корыстолюбивы и властолюбивы. Поход скифов до Херсонеса Фракийского состоялся в 496 году до нашей эры, когда они не смогли перейти пролив. А через двести лет племена коренного населения Западной Европы кельты–галаты переправились сюда и заняли середину Малой Азии…

Милет упоминался еще в «Илиаде» Гомера как город карийцев, а жители его считались вечно счастливыми и удачливыми людьми. Может быть, поэтому они и отправлялись на побережье Понта Эвксинского искать удачу и находили ее? Расположенный на самом южном берегу полуострова, Милет имел четыре гавани, которые защищались Трагасайскими островами — это скифское название напоминало морского бога царских скифов — Тагимасада, один из островов у гавани Милета назывался Лада, а неподалеку от города было расположено знаменитое святилище Аполлона Дидимея у селения Дидимы. В Милете жили знаменитые эллинские философы — Фалес и Анаксимандр[201], так что не случайно и то, что скифский мудрец Анахарсис считался одним из семи мудрецов древнего мира. Милетцы, видимо, узнали о нем раньше других, тесно общаясь со Скифией. Походы Александра Македонского положили конец могуществу Милета — он был окончательно разорен.

А что же скифы? Как складывалась их жизнь после победы над персами? Незримо начало — не виден конец. Известно, что милетцы доплывали до таинственного Танаиса. Значит, высаживались и в Кремнах… Может быть, именно на кораблях из Милета перевозили сюда золото, которое потом называлось скифским… Ведь рядом было знаменитое царство Лидия с его несметными золотыми богатствами, последний царь Лидии принимал у себя скифского мудреца Анахарсиса и греческого Солона…

Дарий после поражения в Скифии сокрушил греческий флот у Марафона, но прежней славы непобедимой Персидской державы уже не вернул. Правнук его, Дарий III (правил в 336–330 гг. до н. э.) был разбит Александром Македонским и умер на руках врагов. А при рассказах о знаменитых дарах последнего лидийского царя Креза (правил в 560–546 гг. до н. э.) Дельфийскому оракулу — золотое изваяние льва на пьедестале из 117 золотых кирпичей (три раза по 13 — священному числу древности, восходящей к Трое) — приходит на память золото Трои и золото скифов…

Крез был побежден персидским царем Киром… Лидии и принадлежало Ионическое побережье с Милетом, откуда корабли шли к Танаису, в Скифию, в Кремны…

На побережье Меотиды жили также и скифы–пахари и скифы–земледельцы, выращивавшие пшеницу. Многие уходили на север, в леса — как во время персидского нашествия, так и позже. У скифов–пахарей, что обитали на берегах Борисфена (Днепра), деревом, которому они поклонялись, была вишня. И когда они, гонимые нашествиями сначала готов, потом гуннов, ушли на восток, то добрались до крайних пределов земли и сумели переправиться на острова, где поселились, сохранив поклонение вишне и богине солнца (Аматэрасу). В древности на Руси их называли Опоньским царством, а мы сейчас — японцами. Глубинная связь сохраняется, несмотря ни на что… В Японии и ныне поклоняются древним богам, никого не выкинув и никому не изменив.

Таинственны пути, которыми прошли древние народы. Рядом с Милетом на Ионийском побережье Малой Азии на полуострове располагалась загадочная страна Ликия. Древние жители ее звались солимами, и они исчезли неизвестно куда. Страна же называлась страной света. Это была земля городов (как и Русь), и ликийцы жили только в деревянных домах, как и на Руси.

Лик — это свет, светлый. Слово осталось и в русском языке. Ликийский же язык схож в с древнегреческим, однако полностью не расшифрован, как и этрурский.

Название «лик» — народ — до сих пор сохранилось в богослужебных христианских песнопениях. Бог света Аполлон царил в Гиперборее и Ликии. В Гиперборею Аполлон летал на лебедях, но мог принимать и образ волка — «ликуса». Аполлон Ликейский и почитался в образе волка, и это напоминает скифские представления о мире.

Недалеко от Ликии — остров Родос, за ним — остров Карпатос, его название созвучно Карпатам. Может быть, жители Ликии — солимы (славяне?) ушли туда? И в Карпатах древние русины — это и есть жители Ликии, ушедшие на материк через острова Родос и Карпатос?

Мы не знаем потомков Аполлона в Гиперборее, но всем известен его потомок в Македонии — это известный философ Аристотель[202].

Что такое Македония была в древности и какой народ ее населял — кроме греков, фракийцев и иллирийцев — мы не знаем и поныне. Были ли иллирики и фракийцы славянами? Но Македония, уважая Грецию, все‑таки старалась подчинить ее себе, хотя ценила все достижения греческого искусства и цивилизации. ,

Именно в Македонии и родился Аристотель, который называл себя прямым потомком Аполлона. Был ли он настоящим греком, это тоже доподлинно неизвестно. Место его рождения — македонский город Стагиры, на юге, едва ли не во Фракии. Отец — знаменитый врач Никомах, а по мнению греков, все врачи происходили от бога врачевания Асклепия — сына Аполлона и Корониды, простой женщины. Коронида изменила Аполлону, и тот ее убил, хотя она ожидала от него ребенка. Аполлон сжег тело бывшей возлюбленной и уже на костре выхватил из ее чрева мальчика (это и был Асклепий), которого передал на воспитание кентавру Хирону. Хирон воспитал его и обучил науке врачевания. Аполлон превратил белую ворону, сообщившую ему об измене Корониды, в черную. Так черные вороны стали в Гиперборее вещими птицами, предсказывающими беду и несчастья, и карканье ворон гипербореи всегда считали дурным знаком.

Кентаврами же греки назвали впервые скифов, когда увидели их необыкновенную слитность с конем — единый человекоконь.

Подобно скифам кентавры знали все травы и отлично врачевали. Асклепий, воспитанный Хироном (может быть, и в Скифии?) стал таким врачевателем, что ему было под силу воскрешать мертвых. Он воскресил несколько героев, и тогда Зевс, разгневанный тем, что тот превышает свои полномочия, поразил Асклепия молнией. Он был низложен в Тартар[203]. Однако у Асклепия остались два сына — Махаон и Подалирий (в нем сквозит название иллирийца?), которых упоминал Гомер, а также две дочери — Гигиея (то есть здоровье, гигиена) и Панакия (Всеисцелительница — Панацея). И сыновья, и дочери его были замечательными врачами.

Атрибутом Асклепия была змея (или две змеи), которых содержали в храме и кормили медовыми лепешками–пряниками, столь любимыми на Гиперборее–Руси. Возможно, что дочери Асклепия лечили в той стране, где амазонки признавали и ставили высоко всякое женское искусство. Культ Асклепия был известен не только в Греции, Македонии, Фракии, но и в Гиперборее, Скифии… В течение тысячелетий в Гиперборее–Руси носили на груди змеевик как амулет, носили даже тогда, когда уже принято было христианство: на одной стороне — атрибуты Асклепия, на другой стороне — Христос или Богородица.

Матерью Хирона была Фелира — Липа (греч.), почитаемое на Руси и в Гиперборее дерево–божество.

Хирон был мудрым, добрым, знатоком трав и цветов, как все в Гиперборее. Возможно, что когда греки из города Милета, в Малой Азии, основавшие почти все колонии на берегах Понта Эвксинского, впервые пристали к этим берегам, то они были поражены и видом кентавров — человекоконей, слитых воедино с конем всадников, а также их добродушием, мудростью и легковерием.

Известно, что Геракл, побывавший в Скифии, сражался с кентаврами и Хирон был нечаянно ранен стрелой Геракла, отравленной ядом Лернейской гидры. Хирон[204] по отцу Кроносу — брат Зевса, как и он, бессмертный, но в отличие от брата не рвется к власти над миром и помогает людям, как и Прометей.

Страдая от полученной раны, Хирон умоляет Зевса освободить Прометея и ради этого отказывается от своего бессмертия. Похоже, что у Хирона душа гиперборейская…

Что ему Прометей? Но Прометей — очень древний балканский бог, который сам сотворил человечество — из земли и воды — и с тех пор печется о нем неусыпно. Он совершил это еще до прихода олимпийских богов. Увидев, что по сравнению с животными человек не приспособлен к жизни, Прометей и украл огонь, научил строить дома, выделывать одежды, заниматься ремеслами, читать, писать, молиться богам. Однако Зевс не заботился о людях и послал потоп, от которого уцелели лишь дети Прометея и создали новый род людской. Прометей жалеет человечество, Зевс — уничтожает, чтобы создать более совершенное. Он приковал Прометея к скале в горах Кавказа — в пределах Скифии.

По пути к садам гесперид с золотыми яблоками сын Зевса Геракл освобождает Прометея по повелению отца. Это случилось за поколение до Троянской войны, и Зевс сделал все, чтобы люди забыли древнего балканского бога, сотворившего человечество.

Боги не менее ревнивы, завистливы и мстительны, чем люди. Но если человечество создано на Балканах, то понятен неиссякающий огонь, вечно горящий, будто зажженный таинственной и могучей рукой в этих местах. Все, что происходит на Балканах, откликается во всем мире. Неужели этот древний балканский бог Прометей, которого греки «понизили» до героя, незримо остается покровителем края, и огонь, украденный им у богов для людей, неудержимо пылает и в наши дни?

Скифия простиралась от Дуная (Истра) до Дона (Танаиса)… Всадники–кентавры–скифы владели могучей Степью.

От этой скифской поры сохранился в русском фольклоре рассказ–былина о Дунае Ивановиче, о том, как потекли по земле реки Дунай и Дон. Дунай полюбил поляницу–амазонку, которая превосходила его умением стрелять из лука. Рассердился Дунай Иванович и вызвал жену на состязание.

Победила жена. Рассерженный супруг пришел в ярость. Взмолилась она: «Не убивай меня! У меня в чреве чадо, тобой посеянное!» Не поверил Дунай Иванович, распластал он своей жене белое тело и увидел мальчика. В отчаянии бросился Дунай на копье и стал рекой, а супруга его потекла рекой Доном — ведь именно там жили амазонки…

Скифское прошлое Гипербореи–Руси запечатлено в этой былине…

Аполлон — Асклепий — Хирон — Прометей… Нерасторжимая связь, приводящая нас к Скифии. А в отказе кентавра Хирона от своего бессмертия ради освобождения Прометея сквозит гиперборейский характер, готовый добровольно уступить свою власть ради спасения других. Об этом же повествует и Древнейшая русская былина «Святогор» — о великане, доверчиво ложащемся в гроб и вдыхающем свою невероятную силу избранному им преемнику. Охотно ложиться в гроб — это уже вечно русское, возможно, и скифское…

Однако вернемся к Аристотелю, родившемуся на Балканах, происходившему от Махаона, сына Асклепия и внука Аполлона. Всех потомков Махаона звали Никомахами, включая отца Аристотеля, и все они были врачами.

Асклепий был столь знаменит, что его пригласили стать придворным врачом македонского царя, который был отцом Филиппа Македонского, того, у которого родился сын, ставший легендарным, — Александр. Аристотель же, прежде чем заняться философией, также стал знатоком медицины — наследственный дар…

Искусными врачами были и все пифагорейцы… Искусство врачевания навсегда осталось в Гиперборее уделом многих женщин–травниц, ворожей, которые излечивали не только снадобьями, но и словами, заговорами, пением. Не случайно и то, что свою философскую школу в Афинах Аристотель устроил возле храма Аполлона Ликейского — у ворот города, там, где текли источники с прекрасной ключевой водой. Школа получила название Ликея, и из его садов видна гора Ликабат, также связанная с Аполлоном.

Аристотеля и пригласил к своему сыну воспитателем македонский царь Филипп, мечтавший покорить всю Грецию, завоевать Персию и остальную Азию. Впоследствии Александр Македонский, уже став завоевателем, написал своему учителю: «Я хотел бы превосходить других не столько могуществом, сколько знаниями о высших предметах». Философ призывал своего ученика: «Быть скорым на добрые дела и медлительным на гнев: первое — царственно и милостиво, второе — отвратительно и свойственно варварам. Впрочем, делай, что считаешь правильным, не презирая полезных мнений».

Через несколько лет Филипп был убит своим телохранителем, и юный Александр занял престол отца. Аристотель удалился в Афины. Между учителем и учеником наметились серьезные разногласия, так как философ не одобрял постоянные завоевательные походы Александра и выступал против тирании — пусть даже царской. Однако Аристотель не признавал варваров за полноценных людей, считая их много ниже греков, а вот македонский царь и тиран Александр Македонский, может быть, в силу своего балканского, не греческого происхождения, полагал своей высшей целью объединение греков и варваров, а себя мнил всеобщим посредником и примирителем, «повелевая всем считать отечеством своим всю населенную землю, почитать смельчаков за родных и трусов за чужих, различать эллинское и варварское не по хламиде и щиту, но считать эллинским доблестное, варварским — дурное, иметь общую одежду и трапезы, браки и обычаи» (Плутарх).

Александр однажды даже распорядился обучить тридцать тысяч варварских мальчиков греческому языку и военным навыкам. Словом, Аристотель считал негреков живыми существами без разума, то есть животными или растениями, а его ученик думал иначе, управляя многими народами.

Вероятно, в Александре Македонском больше проявилась близость к Прометею, создавшему где‑то на его родине или неподалеку все человечество и, несмотря на царскую тиранию, сострадание к этому человечеству. Впрочем, письма Аристотеля к своему ученику Александру, сохранившиеся до наших дней, полны призывов к благодарности и оказанию милости: «Желание добра позволяет приобщиться к участи богов, потому что на возвращении дара и дарении держится жизнь людей, состоящая в том, что они отдают, принимают и снова воздают».

Может быть, Аристотель не знал, что Пифагор считался воплощением Аполлона, потому что пытался как‑то развенчать учение пифагорейцев, сообщая о том, как древние делили всех живущих на земле на богов, людей и существ, подобных Пифагору. Возможно, это было и из ревности: философ–воплощение и философ–потомок. Пифагор и Аристотель.

По мере того как возрастала деспотическая власть Александра Македонского, усиливалось раздражение учителя Аристотеля к ученику. Их отношения были безнадежно испорчены после казни внучатого племянника Аристотеля, близкого ему человека, историка и философа, находившегося при македонском дворе.

В последовавшей вскоре смерти Александра–завоевателя современники обвинили Аристотеля. Уверяли и тогда, и спустя многие века, что Аристотель, сам прекрасный врач и знаток ядов, принял участие в заговоре против ученика и прислал изготовленный им яд в Азию, где после удачного похода пировал Александр Македонский — он уже создал свою всемирную империю. А греческие демократические города, раздробленные и слабые, ненавидели деспота и тирана.

Говорили, что яд был составлен из ледяной воды, стекавшей с горной скалы по каплям около городка Нонакриды в Аркадии и был столь силен, что мог сохраняться лишь в ослином копыте. Никакой другой сосуд не выдерживал силы этого яда.

Александр Македонский, переправившись через пролив у Малой Азии, как когда‑то царь Дарий, но в обратном направлении, сокрушил все встреченные им на пути греческие колонии, включая Милет, покорил страну Ликию, Карию, Фригию, взял Дамаск, Палестину и, разбив войско персидского царя Дария, вошел в Вавилон и Сузы. Вся персидская держава была им покорена, и войско Александра через покоренную Согдиану[205] в Средней Азии вышло к границам Скифии. Поход в Индию также был удачным, и Александр дошел до берегов Индийского океана.

Он хотел сделать столицей своей всемирной империи Вавилон. Здесь спустя несколько дней после пира, во время которого ему, видимо, и поднесли яд из ослиного копыта, Александр Македонский скончался на 33–м году жизни. Тело его в золотом гробу было перевезено и похоронено в основанной им Александрии в Египте. Слияние македонян и персов, греков и варваров не осуществилось.

В том же году Аристотель подвергся в Афинах гонениям, бежал из города, обвиненный в святотатстве, и умер в изгнании; по всеобщему мнению, он принял яд, приготовленный из аконита[206]. Правда, достоверно неизвестно ни об отравлении Александра Македонского, ни о самоубийстве Аристотеля. Одни авторитетные историки пишут так, другие их опровергают. «Нет правды на земле», но небесам она видна.

Соединение Азии и Европы не состоялось — ни персидскому царю Дарию, ни македонскому царю Александру это не удалось. Гиперборея — Скифия — Русь была гигантским мостом из Европы в Азию и из Азии в Европу.

Нет сомнения, что, проживи Александр Македонский дольше, он непременно пошел бы походом на Скифию. И даже неизвестно, что бы из этого получилось… Возможно, как и Дарию, скифы бы прислали ему свои дары… И одолели бы его…

Страна Аполлона Ликия в новые времена стала духовным центром. Значительный город ее Мира (потом — Миры) на берегу моря на реке Андрак с гаванью Андриаке в устье упоминается уже в «Деяниях апостолов»: сюда пристал корабль с апостолом Павлом, следовавшем из Иерусалима в Рим к императору. А позднее в Ликии родился и стал архиепископом величайший святитель Николай из Мир Ликийских. Жил он во времена гонителя христиан императора Диоклетиана (умер примерно в 345–351 годы), а потом и при императоре Константине.

Святитель Николай родился на юге Ликии в городке Патары, уже в младенчестве показывал чудеса, простояв в купели для крещения три часа на ножках. Родным его дядей был епископ Патарский Николай, и тот всячески привечал своего удивительного племянника, который дни и ночи проводил в храме и молитвах. Вскоре он был возведен в сан священника. Как‑то юноша отправился на поклонение святым местам в Палестину. Он предсказал, что скоро начнется буря и кораблю грозит гибель, однако остановил разбушевавшиеся волны. А моряка, упавшего с мачты и разбившегося насмерть, молодой пастырь сумел вернуть к жизни.

В Иерусалиме он решил удалиться в пустыню, но услышал Божественный глас, который повелел ему возвратиться на родину — в Ликию. Вскоре там умер епископ, и Николай был избран епископом Мир Ликийских. В 325 году он был участником I Вселенского собора, который принял Никейский Символ веры, вместе с другими участниками собора боролся с еретиком Арием.

Из жития святителя Николая известно, как много раз спасал он утопающих в море. Почему? Вероятно, потому, что сам достаточно много плавал на кораблях. Легко представить себе, что епископ мог отправиться и в город Танаис в устье реки Танаис. Одна из легенд утверждает, что апостол Андрей приплыл к Борисфену — Днепру не из Византия, а именно из Милета в Танаис, а уже оттуда двинулся к тем днепровским горам, где потом воздвигнут был Киев. Тем же путем мог проследовать и епископ из города Мир, а его путешествие в веках могло соединиться с путешествием апостола Андрея, поскольку пристань, откуда отправлялся епископ Николай, называлась Андриаке и располагалась в устье реки Андрак — созвучно с именем Андрея…

Может быть, епископ из Мир Ликийских побывал на скифско–русской земле и, как апостол Андрей, поднялся к Новгороду. Иначе трудно объяснить ту необыкновенную любовь и близость Руси именно к этому святому — будто он исходил ее всю своими ногами. Подлинного описания жизни святого Николая до наших дней не дошло, поэтому такое путешествие из Ликии вполне могло совершиться, но мы об этом не знаем.

Вероятность такого предположения возрастает, если мы вспомним, что Константинопольским патриархом Фотием в 866 году был крещен киевский князь Аскольд во имя святителя Николая из Мир Ликийских. Над могилой его святая равноапостольная княгиня Ольга поставила храм Святителя Николая — первый на Руси. После принятия христианства не было ни одного русского города, где бы не стоял храм Николая Чудотворца. Эти соборы и церкви чаще всего ставились мореходами и купцами на торговых площадях, поскольку святой Николай считался покровителем мореплавателей, путешественников, купцов, отправляющихся в дальние страны. И это также нельзя считать простой случайностью.

Связь архиепископа Мир Ликийского с морем считалась столь неразрывной, что на Руси его называли Николой Мокрым. Особое почитание его было издавна в Новгороде Великом. Именно оттуда происходят все древние иконы святителя Николая.

Об особом почитании его в том древнем словесном краю рассказывает и новгородская былина «Садко», видимо, созданная до принятия — официального в 988 году! — христианства.

Былина возвращает нас в языческие времена, когда поклонялись Водяному богу — царю, приносили ему жертвы. Герой былины — новгородский купец Садко, гусляр и певец, которого заслушиваются и на дне — в чертогах Водяного царя. Своей игрой и пением Садко заставляет его выйти на берег озера Ильмень. Это напоминает гиперборейские времена и бога света Кифареда Аполлона, покровителя певцов и музыкантов.

Водяной царь предлагает Садко побиться об заклад с новгородцами, что в Ильмене водится «рыба с золотыми перьями», и получить все новгородские богатства. Садко стал самым богатым купцом. Он снаряжает корабли и отправляется торговать в заморские страны. Но, возвращаясь обратно домой, попадает в бурю, потому что игру на «яровчатых гуслях» (от бога Ярилы?) Садко хочет послушать на дне морском Морской царь.

От игры Садко пошел в пляс на дне морском Морской царь:

А как начал плясать царь Морской теперь в синем море,

А от него сколебалося все сине море,

А сходилася волна да на синем море,

А и как стал он разбивать много черных кораблей

да на синем море,

А и как много стало ведь тонуть народу да в сине море,

А и как много стало гинуть именьица да в сине море,

А как теперь на синем море многи люди добрые,

А и как многие ведь да люди православные…

А люди православные — молятся Николаю Чудотворцу, Миколе Мокрому.

Перед Садко на дне морском появляется старичок с седой бородой и учит гусляра, как выбраться ему из дворца Морского царя и перестать играть, чтобы люди больше не погибали.

Приходится Садко вырвать «шпенечки» из своих гуслей. Могущество Николы Чудотворца — не меньшее, чем Морского царя, а людей любит он и жалеет. Сотворив свои чудеса, Никола Мокрый, Николай Чудотворец выносит певца в любимый Новгород к молодой жене. Так языческий певец и гусляр Садко получает православие из рук Николая Чудотворца, епископа Мир Ликийского.

Возможно, что так действительно происходило на Руси и Константинопольский патриарх Фотий, крестивший киевского князя Аскольда, знал о хождении по Руси святителя Николая. Новгородская былина «Садко» ясно нам дает это понять. Будто где‑то на одном из семи небес Аполлон Ликейский — Гиперборейский просил святителя архиепископа Николая Мир Ликийского позаботиться об оставленных им гипербореях — все‑таки они земляки!

На Руси «Тайная тайных» («Secretum Secretum»), поучения Аристотеля своему ученику Александру Македонскому, столь знаменитые во всей средневековой Европе, известны с еврейского оригинала, восходящего к арабскому VIII‑IX веков, видимо, пришли через Хазарию. В древнерусском тексте существуют главы и разделы, отсутствующие в редакциях, которые известны были на Западе. А так как оригинал потерялся в веках, то именно русский вариант сочинения существенен для его восстановления. Не менее популярно было в Древней Руси и «Сказание об Аристотеле», которое часто присоединяли к «Тайная тайных». Как теперь установлено, это сказание — сокращенный перевод жизнеописания Аристотеля, входящего в знаменитую книгу греческого философа Диогена Лаэртского (III век н. э.) — «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов». Причем все, что могло опорочить философа в глазах читателя в тексте, опущено.

Гипербореи–русы остались себе верны.

Глава 20

Марина и скифские травы

Вероятно, есть в душе каждого сундук, где, как у бабок, хранятся клубки воспоминаний. Есть белые, темные и цветные нитки, большие, маленькие клубочки, пушистые и жесткие, нежные и колючие… Из них бабки вяжут своим внучатам носочки–варежки на маленькие ручки и ножки, конечному кого есть внучата… Княгиня Ольга тоже вязала внукам, их она любила страстно. Когда они были совсем крошками, сладко было вдыхать запах детского тельца, а на затылочке волосики вьются, и глазенки смотрят любопытно и невинно — «зла еще не знает», — говорит нянька. Внучата — Олежек и Ярополк — Ярик, как все его звали в семье.

Конечно, не следовало бы великой княгине терять время на «бабкины забавы», так она сама их называла, когда открывала сундучок с клубками, выбирала самый теплый, ласковый и мягкий, и, вытащив костяной крючок, петля за петлей, улыбаясь и представляя себе эти розовые ножонки и ручонки, усаживалась вязать. Делала она это, как и все, быстро и потом скоро шла с подарками к внукам.

Невестку Марину это раздражало, но виду она не подавала. Княгиня Ольга одаривала ее всячески — и тканями византийскими, и серебряными кувшинами, и монетами золотыми, и камнями драгоценными, и жемчужных ожерелий у нее было не сосчитать. А уж мехов и ковров, бус арабских… Но Марину втайне выводило из себя, что ее дети, ее собственные живые комочки, с которыми она могла делать что хотела, доставляли нелюбимой свекрови такую радость.

Радость, которую она не могла у нее отнять. Хотела бы, но не смела. Внуки княгини Ольги были наследниками Великого княжества Руси, сыновьями князя Святослава, и глупо было бы вздорить с могущественной свекровью. Все это Марина понимала разумом, но не чувством, особенно когда княгиня Ольга слишком горячо целовала или гладила малышек.

Хотелось ей крикнуть: «Они мои! Хочу — дам, хочу — не дам! Не дам, не дам!» — это было написано на ее пылающих щеках.

Княгиня Ольга давно поняла лютую жадность Марины, ее ревнивую нелюбовь к ней, желание взять верх над отношениями Святослава к матери. Однако их невестке не удалось поколебать, хотя она, как стало известно княгине Ольге, подзуживала мужа, говоря ему, что свекровь верховодит в княжестве, всем же должен править князь Святослав, а не старая княгиня.

Когда княгиня Ольга приняла христианство, отношения ее с Мариной накалились, та позволяла недобрые выходки, которые искусно прятала. Так что нельзя было признать их задевающими лично княгиню, и вроде бы они могли относиться ко всем… Но княгиня Ольга понимала: «Это Маринка обо мне!»

И сердце невольно падало, как от всякого недоброжелательства. Марине она не сделала ничего дурного. Но ту бесили почтение и любовь, с которыми, не скрывая своих чувств, Святослав относился к матери; невестке они казались чрезмерными, отнимающими что‑то и у нее.

Княгиня Ольга сведала, что Марина как жрица богини Макоши хочет отвратить от нее киевских женщин, и объяснение с ней стало неотвратимым. Но о чем говорить с женщиной, ревнующей тебя к мужчине, пусть это и твой сын?

Княгине не хотелось жаловаться сыну на невестку: вдруг он встал бы на сторону жены, не понял бы мать. Нельзя рисковать! Решение, как всегда, она приняла быстро и неожиданно для самой себя. Помог случай.

Придя к терему Марины, она увидела около крыльца Олеженьку с одной кормилицей.

— Где княгиня Марина? — спросила княгиня Ольга, не выказывая сразу своего недовольства.

Та смущенно залопотала о мамках и няньках, ушедших в сад, где поспела малина…

— Малина?! — подняла брови княгиня Ольга.

О Марине та ей ничего не ответила, и княгиня не стала добиваться признания от вконец испуганной молодухи.

Через несколько мгновений Олежек с кормилицей, Ярик, оставленный в доме с холопкой, и все няньки и мамки из малинника были доставлены в терем княгини Ольги и размещены в светлых и чистых покоях. Гридни княгини Ольги перенесли немедленно и все вещи детей и прислуги. Когда же появилась Марина, смущенная и убитая случившимся, княгиня Ольга не стала ее унижать.

— Я велела перевести детей ко мне, — (сказала она невестке. — Мне пришлось увидеть их без присмотра, а это недопустимо. Надо было бы или выгнать всю твою прислугу — или перевести сюда. Все они смущены и будут теперь стараться. Ты сможешь уходить по своим делам совершенно спокойно и знать, что дети под моей личной опекой.

О! Именно это и было особенно непереносимо для Марины, но деваться было некуда. Полная победа княгини Ольги состояла еще и в том, что Марина представила себе, как будет недоволен князь Святослав, когда ему станет все это известно.

Марина подняла голову, и в глазах ее княгиня Ольга увидела слезы. Она сказала:

— Можешь на меня положиться — я не скажу ничего Святославу, и своим нянькам–мамкам накажи, что так мы с тобой давно порешили, да вот просто время пришло. Чтобы не болтали лишнего своими длинными языками.

И тут случилось чудо — Марина порывисто подбежала к ней и обняла:

— Спасибо! Спасибо!

Все знали, что княгиня Ольга держит свое слово, и Марина не сомневалась: Святослав, если что и услышит, то не от матери.

Теперь любимые внучата были под одной крышей с ней. Княгиня Ольга погладила Марину по голове искренне: ей жаль было всех молодых женщин, она помнила, как было ей трудно одной в семье князя Игоря и князя Олега. Марина же была сирота. А ее неукротимый характер и нрав мешали ей самой.

— Я понимаю, сколько трудных обязанностей ты должна выполнять как жрица, и тебе будет легче это делать, не беспокоясь о детях. А им пора уже и учиться понемногу. Так я и скажу Святославу.

Тогда Марина ушла от нее, про себя недоумевая, дошла ли или нет весть до ее свекрови о том, что она смущала киевских баб…

«Не слыхала про это, иначе не была бы со мной так добра, — подумала Марина, покидая горницу княгини Ольги, чтобы зайти к сыновьям. — Но как же умна моя свекровь! Нет, не зря ее кличут мудрой. Она сразу догадалась обо всем».

Однако сердце Марины не могло долго держать благодарность, как горшок с трещиной: медленно, не сразу, но все из него непременно вытечет.

Княгиня Ольга сразу уловила время, когда это произошло, и Марина уже не помнила добра, сделанного ей свекровью, а прежняя ревность и злость вновь оседлали душу невестки. Может быть, это происходило потому, что душа была свободной: Марина не умела заботиться постоянно даже о детях. Каждодневные усилия тяготили ее, ей хотелось от них ускользнуть. Да и своим обязанностям жрицы она отдавалась охотно потому, что находила в этом выход своему желанию быть на виду, у множества людей, принимать их невольное восхищение — пусть и как посредницы богини.

Княгиня Ольга все это понимала, но ни с кем не обсуждала — разве что с нянькой иногда перемолвится словцом или взглядом перекинется. Нянька всегда чувствовала то, что переживала Ольга, и часто непостижимым образом, будто улавливала ее внутреннее состояние, словно видела ее невидимые слезы, заметные только ей, старухе. На людях глаза княгини Ольги были сухими.

Внучата находились теперь под ее неустанным попечительством, и неусыпная распорядительность княгини Ольги не знала перерывов. А уж сколько носочков и варежек она им навязала — не счесть… Держа в руках костяной крючок, прибавляя к петле петлю, тянула нить клубка, и неожиданные видения детства и рассказы в нем неожиданно возникали, будто из шерсти ткались.

В Киеве княгиня Ольга почти не вспоминала то, что знала от бабки–жрицы. Видимо, все это в ней всколыхнули сказки Порсенны.

Вьется нить, ее подхватывает крючок, и слышится голос давний, любимый.

— Давно–давно, еще когда не накрыли землю Большие воды («Потоп, значит», — догадывается теперь княгиня Ольга) пришли в наши края два брата — Рус и Словен — и пришли к озеру и назвали его Ильмером–Ильменем, а речку, в него впадающую, — Порусью. А жену Руса звали Полистою, и назвали другую речку ее именем — Полистою. Рус основал здесь город Руссу, это самый первый город на Руси. Словен же основал тоже город Словенск Великий, а речку назвал Волховой, потому что его жену звали Волхова. В Руси били ключи из земли соляные, и было это великим благом, а в Ильмене и Словенске Великом ловили рыбу и солили ее солью, из тех ключей выпаренной.

Потом пришли враги, осадили города, разрушили их. Внуки Руса отстроили все на прежнем месте, внуки же Словена перенесли на берега Волховы, из озера вытекающей, и назвали его Новый Город, Новгород.

«Нужно все это рассказать Олежку и Ярику, — думает княгиня Ольга про себя, — а еще Порсенне — непременно, может быть, он не знает. И тут же сама себе улыбнулась. — Это не противоречит его басне про царевича Руса из Трои».

Клубок крутился в берестяной корзиночке, сплетенной столь плотно, что из нее не вылилось бы ни капли молока, если бы пришла охота его налить…

Бабкин голос слышался явственно, виделись волосы ее седые, что всегда норовили выбиться из‑под платка.

— Как назывался соляной ключ в Руссе? — Да, да, Соленый Студенец, она была там с отцом…

В озеро Ильмень впадает речка Руса, и озеро называли часто Русским морем, поэтому и русских стали звать русскими… Море Русское или море Славянское, озеро Ильмень…

День клонился уже к вечеру, и краткий отдых, который позволила себе княгиня Ольга, был неожиданно нарушен.

За дверью возник легкий шум, ей показалось даже, что возня.

Княгиня Ольга подняла голову и неожиданно увидела бледное лицо и растрепанные волосы Марины.

Она вошла беззвучно в ее горницу без позволения… За ее плечом стоял гневный Акила. Ольга сделала ему движение рукой. Он исчез.

Молча смотрела княгиня на свою невестку.

Та подошла медленнее, чем могла бы это сделать молодая женщина, и опустилась перед ней на колени, низко опустив голову.

Княгиня Ольга воткнула крючок в клубок. Образ бабки сразу истаял, будто его и не было. Ее обступила жизнь, и в полной тишине ей показалось, что она слышит, как бьется сердце Марины.

— Что с тобой, моя девочка? — сказала наконец княгиня Ольга. И услышала сдавленные рыдания. Марина не могла вымолвить ни слова. Никогда еще княгиня не видела ее в таком состоянии. Она гладила ее по голове, а та рыдала и рыдала. Ольга подняла ее с колен и усадила на свое кресло, заботливо застланное мягкой заячьей шкуркой, а сама встала рядом с креслом и притянула голову Марины к себе.

— Кто тебя обидел? — произнесла она неосторожно, но эти слова вызвали только новый приступ рыданий.

Наконец рыдания Затихли, и Марина вымолвила:

— Малуша тяжелая, она понесла от князя Святослава… А еще… еще… он привез себе болгарку…

— Какую болгарку? Что ты придумала? — как всегда, владея собой, сказала княгиня Ольга.

«Вот оно что! — невольно пронеслось у нее в голове, и относилось это уже к сыну. Да, она почувствовала, что князь Святослав слишком увлечен своими военными приготовлениями, часто выезжает в окрестные города, долго был в Чернигове. Однако, радуясь его возвращению, она не позволяла себе сетовать на него, упрекать — пусть и про себя… — Как же я все это упустила?! — словно крикнула беззвучно княгиня Ольга, но внешне только опытный глаз мог бы заметить ее внезапную бледность, разлившуюся по лицу. Да голос стал тише. — Вот оно что! — опять будто вихрь охватил ее и внезапно породил вопросы: «Неужели никто не знал?! Неужели никто ничего не ведал? Где же вездесущий грек Валег? Почему нянька…»

Княгиня Ольга была так поражена, что на мгновение как будто перестала слышать голос Марины. В ушах у нее возник легкий шум и треск, будто разряды молнии, — и наступила внезапная тишина и пустота.

Княгиня Ольга покачнулась и села на скамью, но Марина ничего не замечала, будто потеряв себя, и когда княгиня Ольга вновь услышала звуки, первыми были опять рыдания Марины…

Давно, давно, пожалуй, только после гибели князя Игоря испытывала княгиня Ольга такое состояние, когда земля плывет из‑под ног, будто ноги уже не принадлежат ей и неизвестно, для чего они к телу приставлены, потому что перестали ей подчиняться, словно болтаются отдельно где‑то внизу. Все путается, и уже трудно различить… Что? Кто она? Она была женой, супругой князя Игоря, которого давно нет. И она до сих пор не знает, кто придумал и сладил его убийство… Нет, нет… Почему же сладил? Сладил — это от богини Лады, это только может быть хорошо… Но она давно не верит в богиню Ладу… Но знает, что от нее не может быть плохо женщине… Значит, про князя Игоря… Кто устроил в Киеве его убийство? Причем тут Киев?.. Его убили древляне… И она, Ольга, отомстила за это… Нет, нет, главного зачинщика она не нашла, он до сих пор при дворе… И может быть, убьет ее, и Святослава, и внучат…

«Я схожу с ума, как сошла Марина», — вдруг отчетливо сказал ей чей‑то голос. Чей? Отца? Бабки, о которой она думала и вспоминала ее только что, пока не вошла невестка Марина и не опрокинула всю ее жизнь? Что особенного она сказала, чтобы уже не стоять на ногах?

«Неужели я так постарела, что любая неприятная новость способна вывести меня из равновесия?» — сказала себе княгиня Ольга.

И опять услышала чью‑то издевку, которая не могла принадлежать ни отцу, ни бабке: «Выведем, выведем…» — будто пропел кто‑то козлиным голосом… И багровые, огненные пятна поплыли перед глазами…

«Умираю», — трезво подумала княгиня, с трудом пытаясь возвратиться к самой себе. — Главное, не забыть, кто ты! — настойчиво прорезала она, словно мечом, багровые пятна. — Кто — я? Но тогда опять — не пойманный убийца князя Игоря… А ведь я еще правительница… Киев… Вышгород.,. Никакая ты не правительница, если сын тебя не почитает… Ты ни о чем не знаешь… все упустила… И не воображай, что можешь что‑то разрубить мечом… Ты и в руках его не удержишь…»

Из маленьких варежек, что она совсем недавно держала в руках, показались две маленькие головки — Олеженьки и Ярика… Словно она их вывязала из пушистой шерсти… будто живые…

«Неужели я люблю их больше Святослава? — Разум княгини Ольги продолжал бороться с какой‑то грозной напастью… — Они — будущие правители, надежда… А если их убьют, как убили князя Игоря?» — Темный и густой страх окутал ей ноги, но затем они словно освободились от пут…

«Еще немного, потерпи», — сказал бабкин голос…

Княгиня почти пришла в себя. Марина продолжала рыдать, и Ольга не знала, сколько длилось все это наваждение.

И вдруг она вспомнила, почему взялась за вязание: ей хотелось восстановить уже с утра утраченное равновесие, твердость нрава не позволяла раскиснуть сразу…

Когда утром она зажгла две свечи, чтобы молиться перед иконой Божией Матери, то у одной пламя, ярко вспыхнув, быстро сбежало по нитяному фитильку вниз, синим огнем продержалось совсем недолго — и погасло…

«Так вот что предвещало это грозное знамение!» — подумала княгиня Ольга, овладевая своей волею»..

— Девочка моя! — опять сказала княгиня Ольге своей невестке. — Не плачь…

Марина была очень красива. Годы были над нею не властны. Никто не мог бы сказать, что эта стройная гибкая женщина родила двух мальчиков. Сыновей было только двое, больше она рожать не хотела… И в этом заключалось ее великое самовольство и противостояние богиням — Ладе и Макоши. Ведь рожать надлежало столько, сколько они посылали, она же все устраивала по–своему. Княгиня Ольга уже не помнит, кто и как сказал ей, что невестка Марина сама умеет распорядиться своим женским естеством и если не хочет, то не забеременеет… Тогда княгине Ольге это показалось наговором: молоденькая, совсем неопытная… Однако очень скоро ей пришлось убедиться, что впечатления ее были обманчивы. Несмотря на свой юный вид, Марина знала и умела столько, сколько не ведали и не подозревали все боярыни княжеского двора…

Марина никогда не была откровенна со своей свекровью, и княгиня Ольга не сразу об этом с ней заговорила: не хотелось попасть впросак, будто идя на поводу у молвы. Она же резко опережала намерения людские. Все чаще стала слышать княгиня Ольга об умении Марины не допустить зачатия ребенка или даже устроить невольный выкидыш, будто от болезненности матери, а на самом деле — это было искусством Марины.

Наконец нянька сказала ей прямо:

— А невестка‑то твоя — чародейка!

И нянька рассказала, как Маринка — так она ее только и кликала — расстроила любовь стражника Вакулы и невесты его Груши. Они и ходили, взявшись за руки, почти обнявшись…

— Груши? — переспросила княгиня Ольга. — Я что‑то давно ее не вижу.

Груша была прислугой в тереме Марины.

Нянька посмотрела на нее строго:

— Да и сделала она это зряшно — будто в шутку… Досадно ей стало смотреть на такую любовь… Своей мало…

Княгиня Ольга знала, что нянька никогда не говорит всего сразу — только дурочки да нищие сразу вытряхивают все из котомки… Поэтому молча ждала продолжения.

— Доподлинно знаю… — сказала нянька, поправив платок, — у нее ведь сад чародейный, где растения всякие выращивает… Всем говорит, что ягодники… Малина у нее — видишь ли — хороша… А в шкатулках берестяных у нее травы, травы… Когда ива цветет по весне, сок по ней внутри струится, собирает она тот ивовый цвет… Если дать его выпить в воде настоянный, то охлаждает он всякую любовь, что между молодыми заводится. И так охлаждает, что и всякая близость промеж ними не поможет… Никогда дите не зачнется… Вот она и дала выпить Вакуле и Груше… Перестали обниматься — в разные стороны разошлись…

Княгиня Ольга тогда усмехнулась и этим рассердила няньку.

— Ты думаешь, выдумки я говорю? Нет, правда это… И всё это знают, потому что Маринка как‑то рассердилась на Грушу; показалось ей, что та голову слишком высоко поднимает, крикнула, что, дескать, загордилась, а та — возьми да усмехнись… Вот как ты сейчас…

— Ладно, нянька, не сердись, ведь любовь мужская ненадежная — сегодня есть, а завтра на другую смотрит…

— Нет уж, князь Игорь тебя так и пролюбил до смерти, хоть иногда взоры свои и кинул — куда ни что…

Княгиня Ольга сказала ласково:

— Неужели Марина такая злая, нянька? Чтобы с одной досады погубить жизнь молодую? Не может того быть…

— Не может, не может, — передразнила ее старуха. — А вот смогла, да еще и похвасталась, что отнимет у Груши самое любимое.

— Да ты, Ольга, не играй со мной. Ты‑то почто детей у нее отняла? И верно отняла. Вот тот‑то…

Старуха тогда совсем разошлась, но княгиня Ольга на нее не сердилась…

— Маринка повадилась в Скифский конец ходить, вот они ее колдовству и учат… В травах‑то скифские лекари сильны, сама знаешь, скифский корень только у них достать можно, скифскую траву тоже сейчас все бабы употребляют, когда что с кровями случается…

Тогда княгиня Ольга была поражена тем, что нянька сама, как заправский знахарь, не понаслышке, а доподлинно вызнала суть дела.

— Ты, что, нянька, сама знахаркой стала? — спросила она и осеклась: она забыла, что нянька скифское зелье — и корень и траву — знала от мужа–скифа, о котором и думать забыла она, княгиня. Давно это было, и теперь вспомнилось с трудом, как что‑то далекое и неясное, что князь Олег не хотел, чтобы скифы были близки к княжескому дворцу…

И сейчас представилось отчетливо: да он отравы боялся… «Неужели князь Олег чего‑то боялся?» — так думала она тогда, а сейчас понимает: да, боялся…

— В степях растет много трав, и все целебные — так они говорили, — сказала нянька.

— Узнала Маринка от скифов и главную их бабскую тайну — по степи у них были всегда бабы каменные поставлены, каждое племя свою ставило, и там около нее своих детей зачинали. А на другой земле у другой каменной бабы, если кто попадал из чужих, то и любовь не выходила и дети не шли… Мало кто все это понимает и из скифов, а тут Маринка вызнала…

В словах няньки проскользнула ревнивая досада: Маринка узнала то, что ей не полагалось, может быть, поэтому и сама стала чародейничать… силу взяла…

— А скифские бабы в степи… — осторожно напомнила княгиня Ольга, чтобы не раздражить старуху вновь.

Нянька утерла нос, хотя в этом не было никакой нужды:

— Скажу тебе только потому, что Маринка ведает… Стыдная это тайна… Но знай и ты… Бабы каменные в степи — это их богини чадородия — и детей, и кобылиц, и зайцев, и лягушек. У зайцев сколько зайчат, а у лягушек икры… Вот они лягушек приносят к бабам и пару зайцев, чтобы они там любились… Так жрецы их умеют… А еще… Каждый скиф должен на эту бабу вылить свое семя…

— Тьфу, нянька, — сказала княгиня Ольга. — Что ты сказки их слушаешь?!

— Это не сказки. Это тайна… Иначе жрецы не допускали их до женщин… А когда с женщинами они были, то называли эти недели любви — «молочные реки и кисельные берега»… В Скифии и сейчас река Молочная есть, так говорят… От этого скифы потом и ушли в леса, на север, повсюду, детей у них стало мало рождаться… Даже трава их главнейшая — полынь — не помогала. Первая полынь — в честь греков — артемизия называется, когда они с греками дружили…

— А сейчас скифы ездят к своим бабам в степь?

— Нет, не ездят, и жрецы их ругают…

Господи Боже мой! — едва не вырвалось у княгини Ольги. — Уж не Порсенна ли испортил мне мою няньку…»

— Эта артемизия, — продолжала старуха, — лечит все женские болезни, если ее зеленой положить на живот или подложить в чрево, в матку, то она сразу выгонит всякий плод, скифы отведывали опий, а от него помогала только артемизия, и от всякого яда. Вторая полынь— божье дерево — помогало или мешало любви… Подложишь под подушку, под голову, где спишь, — любовь тебя охватит, даже если ты и не хочешь… А если выпьешь отвар ее — все, что мешает любви, сразу исчезнет — и в мужчине силы возникнут… и в женщине ответ любовный…

— А еще, когда скифы на своих ладьях отправлялись в море, то всегда выпивали с вином полынь и тогда никакая болезнь от качки на морских волнах им не грозила… Скифы смеялись даже над греками, которые дали какому‑то своему мудрецу выпить ядовитую траву цикуту, и он умер, они не знали, что ему должно было дать горячего вина с полынью — и он бы остался живым…

— Но как же скифки могли не понести ребенка в недели любви, как ты говоришь? — вернула княгиня Ольга няньку…

— Если сок из мяты сумеешь ввести в свое чрево до свидания с мужем, то не будет никакого зачатия, — ответила нянька…

— А что же делает Марина? — спросила княгиня Ольга просто, будто свою сестру. Никогда она не говорила с нянькой о таких бабьих делах.

— Маринка баб киевских научает зельям любовным… Привязывать к бедрам листья мальвы помогает приманивать мужей… А если листья мальвы растереть и смешать с гусиным салом да приложить к телу на живот и на чресла — то выгонят они всякое зачатие… А еще шалфеем изгоняет она плод — шалфей с горячей медовой водой, это даже мужские члены лечит от зуда…

— Тьфу, нянька, что ты мелешь! — сказала княгиня Ольга негодующе. А та посмотрела на нее сердито: — Ты не возносись, будто богиня… Это ведь по жизни часто очень всех тревожит… Что — грек твой лекарь Валег — вылечит? Он и не знает. А скифы знают, Маринка сумела к ним подобраться… и вызнала…

— Да ты ревнуешь! — сказала княгиня Ольга.

— Я сожалею, что князь Олег и князь Игорь не хотели привлечь к себе скифов…

— Но они не выгнали их из Киева! — сказала княгиня Ольга.

— Ой–ой! Какую милость оказали — не выгнали…

После смерти князя Игоря, когда на княгиню Ольгу обрушилось горе и не разделенное ни с кем отчаяние утраты, стала она прозревать мир и законы его устройства. Больше всего ее потрясла невозможность до конца понять человека: кажется, ты знаешь его как себя, сколько сделал ему благодеяний, сколько он у тебя на пирах меда выпил, жареных кабанов съел, сколько клялся в верности и любви… Готов был, кажется, жизнь свою за тебя отдать… Но меняется жизнь, погибает князь Игорь и — все вокруг меняются, будто рождаются заново. Нет уже ни любви, ни преданности, ни готовности… будто личину скинули… Нет, не личину… Из каждого вылез свой зверь — из кого волк, из кого — лиса хитрая или заяц бешеный… Значит, скифы лучше понимали человека, видя в нем совсем иное существо?

Уж кажется, нянька — круглая и понятная, как яблоко… А и в ней обнаруживается тайник, неведомый княгине Ольге, жалеет она скифов, сокрушается, что Маринку принимают у них и пользуется она скифскими уменьями в свою пользу…

Княгиня Ольга всегда знала, что нянька была умна и умела держать язык свой за зубами, не открывая рта, даже когда ее выпытывали… Не скажет лишнего никогда, и этим была бесценна для нее, княгини… Но все, что сейчас говорила нянька о Марине–невестке, было для нее неожиданным. , — Нянька, можно только восхищаться, что Марина познает лекарскую скифскую науку и в отличие от меня знает все эти женские тайны, о которых ты мне поведала, — стремясь быть справедливой, сказала княгиня Ольга. — Нехорошо, что она как жрица богини Макоши творит неподобное, я боюсь, что она может быть наказана…

И тут опять нянька ее поразила:

— Все о Маринке я знаю от сестры своего давно покойного мужа. Она была много моложе меня и любит меня до сих пор. Она жрица, из знатного скифского рода Гелона, их было три брата — Скиф, Агафирс и Гелон. В честь предка носит имя Гелона. Вот она мне все и поведала… Ты спрашиваешь — что плохого делает Маринка? Я тебе отвечу: она присваивает чужое, скифское. Вместо того, чтобы идти на Скифский конец и обращаться к скифам за помощью, платить им, все теперь бегут к Маринке…

— Не понимаю твоих родичей, — сказала княгиня Ольга. — Сами же ей отдали тайное, а теперь сокрушаются, что она этим пользуется.

— И ты, такая мудрая, не понимаешь, — сказала нянька запальчиво. — Маринка обирает бедных, пользуясь их отъединенностью, они живут замкнуто, к себе мало кого пускают. И вот Маринка выведала от умирающей знахарки–скифки ее травы, ее умения, ее колдования, застигнув ее врасплох, когда той было плохо, а все скифы ушли на сорок дней хоронить своего царя. Ты же знаешь, что они бальзамируют своих царей, мертвое тело натирают воском, внутрь кладут семена аниса, сельдерея, нарезанный купырь, благовония и потом на санях возят мертвого сорок дней по всем подданным и дружеским племенам. И только после этого хоронят в своих царских могильниках. Впрочем, все это содержится еще в большей тайне, чем прежде. Но Ведь и мы, славяне, тоже возим покойников на санях… — сказала нянька.

— Ой, спасибо, а то я думала, что ты скажешь, что уже чувствуешь себя скифкой. Как Порсенна у нас этруск… — Засмеялась княгиня Ольга.

Няньке, однако, надо было выговориться, чтобы уже не оставалось никаких недоговоренностей, она боялась потерять доверие княгини Ольги.

— Меня Гелона долго просила тебе не говорить, она думала, что сумеет справиться с Маринкой — ведь скифка–лекарка осталась жива благодаря заботам Маринки — та сама ей целебные кисели носила, горячими хмельными медами с травами ее отпаивала, полынь на рассвете, пока солнце не взошло, собирала на берегу Днепра. А когда все вернулись, делать было нечего. Маринка все скифские тайные травы и коренья в свой сад чародейный перенесла… У нее такая память, что она запоминала все с одного слова, какое бы ей скифка ни обронила…

И опять подивилась княгиня Ольга, как обманчив для нас внешний мир: напрасно мы думаем, что он нам известен…

— Каждый народ держится своими тайнами и своим прошлым, — говорит Гелона, —а у скифов далекое прошлое и много тайн, которые они не выдали другим до сих пор.

— Ну уж, какое у них особенное прошлое, — сказала Ольга, чтобы нянька не заносилась. Княгиня знала, что в любом общении людей важно быть победителем, если не хочешь скоро оказаться побежденным всюду. То, что свекровь не знала о важном в жизни своей невестки, матери своих внуков, делало ее беззащитной…

Нянька опустила голову. Она понимала, что творится в душе княгини.

— Ты не виновата, —сказала она наконец. — Все происходило в глубокой тайне. И не то беда, что Маринка выучилась хитростям жреческим — зачинать или выкидывать зачатие…

— А что же еще? — спросила княгиня Ольга с тревогой.

— Гелона просила тебе передать, что она поражена твоей прозорливостью, потому что детей, своих внуков ты перевела в свой терем вскорости после того, как Маринка перенесла в свой сад самые потаенные и ядовитые травы и коренья из Сокровенного Скифского сада, который находится только в скифской общине Киева, да может быть, еще где‑то у царских могил.

Лицо княгини Ольги покрыла молочная бледность, и нянька испугалась:

— Что ты, голубушка? Совсем у меня измучилась… Я тебя допекла своими бреднями…

— Нет это все слишком значимо, слишком важно для всей нашей жизни, и ты сама это знаешь, иначе бы не стала мне все это рассказывать… — тихо ответила ей княгиня Ольга.

— Зачем же скифам держать ядовитые коренья? — спросила княгиня Ольга.

— Гелона просила тебе передать, что славяне унаследовали дары покровителя своего греческого — потом уже! — бога Аполлона и сына его Асклепия–целителя. Кентавр Хирон, воспитавший мальчика после смерти его матери Коронды — у вас вещей Вороны — был скифом и все кентавры — это скифы — всадники, столь слитые с лошадьми, что кажутся одним телом. Дочери Асклепия — Гигиея и Панакия — это амазонки в скифских степях Танаиса. От дочерей Асклепия пошли у скифок, амазонок и потом славян знаменитые лекари, Аполлон же оставил в Гиперборее и Скифии чудесные сады — с жизненосными травами, кустами, деревьями и цветами…

«Этого я уже не вынесу, — подумала княгиня, — мало ли мне Порсенны?.. И говорит, как он…»

Нянька вытащила из душегреи небольшой клубочек, мгновенно размотала из него длинную нить, всю усыпанную узелками. Склонилась над ним, бормоча что‑то себе под нос… И нелепая мысль пронизала княгиню Ольгу: «Уж не от Них ли — дочерей Асклепия — и моя нянька?»

— Нянька, не смеши… — сказала она устало. — Да у тебя узелковое письмо?

— Да, — обыденно ответила нянька. — Что тут такого? Про сады я тебе еще должна сказать… Вот что: сады — это часть небес, где боги с богинями живут, Аполлон‑де оставил. А целебные травы могут смерть побеждать, как боги… И среди целебных трав есть от всякой болезни спасение, чтобы человек спас себя, вспоминая Асклепия.

Пошептав что‑то над узелками, нянька поджала губы и сказала недовольно:

— Вот еще что: самый великий врач греков — но имени его не могу сказать!.. («Поэтому и губы поджала», — отметила про себя княгиня Ольга.), самый великий–превеликий врач из греков приплыл — не раз это было — на корабле в Скифию, когда она была могущественной и великой, вскоре как было побеждено персиянское большое войско… И собирал он в Скифии травы и учился у скифов лекарскому умению и вывез много скифского корня и скифской травы, и стали они прославлены в Греции и во всем мире. И стали приплывать к скифам за этими травами и платили за них много золота… Этот врач был потомком бога у греков — Асклепия[207]. Скифы считают его своим…

— Старая–старая, — подумала княгиня Ольга про няньку, — а все запомнила. Что творится!

— И еще… какой‑то царь царства[208] неподалеку от Скифии держал Сокровенный сад… Там росли все ядовитые травы и все травы, противные тем ядовитым… Ими можно было бы спастись от них…

— Скажи мне правду, твоя Гелона считает, что мне грозит опасность, меня может кто‑то отравить? — спросила Ольга недовольным голосом. В самом деле, это было почти унизительным для нее — и правительницы и главы семьи… Какая‑то чужая женщина подает ей советы и предупреждает о деяниях невестки… Даже если не думать о том, что это чужая вера, чужой народ…

— Если княгиня Марина и занялась лекарством и училась этому у скифских знахарей, то я не вижу тут ничего дурного, — холодно отрезала княгиня Ольга няньке.

Та вздохнула и вытерла губы рукой.

— Княгиня Марина… — повторила нянька. — Оно конечно, и так — жена князя Святослава есть княгиня. И жрица Макоши она… Но образов, ликов у нее много, — сказала нянька задумчиво… — Понимаю тебя, моя голубушка, как тебе тяжело. Посуди сама — один лик — твоя невестка и супруга князя Святослава, молодая княгиня… Но она его нести не умеет… Другой лик — жрица богини Макоши, все бабы киевские у нее в руках, но Маринка часто не в пользу княжеской семьи с ними волхвует…

Княгиня Ольга подняла вверх ладонь, желая остановить старуху, но та не далась…

— Ты скажешь, как так, старая, ты сама подносишь Макоши масло, и травы душистые, и зерно, и яблоки–груши, не смеешь осуждать волхову свою… Но глаза и уши у меня есть… Я не только молюсь богине, но еще вижу и слышу людей. Любит Маринка власть над ними, красоваться в одеждах, венках. А то, что она теперь и знахарка, совсем ее с ума закружило в другую сторону…

Нянька вновь вынула клубочек, размотала нить с узелками, что‑то пошептала над ними. Потом подняла глаза на княгиню Ольгу:

— А ты не гордись, княгиня…

«О! Значит, уже рассердилась на меня», — подумала княгиня Ольга. Она улыбнулась и сказала: — Не сердись, нянька… Каково мне — со всеми вами управляться?.. Марина, внуки, Киев, княжество, а вы с Порсенной сказками балуетесь…

— Это не сказки, это жизнь и смерть, — ответила нянька. И неожиданно мурашки побежали по спине княгини Ольги — помимо ее воли и разума. Слишком просто были сказаны эти слова. Чем проще, тем страшнее…

Нянька смотрела на княгиню Ольгу, а пальцы ее пробегали по узелкам на нити клубка.

«Как слепая», — подумала княгиня Ольга со своей никогда не покидавшей ее наблюдательностью.

— Тебе Гелона велела передать, чтобы ты каждый день принимала травы скифские…

— Она что — уже и мной распоряжается, не только моей невесткой? — Княгине Ольге показалось непереносимым слово «велела».

Нянька же не обратила внимания на эти ее слова и недовольства.

«Всех распустила, никто не почитает, — подумала княгиня Ольга с горечью, которая неожиданно вдруг наполнила ее рот. Это выглядело почти как колдовство, пришедшее невесть откуда. — Скифское колдование», — отметила про себя княгиня Ольга, будто на деревянной палочке зарубку сделала.

«Пресвятая Богородица, помоги мне, спаси меня!» — неожиданно встал этот спасительный свет, и бушевавшая внутри буря начала стихать…

— Ты что‑то говорила мне про лекарские сады, что развела тайно Марина у себя. Я думаю, что больше, наверное, похвалялась, чем сделала…

— Гелона говорит, что первыми скифы стали их разводить[209]…

— Ладно, нянька, я уже поняла — у Порсенны всё этруски первыми делали, у тебя — скифы… Это, однако, неожиданно для меня, признаюсь тебе… Я думала, что от тебя. хотя бы негаданных подарков я не дождусь… Но, видимо, мне на роду это написано…

Голос княгини Ольги звучал устало. И опять ее удивило, что нянька не обращает на это никакого внимания. Наконец она будто обнаружила что‑то на одном из узелков.

— Вот что съедал царь тот, что жил неподалеку от Скифии — каждое утро: два десятка листиков руты, немного соли, пара больших орехов и пара смокв карийских[210]. Все это нужно взять натощак… И тогда никакой яд не страшен. А руту едят ласки, когда собираются сражаться с ядовитыми змеями…

— Я и не подумаю слушаться твоей скифской родички, — сказала княгиня Ольга гневно. — Мне надоели ваши глупости…

Как желудок не может растягиваться бесконечно от выпитого и съеденного, так и душа имеет свои пределы насыщения и вмещения.

Княгиня Ольга была сыта всем услышанным, и глухое раздражение поднялось в ней, как приступ неукротимой рвоты.

— Пошла прочь! — крикнула она няньке, наверное, впервые в жизни. И та, вдруг сгорбившись, склонив голову набок, опустила руку с поганым ее клубком с узелками. И засеменила мелкими шажками к двери, которую уже распахнул всевидящий Акила.

«Какая старенькая, бедняжка! — сжалось у нее сердце, — как семенит… едва–едва… Больше у меня никого не осталось!»

Княгиня Ольга вскочила на ноги и подлетела к уходящей старухе. Она повернула ее голову к себе и поцеловала в глаза, из них уже выступили слезы…

«И глаза совсем выцвели… — подумала Ольга. — Вот уж «помяни царя Давида и всю кротость его», — как советовал ей повторять священник при внезапно нападающем гневе.

Трудно назвать воспоминаниями те чувства, поднявшиеся в душе княгини Ольги, увидевшей склоненную голову невестки Марины.

Рута, лекарский сад, скифский корень, Гелона, нянька с ее страхами, что ее, Ольгу, непременно отравят… И нужно пить царское снадобье. Вся беседа с нянькой — в мельчайших поворотах — проплывала в голове, вся неожиданность с нянькой… Было это совсем недавно, и княгиня Ольга еще не пережила ее. Может быть, княгиня была избалована тем, что привыкла управлять собственной жизнью, даже в опасных и трудных переходах ее. Она не пряталась, а шла навстречу трудностям, стремясь их одолеть. Но все имеет свой вес и меру…

И как не раз бывало в жизни, всякая твердая уверенность в чем‑то немедленно повергается, будто кто‑то незримый приставлен к нам, чтобы выжечь нашу смехотворную расчетливость, наше малое познание того, что на самом деле происходит вокруг.

Главный же вопрос, как в молодости, один: любит — не любит. Да, да, любит — не любит — это самый важный, самый божественный наш крик. В молодости душа рвется от страха, что тот, кто предназначен тебе, не отвечает любовью, подобной твоей. Любит — не любит — летят узкие лепесточки славянской гадалки — ромашки…

Что нам до того, лечил ли ею Асклепий своих кентавров–скифов или кентавры выучили Асклепия… Все одно… Любит — не любит… Ромашка у любой тропинки — не нужно и к святилищу заворачивать… Сорви ее — она скажет правду, которую не знает никто… Она же знает и может подсказать… И тогда в душе зажигается надежда.

Белица трава, нивяник, белинница, белоголовница, иванов цвет, солнечник… Почему иванов цвет? К Иванову дню она уже зацветает и помогает, и плетут из нее венки, которые бросают в воду, и плывут венки по воде и правду говорят — кто жить будет… Пророчица…

Говорят, вырастает этот цветок там, где звезда с небес упадет, на небесах же только и ведомы наши пути–дороги и наши сроки.

Девочкой Ольга всегда отрывала лепестки белоголовницы: любит — не любит… Забава была, казалось>что кто не любит — от того легко ноги унести… Но все тот же едкий страх мутит душу: любит — не любит… Сын? Всегда чувствовалось, что любит, но если столько от нее укрыл — значит, не любит…

Невестка не любит, но это не было мучением, казалось преодолимым — и вдруг каменная дорога и нельзя по ней пройди…

В женской душе много страхов, но самый большой — ромашковый: любит — не любит… Сочтешь всех близких, и если один–два не любит — уже трудно жить, а три — вовсе невыносимо… В тяжелые минуты вспоминаются ушедшие… С ними не свидишься уже на этой земле… Князь Олег ее любил, князь Игорь муж — любил… Хватаешься руками, будто за колья, вбитые в трясину, чтобы выбраться на твердую почву. Они любили — значит, дышать еще можно. Но их нет — и спазм боли может прервать стук сердца… Нет, нет, нет… И никогда не будет… Внучата любят — тянут к ней ручонки… Порсенна любит… Нянька любит…

После смерти князя Игоря ощущение временности жизни не покидало: зачем все устраиваются так надолго? Хлопочут? Ссорятся? Думают — вечность у них впереди? Это так боги посылают в своем снисхождении и людям — наградили их чувством вечности, будто смерть за ними не придет, а все у них только в будущем, даже — настоящее кое‑как можно переползти с вечной надеждой на лучезарность и дары небес… Другие смертны, а мы — не умрем…

Христианство после смерти князя Игоря стало княгине Ольге много ближе — там смерть главнее события жизни, твоей собственной, тебе предстоящей неотвратимо…

А за ней — обещание вечной жизни…

Княгиня Ольга знает, что князя Игоря убили, потому что он стал христианином. Подданные не стерпели измены старой вере предков… Но нельзя же голову держать только повернутой назад…

Отец когда‑то ей сказал: «Всегда смотри по сторонам — не только оглядывайся…»

Увидится ли в вечной будущей жизни княгиня Ольга со своим мужем? Если нет, то зачем она? Не раз так рвалась душа тоской, а потом приходило смирение: «Бог лучше меня знает обо мне…» Гордыня отступала…

Гордыня княжеская, но еще и человеческая, материнская, потому что князь Святослав был любящим сыном и славным правителем и храбрым воином…

И все‑таки скифская жрица Гелона на расстоянии почувствовала темное облако, приближающееся к терему княгини Ольги… Она увидела его не с той стороны, но омраченность солнца почувствовала верно…

Это пришло в голову княгине Ольге, когда она гладила по волосам свою невестку Марину и тщетно пыталась высушить ласковыми словами ее слезы.

А в голове крутилось — рута, листики ее, орех карийский… Что такое орех карийский? Орех понтийский знают все — его мешками привозят из Скифии… Нет, не орех карийский, смоква карийская…

«Догадывается ли Марина, что я знаю о ее Скифском лечебном саде?» — подумала княгиня Ольга.

Никогда прежде не видела она своей невестки в подобном виде. О, княгиня Ольга хорошо помнит свое состояние, когда слезы льются и ничто их не может остановить.

Это было после смерти князя Игоря, когда она днями не могла покинуть своей горницы… Ей казалось тогда, что внутри глаз ее идет дождь, выливаемый наружу…

Слезы идут потоками, внутри же их остается еще больше…

И вдруг княгиня Ольга поняла: тот раздирающий душу ужас невозвратности, мрака вечного, где не будет встречи с тем, кого любишь, больше не сможешь его ни обнять, ни поцеловать, а как же жить — с ЭТИМ? — обуял сейчас невестку Марину… Но почему? Или, может быть, Святославу грозит опасность?.. А она, его мать, не знает о ней? Нет, нет, здесь не ревность к Малуше… Или к неведомой болгарке… Страх смерти Святослава…

Холод пробежал по спине княгини Ольги… Красная молния сверкнула перед глазами, она схватила Марину за плечо так сильно, что та вскрикнула от боли:

— Ты отравила Святослава! — срывающимся голосом крикнула она невестке. — Говори же!

Однако княгиня Ольга не стала слушать ответа Марины, Она кинулась к двери, обернулась назад и увидела Марину на полу. Та лежала навзничь.

— Скорее! скорее! — закричала страшным голосом на весь терем княгиня Ольга. — Где нянька? Бегите за нянькой!

Нянька выскочила из какой‑то боковушки и остановилась будто столб.

— Нянька, скорее, скорее за твоей скифкой!..

— Она здесь, — прошелестела нянька, из‑за ее спины выступила закутанная женщина, лица ее не было видно.

— Гелона! — крикнула княгиня Ольга. И мгновенное удивление самой себе: «Как я имя‑то ее вспомнила из бреда няньки!?»

Быстрыми шагами та подскочила к двери и обернулась к княгине Ольге: «Можно войти!» Это прозвучало не вопросом, а возгласом, и голос был не тихий, скорее резкий.

Княгиня Ольга, вошла в горницу вслед за ней.

Марина все так же бездыханно лежала на полу, и Гелона повернулась к княгине Ольге, отбросив свое покрывало.

Лицо ее было смуглым, но глаза смотрели светло, и брови почти выцветшие. Ее нельзя было назвать ни старой, ни молодой. Она распахнула полы своего длинного одеяния, и княгиня Ольга увидела длинную рубаху и короткие сапожки, в которые были заправлены скифские штаны — портки. На поясе, прикрепленная к нему висела золотая скифская чаша, а рядом три мешочка…

Скифка ловко встала на одно колено, будто гибкая девушка. Княгиня Ольга кивнула ей, словно они были знакомы давным–давно. Вот уже золотая чаша в ее руках проворных и быстрых, одной рукой она держит голову Марины, другой — отвязывает мешочек, что‑то в пальцах ее… Подносит к лицу Марины, та открывает глаза и, словно от страха, закрывает их опять.

— Нет, нет! — жестко, как колючая трава в высохшей степи, говорит скифка. — Ты меня слышишь, быстро говори… Что и когда?

Марина опять открывает глаза и садится на полу: теперь голова ее опущена, она смотрит в пол и говорит ровным безжизненным голосом: «Рыбий яд… Дала в вине… ночью…»

В одном из мешочков — склянка, потому что княгиня Ольга слышит, как что‑то льется в чашу, и Марина глотает так громко, кажется, на весь терем слышно… Да, нянька тоже здесь…

— Какой рыбы? — спрашивает Гелона; княгиня Ольгу бьет озноб. «Она напрасно теряет время!» — проносится у нее в голове…

— Что биться с этой дурой?! Где Святослав?!

«Это ты дура, а не она!» — говорит она себе.

Скифка поднимается с колен и склоняется перед княгиней Ольгой в поклоне.

— Не тревожься, княгиня… Прости меня и няньку, но три последних дня она давала князю Святославу сильное противоядие… — Помедлив, добавляет: — из вербены…

…Даже венок на голове из вербены спасает от ядов. Это жреческая трава…

Но княгиня Ольга ее уже не слышит: «Жив, жив, жив…»

— Венки из вербены и васильков — травы кентавра–скифа Хирона….Любовь к василькам навечно сохраняется у скифов и у вас, славян…

Искусные руки Гелоны пристегивают к поясу золотую чашу…

Примечание автора

Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765) считал, что «единородство славян с сарматами, чуди со скифами для многих ясных доказательств не споримо».

Василек — по–латыни Centaurea cyanus — трава кентавра синяя — любимое растение славян. Отношение к нему может служить доказательством устойчивости русского менталитета, глубинной связи его с греческой архаической культурой. Когда Геракл сражался с кентаврами (скифами), то нечаянно ранил Хирона стрелой, отравленной ядом Лернейской гидры. Помог Хирону василек. Не с этой ли поры любовь к васильку синему сохраняется в глубинах славянской души?

Вот что пишет об этой, на его взгляд, странной любви писатель Владимир Солоухин: «Давно втолковывали людям, что это растение — вредоносный и злой сорняк, а люди, когда спросишь о любимом цветке, продолжают твердить по–прежнему: василек.

Просветительский агрономический разум вскипает в ярости перед чудовищной обывательской тупостью, а тупой обыватель («обывательница») очарованно смотрит на синий–синий цветок и срывает его, не только не испытывая никакой враждебности и ненависти, но радуясь и любя. И ничего уж тут не поделаешь. Такова власть красоты». Однако это не только власть красоты, но и глубинного, уходящего в толщу тысячелетий знания и любви. Узость и примитивность такого «агрономического» знания налицо.

Не зря василек называют любимым цветком русалок, и больше всего он любит поля ржи. Рожь — русалка — и рядом василек… Лечебную силу его знал не только кентавр Хирей, но и все древние целители.

Современные специалисты по лекарственным растениям называют василек растением с широким спектром действия: он помогает при заболеваниях почек, сердечно–сосудистой системы, болезнях глаз. Вот славяне и сохраняют любовь к цветку Хирону, что бы и кто бы им на него ни наговаривал. И за это часто получают прозвище «тупых обывателей».

Любовь к природе у славян носит сакральный характер.

Подобные разногласия и непонимания разделяет славян с европейцами, где давно утеряна сакральность отношения к жизни и природе и преобладает природе агрономический разум, о котором пишет Солоухин..

По свидетельству римского естествоиспытателя Плиния, Пифагор оставил немало трудов о лекарственных травах, но они до нас не дошли. Известно, однако, что

Средь трав, заслуживших хвалу Пифагора,

Первой по праву горчица его похвалу получила.

Как известно, горчица — это исконно русская трава. Хвалил ее и капусту…

Как ни пытались сломать или переменить менталитет русских, никогда это не кончалось победой. Почему? Вспомним необъяснимую любовь к василькам русского народа…

В глубинах народной памяти все это хранится незримо для всех. Но скоро, скоро несметные сокровища прошлой славянской жизни выйдут на поверхность, и весь мир увидит сокрытое, как когда‑то явлено было Европе античное прошлое, погребенное под развалинами погибшей Римской империи…

В 1506 году в развалинах терм императора Тита, в августе 70 года взявшего Иерусалим, недалеко от бассейна крестьянин Феличе де Фредис обрабатывал свой виноградник и наткнулся на подземную камеру с инкрустированным полом, где обнаружил знаменитую скульптурную группу «Лаокоон». Как напишет впоследствии художественный критик, «из этой группы паросского мрамора, как из каменной тюрьмы, вырвался дух древнего языческого мира и вновь вернул себе господство над миром. Весь Рим и днем и ночью бежал к термам: туда шли и кардиналы и весь простой народ».

Вспомним миф о Лаокооне, троянском прорицателе, жреце Аполлона. Когда греки, осаждавшие Трою, потерпели поражение и не сумели взять осадой город, они решили притворно уйти из‑под его стен, оставив только деревянного коня — в дар богине Афине, внутри его были спрятаны воины с оружием. В раздумье стоит над деревянным конем сам троянский царь Приам. Троянцы склоняются принять дар своих врагов. Один Лаокоон яростно возражает против этого, пытаясь убедить своих сограждан не принимать дары от «данайцев, дары приносящих». Но тщетно сражается с легковерием и доверчивостью земляков всевидящий прорицатель. Он даже проткнул коня копьем, и все услышали звон оружия.

Боги в заговоре против Трои! И они насылают помрачение На троянцев: те будто ничего не слышат и никакое опасение не проникает в их сердца. Лаокоон вместе с сыновьями совершает на берегу моря жертвоприношение Посейдону. Внезапно по морю приплывают две огромные змеи, они набрасываются на детей Лаокоона и душат отца вместе с ними. (По другой версии — жрец остается в живых, чтобы вечно оплакивать смерть детей.)

Змеи скрываются в Трое в храме Афины. Ошеломленные троянцы толкуют это страшное событие как наказание богини за непочтение к ней, поскольку Лаокоон пытался отвергнуть дар греков.

Афина сражается с Аполлоном, боги ведут свою битву. Бедные люди не могут верно истолковать увиденное, довериться подлинному предостережению. Они не понимают происходящего перед их глазами, слепо верят всем богам, уверенные в том, что их дары умилостивят всемогущих. Но боги и богини смеются… И над человеческой глупостью, и над напрасной доверчивостью смертных к ним, небожителям.

Аполлон помогал троянцам. Его жрец пытался своей прозорливостью предостеречь их от ложного шага. Но все было тщетно… Троянцы втянули деревянного коня в город, ночью из него выскочили греческие воины, и Троя погибла в огне пожаров.

Лаокоон приносил жертву Посейдону, потому что Аполлон вместе с Посейдоном возводили стены Трои, когда она строилась… Не помогло… Заговор богов нельзя одолеть! Потом ходило много толкований о трагической судьбе Лаокоона: будто он нарушил запрет Аполлона вступать в брак и иметь детей и за это был наказан. Однако тут другое: Аполлон, конечно же, знал — не мог не знать! — предвидел судьбу своего жреца и запретом не иметь детей хотел уменьшить его страдания.

Если бы Лаокоон погиб один, он бы страдал несравнимо меньше. Если бы троянцы вняли его предостережениям, Троя бы не погибла!

О, это мучительное «если бы…»

Быкай, не быкай, а быка не добудешь…

Возможно, что на Руси так говорят с древнейших времен: когда быка приносили в жертву славянскому Перуну, троянцы — своим богам, имен которых хитрые греки не сохранили.

Глава 21

Сокрушение гордости

Когда княгиня Ольга стала христианкой, то труднее всего ей давалось понимание гордости как сильного греха. Казалось, что гордость защищала от княжеской неумелости верно рассудить споры людей, ставила на высоту, которую не достигали волнения торжищ и площадей, высоко поднятая голова спасала от собственных оплошностей и ошибок. Тебя обидели — а ты отвернулся с пренебрежением и пошел прочь — думайте что хотите, я даже и объясняться не собираюсь…

Князь Олег был горд, и князь Игорь был горд, и княгиня Ольга была горда…

Помнится, какой вызвала невероятный гордый гнев уверенность древлянского князя Мала, что княгиня Ольга после смерти мужа согласится пойти за него замуж, чтобы спасти свое Киевское княжество. Его князь Мал считал присоединенным к Древлянскому княжеству. И для княжества этот гнев был благом, потому что заставил ее действовать быстро и решительно и помог ей сокрушить древлян.

Древлянская земля покорена, и теперь княгиня Ольга посещает ее совсем с другим чувством — да, в этом чувстве много гордости, гордости за то, что она, вдова князя Игоря, это сумела сделать.

Княгиня Ольга полагала, что тем, кто ничего не сделал» гордиться нечем, а ей можно — пусть втайне! — и погордиться. Чем? Многим, многим… И успешным правлением, и тем, что люди ее любят, и сын Святослав — достойный князь, правитель после нее…

Впрочем, она уже давно чувствовала, что Святослав слишком увлечен военными походами, может быть, причина в ней…

Он хороший сын и не станет сражаться открыто с ее установлениями, но и ему пора садиться на княжеский киевский стол.

«Святослав сокрушит все христианские храмы! — говорил ее внутренний голос.

— Нет, он не посмеет — он любит и уважает мать… — возражала она.

. — Причем тут мать? Немедленно поднимут головы — да, да — те ненавистники Христа, что считают его приход в княжество огромным злом и тебя виновницей этого. Крещение Аскольда и Дира уже забыто, но не забыта насильственная их смерть от руки князя Олега… Аскольда и Дира почитают как русских князей, хотя они и приняли Христа, а вот князь Олег и князь Игорь — ненавистные варяги…

— Но ведь варяги–вагры — живут и ныне на побережье Балтийского–Варяжского моря — это же славяне, никакие не датчане, не шведы–свены, не немцы… немецкое племя «неметы» жили совсем не на побережье, а вот по ним — стали всех немцами звать… Об этом еще князь Игорь говорил, и она сама знает — ведь вереницы купеческих обозов из этих земель все через Киев идут… Да, вагры — варяги, совсем рядышком с Ютландией[211]… И тут же другие все славянские племена — и бодричи, и ратаре, и укране, и лютичи, все они на берегу моря, а дальше вглубь земли — гаволяне, и сербы, лужичане, мильчане, и бобране по реке Бобер… Между реками Лабой и Одрой. — Одр‑то — стол погребальный, тоже славянское слово, — думает княгиня Ольга — одни славяне и живут …

— Чем же вагры–варяги хуже их всех? Рядом с ваграми — дитмары, это уже не славяне…

— В земле вагров — город Старгард, на самом берегу моря… в укромном заливе… А рядышком город Буковец — и на реке, и на краю озера… А чуть южнее его — и тоже у озера — город Зверин… В тех лесах много водится дичи — так купцы говорят… Дальше по берегу моря — Росток, остров же Рюген, куда ездил отец в святилище бога Световита, славяне часто звали— Рана…

Городов было много, и сейчас они стоят, и все со славянскими именами: Бранибор… Любузна… Медзиречь… Любузна у люжичан… Город Стрела на Лабе… Там гломачи…»

Примечание автора

Действительно, между реками Эльба (Лаба) и Одер (Одра) на территории Германии поразительно много славянских названий, оставшихся от жизни здесь славянских народностей.

Там, где жили вагры, город Трайя (почти Троя!) на реке Трене. Город Лютенбург — город Плен. Приток Эльбы (Лабы) — река Ильменау — напоминает наш новгородский край, наше озеро Ильмень. Город Войценбург на Лабе.

У реки Сала жили сербы, на реке Родах — город Россох. Город Крин. Росток стоит недалеко от реки Варнов. Города Гюстеров и Тетеров. На реке Рекниц — город Рибниц у берега моря. Города Каров и Борков, Путлиц и Пене, Узедом и Гнойен. Река Даров впадает в Балтийское море. Город Перлеберг (перлами называли на Руси жемчуг). Гора Кликовец. А еще есть города Клокков и Миров. Остербург и Белиц, Бельциг и Борна, Глаухау и Остров. Города Торгау и Риза на Лабе. Город Лейпциг — от славянского слова «липа».

Прошли через века, сохранились прежние, древние названия…

Когда прибыли сюда варяги, то никакого затруднения при разговоре у них не возникло и толмачи им тоже не требовались. Варяги представлялись иноземцами, чтобы покичиться, но на самом деле понимали язык и все их тоже понимали… Это не было тайной — славянство варягов, но и распространяться об этом тоже не полагалось.

Княгиня Ольга, молоденькая жена князя Игоря, об этом сначала не знала, как и многого, что совершалось вокруг… «Понимаем, но не обсуждаем даже между собой» — этот главный ход княжеской жизни она усвоила сразу, может быть, потому, что и у себя дома была приучена к молчанию… Варяги да варяги, одетые в заморские доспехи, производили впечатление на всех, и о славянстве их даже и не шептались. О многом следовало догадываться самой, князь Игорь заботился о том, чтобы она не была только зрительницей жизни, он дорожил отношением князя Олега к ней, сразу приметившего сообразительность молодой княгини. Все это заставляло ее быть постоянно настороже, чтобы ничего не упустить из происходящего и вместе с тем не спрашивать лишнего, выказывая свое непонимание и наивность, делать это мешала и гордость.

Но никогда не ползла земля у нее под йогами от открываемся вдруг бездны… не горя — хотя горе было сильное — а пропасти, на дне которой невиданные ею прежде чудовища, готовые пожрать всю ее жизнь…

Да, да, чудовища… Так думала княгиня Ольга… нет, не думала… не чувствовала, а так кричала вся ее душа… Не только душа — и тело кричало, каждая косточка болела, каждая жилка ныла, каждый кусочек плоти ее вопил от боли и ужаса…

Княгиня Ольга рухнула тогда на колени перед иконой Богородицы и молилась так жарко и так пламенно, как, может быть, никогда не молилась прежде, и слезы, слезы текли по ей лицу…

Это были слезы благодарности и жаркой любви, что спасла… не выдала…

Мысли о варягах лезли в голову и то, что она не понимала тогда, что они славяне, не чужаки, и Рюрик служил с наемной дружиной в Дании, а потом его позвали новгородцы… Она долго не задумывалась об этом, пока не услышала, как кто‑то из ее челяди кинул мимолетно: «Так это же русь, русские…»

Она услышала эти слова и ахнула про себя: «Не знать самого важного! Не только не знать — не догадываться… Хуже того: не ведать, что здесь что‑то скрыто… Что скрыто? То, что свои славяне, а названы варяги–вагры.,. Названы‑то верно, они и были варяги, а не русские, каждое племя носит свое имя, но язык — один, родной и родственный… Когда князя Игоря спросила, он подтвердил. Но ведь и спрашивать уже можно, когда о чем‑то догадался… Догадался — тогда и спрашиваешь, а так — словно поле чистое, непосеянное… Зерен в нем нет. Дождь пойдет — одна грязь будет, а если зерно в земле, то ростки проклюнутся, потом в колосья поднимутся…

Остались эти варяги–вагры — славяне–русь — уроком княгине Ольге на всю жизнь: и нет вопроса, а ты его ищи, спрашивай себя, нет ли тут скрытого зерна, что потом взойдет и удивит тебя, наивную, думавшую, что и пахоты не было, и зерна не сеяли».

Плакала княгиня Ольга и молилась, и благодарила, что другие оказались ее мудрее…

«Да, и нянька мудрая, и скифка Гелона мудрая, и даже Марина безобразная мудрая», — так сокрушала себя княгиня. Так язвила свою гордость, которая могла погубить сына…

«А все же Марина любит Святослава,, — подумала Ольга про свою невестку, — если она от страха ко мне прибежала, как представила, что она наделала… Спасибо ей, что испугалась, спасибо, что прибежала… Спасибо, что нянька со скифкой были на страже… Подумать только — до чего все докатилось, будто на Красную горку колесо огненное с горы пустили… Мне бы прежде догадаться да услать Марину… Как же услать можно волхову верховную, жрицу Макоши?.. А если бы погиб Святослав? Но где же он? — опомнилась княгиня Ольга и взглянула на оплывающую свечу. — А где Марина? Где Малуша? И что теперь делать? Сказать или не сказать Святославу? — Опять полезли в голову мысли о варягах–ваграх… о ее наивной молодости. Совсем вживе вспомнился князь Игорь, как он любил играть ее косами… Странно, что она не седеет-— волосы такие же, как в юности, только на висках слегка… несколько волосков… Что бы теперь он сказал, если бы пришел сюда, сейчас, утешил ее… обнял?.. Что делать с княжеством? Как вразумить Святослава отказаться от старых богов? Все правители других стран стали христианами, а у него на уме — одни походы… И откуда взяла Марина, что Малуша тяжела? Кто ей сказал? Боже мой! Но как же получилось, что она, княгиня, правительница, не подозревала, что скифы так сильны в городе?!

И Гелона — родственница няньки… И Малуша скрытая… И Марина сумасшедшая… И все‑таки прибежала к ней… А если бы! Да, вспомнила, почему варяги–вагры в голову залетели — не только воспоминание о молодой своей наивности, когда только и думаешь что о своей любви да об ответной мужа: любит — не любит… Сколько времени прошло, пока стала жизнь вокруг себя видеть не в венках и ожерельях жемчуговых, а и в клубках, где нити намотаны разные — зависти, недоверия, ревности, злобы, дурных советов, может быть, ревности и зависти было больше всего… Варяги… Пришли в Киев обозы из Неметчины — Германии, Тюрингии–области… Говорят, было сильное княжество тюрингов, но разбили их войско, покорили тюрингов… Князь или граф у них Геро… шлет ей свои дары… Караван идет через Киев в Хазарию — сейчас ей передать свой ответный дар или ждать, пока караван будет возвращаться?.. Другой дороги нет, чтобы миновать Киев, но и случайности в пути могут быть всякие…

Идут обозы из Эрфурта… Говорят, город на холмах, как Киев, и есть монастырь на одной горе, и храм Богоматери там уже двести лет. В Тюрингии давно христианство приняли… В Эрфурте улица Весов, узкая–преузкая, и стоит уже не одну сотню лет амбар старинный, куда складывают все товары, что привозят в Эрфурт… Вот такой сохранности старинных установлений, ей, княгине Ольге, не удается ни в Киеве, ни в княжестве достичь… Может быть, потому, что слишком много разных народов живет, и у всех свои обычаи, и каждый хочет и норовит соседа так прижать, чтобы его племени обычаи сохранились, а соседа, который другой народности, — нет… Мое дороже соседнего… Неизвестно, как там побежденные тюринги — сохранили ли свои обычаи или только верность победителям соблюдают?

Этот корень — всему голова… Конечно, древляне и не подумали стать полянами, да их никто и не принуждал — подати платили бы… Подати — дати — подайте! А иногда приходится и силой принуждать, и иначе нельзя… Но ни обрядов, ни народных порядков никто не переставляет им…»

Теперь княгиня Ольга понимает, почему князь Олег не хотел, чтобы при дворе скифы были сильны… Всякий чужой народ хочет процветания своему народу, и этого можно достичь лишь за счет другого… Варяги–вагры, хотя и были славяне, но все же пришлые, желания их и стремления были иные, чем у киевлян… Если желания не совпадают в семейной жизни — и то гибельно, что уж говорить о княжестве… Из Эрфурта везут краску растительную для тканей — вайду, хоть в Киеве есть свои сильные краски из растений, везут и многое другое — трудно даже сказать, что не везут… Рядом с Эрфуртом — бывший стольный город Тюрингов Вимар, Оттон I любит эти края, и княгине Ольге пришлось узнавать о них все, что только можно, прежде чем посылать к нему послов… Вимар — это старый замок и Святое озеро у поймы реки Ильм… Почти Ильмень, как в Новгороде. А теперь посредине Вимара — Лебяжье озеро, будто в Киеве, около него, на Черниговщине, словом, всюду — где лебеди — священные птицы… А это повсюду в славянских землях…

Мысли о заботах и нуждах всегда отвлекали княгиню Ольгу от всех огорчений и печалей, но теперь другое. «Потрясение слишком велико… и не в потрясении суть… Сокрушение жизни — вот что произошло… Что делать? Что предпринять? Как спасти всех? Какая‑то болгарка… Пусть любая — был бы живым Святослав… Но оставлять вместе с Мариной Малушу — нельзя… Передать ли Святославу все — все–все? Но для мужского ума это может показаться слишком незначительно и глупо — нянька, скифка, рута какая‑то, васильки… Причем тут васильки?! Не рассказывать же ему о кентавре Хироне, которого скифы считают «своим», мало того, и про себя думают, что они и есть кентавры… Нет, это слишком для воина, спрямляющего и жизнь и все в ней под меч… не для того, чтобы сокрушить, а выявить простоту, часто заваленную сором… Когда виден меч — впереди или позади — то все само собой в ней становится прямее и короче… Значит, важно видение меча… как разрешение неразрешимого, запутанного, ускользающего… Князь Игорь никогда не испытывал этого видения: если нужно было, шел с дружиной и побеждал и не расчислял заранее, что станется, если он не пойдет, как тогда нужно действовать — он не представлял себе меча, он действовал им… Она же, женщина, должна иметь это видение Меча… Причем тут меч?! Она не амазонка… Не поляница, как звали их теперь».

Княгиня Ольга подошла к поставцу — потаенному в стене, дверка его не видна никому, даже если стоять совсем рядом. Отверстие для ключа было меньше булавочной головки, а ключик спрятан в ее ларце.

Над отверстием была незаметная выпуклость, ее можно нащупать пальцем. В поставце, вырезанном из липового дерева, стояла небольшая икона, привезенная ею из Константинополя. Она не была узаконена патриархом, хотя в русской общине Царьграда ей уже поклонялись давно — после смерти юродивого русского Андрея, что был родом то ли из Новогорода, то ли из Киева. Он скончался в 936 году, и все в общине помнили его вживе: как бродил по городу, голодный и оборванный — в рубище и лохмотьях. Неизвестно где и как Андрей стал рабом, был продан на невольничьем рынке в императорской столице греку Феогносту, который был неплохим человеком, голодом раба не морил, и тот исправно работал. Но однажды увидел Андрей сон о двух воинствах — в одном были мужи в светлых одеждах, в другом — бесы, страшные видом, одетые во все черное. Во сне к Андрею обратился ангел, который призвал его бороться с бесами, а для этого оставить обычную жизнь и стать юродивым, чтобы стяжать Духа Святого. С этого времени Андрей— будто разум у неге помутился — ходил по улицам Константинополя, просил подаяния, делился полученным с другими нищими, кротко сносил побои и оскорбления, которыми его осыпали…

«Вот где сокрушение гордости!» — подумала княгиня Ольга, зажигая свечу перед иконой.

На ней была изображена Богоматерь с покрывалом в руках, которое она распростерла в воздухе… А перед ней склонились ангелы, апостолы…

Русская община Царьграда была возбуждена и взволнована тем, что этот бродящий по улицам города полуголый нищий во Влахернском храме сподобился увидеть саму Пречистую Богородицу.

Был воскресный осенний день, шло всенощное бдение, церковь была полна народу и в четвертом часу ночи, когда юродивый Андрей, с которым гнушались стоять рядом богатые и нарядные горожане, поднял голову и увидел саму Богородицу… Она шла в окружении ангелов и святых. А святой Креститель Иоанн и святой апостол Иоанн Богослов, любимый ученик Христа, который поручил на кресте ему свою мать, сопровождали Богородицу — все они шли по воздуху…

Великая тайна состояла в том, что их видели лишь юродивый Андрей и пришедший с ним в храм друг его Епифаний.

По рассказу Андрея, Богородица со слезами молилась за всех христиан, присутствовавших на богослужении, а потом подошла к Престолу, сняла со своей головы покрывало и распростерла его над всеми молящимися, защищая их от враждебных сил — врагов видимых и невидимых. Богородица сияла, и момофор ее сиял таким небесным светом, что Андрей спросил стоящего рядом Епифания, видит ли он Пресвятую Богоматерь. Епифаний ответил ему: «Вижу, святый отче, и ужасаюсь» — настолько он был потрясен этим видением. Пока Пресвятая Богородица молилась своему Сыну, чтобы Он услышал молитвы, обращенные к Нему, видно было и ее блистающее светом покрывало. Когда же она покинула церковь и покрывало стало невидимым…

Во Влахернском храме хранились риза Богородицы, момофор и часть пояса ее…

Видение Андрея юродивого тут же стало известно всей столице — в храм бежали, спешили отовсюду. Написана была икона, однако греки пока не спешили с установлением. Русские же ей поклонялись, всем икона помогала… Чудесное видение Богородицы во Влахернах стало потрясением для жителей города.

Княгиня Ольга шептала: «Помоги, Пресвятая Богородица. Помяни нас во Твоих молитвах, Госпоже Дево Богородице, да не погибнем за умножение грехов наших, покрый нас от всякого зла и лютых напастей; на Тя бо уповаем и, Твоего Покрова праздник чествующе, Тя величаем…»

Спокойствие окутывало княгиню Ольгу, словно покрывалом Богородицы: Она поможет, Она не допустит погибели. Ольга почувствовала глубокое умиротворение и уверенность за своих внуков, за Святослава, за Малушу, за Марину. Она помолится, и они будут спасены. Во дворце императорском в Константинополе императрица ей показала икону Покрывала Богородицы, как она ее назвала, подведя ее к потайному поставцу за дверцей и шелковой занавесью. Иконе молились всюду — и во дворце, и в домах простых людей. Эту икону поднесла ей красавица русская Василиса из общины со словами, что ее благословил и держал в руках Андрей юродивый, а написал ее Епифаний, который был с ним в храме и видел это чудо. Утешительность образа Пресвятой Богородицы была засвидетельствована уже многими тысячами людей, и какое счастье, что княгиня Ольга привезла этот образ на родину. Она мечтает, чтобы киевляне получали бы от него такую же благодать и силу, которые получает она… Для этого надо лишь, чтобы они уверовали в Христа, как уверовала в него она, княгиня Ольга, как уверовал князь Игорь…

А пока… пока ее невестка Марина и сын Святослав поклоняются старым богам, и ничего нельзя с этим поделать, и она, княгиня Ольга, должна с этим смириться и постараться все же их спасти… И еще судьба внуков Олеженьки и Ярика заботит и печалит ее душу…

«О детях — потом, — сказала себе княгиня Ольга, поднимаясь с колен, — надо увидеться с Малушей, тогда станет ясным и все остальное».

Она погасила свечу, постояла, пока светлый дымок от нее окончательно не растаял в воздухе. Закрыла дверцу и повернула ключик в замке. Покрывало Богородицы коснулось ее горя и беспокойства и словно унесло их.

Примечание автора

Праздник Покрова Богородицы в память Ее появления в храме Константинополя установлен Русской православной церковью спустя двести лет после кончины равноапостольной княгини Ольги (умерла в 969 году 11 июля). Это сделал святой благоверный князь, соименный Андрею юродивому, — Андрей Боголюбский[212], сын Юрия Долгорукого. У внука княгини Ольги и князя Игоря Владимира Святославича — Владимира Святого, прозванного Владимиром Красное Солнышко, родился сын Ярослав. А у князя Ярослава Мудрого появился на свет сын Всеволод.

У Всеволода I Ярославича и дочери византийского императора Константина Мономаха родился сын Владимир.

Князя Владимира II Мономаха Всеволодовича Бог наградил сыном Юрием (Георгием), получившим прозвище Долгорукий[213]. У него и родился сын Андрей Юрьевич (Георгиевич) Боголюбский.

Этот далекий потомок княгини Ольги и установил на Русской земле праздник Покрова Пресвятой Богородицы, праздник удивительный, неизвестный ни в православной Византии, ни на православном Востоке, ни в католических странах Европы (разделение церквей на католическую и православную произошло в 1054 году).

Предшествовали этому вот какие события.

В 1154 году князь Юрий Долгорукий стал великим князем киевским и отдал сыну Андрею в удел Вышгород под Киевом: как известно, это древняя крепость, «замок над Борисфеном», в 15 верстах[214] ниже по Днепру.

Вышгород был расположен на высоком холме, укреплен валами и стенами. Упоминается как Вусеград в книге византийского императора Константина Багрянородного (905–959, правил в 945–959 годы) «Об управлении империей».

Император перечисляет русские города, получавшие византийскую дань. Около Вышгорода переправлялись через Днепр, если шли из Киева в Чернигов или из Чернигова в Киев.

В «Повести временных лет» Вышгород автор называет под 946 годом как «Ольгин град» — любимое детище княгини Ольги, которому идет треть древлянской дани (две трети шли Киеву).

Когда внук княгини Ольги Владимир Святой крестил Русь, он поставил в Вышгороде церковь Святого Василия, именем которого был крещен. Когда любимые сыновья князя Владимира Борис и Глеб[215] были злодейски умерщвлены своим братом Святополком Окаянным, их погребли у храма Святого Василия в Вышгороде. Правнуки княгини Ольги легли на любимой ею земле, будто к прабабке припали. Борис был убит в год смерти отца, в 1015 году, и тогда же здесь похоронен. Глеба, умерщвленного под Смоленском, точнее сказать — его мощи нетленные были найдены, перевезены по Днепру в Киев и также легли рядом с братом спустя несколько лет.

Вскоре брат их Ярослав (Мудрый) построил пятиглавый храм в честь Бориса и Глеба, а они были канонизированы в Русской церкви как первые мученики, невинно убиенные.

Внук княгини Ольги крестил Русь, правнуки — первые мученики…

Таким образом, Вышгород остался сакральным местом, связанным с памятью и семьей княгини Ольги.

Возможно, что именно там сохранялась икона Покрова Пресвятой Богородицы, привезенная княгиней Ольгой из Константинополя, о которой знали в семье. И когда князь Андрей Боголюбский вскоре отправился в Суздальскую землю, потому что в Вышгородском храме чудотворная икона Божией Матери (получившая впоследствии название Владимирской), написанная, по преданию, евангелистом Лукой и недавно принесенная на Русь из Константинополя, двинулась из церкви… Следом за ней отправился и князь. Икона вела князя Андрея Боголюбского на север, и чудеса, случившиеся по дороге, были записаны духовником князя — «попом Микулицей» — Николаем в «Сказании о чудесах Владимирской иконы Божией Матери».

В десяти верстах от Владимира — города, основанного дедом князя Андрея, Владимиром Мономахом, и названного в его честь, кони, которые везли икону, стали. И на этом месте князь Андрей построил храм Рождества Богородицы и заложил город Боголюбов. Когда вскоре скончался его отец — Юрий Долгорукий, то князь Андрей не пошел на великое княжение в Киев, а остался на княжении во Владимире, ставшем центром Северо–Восточной Руси, его столицей. Вероятно, что кроме иконы Владимирской Божией Матери и личной иконы княгини Ольги Покрова Пресвятой Богородицы князь Андрей Боголюбский вывез из Вышгорода и личные вещи князя Бориса Владимировича — шапку и меч. Меч святого Бориса висел всегда над ложем князя Андрея, неутомимого строителя храмов. Всего им было выстроено около тридцати церквей, в том числе Успенский собор во Владимире, куда была перенесена Владимирская икона Божией Матери: первый храм, посвященный новому церковному русскому празднику, — храм Покрова на Нерли (1165), в пойме реки Нерль, неподалеку от Боголюбова.

Соединенность, связь князя Андрея Боголюбского с памятью о своей равноапостольной прапрапрабабке княгине Ольге заключалась еще и в том, что он закончил дело, начатое сыном княгини Ольги — князем Святославом: он сокрушил Волжскую Болгарию, походы против нее предпринимал при своей жизни Святослав. Поход 1164 года был победоносным.

Талантливый писатель, князь Андрей написал «Сказание о победе над болгарами и установлении праздника Спаса в 1164 году» (1 августа в память крещения князем Владимиром Руси). Кроме того, он принимал участие и в создании Службы Покрову.

Подобно своим великим предкам–мученикам Борису и Глебу, князь Андрей Боголюбский в ночь на 29 июня, день верховных апостолов Петра и Павла, был злодейски убит в своем дворце в Боголюбове заговорщиками, среди которых была и жена князя, Улита Кучковна, и ее братья.

Автор «Повести об убиении Андрея Боголюбского» начинает ее сообщением, что князь Андрей «создал себе городок каменный, под названием Боголюбове, столь же далеко Боголюбове от Владимира, как и Вышгород от Киева».

Все события русской истории совершались с иконой Владимирской Божией Матери, перенесенной князем Андреем в Северо–Восточную Русь. Он был причислен Русской церковью к лику святых, и память его совершается 4 июля (17 июля по–новому стилю). В этот день спустя 744 года после убийства князя Андрея Боголюбского была казнена царская семья царь Николай II, царица и их дети. Такова особая отмеченность этого дня в церковном календаре, в Житиях святых Русской православной церкви.

Невинно убиенные святые князья Борис и Глеб почитались на Руси необычайно: ведь они погибли, потому что не захотели захватить власть, незаконно отнять ее у старшего брата.

«Сказание и страдание и похвала святым мученикам Борису и Глебу», яркое и талантливое произведение, созданное неизвестным автором в середине XI века, так характеризует братьев: «Нарек бы вас ангелами, ибо без промедления являетесь вы всем скорбящим, но жили вы на земле среди людей во плоти человеческой. Если же назову вас людьми, то ведь своими бесчисленными чудесами и помощью немощным превосходите вы разум человеческий… Воистину вы цесари цесарям и князья князьям, ибо вашей помощью и защитой князья наши всех противников побеждают и вашей помощью гордятся. Вы наше оружие, земли Русской забрала и утверждение, мечи обоюдоострые, ими дерзость поганых низлагаем и дьявола шатания в земле попираем. Поистине и без сомнений могу сказать: вы небесные люди и земные ангелы, столпы и утверждение земли нашей!»

Князья Борис и Глеб Владимировичи — это первые идеальные «положительные» характеры в древнерусской литературе.

Такова оказалась участь правнуков княгини Ольги. Из ее любимого Вышгорода, словно лучи, вышли они и указали дальнейший путь ее потомкам.)

Глава 22

Малуша

Княгиня Ольга была привязана к Малуше, любила ее как дочь: если бы у нее была дочь! Дочери нет, но если бы была, то, думала Ольга, любила бы она ее как Малушу, хотя остро чувствовала, что они совсем разные. Разные‑то разные, но крепко связаны друг с другом, даже в одно время ощущают боль и радость, скуку и веселость. Это удивляло княгиню Ольгу, потому что она видела, что Малуша не притворяется и никогда не подлаживается к ее настроению. Она уже давно сумела стать необходимой княгине Ольге, может быть, потому, что обладала редкой рассудительностью, столь неожиданной для молоденькой девушки. Порой ее высказывания поражали зрелостью, которую можно ожидать от умудренной годами Женщины. Но главное — Малуша умела любить.

Это умение было в ней тоже зрелым и не походило на легкомыслие боярышень, вспыхивающих радостью от нового ожерелья или красивых обновок. Глазки девушек сияли, щеки пунцовели, особенно были хороши боярышни в хороводе, в венках из васильков и ромашек на Ивана Купалу… Или на Радуницу…

Настоящее же сердце мало в ком видела княгиня Ольга, может быть, слишком измученная своим глубоким, не проходящим со временем горем. Малуша ничего не говорила, ее отношение к происходящему выражалось иначе. Бывало, только княгиня Ольга глазом поведет, а Малуша уже рядом, будто почувствовала, что кто‑то княгиню огорчил… Это было приятно, иногда — необходимо, всегда — трогательно.

И вот, если правда, что Малуша тяжела, если Марина Сказала правду… Правда, правда… Что такое «правда»?

Малуша любила Святослава, и Святослав любил Малушу. Он тяготился Мариной… Марина — свирепая и опасная. Но она тоже любит Святослава. Княгиня Ольга не то чтобы простила ее страшный поступок, но и казнить теперь Марину за него нельзя. Повинную голову меч не сечет. Верно — неверно, но у русских это так… Святослав же ни о чем не думал, да и двух жен можно было ему иметь, он не христианин, однако не^в нравах это семьи…

Да и задумываться ему некогда: нынче он в Болгарии, завтра, в Чернигове, потом походом на Волжскую Болгарию идет… Недавно с Оки вернулся, городок Тарусу там поставил… Сказал ей: «Русса под Новгородом, а здесь — Та Русса…»

Княгиня Ольга невольно улыбнулась: «Та — Русса… Придумать нужно!»

Она понимала, что вся трудность выбрать верное решение — только на ней. Что делать с Мариной? Как спасти Малушу? Должен ли узнать Святослав о намерении Марины?.. Почему же намерении? Она все осуществила, и если бы не упорство и ум няньки, то, возможно, Святослав погиб…

Княгиня так обессилела от бессонной ночи, что встать казалось невозможно трудным делом… не удержится, упадет… В голове будто крутились нянька, Марина на полу, Гелона… васильки, вербена какая‑то, она и вспомнить ее не может… скифы, скифы вдруг объявились и заявили о себе, а их считали уже пропавшими…

Вдруг неожиданно для себя самой княгиня Ольга твердо и ясно поняла: Малушу необходимо немедленно удалить из Киева, иначе с ней в любой миг может приключиться беда. Будет идти по городу — выскочит бешеная собака… Откуда же может взяться бешеная собака? — возник вполне разумный вопрос, но тут же пропал. Холод страха сжал ей сердце…

«Привезут и выпустят на Малушу… Кто — привезет?»

Но страх уже расползался в душе…

Малуша — любимое дитя, с ней ласково и светло, она ее любила… А если — нет?

А если — нет, то она, княгиня Ольга, ее любила… И нельзя было допустить, чтобы Малуше грозила опасность, чтобы кто‑нибудь причинил ей зло, испугал ее… Ты уже поверила, что она носит ребенка Святослава? Поверила… Поверило сердце — оно падает куда‑то вниз, едва вспомнит сказанное Мариной…

Малуша не знает тайны своего рождения, и княгиня никогда не говорила с ней об этом. Данное свыше чувство, хранящее ее душу, не позволяет этой девушке разматывать то, что может ее запутать, затемнить жизнь, сломать светлый стержень. Внутри каждого есть свой стержень — светлый или темный. Есть старики, стойкие и крепкие, как ясень, из которого копья делают… Да, да, как ясень… Святослав, как ясень, хотя он и не старик… Но стержень? Когда он темный, то и к нему прилипает все темное, все отбросы…

Светлый же — ясеневый — ствол — как копье прямое; прямое и светлое. Была в Малуше эта ясеневость, светлость, Стан ее прямой не гнулся, но и был в ней холодок легкий. В душу к себе она просто так никого не пускала, хотя ни с кем не была резка. Глаза опустит, и не видно, что в них отражается, что на дне плещется. Взмахнет ресницами — а там — спокойствие…

Княгиня иногда дивилась — откуда такая сила внутренняя? Независимость от всех, будто внутри кто у нее сидит и все ей подсказывает, как вести себя, как держать, чтобы промашек не совершить. И ведь почти их не делала.

Малуша умела молчать, не выплескивала наружу своих бурных чувств, а ведь были же они, молодая кровь‑то кипела…

«Прежде всего нужно увидеться со Святославом — что с ним? поняла княгиня Ольга. Да и не то чтобы поняла, просто томилась ее душа, хотела увидеться с ним, но и страх беспокойства одолевал. Святослав был воин, прямой, как ясень или копье, и мог досадливо поморщиться на «бабьи бредни». Что у них с Мариной?

Не хотелось длинно повествовать: как лее можно укоротить мужчине эту длинную цепь — Марина скифский сад — нянька — Гелона — золотая ее чашка — чтобы мужчине достало терпения все выслушивать? И неужели в самом деле Марина пыталась его отравить? Вербена… васильки…

Нет, нет, это слишком похоже на бабьи пересуды, и Святослав с изумлением взглянет на нее: «Мамо, я вас не узнаю…»

Есть события, есть правда, и она у каждого своя, есть истина, и к ней почти невозможно приблизиться даже ей, княгине могучего княжества, хоть с ней считается и Оттон Первый[216], и в Византии ее принимали как знатную «архонтиссу россов»…

Для княгини Ольги правда состоит в том, что она сначала несчастная, потерявшая любимого супруга жена, а потом уже правительница, и архонтисса, и мать Святослава. Происшествие, случившееся с ней, и вовсе трудно связать со всем остальным — и с ее правдой, и с ее истиной, а истина для нее в том, что она мечтает сделать Русь христианской. Князь же Святослав и все почти бояре киевские противятся этому, и Порсенна против, грозит ей пророчествами о погибели внуков и правнуков и всего народа…

«Где Порсенна? Я совсем забыла о нем», — подумала княгиня, едва выбираясь из мыслей своих, будто из глубокого оврага, где блуждала как в зарослях.

Она забылась почти на рассвете, уже не надеясь и на мгновение отдыха. Очнулась от какого‑то шума за дверью… Это было ее обычное пробуждение, ведь она приказывала немедленно давать ей знать обо всем случившемся, не охраняя ее покой. Все‑таки Малуше удавалось оберегать ее сон, но как она умудрялась это делать — не было понятно и княгине Ольге.

В редкие мгновения между сном и явью, когда Вроде еще не проснешься, но уже не спишь, иногда вдруг появлялись странные ясные видения, заслоненные событиями вчерашнего дня и ночи.

Всю ночь промаялась, а до главного так и не добралась: кто открыл Марине, что Малуша тяжела? Откуда это ей такая мысль могла явиться? Ведь не в припадке ревности…

Валег исключается, ему бы Малуша никогда не открылась…

Громкий шепот за дверью заставил княгиню Ольгу поспешно накинуть на льняную с широкими рукавами рубашку, в ней было легко и тепло, соболиный навершник, всегда лежавший подле ее ложа…

— Да это Порсенна, — выдохнула княгиня Ольга, ведь только что вспомнила о Нем, и он тут как тут…

За распахнутой ею дверью и в самом деле стоял старик. Он улыбнулся ей почти жалобно:

— Прости меня, княгинюшка, все от меня бегают и отмахиваются, что‑то деется мне неведомое… Стража твоя меня не пускала, рано‑де, а мне скоро — уезжать…

«Господи помилуй!» болью отозвались в душе княгини Ольги эти слова. Она и думать забыла о намерениях его, надеялась, что минет все само собой, но нет… Ей всегда выпадало пить полную чашу… Малуши не было видно.

— Пойдем, Порсенна, в горницу, — тронула его за рукав княгиня Ольга, чувствуя, что еще толком не отошла от бессонной ночи и короткого забытья.

Дрова уже пылали в очаге, и Акил немедленно поставил перед ними на стол зеленую пыхтящую теплом мяту и свежие пахучие ячменные лепешки.

«Все‑таки есть порядок в тереме, если все так быстро явилось», — подумала княгиня Ольга не без удовольствия. Ей приятно было увидеть Акила.

Она зябко повела плечами, хотя соболя согревали. «Старею, — подумала княгиня Ольга. — Уж если под соболями знобко…» Но утешила себя тем, что после бессонной ночи и молодой жарко не станет.

Порсенна выглядел озабоченным и каким‑то помятым.

«Уж не болен ли? — мелькнула мысль у княгини, но старик сразу порозовел, едва откусил лепешки и отхлебнул мяты. — Неужели был голоден? — пронеслось в голове. — С него станется…»

— Ешь и не говори ничего… — сказала княгиня, чувствуя, как в ней отзывается теплом спускающаяся по горлу мятная влага. Оба допили мяту, посмотрели друг на друга и засмеялись. Порсенна не мог говорить, рот его был набит лепешкой.

— Вкусная! — протянул он.

— Меня все замучили, а ты куда‑то пропал, но я вижу, что тебя плохо кормили, — сказала княгиня Ольга.

— Да, плохо, — безучастно отозвался Порсенна. — Но стоит ли об этом печалиться?

— Хочешь пирогов или дичи? рыбы? — Скажи… я сейчас же велю принести…

Но Порсенна будто ее не слушал, потом досадливо отмахнулся.

— Какие пироги! Спасибо, лепешки вкусные, ничего больше не надо, — сказал он равнодушно.

Они смотрели друг на друга с любовью и болью.

«Наверно, я бледна, если он смотрит на меня с таким сожалением…» — невольно подумала княгиня Ольга.

— Все‑таки ты едешь, неисправимый мечтатель… — Сказала она ласково.

— Да, еду, — будто эхом отозвался старик и провел рукой по глазам: — Что‑то с ночи болят…

— Теперь у меня есть новая лекарка — скифская жрица Гелона, — сказала княгиня Ольга.

— Васильки забыл заварить, — ответил Порсенна, — — нужно примочку сделать…

— И ты мне про васильки?! — вскричала княгиня Ольга. — Скажи еще, что трава Хирона кентавра…

— В самом деле трава кентавра… Никуда не денешься, — засмеялся он. — Это скифка сказала?

— Да, родственница нашей няньки — скифка… — Княгиня Ольга неожиданно для себя проговорила это запальчиво.

Порсенна ответил миролюбиво:

— Княгиня, так все русские — родственники скифов…

Княгиня Ольга махнула рукой и засмеялась.

Акила чуть приоткрыл двери и всунул голову, она сделала ему знак, и тот мгновенно исчез, но Порсенна не успел повернуться, как перед ним стоял поднос, уставленный снедью: румяные пироги, целиком зажаренная рыба, густо посыпанная зеленью, куропатка с раскрытыми крылышками.

— Как же это можно съесть одному?! — сказал Порсенна, всплеснув руками от удовольствия.

Княгине Ольге было приятно сделать старику такую малость.

— А ты не спеши… — произнесла она.

Свежий кувшин с горячей мятой также стоял на столе, и княгиня Ольга почувствовала, как силы к ней постепенно возвращаются.

Трудно представить себе киевскую жизнь без Порсенны.

Куда он едет, безумный? Зачем?

«Неужели уедет?» — подумала с тоской княгиня Ольга.

Да, в самом деле Порсенна был голоден и, забыв о своих уверениях, что ему хватит лепешки, скоро опорожнил поднос.

Чтобы не мешать старику насытиться, княгиня Ольга отошла к окну. Тело все болело, ломило затылок и шею, я зуб заныл.

Порсенна не заметил ее молчания и продолжил прерванный разговор:

— Да, русские — славяне в близком родстве со скифами, и мы этруски, тоже… Скифы воздавали слишком много почестей, хороня своих царей, а вместе с ними хоронили убитых сразу вслед за смертью царя 50 юношей и 50 лошадей. Со временем юношей становилось все меньше, а скифы не могли остановиться… А ты знаешь, княгинюшка, что бывает с теми, кто не ведает передышки и остановки…

— Откуда мне знать, Порсенна? — тихо отозвалась княгиня Ольга.

— Да, в самом деле, откуда тебе это знать, — сказал старик. — Временем управляют жрецы… и боги, а люди к этому не допущены…

— Ну, если жрецы — то значит, и люди… Только что же — моя невестка Марина заправляет временем, а я, как бывшая волхова, уже ничего не знаю?.. Что‑то странно у тебя получается… Ну, боги — так боги, с этим можно примириться, но жрецы…

Порсенна все еще потягивал мяту, наклонив голову набок, будто в сивых струйках ее пара хотел что‑то разглядеть.

— Я думаю, что, есть время, и знали ли наши боги, что народу предстояло исчезнуть?.. Боги знали, отсюда и такие богатые гробницы у этрусков,.. Оставляют такие могилы те, кто не собирается долго жить… Другое дело — храмы, они могут стоять тысячелетия, как в Египте — пирамиды. Все думают, что это могилы, а это храмы и в основании храмов лежат принесенные в жертву цари… И в Трое приносили в жертву царей — только их топили… Отсюда и обычай ваш — Ивана Купалы — как троянского царевича… утопить…

— Не надо про Ивана Купалу, — сказала княгиня Ольга и подошла к столу. — Неужели ты уедешь, Порсенна? Это так сейчас некстати…

— Мне приятно, княгинюшка, что тебе не хочется меня отпускать, но ты знаешь, что я хочу побывать на прародине своих предков, а она — у вас, в вашей Ра–а-а–стовской земле… Но, может быть, мне придется поехать и севернее — в земли Переми — оттуда вышли скифы со всеми своими медными, а потом золотыми зверями — уже когда они Пришли на юг, то появилось и золото, а там в Переми — была медь… Скифы шли на юг… А спустя века — от всяких нашествий — двигались обратно в леса… Но кто это знает? Воевода показал мне медные скифские жреческие подвески и пластины для нашивок…

Княгиня Ольга выслушала все равнодушно.

— Вероятно, Порсенна, ты думаешь, что тебе — даже не Тридцать, а двадцать лет… и все у тебя впереди… весь мир открыт, как у князя Святослава — он тоже удержу не знает… И только я меж вами кручусь и пытаюсь обратить вас к земным заботам…

Порсенна заговорил не сразу, и голос его звучал грустно:

— Нет, княгинюшка, я чувствую, что время моей жизни идет к концу… А что такое время? Это скрывают от смертных… Время — это прозрения богов о прошлом и будущем, воплощенные в их непрерывном лицезрении настоящего, где они каждый миг видят то, что было, и то, что будет… Только это триединство и есть время — прошлое, настоящее и будущее… Мы, люди, живем в настоящем, мало кто из нас заглядывает, умеет заглянуть в колодцы прошлого, глубоко запрятанного от людей… Поэтому и настоящее тоже скрыто… Кассандре был дан дар предвидеть будущее, но прошлого она не знала… Да и тот дар Аполлон наполовину отнял, когда она отказала ему в любви — никто не верил ей… Й только всеведущие боги знают все… Но из них тоже не каждому это отпущено. Некоторые народы вечны, а боги, как мы видим, умирают или уходят,.. Не страшно, когда народ исчезает навсегда, а его боги — похищены… Как у этрусков… Народ растворился, или исчез, или вымер, а римляне сделали этрусских богов своими… Как с этим смириться? Что ждет русский народ?

— Порсенна, кто тебе сказал, что скифы прежде жили в Переми? Народ называет себя Пермь…

— Видишь ли, княгинюшка, — произнес Порсенна вяло. Он был непривычно бледен, и княгиня Ольга, всмотревшись в его лицо, увидела темные круги под глазами и красные веки… — У скифов все познание мира выражено в зверях: звери борются, звери рядом с людьми, люди рядом с ними… Так вот меня всегда занимало, откуда у этрусков боги и злые демоны всегда имели черты зверей, как у скифов? Наша богиня любви Туран, как у греков Афродита, всегда с крыльями, в руках голубь, и вся она обвита змеей, а рядом с ней — пантеры… А Тухулка, демон подземного царства! Он страж его, вместе с Хару, демоном смерти… У Тухулки тоже крылья, а на голове — змеи… Для русских змеи — это всегда плохо… И для этрусков — тоже… Но может быть, змея Туран — другая, чем змеи Тухулки?..

«Малуша, Малуша, — стучало в голове княгини Ольги… — Сказать ли Порсенне, что Марина узнала то, что не знает даже она…»

— Я хочу проведать, — продолжал Порсенна без всякого обычного для себя воодушевления, — неужели рядом с этрусками в те давние времена прародины существовала загадочная страна — а в существование ее никто не верил — Биармия — будто это и есть Перемия… Она набита золотом… И там Золотая баба… И скифы, пока жили там, золото сохраняли втайне, а когда ушли на юг, много золота; взяли с собой… И потом всегда отправлялись за золотом в Биармию–Перемию, украшали своих покойных царей золотом родины… Но они покинули то, к чему были приставлены стражами… Стража — это и есть по–скифски — скифы-.. И судьба их тоже сложилась не так счастливо, как могла бы…

— А Гелона может это все знать? — спросила княгиня Ольга. Но Порсенна только презрительно хмыкнул.

— Отправлять обряды, даже знать травы и лечить — это не настоящее жречество… Это может у тебя делать любой колдун, служащий Коляде… Ведь так?

Княгиня Ольга улыбнулась:

— Как мне знать, Порсенна, что может, а что не может сделать колдун Киева? Их все боятся, несут им гривны[217] и снедь, чтобы только не разгневались на кого.. А жриц Макоши боятся не меньше… Она древняя, она женщина и покровительница всех женщин, родам, детям, рукоделиям бабским — тканью и швению, и вышиванию, и плетению…

— Ты спрашиваешь, зачем? Зачем я стремлюсь неизвестно куда? Отвечаю тебе: этруски уже погибли, но вы, русские, славяне, тревожите меня своей беспечностью о будущем… А ведь мы — братья… Впрочем, может быть, это хорошо, что вы так мало думаете о смерти и не боитесь ее… Этруски боялись, будто предчувствовали свою судьбу… В каждом городе была построена своя расщелина в земле, яма такая особая, по которой, как верили этруски, спускались в подземный мир, ну, прежде всего — души мертвых… Перед ними приносили жертвы и подземным богам, и душам мертвых, и демонам… Хозяином подземного огня и кузнецом был Сефланс… Ваше поклонение воде и росе — роса — Росия, русло — русы — более живительно… Может быть, это вас спасет… Но нужно быть на страже…

Порсенна провел рукой по глазам:

— Будто пылинка попала, а вынуть не могу… — Он потер глаза тыльной стороной ладони и медленно проговорил:

— Княгинюшка, дни мои уплывают… Я чувствую… Я чувствую… И ехать надо, и жаль тебя… И Святослава… Я провел последние дни с ним… Пытался передать ему важное и сокровенное и сокрытое… Остался очень недовольным… Хотя мы были с ним в пещерах одни… Никто не мог ни подслушать, ни помешать… Князь Святослав очень озабочен войной с Византией и Болгарией, а еще… Еще он мечтает сокрушить Хазарию, она перекрывает пути торговые, мешает вам… Но делать надо это осторожно, и тут без жрецов времени не обойтись…

— Что‑то я о таких не слыхивала сроду, — рассеянно сказала княгиня Ольга, про себя обдумывая, сказать ли старику обо всем случившемся… А может быть, он знает, слышал? Но если слышал — то от кого?

— Время — это четвертое царство, кроме верхнего — небесного, среднего — земного и нижнего — подземного, царства мертвых у этрусков и греков, а у славян мертвые души уносят в небеса птицы, наверх… Но оно скрыто от людей и вступить туда можно только особым образом… Часто недоступным людям…

Княгиня Ольга всегда удивлялась тому, что как бы ни была она поглощена своими делами и тяжкими думами, но речи Порсенны все равно ее задевали, схватывали и потом тащили за собой.

— Ты говоришь о суденицах — трех сестрах судьбы и доли? — спросила старика княгиня Ольга. Он живо отозвался, будто знал этих сестер близко, как своих знакомых:

— Нет, княгиня. Суденицы приходят к новорожденному, чтобы наречь ему судьбу: кому богатство, кому бедность, кому раннюю смерть… У греков мойры, у римлян — парки… В белых или черных одеждах… со свечами в руках… Аполлон — наш Аплу — был Мойрагетом, водителем мойр, и он знал все, что мойры назначили человеку и в чем они ему отказали; Но это касалось личной доли каждого… Я же говорю о царстве ВРЕМЕНИ… Мойры дают жребий, одна дает его, другая прядет нить жизни и судьбы, третья — приближает смерть человека, будущее есть смерть… Та, что отвечает за приближение смерти, и обрезает нить жизни… А у времени нет рождения, нет жизни, нет смерти… Это царство вечного существования… Там существуют только деяния людей… Стоит круговой частокол с насаженными на колья головами людей… Все они обычно подвержены именно этой казни смерти… Туда нет входа… Подходящие к частоколу могут лишь сосчитать колья… Один, три, пять, семь, восемь, девять, пять, восемь… Знающий числа может пронырнуть между кольями частокола… Числа указывают вход, они же определяют и выход… Забыл — не выйдешь… Счет времени в руках людей… Поэтому у тебя, княгинюшка, греки и болгары не должны вести ваши летописи…

— Какая разница, Порсенна, кто записывает то, что уже случилось… Этого нельзя изменить…

— Можно подменить числа, княгинюшка, и вместо дня, когда случилась победа, поставить число, когда вышло поражение… Необходимо помнить дни побед… Только тогда, тогда можно рассчитывать и на следующие… Также нельзя забывать и дни поражений и избегать в эти дни предпринимать для тебя важное… А у тебя сидят греки… Что могут они смыслить в русской жизни? Феогност, приятель Валега… И второй — не помню его имени, вечно утирает свой нос…

— Что тебе дались числа, Порсенна? — спросила княгиня Ольга устало. Она тоже не помнила имени второго грека…

Старик посмотрел на нее, как показалось ей, несколько отрешенно:

— И где же располагается твое царство времени? Это очень сложно донять нам, простым смертным… Но на вход в него часто указывает… Не пугайся… Голова. Да, да, голова героя или человека… или бога… Как голова библейского вашего Адама у подножия Голгофы… Или голова кельтского Врана, достигшего островов Блаженных в океане… Потом она была зарыта в городе Лондоне у подножия Башни и охраняла его от всех нашествий… Голова — это вход в царство времени, новый его счет…

— Ах, Порсенна, не могу я слушать все эти сказки… У меня — Марина и Малуша… — Княгиня Ольга не успела докончить, как Порсенна ее прервал:

— Я знаю, что Малуша тяжела…

— Но откуда ты это знаешь? — вскричала княгиня.

Порсенна посмотрел на нее недоумевающими глазами:

— Это всем рассказал гадатель, звездочет Аноза–Фарид… Он выскочил из своей башни и носился по двору с криком: «В Киеве родится великий, огромный святой князь! Он будет как Александр Македонский…» Я сам слышал эти вопли. Вот только не знаю, кричал ли он, что матерью его будет Малуша… Может быть, кричал, когда я не слышал… Так ему сказали звезды… Родилась какая‑то звезда, вот он и выскочил…

Княгиня Ольга будто опомнилась — все встало на свои места, и она перевела дух. Страх как‑то медленно, но уходил.

Она вдруг услышала тяжелое дыхание Порсенны и произнесла ласково:

— Ты не сказал еще мне того, из‑за чего пришел в столь ранний час…

— Да, не сказал, — как эхо повторил старик. Он заметно устал, и пот выступил на лбу, может быть, от горячего питья или напряжения.

Порсенна смотрел на княгиню Ольгу, и она смотрела на него.

— Отошли Малушу из Киева, — наконец сказал он.

— Я и сама так думаю, — ответила княгиня Ольга как о деле, давно решенном. — Не знаю только, согласится ли сама Малуша. .

— Согласится, она ведь разумная, — выдохнул как‑то шелестяще Порсенна. — Но с ней нужно послать хорошую охрану…

Княгиня Ольга вопросительно взглянула на него, и он кивнул.

Порсенна непривычно оглянулся на дверь и заговорил тише:

— Помнишь ли ты, княгинюшка, как сюда прибыл много лет назад древлянский князь Мал со своей супругой на сносях?.. Он выглядел тогда озабоченным, будто что‑то искал и не нашел… А княгиня Малова родила тогда девочку… И обе чуть не умерли… Едва спасли… С трудом добрались они назад… Я хотел сказать князю Святославу, кого искал и не нашел древлянский князь Мал…

Порсенна замолчал. Княгиня Ольга не перебивала это молчание.

Наконец он будто очнулся:

— Князь Мал искал воеводу Свенельда, который потом пришел в Древлянское княжество с князем Игорем и помог его гибели… Святослав уже зрелый воин, и Свенельд рядом с ним… Я не хочу, чтобы и Святослав погиб, как его отец… Я пришел предупредить Святослава, но он не стал меня слушать, решил, что эти мои подозрения ни на чем не основаны… Он меня не обижал, он всего лишь от меня отмахнулся… Он не поверил мне… Он сказал, что нелепо было бы князю Малу ехать в Киевское княжество искать воеводу Свенельда, когда тот мог сам прибыть к Малу… И все‑таки я знаю, это так… Мы поспорили с князем Святославом, я просил его не доверять Свенельду… Он даже чуть рассердился на меня… Сказал, что воевода проверен во многих битвах и никогда его не подвел… Я сказал, что можно быть верным тридцать раз, а в тридцать первый раз предать… Святослав совсем разгневался, и я понял, что все бесполезно… Потом он рассмеялся, сказал, что хорошо помнит, как погиб Ахиллес, и этого с ним не случится… Но хуже этого…

Порсенна взглянул на княгиню Ольгу своими выцветшими глазами, и она увидела в них слезы.

— Ты так глубоко переживаешь это, Порсенна? — спросила княгиня Ольга.

— Да, — ответил он. — Когда вышли мы со Святославом, то во дворе я увидел Свенельда и понял, что он все слышал, что я говорил князю Святославу о нем… Не знаю, как, но слышал, слышал. Я по нему увидел, что он все слышал… Он смотрел мимо меня… И я понял, что мне не суждено добраться до земли моих предков…

— Что ты! Что ты, Порсенна! — вскричала княгиня Ольга. — Ты устал и нездоров, и тебе все мерещится, как нянька наша говорит… Она даст тебе охранительных трав на дорогу, и ты спокойно доберешься…

— Нет, княгинюшка, скорее всего мне суждена случайная смерть в дороге…

— Тогда не езди, — воскликнула княгиня Ольга. —

— Нет, не могу, нужно попытаться добраться… Но я потому решил тебя тревожить глупым рассказом моим… Если я умру в дороге, значит, Свенельд испугался моих предостережений князю Святославу, и ты постарайся сделать все, чтобы воевода больше не ходил бы с ним в походы…

— Ты же знаешь, что Святослав неукротим в своих решениях… Если он в чем‑то уверен, его нельзя ни свернуть, ни остановить…

— И все же постарайся… Смерть князя Игоря до сих пор не разгадана, и Свенельд там играл важную роль, совсем не ту, что он потом выставлял… Он предал князя Игоря… Я хочу, чтобы ты это знала… Я хочу, чтобы, если я не вернусь, ты это не забыла… И еще одна важная тайна… Я открыл князю Святославу то единственное число в году, когда он может захватить хазарскую крепость БЕЛАЯ ВЕЖА и этим начать покорение Хазарии… Он теперь не отступится от этого… Но важно ему победить… БЕЛАЯ ВЕЖА — ключ к Хазарии…

— Ты что же, побывал в царстве времени? — нашлась княгиня Ольга, чтобы отвлечь старика от тяжелых предчувствий.

И он ответил медленно и торжественно:

— Да, да, да… Слушай и запомни, тебе тоже нужно непременно это знать — вдруг Свенельд начнет отговаривать Святослава от этого числа? БЕЛУЮ ВЕЖУ Можно захватить только в шестой день зареня[218], как в этот день был взят войсками римского императора Тита Иерусалим[219]… Хазария — наследница Иудеи и числа говорят только так… И только в этот день Святослав возьмет БЕЛУЮ ВЕЖУ…

Порсенна закрыл глаза, и по его морщинистой щеке скатилась слеза.

Княгиня тронула старика за рукав. Глубокая нежность к нему наполнила ее душу: «Вот уйдет он…»

Старик вскочил на ноги проворно, как юноша:

— Я должен идти… Меня ждут…

Ольга подошла быстро к своему ларю, подняла крышку И вынула кожаную калиту[220] с гривнами. Она обняла Порсенну.

— Прощай, княгинюшка! — только и мог вымолвить старик. Она тоже была в слезах..

— О Русь! Этот спасительный для всех народов МОСТ между Европой и Азией! Может быть, мне удастся пересечь его с юга на север… — пробормотал этруск.

— Какой еще мост, Порсенна? — едва выговорила княгиня Ольга.

— Русь, в прошлом Скифия — это великий мост между Европой и Азией. Это понимал персидский царь Дарий, когда шел завоевывать Скифию, чтобы выйти и к Азии и Европе одновременно… Тот, кто захватит мост, будет владеть миром… Русь — Мост Мира… Поэтому сколько будет она существовать, столько и будут за нее драться… Отравлять колодцы, реки, убивать воинов — стражу… Ссорить между собой князей и воевод… Захватывать ваших древних богов и объявлять их никудышными… Не буду, не буду, княгинюшка… Знаю, что Русь обречена на христианство… Уж если Святослав…

— Что Святослав? Не понимаю, о чем ты говоришь, — еле слышно сказала княгиня Ольга.

Старик махнул рукой:

— Он тебе потом скажет — придумал, вывез из Болгарии какое‑то новое христианство — не то, которое у тебя… Спрашивал меня, не слышал ли я о нем…

— Ах, Порсенна, как не вовремя ты собрался уезжать… Сил моих на всех нет… Голова кругом идет… Марина совсем пошла колесом, будто на Ивана Купалу или Красную горку с горы огненным пламенем катится…

— Марина очень опасна для жизни, — сказал просто старик.

Иногда он находил самые, обыденные слова для, казалось бы, запутаннейших событий…

— И что же делать? — спросила княгиня Ольга.

— Ты ничего не в силах с ней сделать, она во власти лишь своего супруга — князя Святослава, — мудро заметил Порсенна и продолжал: — Нелегко тебе… Страна великая, большая, народов много… Но все на мосту… То из Европы идут, то из Азии тащатся… Вот сокрушит князь Святослав Хазарию, откроет дорогу из степей, которую сейчас хазары прикрывают. Торговле вашей они мешают — это правда… Византия с ними всегда заигрывает, вот и крепость БЕЛАЯ ВЕЖА выстроили… Мост, Мост — Русь… Все стремятся к этой переправе… Одолели гунны Мост–Русь и дошли сразу до края Европы… Но все ваши богатства — там, на севере… Север берегите…

— Неизвестно, что беречь — то ли внуков, то ли север, — шутливо проворчала княгиня Ольга. Она рада была, что Порсенна повеселел. — А ты князю Святославу говорил про мост? — спросила она лукаво.

— На него не действуют «песни прежних времен», как он выражается. Ну, мост — так так мост… Мост всегда лучше охранять следует, вот и весь его сказ… Вот ты, княгинюшка, это понимаешь, а он — нет… Мост перекинулся с севера на юг и с запада — на восток… И потом… это Первоземля… Когда еще она не делилась, как сейчас делится морями и океанами… Первоземля— это и есть Русь…

— Ой ли, Порсенна? — протянула княгиня Ольга. — По–моему, ты увлекся…

— Что тут увлекаться, — ответил этруск. — Я знаю, что Русь — это Первоземля, вот и все. Поэтому она Сокровищница, в ней скрыто то, до чего люди и вовек, может быть, не догадаются, а боги тоже смертны…

— Если только в царстве времени сохранится? — заметила княгиня Ольга, вытаскивая из ларя еще два кожаных мешочка. Один был с гривнами, другой — с драгоценными камнями и жемчугом.

— Возьми, Порсенна, это тебе, дорога дальняя… — сказала она.

— Думаешь, почему Малая Азия так связана с Русью? Троя… Ликия… Да потому, что когда не было Черного моря, которое вы называете Русским, это была одна земля, до самого до ИеРУСалима… (Он выделил РУС…)

— Могу тебе сказать, что, как и моего сына, такая древность меня не волнует… Когда не было Черного моря… Не все ли равно, что было тогда…

— Закон времени гласит, что все едино: что было, что есть, что будет… Вот это и есть самая мудрая Троица на земле, и христиане мудро ее использовали, чтобы объяснить несведущим людям тайну Божьего СОИЗВОЛЕНИЯ. Только это триединство — каждое отдельно, слитое вместе и неслиянное — живет вечно, а люди бегают и тормошат то один край, то другой, то третий, но все слитно — никак не могут схватить. Помнишь, как Иван–царевич Жар–птицу? Это он время из Царства времени пытался похитить… Она перья роняет, а не дается… Я знаю, что один христианский святой, чтобы объяснить людям, что такое Троица, сжал в руке кирпич, и тогда из него потекла вода вниз; вверх вырвалось пламя, а в руке осталась глина. И все поняли Троицу…

— Это святой Спиридон, — прошептала княгиня Ольга, — он был другом святого Николая Мирликийского, его чествуют, что и Световида… День начинает прибывать…

— Вот–вот–вот, — радостно подхватил Порсенна. — И человек связан со своими пращурами… и родится сейчас, и уже известны все его будущие внуки и правнуки, и его жизнь влияет на их будущую жизнь, как наша — зависит от наших предков…

Княгине Ольге, как девочке, хотелось оттянуть миг расставания, и она была готова слушать и слушать «сказки Порсенны», как она их называла.

В дверях возник Акила, а за ним маячила долговязая рослая фигура… Это пришли за этруском.

Старик схватил руку княгини, поднес к своим губам, и горячая слеза его упала ей на кожу.

Прощай, Порсенна!

Примечание автора

Пермская система, период во всех мировых геологических справочниках называется PERM. Это последний период палеозойской эры. Началась 280 миллионов лет назад, продолжительностью 45 миллионов лет. Впервые выделена у нас в России в Пермской области английским геологом Р. Мурчисоном на Урале и Русской равнине. Этот край действительно является Первоземлей.

Глава 23

Маг и предсказатель

Объяснение с князем Святославом было неожиданно бурным. Он обрушился на няньку и ее старческие глупости: она‑де надоедала ему, говорила, что хотят подложить ему отравленную еду. Умоляла его непременно бросать в огонь по кусочку всего, что он ест. Но особенно взбесило Святослава то, что вечером, когда к нему пришла супруга его Марина, очень оживленная и веселая, и они сидели за трапезой вдвоем, а он, шутя, бросил что‑то в огонь, чтобы ее удивить, не помнит точно, что именно, кажется, кусок какой‑то рыбы, то в очаге заклубился дым, разноцветный, как павлиньи перья, раздался непонятный треск или вой, или чуть ли не гогот, и из соседней горницы выскочил лебедь с такими песнями трубными, которые он отродясь не слыхивал…

— Это нянька подсунула мне лебедя! Мне, киевскому князю! — кричал Святослав. — Я и не знал, что лебеди чувствуют яды и их для этого держат в домах… Но и знать этого не хочу!

«Да, — подумала княгиня Ольга про няньку с Гелоной, — вербеной они не обошлись… Марина прибежала ко мне, потому что нянька поняла, что еда у Святослава была отравленная… Она постаралась опередить ее, и успешно…»

Она молча слушала сына, не произнося ни слова. Такие же вспышки гнева были и у отца, князя Игоря.

Князь Олег никогда не выходил из себя и как‑то сказал: «Тот, кто в гневе, тот почти слеп…»

Наконец князь Святослав успокоился, улыбнулся и поцеловал ее в щеку. Она засмеялась:

— Советов тебе давать я не рискую!

— Я люблю ваши советы, мамо, но только тогда, когда я их спрашиваю. — Святослав был все еще резок, и у нее застучало сердце…

— Не княжеский двор, а сборище каких‑то бабок, гадалок, скифок… Где это видано, чтобы в княжеской спальне лебеди выскакивали с криком. — Князь Святослав захохотал, но смех этот не был веселым.

— А тебе было бы по нраву, если бы вместо лебедя выскочил с криком ворон? — спросила сына княгиня, найдя силы улыбнуться. У скифов в царских покоях держали лебедей и воронов, которые способны почуять отраву, брошенную в огонь. А если бы при этом был павлин, то он бы радовался…

— О! Мамо, вы можете на скифский лад все это устроить у нас в Киеве, — сказал Святослав.

Княгиня Ольга промолчала. Святослав прошелся быстрыми и резкими шагами по ковру. Он тоже молчал, и она увидела, как морщинка перерезала ему лоб.

Защемило грудь, но нельзя было произнести вслух то, что было самым важным и что знали они оба: да, Марина пыталась отравить мужа…

Святослав опять пробежал до стены и повернул обратно, подошел к матери:

— Я отослал Марину из Киева…

Княгиня знала об этом. Она уже пережила бурное прощание с невесткой, когда та ворвалась к ней ночью проститься, плакала и просила позаботиться о сыновьях, зная, что и просить об этом нечего — бабка заботилась о них лучше матери.

Марина душой учуяла, что княгиня ее простила.

Гордая голова невестки склонилась перед ней. Они обнялись.

— Сердце Святослава отходчиво, он тебя скоро вернет, не горюй! — сказала ей Ольга.

Слезы стояли, не пролившись, в глазах Марины, и она тихо произнесла:

— Нет, мне уже не вернуться…

— Не говори так, Марина, все может вернуться, — сказала шепотом княгиня Ольга.

Та подняла голову:

— Нет, это уже безвозвратно, я… я… Святослав отправляет меня за Чернигов на озеро Старуха — не то, что сразу за ним, а на второе озеро Старуха, недалеко от места, где в Десну впадает Снов. На озерах стоят святилища Макоши, перед ее главным Святилищем — в Макошино… На озерах Старуха живут старые ее волховы… Святослав отправляет меня туда, откуда уже не будет выхода… в молодость…

-— Ты бы хотела отправиться на озеро Хотинь к богине Ладе? Это чуть подальше по Десне, — горько пошутила княгиня Ольга.

Но Марина, чтобы не зарыдать, ничего ей не ответила, только порывисто обняла княгиню.

— Ни о чем не тревожься, а я тебя не оставлю, — сказала та.

Княгиня Ольга сдернула с постели соболевую свою накидку, сложила ее мгновенно и сунула Марине в руки.

— Там может быть холодно, а это тебя всегда согреет…

И они поцеловались.

Слова сына вернули Ольгу к действительности.

— Я знаю, что вы, мамо, как христианка, простили Марину… Я знаю о вашем прощанье… — продолжал Святослав.

— Марина — мать твоих детей… — сказала княгиня Ольга.

Оба молчали долго. Наконец княгиня Ольга спросила:

— А Малушу ты оставляешь здесь?

— Да, Малушу я оставляю здесь… в Киеве… при себе… и при вас, мамо… Я бы просил вас переговорить с этим сумасшедшим… звездочетом…

— С Анозой? — спросила княгиня Ольга.

Ну да, с этим безумным, что ночью бегал и кричал по двору: «Над Киевом встала новая звезда, здесь во дворце родится великий светлый князь и царь…» Всех переполошил, перепугал, Марину ополоумил…

Княгиня Ольга засмеялась:

— Так ты Малушу оставляешь здесь, чтобы сбылось предсказание мага?

— Мамо, ваша догадливость меня пугает, — неожиданно покраснел князь Святослав. — Конечно, я хочу, чтобы мой сын был великим и светлым князем, да еще царем… Правда, у нас на Руси только князья, но я завоюю Византийское царство, и он будет царем Византии и Руси…

— Ах, мой сын, и когда ты только оставишь свои походы? Киеву нужна мужская рука… Я бы хотела наконец передать тебе княжество;.. Оно требует многих трудов…

— Но Киевом и княжеством правит совсем не слабая женская рука… Вы так распорядительны, управляетесь со всеми, что иногда я думаю: я бы за всем не поспел…

— Ах ты, хитрец, мой сын!.. Ты хочешь своей похвалой смягчить мне огорчения… Не удается… Я не перестаю волноваться о судьбе Малуши… и Марины тоже…

Княгиня Ольга знала суровый закон общения: если хочешь, чтобы сила была на твоей стороне, не Привноси в беседу лишнего знания. Из‑за него на смену дружелюбию может прийти разлад, будет задето самолюбие или гордость твоего собеседника, которого может рассердить то, что знают о нем то, что он пытался утаить или скрыть. Божественное установление богини Лады — мир — сразу исчезнет, если даже внешне ничего плохого не произойдет. Недовольство словно дурная вода уйдет вглубь и может застояться болотцем, а там уж заведутся потом и все твари негодные…

Редко кого можно предупредить об опасности…

Не понимающий да не поймет. А пока растолкуешь — и время пройдет, и все совершится, чего хотел бы миновать…

Князь Святослав ничего не сказал о болгарке, и княгиня Ольга решила тоже не упоминать о ней: придет минута — скажет.

— О чем же мне нужно поговорить с предсказателем? — только и спросила княгиня Ольга. Ей хотелось выказать сыну свою покорность и тем смягчить его, встревоженного, напряженного и расстроенного. Видимо, нелегко далось ему решение об отправке Марины[221] на озеро Старуха за Чернигов…

Может быть, было неприятно и известие о добром прощании матери со своей невесткой.

Святослав недовольно поморщился:

— Он пришел ко мне просить разрешения отправиться с караваном купцов в Биармию… Ты же знаешь, как это далеко — за Волжской Болгарией… Да и купцов туда прямо не пропустят… Там тройные заставы и передают товары из рук в руки… Звездочет же ищет какую‑то гору и хочет туда непременно проникнуть… Не знаю, что делать со стариком, — сказал Святослав задумчиво. — Мало мне одного Порсенны…

— Я очень тревожусь о Порсенне, — сказала княгиня Ольга, — он уехал в нездоровье и предчувствиях…

Князь Святослав посмотрел на мать пытливо. «Как он, однако, переменился, совсем его настроение поменялось», — невольно подумалось княгине Ольге. Однако она и виду не подала, что Порсенна что‑нибудь ей поведал.

— Мне скучно без Порсенны, он меня забавлял, и утешал, и душу согревал… Тебя никогда нет, а с ним было как‑то надежно… Несмотря на все его бредни… Впрочем, я все это уже впитала в себя и настолько поверила, что мне кажется, все так и есть, как он уверяет, бедный наш этруск… Все мы этруски…

Святослав засмеялся.

— Вот–вот, мамо, вы можете стойко слушать все эти сказки–бредни–загадки… Взрослые люди, как дети, тешатся невесть чем… А я не могу… У меня сразу скулы сводит. Какая еще гора?! Пусть хоть сто гор, но если он предсказывает рождение могучего и великого сына у нас, то следует ли его отпускать? Отпускать немедленно после его предсказания?

Княгиня Ольга про себя только ахнула: «Нет, не зря, не зря Святослав ее плоть и кровь, он сразу понимает и чувствует то важное невещественное, что подчас важнее и сильнее самого вещественного и зримого. Ай да Святослав!»

Княгиня Ольга улыбнулась сыну:

— Поверил, что родится могучий князь и царь?

И мальчик ее, сыночек, детинушка–кровинушка, улыбнулся доверчиво и ласково, вздохнул едва слышно:

— Поверил… И Малуша поверила…

Мудрая княгиня Ольга никогда не вопрошала о том, что уже совершилось.

Малуша не сказала ей, что понесла от князя Святослава. Нянька не призналась поначалу, что подсунула в спальню к Святославу лебедя, который криком своим и указал на подложенную отраву. Но ни Малушу, ни няньку княгиня Ольга не вопрошала: «Почему? Почему не сказали? Почему обошлись без нее?!»

Значит, так надо было, значит, как говорил князь Олег, так звезды встали.

То, что совершилось, то уже прошло, и ты не можешь никак на это повлиять, значит, хлопочи о том, что в твоей еще власти. Может быть, это правило позволяло княгине Ольге держать в своих руках все крепче, чем если бы она суетилась, упрекала и укоряла.

Ничего нет в жизни бессмысленнее упреков. Упрек — это выражение твоего несовпадения с жизнью. Она — сама по себе, ты — сама по себе. Ты ее не знаешь, не понимаешь и потому упрекаешь всех вокруг, что они живут не так, как бы тебе хотелось. Они думают иначе, ты хочешь одного, они — другого… Правда, иногда хотим одного, вот как нянька хотела спасти Святослава — и спасла его…

После смерти князя Игоря самой заветной жизненной целью княгини Ольги стало — спасти то, что осталось… В ту пору казалось, что обрушился весь мир и уже ничему не уцелеть.

Но остался Святослав, осталось княжество — и их необходимо было спасти. Вот тогда княгиня Ольга смогла пересилить себя, отлучиться от всех упреков. Все казалось опасным болотом, всюду чудились враги, причастные к гибели князя Игоря… Упрекнешь — и тебя столкнут в болото. Упрекаешь — значит, недовольна, значит, готова сражаться. А таких только добивать, убили князя Игоря — убьют и ее и Святослава… А княжество Киевское соединят с Древлянским… и все…

Не показывать своего недовольства, не выдавать своих намерений — вот чему пришлось научиться сразу и навсегда. Не упрекать никого и никогда!

Упрекают других слабодушные, те, что наивно и понапрасну верят в возможность изменить людей: я упрекну, он переменится от одного моего упрека, потому что до этого он не понимал, как надо жить и поступать» а вот я упрекнула, значит, объяснила, теперь все пойдет иным путем, и тот, кто совершил не то, что следовало, начнет другую жизнь — после твоего, конечно же, справедливого упрека. Как может быть иначе? Ты всегда права, у тебя справедливость за пазухой — только вынь да покажи… Но тогда поняла княгиня Ольга, что никакими упреками доказать справедливость невозможно, ее можно устанавливать — увы! — только силой…

Есть у себя сила и желание быть справедливой — установишь справедливость. Нет охоты и силы — все погрязнут в запустении несправедливости, необоснованных притязаниях и ложных обвинениях.

Людей нельзя изменить, важно лишь распознать их действительные, искренние намерения и чувства.

И желание упрекать часто вытаскивает на свет не то, что ты сам спрятал, а то, что люди искусно скрывают от тебя, ты не понимаешь важного и существенного, и вдруг рождается упрек — то есть противоречие между тем, что есть на самом деле, и тем, как ты думаешь. Значит, твои мысли ложны..i вот и все…

Спасти то, что осталось, и не упрекать никого и ни в чем — было существом жизненного поведения княгини Ольги. Это было полным отказом от высокомерия — княжеского, человеческого, прежде — жреческого, от высокомерия правительницы и матери сына князя Святослава… ,

Княгиня Ольга очнулась от своих мыслей.

— Да, да, спасать и не упрекать, но как же это трудно…

Скифы уверяют, что люди самые опасные существа, нескольку живут не по божественным установлениям природы, как она велит жить, а по тем придуманным законам, которые они сами глупо устанавливают, впоследствии разочаровываются в том, что еще недавно силой вводили» придумывают что‑то новое и опять проливают кровь, чтобы утвердить вновь построенное, — и снова неудачи, и опять все сначала… В природе человека постоянно проступает звериное, человек всегда полузверь… И только избранные способны воспринять Христа… Но вот во многих княжествах и странах уже всеми почитается новый Бог, и это лучше всего помогает бороться со звериным…

Кто победит зверя в человеке? И победили ли скифы зверя, зверей, звериное? В себе?

Почему так сорвалась Марина? При всех ее недостатках в ней было и много хорошего… Святослав сказал:

— Я как верховный жрец–волхв могу услать Марину — на время, на время… Ей нужно придти в себя… Да и я не могу каждый день думать о том, что она еще вытворит… Хорошо, что дети давно с вами, мамо…

Он оборвал себя, но княгиня Ольга знала, как его заботит Малуша…

— Я давно не видел Анозу–Фарида, он сильно постарел, Согнулся и испугался меня заметно… Он не знал, как я отнесусь к его пророчеству. И стал говорить, что к яслям Иисуса Христа пришли волхвы, они верно вычислили его рождение. И они первыми стали исповедовать в мире единого Бога… Я наведался к нему в башню днем, но там горели три огня, стояли зажженные свечи… Вокруг были разложены пергаменты и сам старик взъерошенный какой‑то. Уж не потерял ли он рассудок. — Князь Святослав посмотрел на мать и — улыбнулся своей открытой широкой улыбкой, которую она так любила.

«Наконец‑то оттаял!» — подумала она про себя.

— Я тоже давно его не видела, он сидит у себя затворником, ночами смотрит на звезды, днем что‑то пишет, а у меня и без него столько хлопот, — почти оправдывалась перед сыном Ольга.

— Мамо, я не знаю нигде правительницы столь расторопной и умелой, как АРХОНТИССА РОССОВ ОЛЬГА, — произнес Святослав торжественно, приблизился к ней быстро, встал на колено и поцеловал ей руку.

Княгиня Ольга зарделась, как девочка.

— Ты хочешь, чтобы я с ним увиделась? — спросила сына она поспешно.

— Да он за дверью стоит и умирает со страху! — опять засмеялся Святослав. — Только вы уж поговорите с ним без меня… Прошу вас, мамо…

Князь Святослав поцеловал. мать в щеку и быстро, как барс, подскочил к дверям. Там стояли Аноза–Фарид и верный Акил. Княгиня Ольга подняла лишь брови, а Акил, исчезнув на мгновение, уже внес поднос с угощениями.

Княгиня Ольга была приветлива.

— Прошу, прошу, Аноза–Фарид, рада увидеться, располагайтесь и угощайтесь…

Они взглянули друг на друга радостно, потому что всегда испытывали взаимное уважение.

— Не обижают ли вас мои слуги и не терпите ли вы лишений? Исправно ли вы получаете то, что вам следует получать? — спросила Ольга.

— О да, княгиня, — ответил Аноза–Фарид.

Он заметно волновался и был бледен.

— Я слышала, что вы предсказываете нашему роду и княжескому дому торжественнее событие… — сказала княгиня Ольга.

Аноза–Фарид вскочил, так что его белые одежды взметнулись.

— О княгиня, я виноват перед вами, что не вы первая услышали от меня эту радостную весть… Я выскочил из башни, чтобы бежать к вам, и встретил во дворе вашего лекаря Валега… Я не успел его предупредить, но мне казалось, что он сам должен понимать столь ясные и высокие вещи, однако врач громко крикнул, и там во дворе… его услышали княгиня Марина и с нею другие жрицы Макоши… Они бросились бежать с криками, а я едва не умер от огорчения, что не сумел донести до вас такое сокровище…

«Вот оно что! — подумала княгиня Ольга, — как необходимо всегда выслушивать всех… Валег есть Валег, то‑то он и глаз давно не кажет… А я‑то думаю, почему его давно не видно?.. На все всегда есть своя причина… Только нужно ее узнать…»

В узкогорлом кувшине стояло греческое вино, и княгиня Ольга пригласила гостя его отведать, но он отрицательно покачал головой:

— Спасибо… спасибо…

Аноза–Фарид увидел, что княгиня Ольга нисколько на него не сердится, и сказал: «А вот князь Святослав был очень разгневан! Я слышал даже, что с княгиней Мариной у них вышла размолвка…»

«Все‑то он знает, хотя и сидит в своей башне, а я вот хожу повсюду, а все проплывает мимо», — подумала с досадой княгиня Ольга. Впрочем, что бы ни творилось на княжеском дворе, немедленно становилось известно всему Киеву… Это уж так…

— Вы совсем стали затворником, Аноза, — сказала княгиня Ольга. — Прежде вы больше гуляли и интересовались жизнью вокруг…

— Вы правы, княгиня, — ответил гость, — но последнее время я столь захвачен своей великой целью, что дорожу каждым мигом…

У княгини Ольги мелькнула мысль: «Может быть, Святослав не зря назвал его безумным…»

— Какая же великая цель владеет вами, досточтимый Аноза–Фарид, что не позволяет вам наслаждаться отпущенной нам жизнью в полной мере? — спросила княгиня вежливо. — Ведь Киев так хорош, цветущие сады, заливные луга за Днепром, острова, ладьи причаливают в Почайне с заморскими гостями…

Она даже засмеялась от того удовольствия, которое выразилось на лице Анозы–Фарида.

О княгиня! Из вас на Востоке получился бы прекрасный поэт! — ответил он радостно. — Скоро я смогу преподнести вам в дар плоды моего труда… И уж это вы узнаете первой…

Княгиня Ольга наклонила голову в знак благодарности. Он продолжал:

— Я исповедую учение нашего пророка Заратуштры[222]. Греки прозывают его Зороастром. Он жил очень давно — две тысячи или полторы тысячи лет назад. Главная наша книга «Авеста»[223] — многие ее гимны написаны самим пророком. Только зороастрийцы могут наблюдать ход светил и по ним предсказывать надвигающиеся события. Только мы действительно понимаем язык звезд, для всех остальных небо закрыто. Я привез с собой древний список «Авесты» и удивился совпадению ее названия с вашим словом «весть», я застал на Руси многие обряды, близкие зороастрийским, прежде всего — поклонение огню. У вас в каждом доме и каждой хижине горит живой огонь, и все почитают его, печь — главное, и бабы молятся ей… Я говорю о вашей древней вере, я знаю, что вы, княгиня, исповедуете веру в Иисуса Христа, но ведь это мы, зороастрийцы и маги, первыми пришли ему поклониться, мудрецов вела Вифлеемская звезда, и они принесли младенцу подарки… Золото, смирну и ладан…

Аноза волновался, он налил себе меда и почти судорожно выпил его. Княгиня подумала с досадой, что она давно не общалась со звездочетом, хотя всегда ей нравились беседы с ним. Аноза–Фарид был любезным и доброжелательным человеком, но с женщинами общался мало, говорили, что его жена умерла от родов вместе с младенцем…

Оживленные его глаза сияли и будто лучились.

— Все на Руси было и продолжает оставаться для меня неизведанным, я нахожу здесь все новое и новое… Такое прошлое! Удивительное! Вы, русские, сами не знаете, насколько вы близки нашему пророку Заратуштре! Поэтому я уже давно стал переводить «Авесту» на ваш язык, мой труд близок к завершению, и я надеюсь, что скоро, княгиня, смогу преподнести его вам в дар…

— Я буду рада принять его, Аноза–Фарид, — вежливо откликнулась княгиня Ольга, хотя про себя отметила, что вряд ли киевлянам, полянам, древлянам, словенам Новгорода и Пскова нужны чужие древние книги…

— Вы, наверное, думаете, княгиня, зачем русским старые и чужие древности? — будто угадал он ее мысли. — Но только здесь, на Руси, стало мне понятно, что самая древняя, самая старая древность была, возможно, у нас общая… Более близкая, чем в еврейской Библии, которая стала общей для всех христиан, какому бы народу они ни принадлежали… И поверьте, княгиня, что предки наши очень, очень близко общались…

Княгиня Ольга невольно улыбнулась. Щеки Анозы–Фарида вспыхнули.

— Но, княгиня, это уже не есть мудрость, это есть предсказание… — всплеснул руками Аноза–Фарид.

— Вы знакомы с Гелоной? — спросила княгиня Ольга.

— Я не только знаком, я многим ей обязан, она дала мне тексты старинных скифских гимнов, которые почти совпадают с гимнами из «Авесты»… Но «Авесту» написал пророк Заратуштра, а он включил в нее и самые древнейшие гимны, написанные задолго до его рождения… Гелона уверяет меня, что существовал сакральный скифский язык, на котором были написаны и старые гимны из «Авесты», и «Вед»[224] — это слово тоже понятно славянам: ведать — знать… А от него потом уже произошли и язык «Авесты», и язык «Вед»… «Веды» принесли в Индию арии[225], когда пришли туда из причерноморских степей.

—…где жили царские скифы? — спросила княгиня Ольга.

— Ах, княгиня, мне часто говорил Порсенна, какое удовольствие он получал, общаясь о вами и беседуя о самых отдаленных от обыденной жизни вещах…

— А в чем же, по–вашему, заключена близость между учением вашего пророка и поклонением нашим древним богам? — поинтересовалась княгиня Ольга с любопытством.

— Если я не утомлю вас, княгиня, — начал Аноза–Фарид…

— Нет, нет, мне любопытно узнать, во что верит тот, кто предсказал рождение великого моего внука… Ведь так?

— Так, так, княгиня, — радостно воскликнул перс. — Я только боюсь быть слишком назойливым и длинным…

— Ну, вы и так «длинный!» — сказала, улыбнувшись, княгиня, разумея его рост. Но Аноза уже не понял шутки — он волновался.

— Вы, княгиня, немало слышали от моего друга Порсенны о том, что русские и этруски — в близкой родственной связи… Однако здесь — иное…

Княгиня Ольга невольно отметила про себя правильность речи перса: еще несколько лет назад он коверкал слова, путал их, а тут… «С кем же он знается, постоянно и близко?» — подумалось ей.

— Я опечалена, что Порсенна сейчас отправился так далеко… Его нельзя было удержать… — произнесла Ольга.

Аноза–Фарид сложил ладони вместе и прижал их к груди.

О! Как я понимаю Порсенну… Я и сам собираюсь отправиться далеко… Жизнь на Руси перевернула во мне прежнее понимание, я увидел, что многие зороастрийские святыни расположены здесь или неподалеку… Й теперь мне кажется, что гора Хара–Березайте находится в Биармии… Сейчас к отправке туда готовится караван купцов…

— Значит, вы, Аноза–Фарид, — сказала княгиня лукаво, — пообещав мне поднести в дар русский текст вашей святыни — «Авесты», хотите бросить все и, не окончив труда, умчаться с какими‑то странниками?

— О княгиня, — Аноза–Фарид вскочил, — я забыл, что второе ваше имя — Мудрая… Как я мог быть так неосторожен! Вы правы… вы правы… На северо–восток идет караван не только купцов — вместе с ним идут и многие киевские скифы. Они хотят найти следы далеких своих предков, что когда‑то ушли из степей Меотиды — теперь Азовского моря туда, в предгорья… Это были царские скифы… Вместе с ними идет замечательная женщина— жрица…

Он не успел докончить, как его перебила княгиня Ольга:

— Гелона?!

— Наш пророк жил так давно, что многие сведения о его жизни потеряны, и все толкуют их как угодно… Я давно это понял… Сколько мнений есть о том, где находится священное озеро Ворукаша! Но никто не обращает внимания, что все воды, пролитые с небес, стекают в одно море ПУТИКА!.. Посмотрите, княгиня, ведь вам понятно это слово: ПУТИКА — ПУТЬ… И в этом море вода очищается и переливается в озеро Ворукаша… Из этого озера вода поднимается паром в небеса и дождем проливается на землю… Но ведь только Понт Эвксинский — или Черное море — связан с озером пресным — Меотидой или Сурожским… Значит, решил я, Сурожское озеро и есть священное для нас озеро Ворукаша… Я давно стремился на его берега, а оттуда уже попал в Киев…

— Значит, скифы издавна жили по берегам священного для вас озера Ворукаша? — спросила княгиня Ольга.

— Так, именно так, княгиня, — вскричал Аноза–Фарид, — скифы и привели меня в ваш город…

— Священные воды для нас так же важны, как и для вас, славян… Вы издавна поклоняетесь воде источников, ключей, ручьев, рек, озер… И ваш древнейший бог Троян — это наш бог–звезда Тиштрия, его все называют Сириус в созвездии Большого Пса… Ваш Троян, а наш Тиштрия управляет дождем и всеми водами на земле… Дожди шли, когда Сириус–Тиштрия всходил над горизонтом… Все зороастрийские календари, эти управляющие временем, отводили ему четвертый месяц года (первым был март — ваш сухий), у вас, славян, получается в Июне или вашем месяце — кресена, когда вы празднуете Ивана Купалу — Трояна… Иван Купала -— это и есть Троян… В восьмом гимне «Авесты», посвященном Тиштрии, рассказано, как перед весенним равноденствием, перед концом года — вы ведь тоже начинаете отсчет нового года в марте! — предводитель звезд–божеств Тиштрия в облике белого коня скачет и погружается в воды озера Ворукаша… От его быстрого погружения вода начинает бурлить, выплескивается и течет по земле. Тиштрия выходит из вод озера вместе со своим сподвижником Сатавайса — это ваш бог Световид… Они приносят на землю добрые дожди и урожаи… или засуху… Все воды и снега спрашивают: «Когда взойдет Тиштрия, когда вновь потекут реки?» Тиштрия вступает в битву с дэвом засухи Апаошей и побеждает его. А тогда звезда Сатавайса — ваш Световид — гонит воду дождем с небес…

— А какая же звезда Световид? — спросила княгиня Ольга с любопытством.

— Альдебаран из Тельца! Альдебаран из Тельца! — довольный тем, что его понимают, повторил Аноза–Фарид, — Альдебаран красного цвета, и все одеяния жрецов Световида и занавеси в его главном святилище на острове Рюген в Арконе — я знаю! — тоже красного цвета…

— Откуда?! — вскричала княгиня Ольга.

— Я был там с русскими молящимися, — ответил перс. — Боюсь утомить княгиню, но так всходили звезды в созвездии Тельца–Плеяды и Гиады… И было так четыре тысячи лет назад, когда «Авеста» и «Веды» создавались почти на едином языке… Но они же являются и священными книгами ваших предков–скифов[226]. И вашими тоже! Вашими!

Аноза–Фарид неожиданно застенчиво обратился к княгине:

— Я хочу прочитать вам гимн Тиштрии, как я перекладываю его на ваш язык:

Мы почитаем Тиштрию,

И звезды — спутниц Тиштрии,

И тех, что у Плеяд,

И мы Плеяды чтим,

И звезды Семизначные

Ведьм, колдунов отпор…

А звезды Семизначные — это ваша богиня Семаргл… Это Плеяды… Тиштрия одолевает всех колдунов и ведьм, которых посылает злой Анхра–Маныо, ведь именно в звездах — семя воды хранится:

Мы славим Тиштрия,

Блестящую, сверкающую звезду,

Таящую в себе семена вод.

По ней тоскует и мелкий, и крупный скот, и люди…

Мы славим Тиштрия,

Блестящую, сверкающую звезду,

По которому тоскуют воды

И стоячие, и проточные,

И ключевые, и речные,

Снеговые и дождевые…

Вот откуда ваш Купала — это бог небесных вод Троян…

«Однако хитер Святослав! Он видимо, уже слышал гимны о Тиштрии», — подумала княгиня Ольга, а вслух сказала: — Песни эти прекрасные… Но мне жаль, что нет Порсенны. Возможно, он вступил бы с вами в спор.

— Что тут спорить?! — Аноза–Фарид лишь рукой махнул. — Наш пророк Заратуштра учил, что в мире правят две силы — Добра и Зла, они равновеликие, их борьба и создает жизнь… Ахура–Мазда — это Добро, Ахриман — в «Авесте» — Анхра–Манью — Злой дух. Ахура–Мазда могуч, но не в его силах уничтожить Зло, подлого Ахримана… У вас тоже есть Чернобог, в христианстве есть Сатана, но он отстранен от управления миром. Ахримана злая триада: дух лжи—Друг…

— Как — друг? — переспросила княгиня.

— Вот–вот, опять слово, понятное вам, дух лжи — это Друг… Дух злой мысли — Ака Ман, дух грабежа — Айшма. Айшма — это ярость, буйство, насилие, разнузданность… Ахура–Мазда — Господь Мудрый, он не имеет человеческого облика, это Мировое Добро. И у него благая триада: Благие мысли — Благие слова — Благие дела… А мощь созидания и благую сущность выражает Святой Дух — Демиург! Как в Библии! Он носит имя Спэнта–Манью… Именно он борется со Злом в земной жизни. Дух Праведный! Священный! Благой! Добрый! Святейший!

— Аноза–Фарид, — сказала княгиня Ольга, — а что же общего с нашими обычаями?

Она боялась погружения в глубины учения…

— Как — что?! Даже земля в «Авесте» называется ЗАМ. Ведь похоже? У вас также происходит очищение перед Новым годом жилища, построек для скота, также носят плошку с заваренной ячменной или пшеничной мукой и зажженные свечи, конечно, со словами «Вон, нечисть и нежить», потом выбрасывают и плошку, и свечи, и старую рухлядь, наводят чистоту, к дверям прикрепляют ветки можжевельника, пекут горы пирожков, чтобы одаривать всех близких и знакомых, ставят кувшины с ячменным пивом, сажу за год собирают в горшок и вытряхивают на перекрестке трех дорог, где появляются злые духи…

— В самом деле похоже, — согласилась княгиня, — но у нас, кроме ячменного пива, стоят еще и кувшины с медом, который я и прошу вас отведать.

Аноза–Фарид быстро налил себе меда[227], сделал быстрый глоток и даже причмокнул:

— Какой вкусный малиновый мед! Да, да, пахнет малиной, поистине княжеский…

—А что пьют у вас? — спросила княгиня Ольга, — кроме пива?

— Наши предки пили напиток бессмертия хаому, но пророк Заратуштра отвергал его как вредное зелье. Хаому приготовляли из вереска или конопли, которую так любят скифы, или мухомора, или молочая… Растение замачивали в воде, толкли в ступе, выжатый сок смешивали с молоком и ячменным зерном и оставляли бродить на несколько дней… В древности боги убили бога хаомы, расчленили его тело и из растертых остатков изготовили напиток бессмертия…

— Но если ваш пророк запретил, значит, .вы не пьете? — спросила шутливо княгиня Ольга.

— Нет, не пьем, — вздохнул Аноза–Фарид, — хотя многие со временем перестали слушаться пророка…

— Вот–вот, — засмеялась княгиня Ольга, — начинают все хорошо, а вот как кончают…

— Да, дэв Ази в «Авесте» — это сама алчность… Учение Пророка Заратуштры просуществовало недолго, со временем народ восстановил своих старых богов и стал пить хаому, у индусов — сому… Но жрецы–маги остались ему верны…

— И вы среди них? — спросила княгиня Ольга.

— И я среди них, — повторил Аноза–Фарид.

Он некоторое время сидел неподвижно, будто внезапно погрузившись в свои мысли. Потом сказал быстро и весело:

— Что еще общего у нас? Да самое главное: и вы и мы поклоняемся огню. Огонь — Атар, сын Ахура–Мазды. Пророк учил, что огонь пронизывает весь мир… Небесный огонь… Огонь горящего дерева… Огонь — искра в теле человека, роднит его с Ахурой–Маздой… Огонь в глазах… И вы ведь так говорите всегда — есть огонь в глазах или нет его… Священный огонь — бэрэзи–савах, тот, что горит в храмах… И у вас — в святилищах… Всюду огонь! С тех пор, как я узнал, что в ваших храмах и святилищах вы предпочитаете жечь березовые поленья, меня не покидает чувство, что бэрэзи–савах связано с этим… А наша богиня Чисти? Эта богиня выбора между Добром и Злом имеет человеческие черты и она олицетворяет ученость, считается, что чем больше наук познал человек, тем вернее он выберет Добро… И у вас, княгиня, те же главные ценности — земля, человек, мир… Злых дэвов порождают дурные дела врагов мирной и оседлой жизни… Очень много общего с вами.;. И потом — одна вещь: бог правосудия Рашну — с золотыми весами… Я смотрю на русских и удивляюсь их чувству справедливости. То, что у вас нет рабов и вы так жалеете людей — может быть, Рашну — от вас?

— Вы как звездочет и предсказатель знаете больше меня, досточтимый Аноза–Фарид, сказала княгиня Ольга. — Оставшись верным своему пророку, вы и получаете от него свои необычайные знания…

Ей хотелось вернуться к предсказанию о грядущем рождении у киевского князя великого царя, но Аноза–Фарид был слишком погружен во вселенскую мощь своей религии.

— А вам не жалко отдавать что‑то от своего нам, русским? Пусть и в далеком прошлом? — спросила княгиня Ольга.

Звездочет поднял руки и замахал ими:

— Древняя часть «Авесты» называется «Ясна»… От йаз — йаг, что по–авестийски означает поклонение–почитание… Но ведь и вам это ясно? Может быть, страшная Баба–яга (Йага) идет с тех зороастрийских времен? Как и дэв зла? А священный пояс из 72 шерстяных ниток — кусти? Ведь и у вас пояса священные и ценятся много больше золота… 72 главы в «Ясне» — и 72 нити в кусти — поясе. Вначале не было ничего — ни земли, ни Солнца, ни планет, ни звезд — только бесконечное время — ЗЕРВАН АКАРАНА… И в ней был бог Ахура–Мазда (по–персидски Ормузд). И дух Зла Ангро–Манью (Ахриман) был также сразу… И Эра Творения длилась три тысячи лет… А затем наступила Эра Смешения Добра и Зла, и все мы живем в ней… И нужно бороться со Злом, а не прощать его, как велят христиане… Простите, княгиня…

— Князь Святослав также возражает именно против этого, — сказала княгиня Ольга из учтивости.

— Наши мудрецы на Востоке говорят: нельзя за зло платить добром, ибо тогда нечем будет заплатить за добро. Почему христиане этого не видят? Ведь прошла уже почти тысяча лет, как маги навестили новорожденного Иисуса Христа, а зло в мире нисколько не уменьшается…

— Вероятно, потому, — ответила княгиня Ольга, — что людям трудно перевести БЛАГИЕ МЫСЛИ и БЛАГИЕ СЛОВА в БЛАГИЕ ДЕЛА…

Аноза–Фарид посмотрел на княгиню Ольгу и прищелкнул языком:

— Мне очень жаль, княгиня, что при вашем киевском дворе устраиваются только состязания певцов, а не ученые диспуты. В них бы вы не только могли быть судьей, но непременно бы всех победили… Я разумею ученые споры философов и книжников…

Княгиня покраснела и сказала:

— А почему бы вам, Аноза–Фарид, не спеть у нас в гриднице ваши песни, что вы переложили из «Авесты» ?

— С удовольствием, — забормотал смущенно маг.

— Я непременно велю, чтобы вас пригласили, — сказала княгиня Ольга.

От смущения Аноза–Фарид запустил все пальцы в волосы, потом опомнился:

— Простите, княгиня, я очень волнуюсь и восхищен беседой с вами… Будет ли это всем слушателям важно? У русских и славян есть один страшный порок — они не помнят и не дорожат своим прошлым. Поэтому, конечно, на Руси мало осталось памяти от пребывания тут пророка Заратуштры, хотя для меня, здесь пожившего, теперь нет сомнения в его шагах по этой земле — ЗАМ по–авестийски… Впрочем, о том, что здесь ходил великий Пифагор и основал свои пифагорейские общины, мне рассказывали многие… Я склонен теперь думать, что Заратуштра с Пифагором могли встретиться именно на Руси — в Гиперборее — Скифии…

Княгиня Ольга внимательно разглядывала красивое, одухотворенное лицо звездочета. Он был почти старым человеком, но черные глаза его сияли, выгнутые дугой брови украшали лоб, густые волосы были тронуты сильной сединой.

— Пифагор был первым греком, что познакомился с учением нашего пророка и с ним самим, как говорят… Считают, что они увиделись в Вавилоне… Но скорее — здесь… Они жили в одно время и могли встретиться… Весь мир держится на числах, как говорил великий Пифагор. Иногда числа выплывают и становятся известны простым смертным, они их боятся, но управиться не могут. Вот знаменитое, «число зверя» 666, известное вам из христианской книги «Апокалипсис». Никто не знает, что это за число, но хочу вам сказать, что оно действительно грозное и связано с судьбой Иерусалима: вавилонский царь Навуходоносор осадил город в 596 году до нашего начала исчисления по Рождеству Христову, как ведут его сейчас многие… У нас счет времени иной… Навуходоносор захватил и разграбил город и увел жителей его в плен в Вавилон. А через 666 лет — в 70 году — римский император Тит опять захватил Иерусалим, храм был разрушен, жители уведены в плен, многие рассеялись… Что будет дальше — никто не знает, кроме нашего верховного Господ да… Часто нам не дано проникнуть в прошлое, иногда оно открывается звездам и числам…

— А разве ваши звезды говорят, у кого именно родится предсказанный вами царь? — спросила княгиня Ольга.

— Звезды говорят все тому, кто умеет услышать то, что они говорят, — вздохнул почти неслышно звездочет. — Царь великий, русский, могучий родится у Малуши… А как я это узнал, это моя тайна, простите, княгиня… История, когда она пишется великими мира, как правило, изменяется ими к своей выгоде… Весь мир знает, что скифы сокрушили могущество персов и прогнали царя их Дария вместе с войском. А вот Дарий написал об этом так: «Говорит Дарий, Царь: затем я с войском отправился в Скифию. Затем скифы, которые носят остроконечную шапку, выступили, чтобы дать сражение. Когда я прибыл к водному рубежу, тогда на ту сторону его со всем войском перешел. Потом я наголову разбил одну часть скифов, а другую захватил в плен… Вождя их по имени Скунха взяли в плен и привели ко мне. Тогда я другого сделал вождем, как было мое желание. Затем страна стала моей. Говорит Дарий, царь: эти скифы были вероломны и не почитали Ахурамазду. Я почитал Ахурамазду. Милостью Ахурамазды я поступил с ними согласно своему желанию». Я читал эти слова, написанные Дарием, скифским людям здесь, в Киеве, и они падали на землю от хохота, ибо знали, как было на самом деле. Что же — Дарий пошел походом, чтобы обратить всех к пророку Заратуштре? Это так важно — знать, как было на самом деле…

— Вот и Порсенна волнуется, чтобы все летописания велись добросовестно и чистыми руками, без обмана! — сказала княгиня Ольга.

— Первым о нашем великом пророке Заратуштре сказал греческий мудрец Платон — и добавил из его учения о времени в 12 тысяч лет: в первую половину появился Заратуштра, а во вторую сам Платон — как его воплощение и наследник… И Пифагор в противоречие обилию греческих богов учил, что бог — один, он есть разум, движитель и тепло все» го бытия, бог есть всегда благо, а грубая материя — есть зло, мрак и холод.

Бог Ахура–Мазда и Арта — праведность — вот добрая сила в мире… А я знаю, княгиня, что у вас за вашей могучей рекой Ра, вы называете ее Волгой расположена страна Арта[228]… А может быть, к северу от земли моавов[229]? Но я должен найти ее — это страна Высшей Праведности…

Княгиня пододвинула Анозе–Фариду кувшин с малиновым медом, который ему так пришелся по вкусу:

— Угощайтесь… Вероятно, мы, женщины, рожающие детей, должны заботиться о жизни в большей мере, чем мужчины — воины, жрецы, мудрецы…

Тот улыбнулся понимающе.

— О княгиня! Вас ведь величают мудрой, и вы тоже воительница, и были верховной жрицей… Есть у нас знаменитые маги, каким был «чудодей» Декимей при дворе правителя в стране даков[230] Буребисты. Это было тысячу лет назад, но мы все знаем его имя и даже то, что учился он в Египте… Мы, маги, — хранители времени, и мне приносили ваши древнеславянские календари на черных чашах — они были парные, и на одном — женском — было 9 разделений, на другом — мужском — 12. Значит, и время для мужчин и женщин протекает по–разному: когда женщина ждет дитя, то она думает лишь о том, когда его родит… Ведь так?.. Мы созерцаем 12 небесных знаков и бег через них планет, видим, как лунный диск испытывает увеличение или ущерб, насколько солнечный шар превосходит земной круг… Мир держится тайною… Вы ведь знаете учение жрецов: вода, прокрутив жернова мельницы, теряет силу… Вот и священные книги: чем меньше их читают — тем они сильнее. Поэтому силу священных книг держат для себя, чтобы самим остаться на вершине… «Авесту» и «Веды» совсем не знают на Руси — так позаботились ваши жрецы… Когда это произошло? Почему? Пока тайна… А ведь это и ваши книги… Три раза в год вы добываете живой огонь трением куска дерева о дерево: в зимнее солнцестояние, когда Святки Световида начинаются, в весеннее равноденствие — на Новый год и в летнее солнцестояние — на Ивана Купалу — Трояна… Почти одинаково звучат русские и древнеавестийские слова… У вас «светой» (от слова «свет»), «святой» — по–авестийски «спента» — наделенный сверхъестественной силой… Ваша вера — по–авестийски «фравар», «вар» — выбирать, у вас «мир» — по–авестийски «митра» — то есть мир, договор, в древний иранский бог Митра покровительствовал соблюдению договоров и согласия…

— Да, наши древности хранятся в полной тайне, — сказала княгиня Ольга. — И даже я не знаю этой тайны. Я никогда прежде об этом не думала и не опрашивала, а ведь вы понимаете, что не спрашивающий ничего не узнает…

Княгиня Ольга остановилась: ей показалось, что она этим признанием унижает себя, умаляет свою верховную власть. Однако ей, христианке, теперь это было нестрашно…

— Я знаю, что Порсенна искал их, — сказал Аноза–Фарид и замолк.

Он посмотрел на княгиню вопросительно: можно ли продолжать? Та кивнула:

— Да, да, ему дали «Книгу Велесову», и он был счастлив, как дитя, потому что обнаружил, что это почти точное, как у этрусков, описание жертвоприношения Велесу… Где‑то у них существовали…

— Таблицы? — быстро спросил Аноза–Фарид…

Княгиня Ольга подошла и открыла крышку второго ларя, стоящего в горнице, и вынула оттуда свиток, протянув его звездочету. Он жадно схватил пергамент.

— Да, да, это описание Евгубинских таинств… Здесь Порсенна сравнивает таинства этрусков в городе Икувине и принесение древней жертвы Волосу–Велесу… Жертвенных животных доставляли к алтарю со связанными ногами, потом животных убивали, потрошили, внутренности клали на алтарь как дары богам — особо сердце и печень. Тушу рассекали на части, тут же жарили и раздавали куски всем участникам обряда — церемонии. Это этрусское слово — выделяет Порсенна. Кур, голубей и других птиц также приносили в храм… А еще зерно, испеченный хлеб, пироги, плоды, мед, молоко, вино, масло, сыр… На всех алтарях курили благовония, и все люди вместе со жрецами пели песнопения.

— Все чтение этого пергамента мне пришлось выслушать, — княгиня засмеялась, — Порсенна упивался сходством слов и обычаев… Чуть не пел каждое… слово…

— …У этрусков — азериату, у русских — озарите, освятите, у этрусков — ампариту, у русских — обдайте паром, — громко читал Аноза–Фарид, — у этрусков — вейей, у русских — вейте, у этрусков — врту, у русских — вертите, дейту — дуйте, курату —курите, хабиту — губите, мута — мойте, пейка — пеките, прусекату — просеките, пуртупите — протопите, тениту — тяните, укруту — закрутите путы, веревки, превилату — приволочь к месту, сумейстите — совместите жертвы, пурату — потрошите, вапуту — вапефире — вопите, прославляйте жрецов, хостату — гостите, престате — простите…

Княгиня Ольга перебила чтение:

— Порсенна едва с ума не сошел от радости — настолько это все похоже… И вот теперь он мечтает найти другие книги Белеса… Ему сказали, что их много…

Аноза–Фарид вздохнул и вернул княгине пергамент:

— Я его понимаю… Это великая радость… Но это такая драгоценность — как спрятать надежно?

— Вот видите — сразу спрятать! Можно спрятать и потом не найти… Но Порсенна составил несколько пергаментов и отдал на хранение старым жрецам…

— Все в этом мире ненадежно, — сказал звездочет, — кроме звезд и неба и нашего Господа Бога… Наш пророк Заратуштра запретил приносить жертвы животными… Он думал об общем законе мироздания — восходах и заходах Солнца, смене времен года, умирании и воскресении природы, твердых ее законах, справедливости, истине и правде… Арта в «Авесте». Рай у Ахуры–Мазды — это Дом Хвалы, царство бесконечного Света, а вот Анхра–Манью обитал в аду — где царство бесконечной тьмы. В Доме Хвалы обитают праведные души — похоже на христианство, не так ли? Заратуштра учил, что земля шарообразна, скарна — круглая, а небо имеет три сферы — звезд, луны и солнца. За сферой солнца — Дом Хвалы, рай Ахура–Мазды, внизу — место плохого бытия, злых дэвов, посредине же — место Смешения Добра и Зла, света и тьмы, область жизни.

— И у вас хвала — это благо, хвалебная речь, песнь, молитва… Анхра–Манью — Ахриман — создал скопище злых дэвов, он пробивает небесную твердь и вторгается в мир, который только тогда и приходит в движение… Движутся звезды, текут воды, реки, растут горы… Горы окружают обитаемую часть земли, Хара Бэрэзайте росла 800 лет, остальные же 2243 горы росли лишь 18 лет, и проросли все сферы и ступени неба… Поэтому в Хара Бэрэзайте есть специальные отверстия, чтобы солнце могло появиться над землей, оно должно пройти сквозь эти дыры, их по 180 на востоке и западе… столько точек восхода и заката между двумя солнцестояниями…

Аноза–Фарид будто споткнулся об эти цифры и взглянул на княгиню Ольгу. Она выглядела усталой и неожиданно побледневшей.

— Простите меня, княгиня, я вас утомил, — сказал звездочет.

— Нет, нет, продолжайте, мне что‑то показалось, — ответила она.

— Вторгнувшись на землю, — заторопился маг, — Ахриман злой начинает устраивать хаос — на небе он создает планеты, кометы, метеориты, не подчиняющиеся плавному и равномерному движению звезд… Планеты — вредные, и к каждой приставлено доброе божество, чтобы ее обезвредить: к Венере (Нахид) — богиня Анахита, к Меркурию (Тиру) — Тиштрия и так далее. А земля разделена на 7 частей–каршваров, это 7 кругов, они отделены друг от друга лесами, пустынями, горами. Главная же — срединная — Хванирата… По–авестийски ветер — вайя, бог ветра — Ваю, он может быть добрым и злым. В воздухе, в земном мире, и проходит битва Добра и Зла, это область их смешения, часть Ваю — добрая, часть — злая… Человечество спасается в Варе — по–авестийски это ограда, крепость… Спасается от зимы, потопа, холода, голода. Это обитель праведников. Ах, княгиня, даже если бы на Руси я узнал только то, что означает вар — и ради этого мне непременно надо было бы сюда приехать… Авестийский Вар состоит из трех концентрических кругов, но я был поражен, увидев, что такой же вид имеет и всякий русский город… Во внешней стене Вара 9 проходов, в средней 6, в последней 3… Внутри — за стенами зеленые луга, крепкие дома с навесами, как у вас на Руси, там пасется чудный скот и растут дивные растения — травы, кусты, цветы, деревья. Там находится семя всех растений самых благовонных и семя всех снедей, которые на этой земле самые вкусные, там все люди красивые и здоровые, и среди них нет ни калек, ни увечных, ни с родимыми пятнами, ни больных, ни порочных… Изнутри Вар освещается дверью–окном, и эти люди жили прекраснейшей жизнью, а после 40 лет от двух людей рождались также мужчина и женщина, как у скота — самец и самка. А благочестивую веру разносила в Варе птица Каршипта. Она принесла в Вару закон Ахура–Мазды, это Царь–птица на земле и умеет излагать, «Авесту» на птичьем языке… Но ведь вар у вас означает жар, значит жар–птица — это птица из нашего авестийского Вара, она прилетала и на Русь.

— Да, удивительно, — сказала княгиня Ольга, — но вар в самом деле — это жар, а также кипящая вода, мы говорим варить… Вар — это и сваренная еда. Вот и я вошла во вкус… — засмеялась она.

Звездочет едва не подпрыгнул.

— О?! Княгиня! Я все узнал: и хвойная смола сваренная — вар, и вар для ладьи, а варец — пивовар и медовар… И мера сваренной браги — варя браги, и место, где варили мед и брагу, также вы называете варя, варня же — строение, где варят пиво и мед, пивоварня, медоварня… А еще вар — это огромное количество, великое множество… Ну вареник, и варенец, и варкая печь, где все скоро варится… Словом, вы, русские, взяли все смыслы авестийского вара…

— Да, — вздохнула княгиня Ольга, — я думала, что только Порсенна определил нас к этрускам, но не ждала уже ничего другого… И вдруг.

Аноза–Фарид не мог остановиться:

— Слово хвала у вас авестийское, и все понятия авестийские. Вот наш Символ веры: «Проклинаю злых дэвов. Доброму, исполненному Блага, Ахура–Мазде я приписываю все хорошее и все лучшее — наделенному Хварно. Его творение скот и Арту, и Свет, его лучами наполнена обитель блаженных. Отрекаюсь от хищения и захвата скота. Отрекаюсь от сообщества с мерзкими, вредоносными, злокозненными дэвами, самыми лживыми, самыми зловонными, самыми вредными из всех существ, от тех, кто насильничает над живыми существами. Отрекаюсь в мыслях, словах и делах».

Княгиня Ольга устала, но виду не подавала. Непонятно отчего стала замирать ее душа, будто какая‑то опасность откуда‑то угрожала. Откуда?

— А петух! — восклицал звездочет, воздев руки. — Это птица Добра, ахуровское, птица бога Сраоши… Но ведь и у вас куры — священные животные… А в христианской книге также есть петух, и он возвещает начало утра. А у вас, я знаю, петухи прогоняют ночную нечистую силу: едва он запоет, все злые духи исчезают… Эта птица участвует в мировой битве Добра и Зла и противостоит злому дэву лени — долгорукой Бушьясте, которая обнимает всех на заре, чтобы сладко спали и ни в чем не участвовали, а Петух гонит ее… Вторым священным животным пророк называл собаку — и у вас она также почитается… Она сторожит дом от волка и вора. Собака неприхотлива, незлобива; она сражается за скот, как воин, чуткая во сне, словно скотовод… Когда умирает собака, то дух ее приходит к источникам вод, и потом из тысячи сук и тысячи кобелей рождается пара выдр — самец и самка:. Убивший выдру вызывает засуху…

— Какую же гору вы хотите отыскать, Аноза–Фарид? — спросила княгиня Ольга в надежде вернуть звездочета к жизни.

— Хара–Бэрэзайти — горная цепь выросла из земли в начале творения. А оно было на вашей земле… Она окружает Хванирату… Хварно — это божественная сущность огня, она — высшее неземное начало, приносит людям счастье, удачу, богатство, славу, победу над врагами, любовь близких… Свое Хварно имеет каждая семья, каждый род, каждое племя, каждая страна… Хварно нельзя увидеть, но иногда она принимает вид птицы Варагн, у вас — священный ворон, карканья которого все боятся, даже христиане… Я видел сам… Варагн — ворон… И у вас также почитаются умершие предки, как заповедал нам пророк Заратуштра… Вы так же верите, как мы, что они покровительствуют и помогают своей семье и своему роду… Это фраваши, души их существуют даже прежде рождения каждого, соединяясь с человеком в момент рождения… А после смерти отлетают от тела и возвращаются в духовный мир — до конца мировой истории… Фраваши помогают зарождению детей, они приносят воду — каждый для своей семьи, общины, страны… Они же принимают участие в самых кровавых битвах и помогают своим… Им посвящен у нас первый месяц. Ведь вы, русские, также верите, что душа остается у тела умершего три дня…

— Да, да! — сказала княгиня Ольга. Внутри поднималось что‑то постороннее — то ли боль, то ли ее предчувствие. Перед глазами летали какие‑то темные мухи.

— То же и у нас, но дальше появляются у тела или прекрасная девушка, или страшная старуха — то, что заслужил покойный в своей жизни. Душа его вступает на мост Чинват, для одних он — тоньше волоса, для других — широкая тропа… Этот мост ведет на гору Хара–Бэрэзайти. Там совершается суд над всеми делами покойного, и тогда он или низвергается в ад, или поднимается в место Благой мысли, потом место Благих слов и, наконец, место Благих деяний. Высокие и совершенные души попадают в Бесконечный свет к Ахура–Мазде… Спасение мира придет от трех пророков, исповедующих учение Заратуштры… Они принесут три новые книги… Заратуштра призывал к мирной и спокойной жизни, растить хлеб, рожать побольше детей, жить сытно и весело, жить радостно, а не уныло, как…

Маг запнулся, чтобы с его уст не слетело то, Что могло бы обидеть княгиню.

Княгиня Ольга не могла понять, что с ней происходит: ей было любопытно все, что говорил звездочет, но при этом откуда‑то шла непонятная тревога…

«Порсенна был более чуток в беседе!» — подумала княгиня.

Аноза–Фарид не мог остановиться: он был возбужден своим пророчеством, важностью этого мгновения…

Однако от княгини Ольги не укрылась то, на чем он прервал свою речь…

— А могут ли ваши звезды сказать, примет ли Русь учение Христа? — обратилась она к звездочету. — Это то, что меня заботит так же, как судьба моего сына, моих внуков, княжества, всей земли…

— Если бы это было иначе, вы не были бы русской, славянкой… — рассмеялся Аноза–Фарид. — У славян забота о своей земле идет наравне с заботой о своем роде… У многих народов этого нет… Я давно вопрошал об этом звезды, и они мне давно ответили… У славян давнее единобожие, хотя кажется, что богов много. Главный же верховный славянский бог — Сварог, бог небесного свода, что распростерся над землей и опирается на нее. СВАРог — тоже от вар, огня небесного. Ваше слова свара означает спор двух разных сторон — как небо и земля. И вы часто говорите так: «как небо и земля» — разное. Но землю и небо сварили! И Сварог опирается на землю… Это небо, солнце на нем и линия соединения неба и земли[231]… У индусов бог неба также СВАРГА, поэтому‑то я говорю, что «Веды» — священные их книги — это и ваши книги… Хоре — бог солнца у вас, но ведь по–авестийски солнце — хвар (hvar)… Вся наша жизнь — от солнца, и это все у вас — Даждьбог… Сварог, Ярило, Даждьбог, Волос — Велес, Хоре — это самые–самые древние славянские боги…

— И богиня Лада, — неожиданно для самой себя тихо произнесла княгиня.

— Да, да, да, — подхватил маг, — и богиня Лада, и Макошь.

— Все‑то вы узнали у нас, — сказала княгиня Ольга с едва слышной досадой, но звездочет ее уловил.

— Верящие пророку Заратуштре по всему миру ищут, где был расположен Вар, где Хара–Бэрэзайти… И не только я, но и те, кто меня послал, верят, что это было на Руси, — ответил он, неожиданно медленно цедя слова, и после некоторого молчания добавил: — Солнечный бог Хоре был на Новгородской земле… Там и нужно мне искать Вар.

— Я прошу вас, Аноза–Фарид, пока не вернется Порсенна, не уезжать от нас, — сказала княгиня Ольга, — из Киева….

— Но он… — Звездочет посмотрел на княгиню и остановился, сжав губы. Он устремил свои выразительные глаза в окно на струящиеся ветви дерева, затем вскочил, подошел к княгине и склонился в поклоне: — Звезды предсказывают неблагоприятную поездку Порсенны… Я ему это говорил… Но Бог наш милостив — как и ваш, княгиня… Некоторые жрецы–маги в Персии думают, что ваш бог огня Сварожич — это и есть наш пророк Заратуштра, что он не иранец… Известно всем, что когда Александр Македонский пришел с войском в Персию и завоевал ее, то он уничтожил все свитки «Авесты», написанные на воловьих шкурах… Конечно, я не найду «Авесты» на Руси, но Вар и Хари–Бэрэзайти здесь… куда идут теперь ваши скифы… В Биармию–Перем–Пермь… Я должен попытаться проникнуть… Страшный Александр Македонский — он сжег «Авесту» и разрушил храмы, захотел сам стать богом, а его привезли вскоре после этого мертвым в золотой бочке с медом в Александрию в Египет, где и похоронили… Скрытно, так что никто не знает, где могила…

Примечание автора

В Пермской земле (древней Биармии), которая была, как известно, началом творения, в Уральском хребте несколько гор по имени Березовая гора. Первая. Это гора на водораздельной возвышенности между азиатскими и европейскими реками. На ее вершине поставлен памятник из мрамора; на западной его стороне написано — «Европа», на восточной — «Азия». Памятник поставлен в 1837 году, когда наследник престола, будущий Александр II пересек здесь Урал. Эта Березовая гора имеет пологий склон и стоит на большом Сибирском тракте, который соединял Сибирь с европейской частью России. Высота этой горы — 412 метров над уровнем моря. Гора расположена между деревнями Решеты и Талица. Решето — древнее языческое (шаманское) орудие: воду пропускали через решето, и она приобретала магические свойства: такой водой лечили, ею изгоняли злых бесов из людей. Талица — талая вода, также вода особая, живая, ею отпаивали больных. Деревни с таким названием раскиданы были по всей Руси — там, где некогда располагались древние языческие святилища и поклонялись богине Макоши.

За Решетами следовал Екатеринбург. Эта Березовая гора {гора по–авестийски «хара») — самый легкий перевал через Уральский хребет. Речки Талица и Решетка текут около Березовой горы: Талица — на запад от нее, Решетка — на восток.

Вторая Березовая гора — высотой 378 метров над уровнем моря — расположена в прежнем Красноуфимском уезде и также на большом Сибирском тракте. Третья — в Екатеринбургском уезде, в 12 километрах от Верхнейвинского завода. Четвертая Березовая гора — в Верхотурском уезде, около Нижнетагильских демидовских заводов.

Одна из этих гор, видимо, и представляет собой зороастрийскую ХАРА–БЭРЭЗАЙТИ.

Любопытно еще отметить, что рек с именем Березовка также несколько в Пермском краю.

Река Березовка была важным водным путем сообщения между Прикамьем — Вожской Болгарией, которую завоевал сначала князь Святослав, потом его праправнук Андрей Боголюбский. Эта Березовка впадает в Чусовское озеро, а из него вытекает речка Вишерка — это приток Колвы, впадающей в реку Вишеру, которая несет свои воды в Каму. По этим рекам вывозили меха — драгоценное богатство Биармии — и рыбу.

Вторая речка Березовка — как и одна из Березовых гор — в Верхотурском уезде, начинается на северной стороне Павдинского камня — одной из вершин Уральского хребта.

Третья Березовка берет свое начало в горе Березовый камень, что стоит на берегу реки Вишера.

Недалеко от Березовой горы под Екатеринбургом были открыты впоследствии знаменитые Березовские золотые рудники. Территория их поразительна: она имеет форму прямоугольника длиной 8 километров с севера на юг и шириной 7 километров с востока на запад. Прямо посредине этого прямоугольника — с севера на юг — течет река Березовка. Золото идет «жилами» и также с севера на юг, близко к поверхности и часто различимо простым глазом. Кроме золота, там находят горный хрусталь, раухтопазы, валуны(!) халцедона и сердолика. Золото встречается и в россыпях.

Может быть, на этой земле и располагался зороастрийский ВАР?

Возможно, что ХАРА–БЭРЭЗАЙТИ — это гора БЕРЕЗОВЫЙ КАМЕНЬ на Пермской земле, в бывшем Чердынском уезде, от него начинается речка Березовка и речка БОЛЬШАЯ ВАЯ — левый приток реки Вишеры. Вая (Вайу) по–авестийски — «ветер», «воздух», где идет в земном мире битва добра и зла, в области их смешения. Не служит ли название Вая нам указанием, ГДЕ ИСКАТЬ?

Жители Пермского края в древности хоронили своих покойников почти по зороастрийскому обряду: не оскверняли ни земли, ни воды, ни огня, а строили в лесах избушки, где и оставляли мертвых. На юге они становились добычей птиц, а кости затем собирали в сосуды.

Березовые ветви на нашу Троицу — не есть ли это давнее воспоминание о прежней нашей вере?

Княгине Ольге в отдалении почудился какой‑то плач или крики, но шум приближался к терему… Становился все слышнее. Аноза–Фарид наклонил голову набок, выставив вверх правое ухо.

— Чуется что‑то недоброе, — сказал маг.

Топот ног, лязг оружия — ив дверях показался начальник киевской стражи.

— Порсенна убит! Неизвестными! Они пронзили его копьем и скрылись… Совсем недалеко от Киева…

Княгиня Ольга закрыла лицо руками, по ним струились слезы…

Глава 24

Болгарский царевич Боян

Порсенну похоронили в Варяжских пещерах. Похоронами распоряжался сам князь Святослав. Для погребения нашли у покойного дома этрусские башмаки с загнутыми вверх носами, этрусское ЗЕРКАЛО с триадой богов — Тином, Менрвой и Уни. Уни покровительствовала царской власти, Менрва — богиня материнства и рожениц.

— Ваша Макошь, — говорил всегда Порсенна, — защитница городов, горожан–ремесленников и ремесел, с копьем в руке…

Это зеркало Святослав помнил с детства…

У Тина в руках было три пучка молний — предостережения людям он посылал этими молниями, потом, если они продолжали гневить его, он советовался с другими 12 богами и, только получив их разрешение, посылал молнии карающие…

— Как у вас на Руси, — говорил Порсенна, — совет князей.

Этруску вытесали гроб из известняковой глыбы и положили с ним зеркало…

Святослав долго держал его прежде в руках. Голос учителя слышался ему и сейчас: «Никогда не карай без предупреждения!»

Вот Святослав даже и врагов своих извещал: «Иду на вы»…

В маленькой пещерке по углам поставили этрусские вазы, с которыми Порсенна приехал на Русь, внесли гроб…

Святослав в детстве звал его Апа — по–этрусски Папа… Отец… Когда Порсенна находил слово, звучавшее близко этрусскому языку, он радовался как ребенок, и это Святослава забавляло. «Жива» у этрусков означало смерть… Это сейчас вспомнил Святослав: — Жива… Апа…

«Этруски называли себя Расна, — кричал Порсенна и хлопал в ладоши, к радости мальчика, — а Расна — это есть Русь…»

Неожиданно для самого себя Святослав, прежде чем положить Порсенне зеркало, прижал его к губам, вспомнив как говорил старик: «Мой мальчик, никогда не позволяй глумиться над родными богами»…

Вход в пещерку заложили огромными известняковыми глыбами и замуровали.

Княгиня не смогла его проводить… Она заболела тяжело сразу после того, как услышала о смерти Порсенны.

У нее был сильный жар, и ей чудились все несчастья, какие могли случиться со Святославом, Малушей, Мариной, детьми… Малуша была при ней неотлучно, и едва княгиня открывала глаза, она видела склоненное лицо ее и полные тревоги глаза. И нянька была рядом, сменяла повязки на лбу, намачивая их в каких‑то травяных настоях.

Как‑то у Ольги мелькнуло: «А где же Валег?»

Но спросить не было сил… Она вспоминала свою беседу с Анозой–Фаридом, вспомнила то, как ей было тяжко томило какое‑то предчувствие беды и боли надвигающейся… И слова Порсенны при прощании не выходили из головы — поднимались и опускались словно волны. Но волны — где? Или на родине, на Псковском озере… или на Днепре… или у Царьграда в море, когда подплывали на ладьях…

Эти волны постоянно тревожили, хотелось вспомнить — где — где? — та острая опасность, о которой говорил Порсенна при прощании. Но все проваливалось в мелкую зыбь, рябило перед глазами… Выплывали огненные шары или крутились ромашки… Ромашки… да еще васильки… золотая чашка Гелоны…

А еще было видение золотого дерева во дворце в Константинополе и поющих на нем золотых и серебряных птиц… Одна из них слетела на голову и когтями и клювом стала разрывать ее… вырвала волосы… Княгиня Ольга очнулась от звука собственного голоса, когда закричала…

Ей вдруг начинало казаться, что она на берегу незамерзающего соляного озера в Руссе, пар подымается от воды, а она в красных сапожках стоит на берегу с отцом. Они были там ранней–ранней весной. И смотрели еще, как на Волхове рыбаки идут в воду в кожаных портах, делают заколы в маленьких речушках и озерках, вбивают поперек течения два ряда кольев, между ними лучину — тонкие дощечки, поднимающиеся над водой.

Рыбаки ждут, когда вода спадает, а рыба останется внутри… Сколько прошло десятилетий, но никогда Ольга не вспоминала этого в таких подробностях, что живо виделись ей сейчас.

«Значит, выздоравливаю», — подумала она.

Река Волхов не замерзает… А здесь в Киеве бывают такие суровые зимы… Мучительно было вспоминать Псков. Он так красив и стоит на холмах, а сколько рек до Талабска озера…

Ей хотелось пересчитать все, но не получалось… Псковское озеро псковичи называют Талабско… А реки… Реки Ворона, Гладышня, Средняя, Выкупка, Ертовка, Скоруха… Больше не помнила. «А ветры? — будто кто‑то спрашивал у нее, и она послушно отвечала: — Сиверик, Кучерявый — как подует, то вода курчавая. А еще? Еще Мокряк — от него всегда дождь идет, Полуденник, Поперечень, Чухонский. А на озере островов полно — Талабско, Таловенец, Верхний, Ражитиц… А в озере рыба — соболек, снетки, ершики… И на берегу печи стоят, где рыбу сушат, печи стоят в домовинах, рыбу ссыпают в корыта и в печь… А здесь никто и не знает рыбку такую — снеток, маленькую, но вкусную…» А Ольга родилась в селении Лыбуты, потом его прозвали Выбуты…

Когда охотники идут осенью на зайцев и лис, то даже ребяткам малым нельзя произнести эти слова — «заяц», «лиса»… Охотники вернутся. Между собой они опасливо на зайца говорят — кривень, а на лису — хвостуха… Чуткие уши зверей услышат слова, имена свои они знают, вот и не пойдут в ту сторону… Себя же называют только ловцами, не охотниками.

Что только не лезет в голову, когда лежишь без движения и действия! Прошлое вдруг заполоняет все настоящее. Может быть, чтобы унять страх за будущее?

И рыбаков и охотников княгиня Ольга, кажется, не вспоминала всю свою киевскую жизнь, а вот, подишь ты… Выскочили откуда‑то, значит, все хранится. А зачем?

Самым большим желанием ее было произнести всю молитву Господню, от начала до конца, она напрягала все свои силы, но это не выходило: начинала, потом словно выплывали огненные шары, и ее уносило на волнах ряби. Войны, волны шли одна за другой, она пыталась вынырнуть из‑под них…

Отче Наш, иже еси на небесах,

Да святится имя Твое,

Да приидет царствие Твое,

Да будет воля Твоя….

Акы на небеси и на земли.

Хлеб наш бытный дай же нам на всяк день

И остави нам долги наша…

«Всяк день — днесь», — говорила себе княгиня Ольга. И опять начинала повторять молитву. Это успокаивало и приводило в чувство, и страхи, от которых дрожала душа, отступали. Потом она проваливалась, и страхи подступали снова.

Однажды княгиня открыла глаза, ясно увидела няньку, сидящую у ложа, и удивилась странному выражению ее лица: оно потемнело, как‑то уменьшилось сузилось… Нянька мгновенно и радостно воскликнула:

— Наконец‑то! Я уж и не чаяла тебя дождаться…

— А что, меня долго не было? — удивленно произнесла княгиня.

— Долго, долго, родная моя, — ответила нянька.

— Порсенну похоронили? — спросила княгиня Ольга.

— Похоронили, похоронили, беднягу, — проговорила нянька.

— А где Малуша? Я все ночи ее видела, — сказала княгиня.

— Пошла передохнуть немножко, устала она. — Нянька опустила глаза.

— Если меня долго не было, то у вас произошло много событий? — спросила Ольга, и нянька улыбнулась: это был уже разговор княгини.

Ольга не могла рассказать няньке о пережитом ею во время болезни видении. Царьградская птица ей привиделась не зря.

Во время первого своего посещения Царьграда она была потрясена кипевшими в столице империи рассказами и слухами, исходящими от очевидцев недавней смерти Феодоры Царьградской, скончавшейся в 940 году в преклонном возрасте в своем доме. Она давно овдовела и вела подвижническую жизнь христианки, помогая бедным и больным. В ее доме в отдельной комнатке, больше напоминающей монастырскую келью, жил уже прославленный святой Василий. Он скончался спустя четыре года после Феодоры в возрасте 110 лет — в 944 году.

Когда‑то он покинул мир и ушел в пустынные места молиться Богу. Там его и увидели проезжавшие мимо придворные византийского императора. Василия доставили в соседний город, где патриций[232] Самон стал допрашивать, требуя ответа — кто он и откуда. На это Василий лишь отвечал, что он странник на земле. Самон велел связать Василию руки и ноги и подвесить вниз головой. Он провисел так три дня, но остался жив и невредим. Тогда его кинули к голодному льву, но тот лишь лизнул его ноги и улегся рядом. Самон приказал утопить святого, но два дельфина вынесли его на берег у Константинополя. Василий вошел в город и стал исцелять больных, предсказывал людям все, что должно случиться с ними.

Так Василий оказался в домике у Феодоры, которая прислуживала ему. Ученик его Григорий, когда скончалась Феодора, начал просить учителя показать ему загробный путь усопшей.

Царьград был взбудоражен, когда святой Василий сам рассказал людям, что показал Григорию обитель успокоения Феодоры, и просил его подробно записать все увиденное им. Листки с записями Григория передавались из рук в руки, многократно переписывались, возвращались к святому Василию, чтобы он свидетельствовал их правдивость, и вновь разлетались по столице. Попали они и в русское посольство, и княгиня Ольга с изумлением прочитала это страшное и вместе с тем обнадеживающее описание загробных мытарств души, которое с той поры уже никогда не выходило у нее из памяти…

Вот теперь в ночи болезни вдруг будто воочию возникало то, что прежде казалось все‑таки выдуманным, возможным, но не бывшим: может быть, ученикам святых и могли привидеться эти путешествия, но не всем обыкновенным людям, к каким причисляла себя Ольга.

Во сне Григорий пришел к воротам, где ему открыли двери только после разрешения Феодоры. А на просьбу Григория рассказать все, что она испытала, та поведала, как при кончине ей явилось множество лютых бесов с огромными манускриптами, где были записаны все ее прогрешения, совершенные в жизни. Бесы ждали прихода кого‑то, но вдруг она увидела двух ангелов, вставших от нее справа. Один ангел сказал бесам: «Не радуйтесь, здесь вашего ничего нет». Это обнадежило Феодору, но вскоре пришла смерть. Она налила что‑то в чашу и дала ей выпить, а потом отрезала ей голову ножом. И смерть исторгла из тела душу, которая выскочила быстро, словно птица меж пальцев выпустившего ее ловца.

Ангелы взяли душу Феодоры и полетели с ней к небу, а тело осталось лежать на земле…

Однако злые духи не отступали и закричали ангелам, что у покойной много грехов: «Если вы берете ее себе, тогда отвечайте за них!» Ангелы стали перечислять все добрые дела, совершенные Феодорой: ее милосердие, доброту, терпение, усердие в молитве. Но бесы не унимались. И тогда появился дух святого Василия, еще остававшегося живым. Он протянул ангелам ковчежец и сказал: «Эта душа много мне послужила, упокаивая мою немощь и старость. Я молился Господу, и он даровал мне благостыню эту». Святой Василий попросил ангелов, чтобы они брали из этого ковчежца и отдавали злым духам в пути, и тогда они сумеют миновать воздушные мытарства. Святой Василий исчез и вновь явился с сосудами, полными необыкновенных ароматов, и также вручил их ангелам.

Ангелы один за другим открывали сосуды и возливали на Феодору, так что она стала заметно светлее, чем была. Святой Василий попросил ангелов, когда те минуют все воздушные мытарства, привести Феодору в ту обитель, что Господь приуготовил для Василия. И оставить ее там.

Ангелы подхватили Феодору и стали подниматься с нею по воздуху — к Небесам.

Первым мытарством было мытарство Празднословия и Сквернословия, вторым — мытарство Лжи, третьим — мытарство Осуждения и Клеветы, четвертым — Объедения и Пьянства. Здесь злые духи пересчитали все чаши вина, выпитые ею в жизни. Но ангелы всем давали из ковчежца, и их пропускали.

Пятым мытарством была Леность, нерадивость даже о своей душе, праздность. Многие, кто не проходят это мытарство, низвергаются в пропасть ада. Недостатки же Феодоры восполнялись дарами святого Василия, которые спасали ее.

Далее шли шестое мытарство — Воровство и седьмое — Сребролюбие и Скупость, восьмое — Лихоимство взяточников и льстецов, девятое мытарство — Неправда и Тщеславие, десятое — Зависть, одиннадцатое Гордость, двенадцатое мытарство — Гнев. Бесы припомнили Феодоре даже слова, сказанные ею в гневе собственным детям. Но ангелы опять дали из ковчежца, и бесы исчезли. Тринадцатым мытарством было Злопамятство. Феодора не утерпела и спросила ангелов, откуда же бесы так точно знают все, что с ней происходило в жизни. Ангелы ответили, что при крещении каждому дается добрый ангел–хранитель, который оберегает его невидимо от всего дурного, подсказывает доброе и записывает все хорошее, что человек совершает в жизни. С другой стороны — слева — стоит злой ангел и записывает все дурное и злое, все грехи человека.

Четырнадцатым мытарством было Разбойничество: если кто толкнул другого с гневом или ударил по щекам. Пятнадцатым — Чародеяние, Колдовство (обаяние), Отравление, призывание злых бесов для помощи.

Пожалела Феодора, что не исповедалась перед смертью во всех своих грехах, потому что тогда Святой Дух стирает у бесов все, ими написанное. Благодаря исповеди можно свободно миновать воздушные мытарства.

Шестнадцатое мытарство было Блуд, семнадцатое — Прелюбодеяние, восемнадцатое — Содомское с противоестественными блудными грехами и кровосмешениями. Ангелы сказали Феодоре, что большинство людей погибают в этих мытарствах, и бесы с радостью скидывают их в огонь.

Еще тогда в Царьграде княгиня Ольга, когда ее привели к дому Феодоры, была поражена тем, что святые люди были не только в древности, а их можно встретить и в обычной жизни. Мытарства так живо привиделись ей, как заставы воинов между княжествами: пропустят — не пропустят, а если не позволят пройти, то скинут в пропасть, и на дне ее — огонь. Страшно… Феодора была смиренной, хорошей женщиной, помогала и приютила святого, и он отмолил ее, и в благодарность уже на том свете дал ей пристанище в своей обители, приготовленной ему самим Богом.

«Но как опознать в этой жизни святого, найти его, дать ему приют, чтобы он помог потом стереть все твои грехи?» — подумала княгиня Ольга, размышляя о судьбе Феодоры Царьградской.

Толпы горожан на коленях у домика Феодоры, где и после ее смерти доживал свои дни благостный старец, были удивительны.

— Только христиане думают о своих грехах, язычники же о них и не помышляют! Для христиан мытарства страшны, для не верящих в Святую Троицу их не существует! — шептались горожане, обсуждая видения ученика святого Василия Григория.

Девятнадцатым мытарством было Идолослужение языческим богам и всякие ереси, но и в этом Феодора была неповинна, так же как пропустили ее бесы у двадцатого мытарства — Немилосердия и Жестокости. Мало кто из людей может миновать это мытарство: у бесов тщательно записаны все поступки суровые, в которых проявилась ненависть к ближнему, в них Феодора тоже была неповинна, и ангелы радостно провели святую через Небесные врата. Ликующие ангелы встретили ее и повели к Престолу Божию. Спустились два облака с Престолом Божиим.

Феодора сказала Григорию, и он дословно записал ее слова: «Все там находится такое, что невозможно ни понять, ни объяснить; ум омрачается недоумением, и память исчезает, и я забыла, где я нахожусь». Она поклонилась невидимому Богу, и голос сказал, чтобы ей показали все души праведных и грешных, а потом дали покой, где укажет угодник Божий Василий. Когда ей все показали ангелы, то один из них сказал: «На земле есть обычай: оставшиеся в живых творят память по умершим в сороковой день — тебя на земле вспоминает святой Василий сегодня».

Закончив повествование, святая Феодора сказала Григорию, что теперь, после 40 дней разлучения ее души с телом, она находится в месте, уготованном для святого Василия.

Феодора повела Григория в сад — прекрасный и необычный, во дворец на трапезу, сказала, что все здесь неземное и отличается от земного.

Простившись с Феодорой, Григорий проснулся и долго не мог понять, действительно ли он был в гостях у Феодоры и не наваждение ли все им увиденное. Однако святой Василий подтвердил, что ученик был на Небе, и рассказал ему все, что тот видел там и слышал.

Сшитые воловьими жилами листы пергамента с переписанным для нее рассказом Григория Ольга всегда держала под рукой.

Григорий, тот, что посещал Феодору в обители святого Василия, привиделся ей в облике ныне уже покойного священника Григория, с которым она и была тогда в Византии. Уже несколько лет прошло, как отец Григорий отправился в Корсунь (Херсонес), занемог там лихорадкой и скончался…

Ночами, когда она металась в жару, ей являлись все эти мытарства, ее томило, что она не может припомнить всех их по порядку, а иногда казалось, что она уже летит по небесам, и беспокойство сжимало сердце, минует ли она бесовские заставы, мытарства.

«Жаль, что нельзя поведать няньке о мытарствах воздушных, что встретила на своем пути после смерти преподобная Феодора и которых нам всем не миновать», — подумала княгиня Ольга, с любовью разглядывая ее старое лицо в морщинах.

Она протянула руку за пергаментом, чтобы отыскать в нем то, что ночами ускользало от нее: вот первые шесть мытарств она помнила всегда, а дальше вечно путалась…

Нянька погладила ее по руке:

— Исхудала ты… Ну ничего, теперь уже лихое все отошло…

— Нянька, рассказывай мне все, — сказала княгиня Ольга. — Здесь ли Аноза?

— Не ушел твой звездочет, сказал — ты не велела… — усмехнулась нянька.

— Это правда, — ответила княгиня Ольга. — А Гелона твоя ушла?

— Ушла, ушла невесть куда и зачем. — Нянька поправила платок.

— А Марина? — произнесла княгиня Ольга, не отрывая глаз от пергамента. И вдруг почувствовала, как старуха напряглась, хотела встать, но осталась на месте.

Наступило молчание.

— Что же ты не отвечаешь, нянька? — спросила княгиня Ольга, все еще держа в руках пергамент с описанием воздушных мытарств Феодоры Царьградской[233].

— Похитили Марину, — наконец выдавила из себя нянька.

— Ты что?.. Была в жару я, а бредишь ты… Кто похитил?!

— Марину похитил черниговский князь и увез к себе…

— Ты что?! — княгиня Ольга так резко села на ложе, что у нее закружилась голова.

— Святослав знает? — только и смогла она выговорить.

— Святослава нет в Киеве, — ответила нянька. — Из всей стражи, посланной с Мариной на Старуху, вернулся один гонец, ему удалось ускользнуть, всех остальных также увезли в Чернигов…

— Я вспоминаю, что у черниговского князя недавно умерла жена, но не знаю, сколько у него жен и наложниц… — Княгиня Ольга опустилась на подушки, ей стало трудно дышать.

— Дети? — тихо выдохнула она.

— Дети здоровы и очень скучают по тебе, все справляются о бабоньке, — улыбнулась нянька. — Хорошие ребятки…

— Какое несчастье! Какое несчастье! — повторила княгиня. Ей сразу показалось, что те силы, с которыми она сегодня начала день, сразу истаяли, как последние льдинки в талой весенней воде… По краям вода съедает… По краям…

— Что же делать, нянька? — почти жалобно спросила старуху княгиня Ольга.

— Ох, не будет от нее добра, как и не было, — ответила та.

— Я знаю черниговского князя Година, он высокий, красивый… Кажется, с синими глазами?.. Зачем ему Марина? Синие или серые у него глаза? Он моложе ее…

— И–и-и, княгинюшка, что нам до его глаз… А вот слава о Маринке, как о колдунье–травознайке, дошла и до него… Так люди болтают…

— Как будто в Чернигове нет своих колдуний и своих травознаев… Ведь оттуда всегда привозят разрыв–траву… Сказывают, там один какой‑то боярин всегда в Иванову ночь идет траву косить — где у него коса переломится, там и разрыв–трава растет… Тот, что уверяет всех: он‑де из старинного рода жрецов Ярилы — боярин, ему Ярила и посылает разрыв–траву…

Жрецы Ярилы — бояры, может быть, и правда, давняя, нам уже неведомая…

— Кроме разрыв–травы, княгинюшка, еще много других; трав, — сказала нянька сухо. Ей показалось, что княгиня Ольга опять выгораживает Марину.

— Ты, нянька, права… Колдовства Марины очень шумели, и все же… — сказала княгиня Ольга. — Как разгневается Святослав!

— В Чернигове река Стрижень и святилище Стрибога… И на Болдиных горах святилища, святилища… Отовсюду едут на поклонение… Толпы идут… что там делать Марине? — У княгини Ольги опять закружилась голова, и силы оставляли ее.

— Еще — что? — неожиданно для себя сказала княгиня Ольга. — Говори — сразу…

— Нюх твой, княгинюшка, и болезнь не притупила, — ответила нянька. — А я‑то все ладила, хоть повременить… Не все–все на твою бедную головушку вываливать…

Княгиня Ольга отложила пергамент в сторону и закрыла глаза.

— Говори, нянька, — сказала она, — лучше все сразу.

Нянька уселась поближе к ложу и вдруг вскинулась:

— А где же накидка твоя соболевая? Не вижу ее… тебе бы сейчас прикрыться…

— Марине отдала, когда прощалась с нею, — ответила княгиня Ольга, не открывая глаз. —Зажги, нянька, свечу.

— Зажгу, зажгу, хоть и светло, — проворчала нянька. — Аноза твой тоже все огонь жгет, а толк‑то какой?

— Такой толк, нянька, что воск — вещь самая чистая, собран он со множества прекрасных цветов, это наш светильник, его с небес видно, — ответила княгиня Ольга.

— Может с твоих небес видно, а на земле толку от этого огня мало… Вот Малуша задумала уехать в свое село Малшино, сказала, как ты оправишься, так и поедет она, —сурово сказала старуха.

— Что же ты молчишь?! — вскинулась княгиня Ольга.

— Да не знаешь, что наперед ставить, что позади засунуть, — отрезала нянька. — И Порсенну похоронили, и Маринку похитили, да вот еще с Малушей нездорово… Люди Святослава все сундуки с книгами таскают, уж не знаю, сколько их и привезли, поп какой‑то около них бегает да девка чернявая, болгарка, все хохочет тут…

— Как кличут ее? — спросила княгиня Ольга, не отрывая глаз от пламени свечи: оно трепетало, будто в опочивальне гулял ветерок, а окно было закрыто. — И какой может быть поп со Святославом? — устало спросила княгиня Ольга.

— Вот и мы все удивляемся, — рассудительно сказала нянька, — а девку Младой кличут, молода совсем, под имя свое…

Нянька сняла с глиняного горшка многослойную стеганую покрышку, которая укутывала его, и приятный запах какого‑то вкусного варева легким паром поднялся над горшком. Нянька ловко зачерпнула оттуда глиняной утицей, обтерла донце ее мягкой тряпицей и поднесла к губам княгини Ольги.

Та зажмурила глаза от горячего пара, поднимавшегося из утицы:

— Что это, нянька?

— Пей, пей, голубонька моя, да не спрашивай, а то половина силы утечет… Скажу только, что тут осетр варился, и раки толченые, и травы росные — по росе собранные… Пей! Глоточек хлебнешь — и силушка в тебя вольется… Лихорадка–лихоманка тебя истрепала. Настоящая трясовица была… Я тебя только купальскими травами и отпоила…

Княгиня Ольга засмеялась:

— Какими купальскими! Ты меня горькой полынью поила… Я даже в жару чувствовала эту горечь!

— Так без полыни и выздороветь нельзя, — вздохнула нянька, — ты уж меня прости…

— А взвар твой вкусный. — Ольга вытерла капли пота, проступившие на лбу. Она наконец‑то вспомнила, что ускользало все время: Порсенна говорил ей о воеводе Святослава — Свенельде.

— Нянька, где Свенельд? — спросила княгиня.

Старуха, как всегда, поняла то, о чем княгиня не спросила, но что волновало ее глубже всего.

— Святослав очень тревожился о твоей болезни, ругал Валега — зачем все пропустил, и даже услал его куда‑то… А Свенельду — где быть? Он с князем Святославом, ушли в короткий совсем поход, князь сказал мне, что вернется скоро/потому что боится за тебя…

Вот это княгиня Ольга и хотела больше всего услышать, это было самым сильным лекарством… Любовь сына… Какая полынь? Какие купальские травы? Опять ведь: любит — не любит, вечная женская — горче полыни — боль…

— Уж не в Чернигов ли они снарядились? — спросила княгиня няньку оттого, что ей захотелось, как девочке, утешения. Чтобы погладили по голове и успокоили: «Нет, нет, не бойся!»

Сердце‑то дрожит…

Нянька ничего не ответила про Чернигов и Свенельда, будто княгиня его не упоминала. Она приняла пустую утицу из рук княгини Ольги:

— Силенок нет больше похлебать?

— Погоди, нянька, сразу не могу… Говори еще что…

Нянька отошла от постели и села на дальнюю лавку.

— Нужно велеть, чтобы соболей тебе принесли, тебе без них не положено. Да и здравие от них пышет, как сороком‑то укроешься… А еще привез Святослав царя болгарского брата, он‑де хочет жить на Руси, вот они со Свенельдом и поехали вотчину ему показать, — сказала нянька, глядя в сторону.

— И какой же он — этот брат? — спросила спокойно княгиня Ольга, хотя внутри ее опять что‑то оборвалось. — Знала я, видела болгарского царя Петра, когда в Царьграде гостевала. При дворе над ним подсмеивались, говорили, что он больше молиться годится, чем царством своим управлять, прост‑де умом и доверчив душой, на внучке императора Марии женат, она все к родным в Царьград наведывалась, а царство‑то свое не любила. А царь Петр доверчиво так византийцев роднею считал, по жене… А греки‑то коварные, как Порсенна говорил… Греки или ромеи — еще он их называл…

«Значит, этот поп при царском брате, тогда понятно», — подумала про себя княгиня Ольга.

Ей припомнились живо олеандры в императорском саду Константинополя и озабоченный болгарский царь Петр: он все толковал о какой‑то «ереси», поразившей его царство, и не слушал своих собеседников, которые не могли вникнуть в его опасения. Болгария была сильным славянским царством, Византия–империя платила ей дань, а язык Руси и болгар был один, и Петр и княгиня Ольга живо вели беседы.

Все это вспомнилось сейчас: да, да, у царя Петра были братья… Говорили тогда, что его отец — великий Симеон, добившийся для Болгарии государственного могущества, победив Византию, во многих войнах, имел несколько сыновей, и Петра поставил править, минуя старших. Но когда княгиня Ольга встретилась с ним в Константинополе, царь Петр уже справился с мятежными братьями, которые устраивали против него заговоры… Княгиня Ольга с вниманием слушала тогда, что относилось к этой славянской державе, сумевшей одолеть Византию. Ее занимало также все, что она могла узнать о том, как Болгария приняла христианство сто лет назад. «Силой приняла, силой!» — сказала она себе. При отце великого Симеона — князе Борисе–Михаиле. Болгарский князь Борис[234] крестился в столице Плиске, и император Михаил Ш был его крестным отцом, потому что не хотел, чтобы болгарские земли ушли под власть Рима, куда уже стал обращаться Борис. Крестился тайно, потому что боялся возмущения подданных. И не зря боялся. Вельможи — в Болгарии они назывались боляре — устроили мятеж. Князь Борис бесстрашно вышел к ним, сумел их обуздать. А потом… Потом он казнил 52 знатных рода — от стариков до младенцев, 52 рода, участвовавших в заговоре против князя…

Именно князь Борис покрестил потом и весь болгарский народ. И теперь это была христианская держава, сильная и могучая.

«Нет, не буду крестить силой!» — сказала себе тогда княгиня Ольга.

Князь Борис принял учеников великих славянских просветителей Константина–Кирилла и Мефодия, изгнанных из Великой Моравии, когда ее захватили немцы. Кирилл уже давно скончался в Риме и там был похоронен, говорили, что ему поднесли яду. На Мефодия были гонения, держали его в цепях, в тюрьме. Так в Болгарии занялся расцвет славянской письменной культуры.

Видимо, князь Борис–Михаил стал действительно христианином, потому что оставил власть и ушел в монастырь, поставив правителем страны своего старшего сына Владимира–Росату… Казнь мятежных бояр произвела такое впечатление, что многие, даже прежде крестившиеся, вернулись к старой вере, отказавшись от нового учения.

Ученики Кирилла и Мефодия (сам Мефодий скончался в 885 году) при князе Борисе устраивали по всей стране училища, обучали тысячи детей новой славянской грамоте, переписывали книги, готовили болгарских священников для христианских церквей, но князь Борис отрекся от престола. Новый же князь — Владимир — решил вернуть Болгарию к Вере предков. По его приказу стали закрывать храмы, изгонять священников, преследовать христиан.

«Вот это даже страшнее, чем быть еще несколько лет…» — подумала тогда княгиня Ольга. Она знала, что нужно, нужно привести народ к Христу, но Русь была много больше Болгарии.

Однако князь Борис–Михаил не сдался. Он вышел из монастыря, низложил старшего сына. По приказу отца его Ослепили и заключили в тюрьму. Князь Борис созвал народное собрание и объявил, что трон передает младшему сыну Симеону, а столицу переводит из выстроенного среди степей города Плиски в новый город Преслав, чтобы ничто не напоминало болгарам о попытке неудачника–сына вернуться на прежний путь.

Симеон несколько лет прожил и учился в Византии, в знаменитой константинопольской школе Магнавре, был образованным и талантливым писателем.

При дворе говорили, что Бориса постигло со старшим сыном поражение потому‑де, что он, приняв крещение при патриархе Фотии, обратился за церковным устроением к папе римскому.

Царь Петр сказал тогда княгине Ольге, что дед его князь Борис сделал это поначалу, чтобы не зависеть от Византии, как младший от старшего, чтобы быть свободным от нее.

И эти слова тогда заприметила в беседе княгиня Ольга…

Более трех лет посланцы римского папы действовали в Болгарии и поставили под вопрос саму законность греческого крещения, миропомазание сочли недействительным. Они заново миропомазали и Бориса, и всех христиан своим мирро. Борис же добивался своей архиепископии, и когда римский папа назначил в Болгарию неизвестного ему человека, князь Борис отослал его обратно в Рим и вновь вернулся в Константинополь. В это время уже произошел первый разрыв церквей, и патриарха Фотия предали анафеме на соборе в Риме в 863 году. Князь Борис изгнал римских прелатов из страны, которая фактически получила самостоятельное церковное управление.

«Какая борьба, какая тяжелая борьба!» — думала княгиня Ольга, слушая рассказы царя Петра. Можно даже было сказать, что они почти подружились. Придворные, которым было поручено наблюдение и прием гостей, явно косились, видя княгиню Ольгу и царя Петра, беседующих друг с другом.

— Вы очень любили вашего отца? — спросила как‑то неожиданно для себя самой княгиня Ольга, и царь Петр ответил сразу: — Очень!

и Княгиня Ольга знала, что царь Симеон был замечательным полководцем и несколько раз нанес Византии сильнейшие поражения. В 913 году он начал войну с империей, которую уже не кончил до самой смерти в 927 году. Князь Борис–Михаил имел титул «от Бога архонт». Но Симеон решил занять византийский трон и стать во главе общей, греко–болгарской империи. В Константинополе говорили, что «Симеоном овладело скифское безумие». Вскоре Симеон получил титул василевса (императора) Болгарии и согласие на брак дочери с малолетним тогда Константином VII Багрянородным, во дворце которого они теперь и встречались. Но это не осуществилось…

«Вот как все близко — даже, казалось бы, отдаленное! И как связано между собой!» — думала княгиня Ольга.

Войска Симеона подчинили Сербию. Но не только войной занимался неуемный царь. При нем славянская культура достигла небывалого расцвета. Столица Преслав была украшена с непомерной роскошью. О Золотой Круглой церкви ходили легенды: она имела мраморную колонну в два этажа, была облицована керамическими плитками и мозаиками. Рассказы обо всем этом княгиня Ольга жадно слушала, впитывала в себя…

Симеон не скупился и ставил монастыри, где монахи переписывали книги, переводили книги с греческого на славянский язык.

«И для нас эти книги!» — думала с радостью княгиня Ольга. Как грибы после хорошего обильного дождя, высыпало множество славянских писателей, и всех поддерживал архонт–василевс — царь Симеон…

В Константинополе его помнили вживе и до сих пор вспоминали. Как за три года до смерти Симеон подошел с войском к стенам столицы и встал у Влахернских ворот, требуя свидания с императором. Не знали, как и где устраивать встречу, и тогда выстроили в море особую площадку. Болгары осмотрели ее, чтобы не было засады или подвоха. У одних военачальников щиты и копья были золотые, у других — серебряные, у третьих — железные… Все это должно было произвести на ромеев сильное впечатление — и произвело;,.

Император с патриархом достали омофор Богородицы и отправились на свидание с василевсом болгар Симеоном.

Однако мир не был заключен: над площадкой появились два орла и разлетелись в разные стороны: один — во Фракию, другой — в глубь Византии.

Никто не знал, что делать с «безумным скифом» — славянином. И тогда на помощь пришел астролог и маг. Он сказал императору: «Статуя на площади над Капролофом — это есть образ Симеона, отруби ей голову — и он умрет. Император Роман велел отрубить голову статуи 27 мая 927 года, и в этот же день в Болгарии царь Симеон внезапно скончался. К радости всей Византии.

Княгиня Ольга не могла дознаться, была ли это действительно статуя Симеона, или маг «навел» на нее образ болгарского царя, чтобы уничтожить врага империи. Хотя дело было давнее, все боялись об этом говорить открыто — только шепотом и оглядываясь по сторонам: разумеется, княгиня Ольга об этом и словечком не обмолвилась с сыном Симеона — болгарским царем Петром. Он и заключил мир с Византией, и женился на внучке императора.

Княгиня вспомнила, что еще при жизни царь Симеон постриг в монахи старшего сына Михаила. Он был от первого брака. А от второго — сыновья Петр, Иоанн и… Имя его ускользало…

Уже осенью состоялось венчание Петра Симеоновича в Константинополе, и были подписаны условия мирного договора: Византия обязалась платить дань Болгарии, независимость болгарской патриархии, признанная еще при Симеоне, была подтверждена, императорская внучка выдана за царя Петра, а не за сына германского императора Отгона I…

Однако в Болгарии были недовольны царем Петром и его дядей, братом матери, которого приставил к Петру еще Симеон, видевший слабость характера сына.

«Но ему, очевидно, не на кого было положиться», — думала княгиня Ольга.

Петр уступил империи многие земли, завоеванные отцом. Все недовольные собрались вокруг брата Ивана, третьего сына царя Симеона. Но заговор был раскрыт, и наивный, мягкий Петр передал мятежного брата императору Византии, ожидая, что там «по–родственному» расправятся с его врагом. Но коварные ромеи не подумали этого делать; Ивана выгодно женили на богатой армянке и оставили среди придворных на тот случай, если Петр чем‑нибудь прогневает византийцев. Лучшего оружия против себя Петр не мог никому предоставить. Мятежный брат, имеющий права на болгарский престол…

Заговорщики обратились к постриженному в монахи еще Симеоном старшему брату Петра — Михаилу. Тот оставил монастырь и начал собирать войско. Внезапная смерть настигла его неожиданно, и нельзя было понять, отчего она наступила. Может быть, присланное через кого‑то «ромейское» зелье.

Имя еще одного брата царя Петра княгиня все никак не могла припомнить, продолжая размышлять о происходящем. «Он никогда не претендовал на престол… И что делать ему на Руси? Зачем он здесь?»

Князь Игорь ходил в свои походы на Константинополь, когда в Болгарии правил царь Петр… И он предупредил императора, что «идет Русь в 10 тысяч судов». Эти походы помнят в Царьграде… В первый приезд ей указали на два маяка Фарос. В длинной цепи сигнальных маяков, идущих от владений империи в Малой Азии и предупреждавших о вторжении врагов, последним был маяк Фарос, что стоял около царской гавани, неподалеку от Большого императорского дворца в Константинополе. Другой же маяк с таким же именем стоял у входа в Босфор из Мраморного моря… Видимо, здесь корабли князя Игоря и потерпели поражение… Маяк стоял на высоком скалистом берегу… О русские, бойтесь Фароса! Не подходите к нему! Княгиня Ольга ненавидела это слово… Многие корабли русских были тогда сожжены… Этот маяк указывал дорогу «плывущим ночью», но русским он указал дорогу к гибели…

Беседуя с болгарским царем Петром, княгиня Ольга даже мысленно не винила его в прошлом. Будучи родственником византийского императора, он не мог не предупредить его о движении русских судов…

Бедный! Он во всем советовался с ним, почитая великим другом и не ведая о том, что это был настоящий коварный враг. Все советы, что давал император болгарскому царю Петру, шли во зло…

Все это проплыло в голове княгини Ольги как видения давно ушедшей жизни…

— Нянька, как зовут царского брата? — наконец спросила она.

— Бонном. Бояном, — повторила нянька.

— Да, да, конечно ей ведь и в Царьграде называли это имя… Но помнится, что о нем шла дурная слава — будто занимается он магией и способен к оборотничеству: может стать волком, а потом из волка опять вернуться в человека. «По–нашему, это волхв, — подумала тогда княгиня Ольга. — Значит, сын царя Симеона — не христианин».

— A поп при нем чудной, поп да не поп, — сказала нянька. — А царский брат все на гуслях играет и песни поет…

Княгиня Ольга вдруг будто почуяла острые ароматы цветов в царьградском императорском саду. Упоительный запах роз. Белые и розовые олеандры. Синяя гладь морского залива. Русские ладьи на ней… Давно это было… Давно…

Она поняла, что должна вспомнить, о какой ереси толковал ей в Византии болгарский царь Петр. Он ведь еще жив, но, видимо, братья не общаются. А славянское имя его деда Бориса–Михаила было Боривой, вспомнила она. И еще при дворе говорили, что какой‑то живописец так изобразил картину Страшного суда, что тот немедленно крестился…

— Нянька, хочу еще твоей похлебки! — сказала княгиня Ольга и села на ложе.

Нянька налила ей осетрово–рачьей похлебки, и когда княгиня Ольга вернула ей пустую утицу, та сказала:

— Этот Боян все посматривает на Малушу… Она от него и сбегает, по–моему, а не от болгарки Млады… Глаза у него страшные, горящие, правда, как у волка… Увидит ее — сразу песню запевает… Я бы тоже убежала от такого… — добавила нянька. — Так и ходит, так и смотрит, так и поет…

«Все это мне для того, чтобы я не убивалась по Порсенне, — сказала себе княгиня Ольга. — Боль выбивается новой болью. А если и та и другая невыносимы? Тогда наступает конец. Надо скорее вставать на нога…»

Примечание автора

О том, что сын болгарского царя Симеона (правил в 893–927 годы) Боян, брат болгарского царя Петра (правил в 927–969 годы), занимался магией и оборотничеством, нам известно, от посла германского императора при константинопольском дворе Лиутпранди. В народной молве Боян слыл оборотнем.

«Слово о полку Игореве» начинается со слов о «вещем Бояне», знаменитом певце:

Боян бо вещий, аще кому хотяще песнь творити,

То растекашется мыслию по древу, серым волком,

По земли, шизым орлом под облакы.

Помняшет бо, рече, первых времен усобице —

Боян же, братие, не 10 соколов на стадо лебедей

Пущаще, но свой вещия персты на живая струна

Вскладаше, они же сами князем славу рокотаху.

Почнем же, братие, повесть сию от старого Владимера.

«Старый Владимир» — это сын князя Святослава и Малуши, внук княгини Ольги и князя Игоря.

Вполне возможен приезд Бояна Симеоновича на Русь с книгами из знаменитой библиотеки отца — царя Симеона. После внезапной смерти царя Симеона (27 мая 927 года) библиотека его пропала, а потом многие книги из нее объявились на Руси. Тайна эта до сих пор тревожит воображение историков.

Такой знаток древнерусской литературы, как академик Д. С. Лихачев, отстаивал гипотезу, что «старый Владимир» — это именно Владимир Креститель, Владимир Красное Солнышко русских былин, а не Владимир Мономах, его правнук.

«Слово о полку Игореве» написано около 1187 года, спустя 170 лет после смерти «старого Владимира» в 1015 году, но память о «вещем Бояне» сохранялась в преданиях.

Глава 25

Старая русская глаголица

Любимым изречением княгини Ольги было: «Земного не сведал о небесном пытаеши». Еще никогда оно ее не подвело. Иногда себе говорила: «Земного не сведая, о небесном глаголаши».

Так сокрушала в себе гордыню.

Ослабевшая после болезни, княгиня–Ольга не сразу догадалась, что нянькины слова о мрачных глазах болгарского царевича Бояна и его заглядываниях на Малушу были более всего вызваны просьбами ее и желанием уехать из Киева до возвращения князя Святослава. Зная привязанность к себе княгини, Малуша надеялась на ее твердость воли и бесстрашие. На ее самовольство, наконец. Однако княгиня Ольга знала, что Святослав любил Малушу, и не могла помыслить, чтобы позволить ей поступить против повеления князя. Только с разрешения Святослава Малуша могла уехать в свое село… «Нет, нет и нет», — сказала себе княгиня Ольга, которую удивляла решимость молодой женщины удалиться от мужа, от близких, от своего дома в столь трудное для себя время.

— Нянька, тебя Малуша просила повлиять на меня? — спросила она.

— Просила, просила, голубонька моя… — засмеялась нянька и тут же вздохнула: — Нелегко ей, ой, нелегко…

И будто отвечая на непроизнесенный вопрос княгини Ольги, нянька продолжила негромко:

— Малуша — разумная и знает, что дитя следует носить в тишине и покое, а тут — какой покой?.. Боян рыщет, где бы ему столкнуться с Малушей… Болгарка Млада все хохочет и хохочет, скачет, словно коза по горкам… От Бояна укрывайся, от хохота Млады скрывайся, за Святославом гляди, куда пошел и что сказал… Сильная Малуша выбрала тишину… В Малушине речка, и холмы и вербы… Неспокойно стало у нас, княгинюшка…

Это княгиня Ольга и сама понимала, чувствуя, что неспокойствие стало одолевать весь дом, и не только терем, но… И… может быть, и Киев? После смерти Порсенны у нее будто прервались тесные связи с жизнью, она даже не подозревала, как много значил в ее жизни этруск. Его беззаветная любовь к ней и Святославу, в которой она не сомневалась, служили для нее тем уголком, где душа отдыхает от тревог и беспокойств — это было надежно.

Покой, покой! Его захотела Малуша. И можно ее понять: после всего «пережитого из‑за Марины добавилась еще неясность (или даже только подозрение на эту неясность) с болгаркой — все это могло лишить последних сил… А они так нужны, нужны, даже если родится внучка или внучек, а не та светозарная звезда, обещанная Анозой–Фаридом.

— У Малуши есть голова! — сказала нянька. — Она знает, что бороться с любой женщиной ей можно только после родов. И чем успешнее они будут, тем легче ей станет потом… Если же неудача… Нельзя и подумать о горе…

— Малуше не придется ни с кем бороться, — вяло отозвалась княгиня Ольга, — Святослав ее любит…

— И–и-и, княгинюшка! Отлюбил — разлюбил, перелюбил… Любит и кот мышку… Прости меня… Устала Малуша, пусть едет.

— Нет, нянька, одна я ее отпустить не могу, хотя знаю, как надорвалась Малуша во время моей болезни… Нужно дождаться Святослава… Скажи лучше, как она — лежит?

— Лежит, лежит, говорит, что поворачивается внутри…

— Теперь я пойду за ней смотреть, как она меня лелеяла, — сказала княгиня Ольга, и слезы показались у нее на глазах…

— А что я скажу князю Святославу? — сурово спросила нянька. — И тебе вставать рано, и ей полежать не вредно… Жалко, Гелоны нет…

— У нас — что? Никого нет? Ни княгинь? Ни боярышень? Ни холопок? Мы одни в мире? — спросила княгиня Ольга будто саму себя.

—Никого, никого… — как эхом ответила нянька. — Когда плохо, на помощь звать не следует — только кто сам придет.

— А если никто не придет, тогда — как?

— Тогда одним вылезать… — проворчала нянька.

Она подала княгине свернутый лист пергамента.

— Это тебе твой звездочет прислал. Ловил меня, ловил, будто Боян — Малушу, и кланялся, чтобы тебе переслать послание.

Ольга усмехнулась и развернула лист, густо усыпанный чертами и резами древней славянской азбуки, как называли ее в народе.

— Удивительно! — сказала княгиня, — Аноза–Фарид выучил и древние наши письмена, которым у нас всех детишек измлада учили.

Начала читать и засмеялась: настолько длинно, пышно и витиевато Аноза–Фарид желал ей скорейшего выздоровления для блага всех подданных. Он сообщал, что закончил перевод «Авесты», которая близка, понятна, известна всем славянам и русским и должна быть ими припомнена. Это слово показалось княгине Ольге забавным; она попыталась заменить его, но не сумела: вспомнить — припомнить — запомнить, но да, наверное, припомнена… Знали — давно, вести помнили, забыли, теперь и припомнить пора. А — что? «Вести» — «Авесту»… Прошлое!

«Почему же глаголицей? — не переставала спрашивать себя княгиня Ольга, — ведь это намного труднее, греческая азбука, устроенная вероучителем Константином–Кириллом, проще, к ней все привыкли уже давно, хотя языческие жрецы предпочитают древнее письмо…

Греческую азбуку — кириллицу — Константин–Кирилл для славян управил, она много легче древней нашей… Но зачем же все‑таки это послание?

Княгиня Ольга разобрала все и улыбнулась: «Был маг и астролог, звездочет, а стал, как Порсенна. «Авесту» уже перевел, теперь берется за «Веды» индийские… Пишет, что это тоже прошлое русского народа. Откуда же столько прошлого? Уверяет, что мы очень древний народ… А спешит поделиться тем, что понял, откуда в наших сказках герой — Иван Дурак… Смешно!»

Княгиня Ольга обратилась к няньке:

— Звездочет пишет, что Иван Дурак в наших сказках потому всех побеждает, что это индийский мудрец Дурвас, они ведет себя как особый умный, хотя будто без обычного ума… Он, Аноза–Фарид, понял это — и теперь решил перевести «Веды»…

Нянька нацедила в чашку из кувшина зеленого, словно смарагд[235] в перстне княгини Ольги, напитка, пахнущего хвоей, малиной, крапивой и еще непонятно чем.

Княгиня Ольга поморщилась:

— Надоели твои волшебные снадобья!

— Ишь как заговорила! — сказала нянька недовольно. — Неужто в забытье снова не хочешь?

— Нет, не хочу! Не сердись, — и в голосе княгини Ольги зазвучала настоящая ласка.

— А я думала—про дело какое пишет, а он — глупости… — проворчала нянька.

— Нам — глупости, а звездочету — дело, — ответила княгиня Ольга. — Не знала, что они читают сказки… Этот индийский мудрец Дурвас был так раздражителен и непочтителен с богами, как наш Иван Дурак со всеми, что некоторых даже лишил бессмертия. Тогда они собрались с демонами, вырвали гору, стали пахтать океан, сбили молоко, потом из молока масло, как простые холопки, — и получили напиток бессмертия и сильнейшее в мире зелье… Вот что пишет мне Аноза–Фарид.

А вот с этого пахтанья молока, чтобы масло получилось, и пошла в мире Масленица — и у нас, и у индийцев, и у всех народов… Вот‑де как дело было… Но что мне до этого? Мне бы с невестками управиться!

— Однако Дурак–Дурвас — любопытно… Жаль, Порсенны нет, он бы все растолковал….Аноза пишет, что когда сбивали сначала молоко, а потом масло, то из воды вышел бог врачевания и держал в руке кубок–кумбх… Вот с той поры и пошли у нас кубышки, а в них и напитки и гривны. Ты же, нянька, сейчас отпаиваешь меня из такой кубышки…

— Почтенный человек, в звезды смотрит, а занят… — Нянька покачала головой.

Княгиня Ольга молчала, заново перечитывая строчки Анозы–Фарида. Она подумала: «Какой яркий след оставил после себя Порсенна, все теперь оборачиваются на прошлое, все туда погрузились… И Анозе уже мало «Авесты», он занят теперь общим нашим родством: скифы — славяне — авестийцы — индийцы… Авестийцы — «Авеста», индийцы — «Веды»… Славяне же знали ВЕСТИ, ВЕДАЛИ их…

Аноза–Фарид мечтает отыскать общую родину — землю, где жили все вместе, пока не ушли на юг: на берега Меотиды и Понта Эвксинского… И опять эта таинственная неведомая Биармия…»

Примечание автора

Где располагалась богатая и неведомая Биармия, до сих пор точно не установлено и современной наукой.

В английском памятнике конца IX века «Орозии короля Альфреда» приведены слова норманского путешественника Оттара о том, как он плыл из Северной Норвегии в Белое море. Он повернул на юг и пять дней не терял из виду берега. Путешественник упоминает о большой реке, которая «вела внутрь земли» — это уже была Биармия и заселена бьярмами (биармами). Куда приплыл Оттар? Одни считают, что это была Кандалакшская губа Белого моря и река Варзуга, впадающая в нее. Другие думают, что путешественник встретился с биармами на берегу Северной Двины, а сама Биармия простиралась от Северной Двины и Белого моря до Печоры и Камы, а может быть, и Ярославля.

Финский археолог К. Ф. Мейнандер видит Ярославль центром страны Биармии, откуда отважные купцы–биармы отправлялись к берегам Ледовитого океана и в Скандинавию.

А другой ученый из Финляндии А. М. Тальгрен определил Биармии место в Приладожье.

Кто были биармы?

По утверждению финского историка X. Киркинена, Биармия располагалась на севере Европейской части Руси: и в устье Северной Двины, и на юге Кольского полуострова, и в Прионежье. Название Биармии он выводит от слова пермь — «народ биарм».

Его соотечественник лингвист К. Вилкуна думает, что в Биармии проживали разные народы — русские, коми, карелы, саамы, вепсы. Он ошибочно полагает, что «пермь» — это название купцов,. Между тем в «Повести временных лет» указан народ «пермь».

Сделаем предположение, что, видимо, в Биармии в древности располагался тот союз племен — славян — авестийцев (потом иранцев), скифов и индусов («ариев»), который привел к образованию индо–арийских племен, что за несколько тысячелетий до нашей эры подарили мировой цивилизации гениальные шедевры творчества — «Авесту» и «Веды».

Название «Биармия» может быть связано с зороастрийскими понятиями. АРМАЙТИ по–авестийски — богиня земли, жена или сестра, Ахура Мазды, бога добра, в «Авесте» — мать Сраоши, Рашну, Митры. В научной литературе идут постоянные поиски АРАЙНА ВЭДЖА — прародины иранцев, впервые упомянутой в книге «Видевдат» в «Авесте» страны добра, созданной Ахура Маздой для блага всего человечества. Может быть, она размещалась на нашем Севере и получила имя Биармии?

Еще одно соображение. Впервые «Авеста» была записана при царе Дарии I (царствовал в 522–486 годах до н. э.), который отправился в свой неудачный поход против скифов. Может быть, эти два события связаны между собой?

Страна Биармия может быть соотнесена и с индоевропейцами — индусами. Именно из Биармии могли выйти и отправиться на юг АРИИ, поселенцы БИАРМИИ.

Биармия — БиАРИЯ…

Иранская ветвь ариев создала «Авесту» на рубеже II‑I тысячелетия до н. э. «Ригведа» (одна из частей «Вед») завершена во второй половине II тысячелетия до н. э.

Уже достоверно доказано, что и в «Авесте» и в «Ригведе» есть описания северных земель — Русской равнины.

Но откуда приставка «БИ»?

Возможно, что «би» — «два» — означала прародину разделившихся на две ветви ариев, двинувшихся потом в сторону Ирана и Индии.

В русском слове бивни — есть также понятие о двух сильно развитых зубах (чаще всего у самцов, например, у слонов и кабанов).

В латинском языке «В1» означает дважды: биметаллизм — денежная система, при которой используются два металла, например серебро и золото; бинокль — прибор, состоящий из двух трубок; биссектриса — прямая, делящая угол пополам; бифуркация — разделение чего‑нибудь в двух направлениях, например разделение нерва или кровеносного сосуда или разделение реки на два разных русла.

Возможно, что название страны Биармия возникло еще в древности. АРМА — означало лунное божество в хеттской мифологии, связанное с ритуальным обрядом: Арма желал увидеть дым от огня, сжигавшего умершего царя, но вместо царя богу луны приносили в жертву быка и сжигали, а царь молился Арме.

Хеттское царство (Древнее — XVIII‑XVI века до н. э., Новое — XIV‑XIII века до н. э.) располагалось на полуострове Малая Азия, через который шли потоки переселявшихся племен и народов. Возможно, что проходили здесь и индо–арийцы.

В Индии бога Шиву часто изображали в головном уборе с рогами как покровителя быков, коровы же и доныне почитаются там священными животными. Ритуальная подмена царя быком и поклонение богу Арме могло быть важным установлением в стране Биармия, потом сохраненным и на местах нового поселения. .

В пантеоне древних хеттов присутствует бог войны Ярри, вооруженный луком, — совсем как славянский Ярила! Папайя — был богом у хеттов и скифов! У хеттов бог–защитник Пирва — у славян Перун бог грозы и грома.

Богом дня был у хеттов Сиват — у славян Световит! И уж совсем удивительно: героя хеттских мифов, который унес с неба солнца и луну, звали СЕРЕБРО! Что хочешь, то и делай… Имя богини Иштар хетты также произносили чуть ли не по–славянски — Шавушка…

Что же касается русского языка и санскрита, литературного языка древних индусов, то в современной Индии некоторые считают, что в России говорят на санскрите — настолько похожи языки.

Богом огня у древних индусов был Агни — у русских огонь.

Богу Агни приносились кровавые жертвы, и в «Ригведе» жертва называется «яга–яджа», а «ступа» — гроб. В русских сказках Баба–яга перемещается в ступе и пожирает свои жертвы только после того, как они побывают в печи. Она живет в домике («избушке на курьих ножках») в лесу: это древний погребальный обряд, когда для покойника в лесу сооружали домик и оставляли мертвеца там.

Русская богиня Мокошь — Макошь… А в древней индийской философии «мокша» означало освобождение души от тела, истекание ее, так как корень «мок» означал «мокнуть», «течь».

Как и в русских словах…

В русском языке идол — в санскрите идас, у русских кудесник — в санскрите куд (говорить намеками), у русских праздник Ивана Купалы — в самый долгий. солнечный день, в санскрите куп — светить, сиять, Лада — богиня любви и красоты, в санскрите лад — играть, веселиться; Лель, Люли в русских песнях — «ой, люли, люли», в санскрите лёлья обниматься; мор — вымирание, в санскрите марана — умирание, мара — смерть, «Чур» в Древней Руси означал границу земли племени, рубеж, межу (ставили безголовую чурку — «чур мое», чураться — остерегаться), в санскрите чур — воровать или избежать, в русском яма — в санскрите Яма — бог царства мертвых, в русском богиня, дева — в санскрите дэви, в русском брань — в санскрите — рана, в русском ветер — в санскрите — ватар, в русском вода — в санскрите — пива, вар, в русском дивный — в санскрите дивья, в русском другой — в санскрите друха, в русском заря — в санскрите джарья (вспомним нашу жар–птицу!), в русском убивать — в санскрите — труп, в русском кошель — в санскрите коша, в русском печь — в санскрите пач, в русском праматерь — в санскрите праматрь, в русском простор — в санскрите прастара, в русском прохлаждаться — в санскрите прахлад, в русском творить — в санскрите — твар, в русском тереть — в санскрите трут, в русском оба, три, четыре — в санскрите убха, три, чатвара, в русском глупец — в санскрите чуда…

Этот перечень можно продолжать бесконечно.

Полностью он приведен в трудах замечательного индолога Н. Р. Гусевой, автора книг по культуре и религиям Индии.

Теперь, когда Порсенны не стало, княгине невольно вспоминались слова его, мысли, даже те, что некогда встречала смехом. Ольга не забыла, как он в сердцах однажды сказал: «За настоящее мы мало отвечаем — оно приготовлено не нами, но прошлое мы обязаны сберечь, иначе ждет расплата!»

Святослав тогда ему возразил: «Все настоящее, вся судьба нашего княжества и нашей земли в ножнах моего меча!»

Порсенна грустно покачал головой: «Твой отец был храбрым воином и умным князем, но даже и сейчас мы, живущие после него, верно не знаем, кто его погубил… Его смерть была уготована заранее, но никто об этом не догадывался… Все мы живем и чувствуем, будто царим, а мы во власти тех, кто решил распорядиться нашей жизнью…»

Святослав тогда засмеялся: «Ты сильно постарел, мой учитель! Это я распоряжаюсь жизнями своих подданных и своих врагов. Ты все перепутал!»

«Нет, мой князь. — Порсенна нисколько не рассердился. — Мы не можем видеть, сколь длинна нить нашей жизни, судьбы, это знают мойры, как говорили греки, а у нас, этрусков, это были служанки Лазы с крыльями за спиной. У нее в руках было зеркало, чтобы увидеть в нем будущее, таблички для того, чтобы написать на них все проступки своей жертвы, и цветы — их Лаза подносила людям, опьяненным любовью, высшим счастьем, что посылается земным богами. Только высокие жрецы знали, но они все умерли, кого и когда посылала Лаза людям — Еван, Альпан и Млакус. Думаю, что Еван — как потом Ева в ваших писаниях — связана была с созданием человека, его рождением; Млакус — с кормлением, может быть, и молоком, была покровительницей коров. Альпан же приходила к роженице вместе с Еван — та помогала в родах, Альпан была несчастьем. Так приходят у вас Доля и Недоля… Кто из них первой схватит новорожденного — Альпан или Еван…

— А кто схватил меня, мамо? — Святослав был весел. И княгиня Ольга ответила ему: — Конечно, Доля! — А цветы тебе приносили сами девицы! — подхватил шутку Порсенна. — И никто не осмеливался ни на каких табличках отмечать твои проступки!»

Князь Святослав не любил тайн. Ему казалось все ясным и очевидным, а если что‑то было запутанно, то это следовало не распутывать, а скорее разрубить.

Древляне убили отца, мать княгиня Ольга присоединила мощное их княжество к Киевскому, сломила хребет всей древлянской знати, всем, кто мог поднять народ к сопротивлению. И нечего об этом толковать. А уж все эти мойры, Лазы с зеркалами и цветами — просто сказки для малых детей. Кто в них верит, кроме Порсенны? Нянька верит в свои…

Святослав не любил говорить о том, где нельзя было бы ответить «да» или «нет».

Все предчувствия, предсказания, намеки казались ему бабьими затеями, о чем он не раз и говорил Марине. Святослав решительно отказался, когда она стала уговаривать его идти с ней ночью на берег Днепра, чтобы с помощью особых заговоров отыскать там клад, о котором ей стало известно. Он был зарыт супругами, поэтому и достать его могли только муж с женой. Хотя Марина принесла и показывала Святославу «вызывные книги». И разрыв–трава была у нее и девять ножей для того, чтобы идти в коровник и в том месте, где коровы спят, сделать этими ножами магический круг, а потом с ними на место, где клад зарыт, но Святослав бросил ножи в окно и чуть не кинул в огонь «вызывные книги», писанные глагольской азбукой. Холопки тогда шептались, что князь княгиню за косы оттаскал…

Ножи эти потихоньку отыскали в траве, спрятали и принесли княгине Ольге, а она отдала их няньке. Та качала головой, удивлялась, где Марина взяла «вызывные книги», что спрятаны были в пещере Матери Сырой Земли, а все схороненное в земле ей принадлежит. Говорили, что клад древний, еще готских времен. Княгиня Ольга тогда только рукой махнула: «Откуда же знают, что супругами зарыт?!»

Так и неизвестно осталось, откопали потом этот клад или «вызывные книги» только Марине сказали, где его искать, а больше — никому.

Глагольская азбука была на Руси с незапамятных времен.

Князя Святослава учили обеим грамотам — глаголице и азбуке просветителя Константина–Кирилла.

Когда при русских князьях Аскольде и Дире появились в Киеве христиане — ведь и сами князья крестились в Царьграде! — тогда глаголицей написали и христианские книги.

После крещения князей киевских Аскольда и Дира в Царьграде появились на Руси в глагольской азбуке Евангелие и Псалтырь. Тогда киевляне зависели от хазарского кагана, книг переписывали в изобилии и постоянно, христиан все прерывало. И каган послал к византийскому императору послов, чтобы он прислал хорошего философа, способного растолковать в Хазарии учение Христа и сравнить его с другими верами, прежде всего Магомета и Моисея[236]. Каган опасался, что христианство проникнет в Хазарию, и надеялся, что христианский философ будет посрамлен. Император послал в Хазарию братьев Мефодия и Константина–Кирилла. Кириллом он стал называться потом, приняв монашество, но память о нем так и сохранялась — Константин–Кирилл…

Хазары призвали философа из православной Византийской страны, чтобы он объяснил всем вопрос о Едином Боге, в которого верили евреи, и о Троице, которую исповедовали православные.

В Киеве до сих пор вживе помнили братьев Константина–Кирилла и Мефодия. Сохранялись предания об их ученом споре с мудрецами хазарского кагана, и многие были уверены, что и сам он произошел именно здесь, в Киеве, а не в далекой столице Хазарии.

Философом считался Константин–Кирилл, его‑то и послал император, а уж он позвал брата своего Мефодия. Во всяком случае, точно известно, что в Херсонесе, куда прибыли братья из Царьграда, Константин–Кирилл увидел Евангелие и Псалтырь, писанные русскими письменами, и меж братьями и человеком, который принес эти письмена (как говорят, киевлянином), состоялась беседа. Почему‑то в пространном Житии Константина–Кирилла, написанном учениками вскоре после его смерти и ставшем известным в русских землях, особо была указана эта встреча и беседа и то, что он уловил смысл речи, понял собеседника и «выделил гласные и согласные». Вот это особое упоминание и говорит скорее всего о том, что беседовали они об азбуке русской, то есть глаголической, или глаголице. И ее увез потом Константин–Кирилл в Великоморавскую державу, куда был послан тоже византийским императором по просьбе моравского славянского Ростислава. Братья приехали туда, уже имея на руках славянскую азбуку и христианские книги, на ней написанные. Однако потом создал и еще одну более простую азбуку, ее и назвали кириллицей. Всюду употреблялись эти две азбуки, но глаголицей, существовавшей с глубокой древности, было написано слишком много языческих манускриптов, которые подверглись уничтожению. Когда князь Рюрик захватил с дружиной Киев и убил христианских князей Аскольда и Дира, то велел уничтожать и христианские манускрипты, и тогда и потом их было уничтожено немало.

Известно, что братья сели на корабль и отправились на берега озера Меотиды в Хазарию и к Каспийским воротам Кавказских гор. Не сохранилось упоминания о том, где состоялась их встреча с хазарским каганом. На обеде у правителя, но в каком именно месте земли — не сказано. Но важно ли, где это было, ведь главное, что происходит между людьми, это разговор. И порой то, кто и что говорил, бывает важнее упоминания о месте этой беседы.

Каждый христианин в киевской общине — в том числе и княгиня Ольга — знали, что именно произошло на обеде у хазарского кагана. Придворные спросили прибывшего на обед Константина–Кирилла: «Каков твой сан, чтобы тебя посадить в соответствии с ним?»

На это славянский философ — ибо он был славянин, хотя и происходил родом из греческой земли — ответил: «Мой дед был великий и славный и стоял близко к царю, но потом сам отверг данную ему великую честь и был за это изгнан. На чужбине же он обнищал и родил меня. Поэтому у меня нет былой дедовой чести, я — Адамов внук». Все были поражены мудростью ответа, и гость был усажен на почетное место.

Хазарский каган взял в руки чашу с вином и сказал: «Пью во имя Бога Единого, сотворившего всякую тварь».

Философ взял свою чашу и сказал: «Пью во имя Бога Единого и Слова Его, ибо Словом сотворена всякая тварь, и Словом утверждены небеса, и за Духа Животворящего, от коего исходит сила их».

Далее он объяснил собравшимся, почему вера в Святую Троицу более истинна, чем все другие веры: «Христовы заповеди открывают суровость Божия жития, но потом в вечных чертогах приносят стократный плод».

После бесед Константина–Кирилла в Хазарии крестилось двести человек, а каган предложил ему многие дары, но тот отверг их и попросил правителя отпустить пленных греков. Так братья увели с собой двести пленных греков, что, по словам Константина–Кирилла, было для него дороже всяких даров.

А когда вернулся он в Царьград, то на чаше Соломона, которая хранилась в храме Святой Софии после взятия Иерусалима римлянами уже восемь веков, сумел прочитать надписи еврейские самаритянские[237], которые до него никто не смог ни прочитать, ни растолковать.

Вот что было прочитано философом Константином–Кириллом на чаше Соломона[238], хранящейся в храме Святой Софии в Константинополе: «Чаша моя, чаша моя, прорицай, пока взойдет звезда! Напои сперва Господа, бдящего и ночью!» Другая надпись гласила: «Из иного дерева сотворена для вкушения Господнего. Пей и упейся радостью и возопи: Аллилуйя». И, наконец, третья надпись: «Вот — Князь, и узрит весь сонм славу Его, и Давид среди них»[239].

После надписей стояло число 909, а сама чаша была сделана из драгоценного камня, философ считал это число пророчества о рождении Христа со времен Давида…

Когда княгиня Ольга была в Царьграде, то слышала об этой чаше, но не видела ее, а толкований числа было множество.

Вскоре после Хазарии призвал опять философа Константина–Кирилла византийский император и сказал, что просил его моравский князь Ростислав прислать учителя и епископа для объяснения и вразумления христианской веры.

Философ же, видимо, помня о русской азбуке и русских письменах, «о гласных и согласных», сказал императору: «С радостью отправлюсь туда, если у них есть буквы для их языка». Так мог сказать философ только после того, как он встретился с русскими письменами и ознакомился с «буквами их языка».

Император ответил Кириллу, что он искал эти буквы, но не обрел их. То есть византийский кесарь не видел русских книг и сказал Кириллу, чтобы тот просил у Бога, ибо он отворяет всем стучащим.

Философ Кирилл стал молиться, и ему явился Бог, и тогда он «сложил буквы и начал Писать евангельскую беседу».

Немецкие священники оказали Константину–Кириллу в Моравии огромное сопротивление, уверяя, что искони для богослужений годны Только три языка: еврейский, греческий и латинский, славянский же совсем для таких высоких потребностей не может служить.

Имея на руках древние манускрипты, писанные глаголицей, философ мог ответить противникам, что славянский язык уже имеет Божьи книги, называя врагов славянских «пилатниками», так как на кресте, на котором был распят Иисус Христос, Пилат повелел сделать надпись именно на этих трех языках. Славянский же чист был перед Христом.

Княгиня Ольга так и не смогла дознаться у рассказчиков, когда побывал в Киеве философ Константин–Кирилл — по дороге в Хазарию или когда возвращался обратно, но все были уверены, что братья посетили город, обрадованные встречей в Херсонесе с человеком, благодаря которому они узнали о русских письменах!

После Моравии, где они провели сорок месяцев, братья отправились в славянское княжество в Паннонию, где правил князь Коцел[240] (уже потом оно было захвачено уграми–венграми), и дальше в Венецию. Там на Константина–Кирилла опять накинулись «триязычники». И опять философ говорил о древности русских книг. Ему кричали: «Ведь в древности никто не обрел их — ни апостол, ни Папа Римский, ни Григорий Богослов, ни Иероним, ни Августин. Знаем мы лишь три языка, на которых подобает славить Бога: еврейский, греческий и латинский». Но философ увещевал противников, уверяя, что другие народы также имеют свои грамоты и воздают Богу на своих языках, назвал армян, персов, абхазов, грузин, согдийцев, готов, авар, турок, хазар, арабов, египтян: «Знаем же мы много народов, понимающих книги (и славяне в их числе!)!»

Призвал к себе братьев папа римский. В Риме он принял книги славянские и освятил их. Возможно, это были манускрипты, писанные как глаголицей, так и кириллицей. Подтверждает эту гипотезу и то, что ученики не успели бы переписать за короткий срок столько книг.

Славянские книги папа римский освятил в храме Санта Мария Маджоре, а в храме Апостола Петра отслужили литургию на славянском языке. Пели потом и в храме Святого Андрея, который ходил по русской земле, и в храме Апостола Павла. Философ же Константин внезапно расхворался, принял иночество с именем Кирилл и скончался в Риме в возрасте сорока двух лет[241]. Существовала легенда, что в Хазарии ему дали ядовитое зелье, но оно на него не подействовало; ходили упорные слухи и о том, что в Риме он был отравлен. Перед смертью Кирилл сказал Мефодию: «Ну вот, брат, были мы оба в одной упряжке, прокладывая одну борозду, теперь падаю я на ниве, окончив день свой. А ты сильно любишь гору, но не оставляй ради нее учительства, ибо чрез него достигнешь ты спасения». Гора — это был уединенный монастырь, где жил Мефодий, пока не призвал его брат (гора Олим в Малой Азии).

Вместе с Кириллом в Моравии они перевели Евангелие, Псалтырь, да еще «Апостол» и избранные службы и Номоканон. Оставшись без брата, Мефодий усадил двух своих лучших учеников, и они перевели на славянский язык почти весь Ветхий Завет. Номоканон же — это Кормчая книга.

На Руси знали о трагической участи Мефодия, постигшей его после смерти брата в Риме. Знали, что он сражался с немецкими епископами, выступавшими против него несмотря на то, что римский папа рукоположил его в архиепископа Моравии и Паннонии; как был Мефодий отправлен на суд и послан в тюрьму в Швабию, где пробыл около трех лет…

Он скончался 6 апреля 885 года и был погребен в соборе Велеграда. Отпевали же Мефодия на трех языках — греческом, латинском и славянском. Ученики Мефодия ушли в Болгарию, где их принял радушно князь Борис….

Неожиданно в памяти княгини Ольги всплыла Азбучная молитва, которую твердил князь Святослав, заучивая в детстве глаголицу:

Аз словом сим взываю к Богу:

Боже, всего сущего создатель,

Видимого и не видимого!

Господня Духа живого ниспошли мне,

Дабы вложил Он в сердце мое Слово.

Есть оно благо для всех нас,

Живущих по заповедям Твоим…

Святослав артачился, но память у него была преотличная, и выучил он азбуку мгновенно, учитель был христианин–болгарин…

Давно, давно это было…

Особо ему нравилась своей непонятностью строка:

Шестикрылую мощь восприму я…

Он всегда хотел быть сильным и восприять любую мощь!

Сколько всего пронеслось, сколько ожило в памяти и лишь только потому, что Аноза–Фарид начертал ей свое письмо старой глаголицей.

Глава 26

Богомилы на Руси, или красный мак

Для княгини Ольги было полной неожиданностью, что Святослав после своего быстрого возвращения так скоро согласился на отъезд Малуши. Княгине казалось, что Малуша забудет о своем намерении, оно растворится в супружеском согласии, как только Святослав окажется рядом. Но — нет!

Все развивалось стремительно. Она даже не успела толком представить, как Малуша сумела уговорить не слишком покладистого Святослава. Они вошли к ней оба — сияющие, ласковые, согласные во всем друг с другом — сердце у княгини подкатило к горлу, на глазах выступили слезы. «Дети мои!» — только и сумела вымолвить…

Святослав обнял Малушу за плечи и сказал:

— Мамо, эта умная «кукушка» перекуковала меня, и я согласился, чтобы воевода Борич отвез ее в Малушино и оставался бы там с ней до той поры пока, как он посчитает… будет в этом нужда. Все, кого назовет Малуша, также поедут с ней и будут там прерывать, чтобы ей помогать и облегчать жизнь, способствовать ее удовольствию…

Малуша взглянула на него, и Святослав улыбнулся:

— Ну, не столько удовольствию, сколько ее радости увидеть любимое село…

«Умная, умная Малуша, — вспомнила княгиня Ольга нянькины слова, — не просто умная, а разумная, что гораздо выше… Почему — выше? Не знаю, но выше… Ум может жизнь не охватывать, а разум всегда в ней разберется… И потом для разума всегда нужен и характер, чтобы себя и свои желания обуздать с тем, что хочется, — с этим совладать. Вот это и есть разум…»

Глаза Малуши были ясные–ясные, и княгиня Ольга поняла, как было для нее важно сделать все, чтобы будущему ее дитяти обеспечить лучшее, что в ее силах.

Она взяла Малушу за руку и ощутила, как горяча ее ладошка.

— Спасибо тебе, что ты так смотрела за мной во время моей болезни! — сказала княгиня Ольга.

Она повернулась к сыну: ведь он мог уже не помнить, захваченный вихрями настоящего. Но тот опять обнял жену:

— Она славная моя…

И Малуша зарделась как девочка.

Они крепко обнялись с княгиней Ольгой, и, уже тяжело ступая, Малуша вышла из горницы.

Князь Святослав и княгиня Ольга долго молчали, наконец он сказал, будто отвечая на ее вопрос:

— Не хочу перечить Малуше, если у нее столь сильное желание, нечего ее волновать, ведь так?

И вот этот вопрос в конце утешил княгиню.

Он означал для нее то, что князь Святослав дорожил мнением матери, и даже, возможно, принимал решение, заботясь об этом.

— Мамо, мне предстоят большие походы, и я не хочу, чтобы Малуша была в постоянном ожидании… Вечные отъезды и приезды — это не полезно ей сейчас, наверное?

И опять в его словах прозвучала неожиданная для княгини Ольги робость.

«Он любит, и волнуется, и ждет!» — подумала княгиня о бремени своей невестки с нежностью, которую с радостью ощутила в сыне.

— А что же — твой болгарский царевич Боян останется здесь? — спросила она. О Марине они молчали.

Когда Святослав находился в горнице, то все вокруг становилось маленьким, тесным и узким, его стремительные и резкие движения словно сокращали пространство вокруг него.

Святослав взглянул на мать совершенно прямо, и она с болью припомнила эту же привычку князя Игоря:

— Царевич Боян не только маг и певец. Он еще и историк Болгарии, знает о прошлом народа, что труднее… чем знать прошлое… княжества… царства…

Два поворота — и Святослав уже у окна.

Княгиня Ольга любовалась сыном:

— Не пойму — ты скачешь, словно заяц: прыг — и ты уже далеко…

Святослав усмехнулся:

— Боян рассказывал мне, что болгаре — это такой же славянский народ, как поляне, древляне, радимичи, северяне, а жили они изначально по реке Болве, она впадает в Десну, а еще в междуречье между Десной и Сеймом, где стоит главный город северян Рыльск, там много древних–древних курганов — так вот все они болгарские… Болва–Болга — болгаре… От этой реки и пошло название народа… Не все там можно понять… Боян говорит, что Рыльск на речке Рыло, впадающей в Сейм, старый–престарый город, со старых времен… И Рильская пустынь в Болгарии как‑то связана с этим местом. Знаешь, Боян сказал мне, что знаменитый у них христианский святой Иоанн Рыльский. Он умер в год смерти отца!

Ольга удивленно про себя вскинулась…

— Так вот потом правая рука этого святого была перенесена из Болгарии сюда в Рыльск, и здесь с почестями ее положили в христианском храме… А я и не знал, что он стоит в Рыльске… Это потому, что болгаре — хотя и не все — знают свою исконную родину. Христиане же вечно носятся с мертвыми и даже частями их… Вот руку и привезли к нам на Русь… А по дороге к Рыльску, чтобы паломники не заблудились, стоит городок Плиски… почти по прямой на Рыльск… А Плиска в Болгарии была первой столицей… Наши Плиски недалеко, как Сейм впадет в Десну… А уж Рыльск — на Сейме… Не спутаешь…

Княгиня Ольга была поражена: она и в самом деле не слыхала, чтобы правую руку болгарского святого тайком перенесли в наши земли…

— Я удивлена, сын мой, что ты слушаешь все эти бредни, ты ведь так всегда называл все, что относилось к христианам, — сказала княгиня Ольга. Но говорила она мягко, почти не слыша себя: ей было приятно видеть сына и общаться с ним.

Это было большей радостью, и даже важнее того, о чем они говорили друг другу.

Святослав подошел и обнял мать.

— Ты права! Права! Права! Но, может быть, Боян–певец, или я постарел… И потом он мне об этом Иване Рыльском так много говорил, что я будто знал его! Меня удивило, как он решил уйти от людей и взял с собой вола. А у него и было на свете, что брат да вол. Так брату стало жалко вола, он подговорил односельчан, и те отняли вола. Иван только и выпросил у них колокольчик с шеи вола. И ушел. А людей не проклял, а только сказал: «Покидаю вас с усмешкой и сожалением». Все ваши христиане кричат о прощении обид, а он — «с усмешкой и сожалением»… И поселился совсем один… Но потом пришел к нему мальчик, сын брата… Так брат явился и увел с собой сына. Но по дороге мальчика укусила змея, и он скончался, а Иван Рыльский приходил к нему на могилу. Меня удивил этот случай, и я сказал Бояну: «Вот все ругают нас, кто верит в старых богов, что мы‑де приносим жертвы людьми, хотя этого давно нет, и у меня в войске волхвы топят в реке только петухов… Но ведь этот мальчик был принесен в жертву… Иван Рыльский отплатил своему брату, и мальчик не достался никому». Но он со мной не согласился…

И опять Святослав взглянул прямо своими почти прозрачными глазами, и у княгини Ольги защемило сердце: «Бедный мой сын! Он волнуется о своих детях и думает, что будет с ними…»

— Для меня неожиданно, что ты об этом размышляешь, — сказала княгиня сыну, — но мальчик ушел к Богу, чтобы не попасть в руки греховного страшного отца…

— Это и есть жертва Богу, и христиане нисколько не лучше нас, — ответил Святослав. — А то, что этот Иван Рыльский жил сначала в пещере, потом в дупле дерева, питался только травой, а потом и вовсе жил на голой скале и все молился Богу, это достойно удивления, и ни один наш волхв на это не способен. Царь Петр, что правит сейчас в Болгарии, отыскал в лесу Ивана Рыльского, предлагал ему много золота, но тот все отверг… И велел царю скорее покинуть это место, а потом вскоре и умер. И звери приходили к телу его, чтобы излечить свои болезни… Вот что удивительно, мамо, если это правда. Ну, а охотники–ловцы царя Петра нашли тело Ивана Рыльского и перенесли его к людям в столицу… в храм… А руку принесли вот в город Рыльск… на Русь… где жили когда‑то болгаре… Почему и язык у нас один…

— Северянское княжество живет на особицу, — сказала княгиня Ольга, — и нисколько не удивительно, что мы не все знаем, что у них происходит, да и несли такую святыню, конечно, тайно, чтобы никто не проведал, не убили бы, не отняли, не надругались бы… Но мне приятно, что ты так проникся жизнью святого христианина. Видишь, Болгария склоняет тебя к христианству…

— Пусть только и рука святого оказалась здесь в наших краях, значит Иван Рыльский будет помогать всем[242]… Но и я не знала, что в Рыльске Северянском есть христианский храм…

— У болгар с северянами свои отношения, — сказал Святослав…

— Что тебе Болгария — опять, прости, спрашиваю я?

— Мамо, мы один народ, у нас один язык, одни сказания, одна азбука, но болгаре раньше нас сумели создать свое государство–царство… Боян говорит, что они ушли из этих мест с готами, а потом на берегах Сурожского–Азовского моря соединились с сарматами и приняли все наследство Боспорского Сарматского царства. Сарматы — потомки скифов… И никакие не тюрки захватили власть над болгарами, как спорят и ныне в Болгарии… Это были сарматы, а значит, и наши родичи… Когда они жили в Приазовье, то часто возвращались и сюда, общались с теми, кто остался, с северянами… Мне сейчас говорят разное: будто северяне — это сарматы, а иные видят в северянах сербов… И это похоже… Видел я знаменитый болгарский «Именник болгарских ханов». Он записан был давно, еще по–гречески, а уж потом глаголицей, и пытается вывести болгар от Аттилы — гуннского вождя. Но когда Аттила шел через наши земли, то славяне уже все сидели по своим краям… Смешно! А если посмотреть все имена этих болгарских ханов, так там почти все славянские иди сарматские прозвища. Во–первых, род Дуло… Что — тюркский? А потом — Гостун из рода Ерми, Безмер из рода Дуло. Славянские все имена… Дунай перешел Исперих, а потом — Тервел из рода Дуло, Севар из рода Дуло, Кормисош из рода Вокил, Винех из рода Вокил, Телец, Умор…

Княгиня Ольга любовно глядела на сына:

— Ты все знаешь на память, будто Порсенне должен заученное отвечать…

Святослав вздохнул:

— Его учение не пропало даром, и я все время ощущаю, что его нет с нами… Но согласитесь, мамо, что имя Гостун — по–нашему купец — совсем не тюркское слово, и Безмер — славянское слово, Севар — видимо, северянин, родом из северянских земель. А Телец? А Умор? Кормисош? — корми сохой… Вот тебе и тюркское… Остальные же сарматские… Но их меньше… Лет 350 тому назад сложился союз, в который входили два огромных племени — видимо, славян и сарматов… Кубрат из рода Дуло был христианин и жил даже в Византии, а земли были огромные — от реки Кубань до Дона, все Приазовье. Но начали наступать хазары… Возможно, тогда какие‑то тюрки и оседлали болгар… Одна часть ушла на Волгу, другая с ханом Аспарухом перешла Дунай…

Княгиня Ольга вглядывалась в лицо сына, увидев маленькую ямочку на подбородке, вспомнила, как совсем давно юный Святослав играл с копьем и наткнулся на него. Текла кровь, но он не заплакал, и отец похвалил его за это. Годы прошли, а след остался…

Святослав уловил ее рассеянный взгляд.

— Мамо, когда я разобью Хазарию, мы вернем тех из болгар, кто захочет, в Приазовье, и все земли — от Дуная до Дона — станут опять славянскими, как когда‑то в Скифии, — воскликнул он.

— Ах ты мой Александр Македонский! — едва успела сказать княгиня Ольга.

— Так он был не столько грек, сколько славянин — так я наслушался теперь в Болгарии. И Македония славянская земля…

— Но если ты хочешь опять устроить Великую Болгарию вместе с русскими, то придется принять Руси и христианство: ведь в Болгарии оно существует уже сто лет… — сказала княгиня лукаво.

Князь Святослав ответил сурово и пасмурно:

— Да, да, мамо, это так, и если болгарский царь Симеон хотел захватить императорский престол и сделать единую болгаро–византийскую страну, то я хочу восстановить справедливость и вернуть болгар на прежние земли, в Приазовье, с которых они были изгнаны хазарами, не потеряв и дунайских земель. Болгария и Русь соединятся в могучее славянское царство. Византийский трон мне не нужен, но Великое Славянское царство восстановит то, что принадлежало нам прежде, все славянские княжества на Балканах вольются в него… В Болгарии мне сказывали, что сербы — это северяне… Вся эта единая болгарская земля в Приазовье — а там остались жить болгаре, почему‑то назвали себя «черными» — может быть, от горя, когда ушли их сородичи! — станет оплотом русских земель против кочевников азиатских, и никто не победит наше славянское могущество!

Княгиня Ольга вспоминала, слушая сына, каким он был упрямым в детстве. Его нельзя было ничем отвлечь, если он что‑то взял себе в голову, кроме отца, которого он все‑таки побаивался, только Порсенна мог с ним управиться.

Увы! Ни в каком споре никакая истина не может родиться, в особенности если один из спорящих князь… Пусть и твой сын… Спорь — не спорь, а он поступит так, как решил. Но сейчас для княгини было неожиданным и приятным даром то, что Святослав так подробно обсуждал с ней свои намерения.

— Ты так уверенно говоришь о покорении Хазарии, а ведь это сильная страна, — произнесла она мягко.

Может быть, упоминание об очень сильном противнике или тяготившие его мысли о скором отъезде Малуши привели Святослава к невеселому настроению, и он ответил сумрачно:

— Я разобью Хазарию сразу, одним ударом…

«Господи, спаси его, и всех детей его, и всех жен!»

только и успела подумать княгиня Ольга. Стоило выйти Малуше — и будто солнце для него скрылось из виду. Несмотря на многие княжеские заботы и хлопоты, княгиня Ольга всегда оставалась женщиной, подмечавшей все оттенки и перемены у тех, с кем беседовала, а уж у Святослава… Впрочем, она часто думала о том, что мальчик, ее сыночек, Светик, и тот взрослый мужчина, со всеми его страстями, победами, успехами, невероятной силой и выносливостью, о которой складывались легенды, все‑таки это не совсем один и тот же человек… Маленькое беспомощное тельце у ее груди, ножки, ручки, пальчики, пяточки, волосики на головке, заливистый плач, и едва возьмешь на руки — радость в глазенках, схватывает губами ее грудь, жадно прильнув к ней… Где все это? Уже не отыскать… Снега растаяли, вешние воды унесли, но любовь‑то осталась, осталась. И это знали они оба.

— Теперь я поняла, зачем ты привез сюда болгарского царевича Бояна, сына прославленного царя Симеона и его собрание книг, — сказала с улыбкой княгиня Ольга.

— Мамо, а я и не сомневался в этом! — воздел руки Святослав. — Вы из тех женщин, что понимают все, будто улавливают из воздуха… Впрочем, кроме вас и Малуши, таких и нет… Иным толкуешь, толкуешь, а все без толку, будто и не толковал… Я, однако, этим не балуюсь… как вы знаете…

Княгиня заколебалась — спросить ли про Марину.

Она боялась спугнуть доверительность Святослава, но он был ее сыном и понимал, о чем болит сердце матери.

— Северянские княжества были всегда нашими дружескими союзниками, и я послал Свенельда к черниговскому князю, — сказал Святослав.

— Сын мой, а кто убил нашего безобидного старика Порсенну? — спросила княгиня Ольга вроде бы вне видимой связи с сообщением сына.

— Уж не думаете ли вы, мамо, — вспыхнул Святослав, — что Свенельд причастен к этому!? Я знаю, что последнее время Порсенна со Свенельдом не ладили, старик что‑то удумал против воеводы. Но видимо, это была старческая причуда моего любимого наставника…

Княгиня Ольга сама не ожидала, что ответит сыну так холодно:

— Я старше тебя, мой князь, и скажу, что опыт жизни мне указывает неоспоримо — нет ничего выше в человеческих отношениях, чем верность. Порсенна никогда ей не изменил, а вот насчет верности всех твоих воевод покажет только жизнь, вернее, ее будущее… Порсенна имел право сомневаться в верности кого бы то ни было, потому что остался до смерти своей безупречным…

— Свенельд никогда не вызывал у меня никаких нареканий. — Святослав пытался уже смягчить мать.

— Порсенна считал его как‑то связанным с виновниками смерти твоего отца. — Княгине Ольге этот довод казался неоспоримым, но он вызвал лишь раздражение Святослава.

— Что же, я всю жизнь обречен маяться подозрениями и сомнениями там, где все ясно? И вы сами рассудили и наказали виновных… Или я буду заниматься устроением княжества — или ловить мышей во всех домах, переходя из одного в другой… Зачем толочь воду в ступе? Так делают волхвы, чтобы предотвратить неурожай зерна и вызвать обилие молока у коров… А в наших походах волхвы варят похлебку из топора, и потом все мои воины ее пьют, чтобы обрести силу железа и его острие в своих ударах по врагам… Я тоже пью этот навар… — засмеялся Святослав, — вместе со всеми… Свенельд уже стар, но, как старый волк, силой еще богат и крепостью. Конечно, он жаден, но как воин очень опытен, и мне без него пришлось бы трудновато, молодые не тянут, как он… да и волхвы в войске стали ссориться, что меня гневит… Помните, как вы сокрушались, что будто я велел доставить Чернобога в Киев, а все ведь подстроили жрецы…

Княгиня Ольга с изумлением слушала сына. В нем совершился переворот, его недовольство жрецами поразило ее.

Святослав сказал:

— Вместе с Бояном, как все знают, прибыли священник Маркел и девица Млада…

— Ты, мой сын, доставил сюда православного священника? Из Болгарии? Как тебя поймут люди? Будешь ли ты креститься? — спросила княгиня Ольга, опасаясь втайне вспышки сына.

— Этот поп Маркел — не православный, — ответил Святослав неожиданно, — он называет себя богомилом, это теперь такая ветвь христианства в Болгарии…

В памяти княгини Ольги всплыло лицо царя болгарского Петра в Константинополе и его слова: «Ересь… ересь богомильская… Не знаю, был ли Богомил попом или просто они себя так назвали — Богу де очень милы… Да…да…да… Сердце у нее защемило: — Нам только этого не хватало…» Однако она знала, что нельзя показать свое недовольство — Святослав очень вспыльчив…

Княгиня долго молчала, про себя повторяя строки из псалма: «Помяни царя Давида и всю кротость его…»

Так когда‑то научил ее покойный священник Григорий, чтобы она могла мысленно обуздывать ярость собеседника. Эта остановка в беседе понудила обоих лучше обдумывать свои слова.

Святослав взглянул на мать и сказал:

— Вся Болгария охвачена сейчас этим богомильством. Говорят, его основал какой‑то поп, а он, этот самый Богомил — такое его имя или потом его так назвали — никто не знает, а может быть, если кто и знает, то скрывает — не сам выдумал учение, а позаимствовал его у персов, когда жил в Малой Азии… Другие говорят, что взял‑то он немного, а все сам прибавил… Не знаю… Перс этот жил давно, потом с него живьем кожу содрали, но он проповедовал, что в мире всегда борется добро со злом и свет с тьмою, а не так, как у вас, вечно добреньких христиан… Перса звали Мани[243]… Что уж взял у него Богомил — не знаю…

Княгиня Ольга старалась не показать сыну своего изумления. Она и подумать не могла, чтобы Святослав залез бы в такие дебри….

Тот продолжал:

— Славяне основали новую веру, мне она кажется лучше вашей, мамо! Все так думают, не только я…

У княгини Ольги заломило в висках, но она молчала, потом спросила:

— Чем же тебе кажется эта вера славянская — болгарская лучше христианской, той, что принята сейчас уже во многих странах?

— Тем, что она может быть принята и моими воинами, когда они пойдут завоевывать Хазарию, — резко ответил Святослав. — В этом христианском учении нет всей еврейской истории. Богомилы не признают Ветхого Завета — только Христа… И говорят, что человека сотворила Тьма, поэтому он такой злой и подлый, и нечего притворяться, что люди добрые… Забыл, как там кличут у вас эту Тьму…

— Сатана! — сказала княгиня Ольга и подняла руку с кольцом — подарком князя Олега. Смарагд зеленым огнем вспыхнул на солнце, так что луч его попал в глаза Святослава. Тот зажмурился.

— О! Мамо! Какой зеленый свет! Боян сказал, что из главного храма в Царьграде — Софии пропала чаша Соломона, древнего еврейского царя… Она, как и ваш перстень, из смарагда. По краям ее каждые полтысячи лет проступает новая надпись… И последнюю прочитал философ Кирилл, что ходил с братом на диспут к хазарам… И то, что прочитал надпись славянин, указывает на возвышение рода славянского… Так тогда все поняли, император испугался. И теперь не знают, куда делась чаша, но для Византии это недобрый знак…

Княгиня Ольга ответила сыну:

— Когда я бывала в Царьграде, то только слышала об этой чаше, но видеть мне ее не приходилось…

— Я не верю в эти новые проступающие на чаше надписи, сказки какие‑то, но Боян меня долго убеждал, что это правда, — произнес Святослав. — А может быть, ее выкрали богомилы… У нас верят в могущество Чернобога, а богомилы — в то, что человека создал не добрый Бог, как у вас, а злой и подлый, поэтому и люди такие злые и подлые…

— Бедный царь Петр! — задумчиво проговорила княгиня. — Как изумлялись при дворе, что мы с ним беседуем, понимаем друг друга, будто из одного племени. А греки считали болгар и русских–русов разными народами. Но язык‑то один! Петр слабый человек и правитель и допустил у себя развиться враждебному духу…

— Нет, мамо, Боян говорит, что богомилы появились уже при царе Симеоне, но он сумел их побороть, а после его смерти они возродились опять… Это сильная вера, и проповедники идут уже по всем странам — и в Италию, и в Грецию, и к франкам, и в Испанию… Дьявол сотворил мир, а не добрый Бог… Чернобог и у нас могущественнее многих богов…

— Богомилам не нужны ни иконы, ни церкви… ни многие молитвы… У них только одна молитва… И женщины могут быть, как у нас волховы, священнослужительницами — жрицы… Это больше подходит Руси, чем ваш Бог, который не сопротивляется врагам и всех учит поступать так же, Для воинов это невозможно…

Княгиня Ольга почувствовала, что кровь прилила к ее щекам. Она провела рукой по лбу и ответила:

— Без церкви нет христианства, это ложные выдумки…

Святослав увидел, что разволновал мать.

— Мамо, я знал, что вам это принять нелегко, но весь мир уже всколыхнулся от этой славянской новой веры — богомильства… Всюду их общины, особенно много на юге — у франков, а Балканы, кроме Византии, все этим захвачены… Мы должны гордиться, что славяне новой верой увлекают всех, проникают во все страны… Именно эта вера победит все княжества, все государства, ось же ее и глава будет здесь, у нас, в общем Великом русско–болгарском союзе, Великой Руси и Болгарии…

«Как верно учит Христос, что нельзя ни на что ни жаловаться, ни сетовать… — промелькнула у нее мысль. — Вот она, княгиня Ольга, сетовала, что сын Святослав слишком увлечен своими военными походами… Вот и…»

Но продолжить мысль ей не пришлось.

Уже и отъезд Малуши, беспокойство за нее и будущего дитятю отступили в сторону.

То, что сообщил ей Святослав, было тяжело и может, на ее взгляд, иметь дурные последствия.

— А болгарка Млада — тоже богомилка! — добавил сын.

— Как хорошо, что Малуша уезжает! — ответила ему княгиня.

Говоря это, она знала, что ее слова раздражат сына, но ей захотелось маленьким уколом ответить на свалившуюся на нее гору.

Святослав понял это и молча взглянул на мать, потом улыбнулся своей обескураживающей открытой улыбкой, которой не знали его воины и воеводы: это была улыбка детства, доверия и прощения.

— Мамо, — сказал Святослав, — я знаю, как вам тяжело будет пережить то, что я задумал, но поверьте, другого пути для нас нет. Вы ведь не ожидали, что я готов принять для всего нашего княжества христианство? Но это возможно только — как богомильство… Вы мне не раз говорили, что все народы и страны славят Христа…

Святослав опять прямо, как князь Игорь, взглянул на нее, и волна глубокой жалости и какого‑то содрогания прошла по ее телу. Это не было предчувствие, но пронизывающая глубину боль достигла сердца, охватила плечи и ударилась в затылок.

— Сын мой, это путь погибели!.. — произнесла княгиня возбужденно.

— Мамо, Порсенна считал христианство путем погибели, но это не мешало вам его любить… Уж если христианство — то только без еврейской его части. Богомилы говорят: как можно соединять палачей и жертву в одном учении? Христа убили, а вы, христиане, почитаете его убийц… Почти вся Болгария уже стала богомильской!

Княгиня привыкла не уклоняться от ударов, ей посланных, а все, что говорил Святослав, было для нее ударом, и его следовало принять. И если нельзя отвести, то побороть…

— Приведи ко мне твоего попа Маркела, я хочу побеседовать с ним, — спокойно ответила сыну княгиня Ольга. А Святослав будто только этого и ждал, засмеялся, подошел и поцеловал мать:

— Мамо, я к этому готов, и поп Маркел этого ждет… Ваша рассудительность меня всегда восхищала — вы ничего и никогда не отвергаете сразу, как все женщины… Они всегда все знают сразу и ни о чем не хотят слышать, кроме того, о чем они знают…

Такие рассуждения были для матери неожиданны: суровый воин, князь–правитель, а тут разговор о женщинском естестве. А она‑то думала, что Святослав летит поверх всего… Удивило ее и то, что сын судит о ней так же, как о других женщинах, а ей‑то казалось, что он не должен рассуждать о ней, своей единственной родительнице, и это слегка задело ее. Похвалы не обрадовали. Но этого уже Святослав не понял.

Он быстро вышел из горницы и вернулся с высоким, по возрасту не старше Святослава, темноволосым и темноглазым молодым мужчиной. Одетый в черные длинные одежды, он был быстр в движениях и мгновенно поклонился княгине. Она с любопытством смотрела на него и про себя отметила: «А ведь похож на северянина, будто из Чернигова!»

Она сделала знак заглянувшему Акиле, чтобы тот внес зажженные свечи, мятное питье, лепешки и кувшины с медом.

Когда все это появилось на столе, Святослав только головой покачал:

— Мамо, и как только вы объясняетесь с ним?! Я недавно попробовал, и у меня ничего не вышло…

В этих словах опять княгине Ольге померещилось пусть и незримое, но соревнование с матерью. Однако она отмахнулась от этих мыслей. Хорошо еще, что сын не спросил, зачем при свете дня горящие свечи, но Маркел это знал и оценил. Он‑то знал — зачем… Огонь свечи уносит раздражение, которое от людей расходится по воздуху, заражая его.

— Маркел, княгиня Ольга хочет ознакомиться с богомильским учением, — сказал князь Святослав, когда все пригубили питья — кто мяты, кто меда.

Княгиня словно забыла о своей недавней болезни и слабости и ощутила, как откуда‑то в ней пришли силы.

— Как здоровье почтенного болгарского царя Петра? — спросила она, нарушив молчание, — мы с ним не раз виделись и много беседовали в Константинополе.

Поп Маркел склонил почтительно голову, когда княгиня Ольга говорила, но когда он поднял ее, то в глазах его было одно лукавство.

— Царь Петр считает нас врагами христианской веры и болгарского царства и устраивает на нас гонения… Поэтому многие покидают родной край и устремляются в другие земли… Я был рад прибыть вместе с князем Святославом на Русь… Царь Петр нажаловался на нас патриарху Теофилакту в Константинополе. Тот прислал послания, в которых сказано, что богомилы — это ересь, так как Богомил наш учит, что мир создали два Творца: один — все светлое и ангелов, другой — все остальное, всю вселенную, человека и животных… Все болгарские священники увлеклись этим учением, и патриарх предложил одних подвергнуть епитимье, других — анафеме. Но ничто не помогло… Все недовольны тем, что царь Петр всю Болгарию поставил на колени перед Византией, все завоевания своего отца царя Симеона пустил на ветер… Женился на византийской принцессе и стал рабом византийцев, а те давно потеряли истинное простое христианство, доступное для самых простых и бедных людей. Все в Византии пышно, одеяния дорогие и роскошные, а простоты — нет. Вот Богомил и решил вернуть настоящего Христа людям…

Княгиня Ольга смотрела на попа Маркела и удивлялась его молодому одушевлению. Его глаза блестели, а руки почти не делали движений, и от этого слова обретали большую силу.

— А вы видели Богомила? — спросила княгиня Ольга. Поп Маркел уставился глазами на княгиню и долго молчал.

— Нет, я не видел Богомила, — наконец будто выдавил из себя, — и не знаю людей, которые его видели… Это скрыто в тайне… Но «Тайную книгу богомилов», как мы верим, создал Иоанн Богослов, любимый ученик Христа. Хотя известно, что Богомил живет сейчас с нами, при царе Петре. Он учит, что Бог не сотворил ни землю, ни все видимое, ни небеса, ни все сущее, а все это творение дьявола — сатаны. Богомил учит не поклоняться кресту как орудию казни Христа, не поклоняться иконам — ведь это доски деревянные, не поклоняться мощам святых, а все чудеса, творимые ими, — это делает дьявол Для обмана верующих. Богомил говорит, что кресты теперь ставят на тех местах, где прежде дикие люди приносили в жертву своим старым богам дочерей и сыновей… Богомил отвергает Святое Причастие…

Княгиня Ольга при этих словах перекрестилась:

— Господи, спаси и помилуй их, грешных!

Но Маркел продолжал, будто не слышал, молчал князь Святослав:

— Богомил учит нас, что причастие — это простой хлеб… И когда Христос сказал своим ученикам: «Приимите, ядите; сие есть Тело Мое…», а подавая им чашу: «Пейте из нее все; ибо сие есть Кровь Моя…» — то он Телом называл четыре Евангелия, а кровь — Деяниями апостольскими… И хотя апостол Матфей написал Евангелие на восьмое лето по восшествии Христа, Марк — на десятое, Лука — на пятнадцатое, Иоанн — на двадцать второе, но Христос уже на Тайной Вечере все предсказал… Богомил учит нас, что Христос не устанавливал причастия и церковные таинства, все это было сделано потом, значит, не истинно. Он учит нас, что священники ленивы, корыстолюбивы, нецеломудренны, сварливы, а епископы все им прощают, поэтому не нужны ни те, ни другие. В церквах же поклоняются иконам — то есть краскам и доскам, уподобляются эллинам, которые чтили дело рук человеческих. Христос, учит Богомил, не накормил народ пятью хлебами, потому что это следует понимать как иносказание: были то не хлебы, а четыре Евангелия и Деяния апостолов. Богомил учит, что воплощение Христа в человеческом облике произошло лишь для вида, и он не принял плоти от матери своей Девы Марии. Он учит, что духовное крещение осуществляется от Евангелия от Иоанна Богослова, а не водой. Богомил учит, что по воле дьявола создано в мире все: небо, солнце, звезды, воздух, земля, люди, церкви, кресты, а рассказанная в Евангелии притча о двух сыновьях — это повествование о старшем сыне Христе и младшем сыне — Сатане. Он научил людей есть мясо и пить вино и жениться, а Богомил призывает этого не делать…

Наконец у княгини Ольги при этих словах нашлись силы улыбнуться, и она взглянула на князя Святослава. Тот качнул головой: «Дескать, что с ними сделаешь…»

Маркел же продолжал невозмутимо:

— Богомил учит, что есть только одна нужная молитва — это «Отче наш», а во всех остальных молитвах тысячи обманов. Молиться же нужно, запершись в своих домах, четырежды днем и четырежды ночью.

Казалось, что он будто не видел тех взглядов, которыми обменялись княгиня Ольга и ее сын. Однако поп видел и понял, потому что сказал:

— Не все могут выполнять полностью установления, поэтому в наших общинах есть совершенные, избранные, просветленные и обыкновенные верующие, слушатели. Совершенные, многие из них женщины, проповедовали и старались возвысить свою душу с частицей Божественного Духа, не ели ни мяса, ни масла, ни молока, ни сыра, ни яиц — только рыбу, потому что она размножается без греховного совокупления. Они избегают ручного труда и пребывают в полном нестяжении. Богомил учит, что в каждом растении, животном или даже гаде может пребывать душа странствующего на земле грешника. Поэтому совершенный не может ни сорвать растение, ни убить животное, и пищу совершенным поставляют простые богомилы… Они живут обычно, работают, женятся, имеют имущество, только многоженство запрещено…

И опять княгиня Ольга улыбнулась и взглянула на князя Святослава. И с губ княгини Ольги сорвалась шутка:

— Боюсь, что на Руси не найдется много охотников для такого вероучения…

Святослав молча улыбался.

— О княгиня, — сказал Маркел, — я успел оценить пытливость русского ума. На Руси волнуются, откуда берется зло в этом мире. Это волнует все народы, всех, кто не хочет обратить в рабов других, чтобы заставить служить себе. Но объясняет это только Богомил.

— И как же он это объясняет? — спросила уже спокойно княгиня Ольга. — Ведь и небо, и солнце, и звезды, и человек, и все твари на земле созданы Господом нашим Богом.

И княгиня Ольга перекрестилась.

Маркел почему‑то побледнел, что отметила про себя княгиня Ольга. Видимо, он устал. Однако когда начал говорить, голос его звучал также звонко.

— Богомил учит нас, что изначально не существовало сегодняшнего света, а был только Предвечный мир с семью небесами и Бог Отец — и под ним бездна и скрытая в воде неустроенная земля…

На недоуменное движение княгини Ольги он повторил:

— Да, да, вся земля была покрыта водой… Богу служили мириады ангелов, и начальником их был Сатанаил. Он по своей службе часто нисходил вниз и поднимался к Богу. Сатанаил был творцом всех вещей, а Христос сидел рядом с отцом. Вот как рассказывает об этом в «Тайной книге богомилов» сам апостол Иоанн Богослов.

Захотел Сатанаил мирового господства, и поставил свой трон на облаке и стал равен Всевышнему. Он создал видимый свет в противовес Предвечному миру от Бога Отца. Проникнув под землю, он встретил нависшие облака, держащие подземное море, а ниже обнаружил пекло — геену огненную. Затем стал совращать ангелов, чтобы они служили не Отцу, а ему, обещая им, что освободит землю от воды и будет царить на ней вместе с ними. Но тут раздался голос Бога Отца: «Что ты творишь, отцеотступник и совратитель ангелов?!» И велел своим ангелам отобрать у Сатанаила и ангелов, пошедших за ним, престолы, одежды и венцы. Он увлек за собой треть ангелов и был низринут с небес и лишен власти на небесах. Тогда взмолился Сатанаил о прощении, Бог Отец сжалился над ним и дал ему покой, чтобы он смог сделать то, что желает, до 7–го дня. Сатанаил был лишен Божественного достоинства — стал просто Сатана. Он приказал ангелу, повелевавшему воздухом, и ангелу, повелевавшему водой, приподнять землю из воды, и стала она сушей. Потом взял он венец у ангела, повелевавшего водами, и из одной половинки сделал лунный свет, а из другой — звездный. Из камней венца создал звезды, гром, дождь, снег и град, приказал земле плодить твари, пресмыкающихся, деревья, травы, а морю — птиц небесных и рыб.

Наконец решил Сатана создать человека по подобию своему, чтобы тот ему служил.

Слепил он две глиняные фигурки и велел ангелу третьего неба войти в одну фигурку, а во вторую, сделанную из части первой, войти ангелу второго неба — это была женская часть. Увидели себя ангелы в смертных одеждах и разными по облику — мужчиной и женщиной — и горько заплакали.

Бог Отец решил создать рай и поместить там людей. Сатана не мог вдохнуть души в людей и попросил о помощи Бога Отца, он и вдохнул с помощью Духа Святого души в людей. Сатана сам пытался оживить Адама, вдохнул ему дыхание, но оно вылезло у него из пальца и стало змеей.

Далее посадил Сатана среди рая тростник и скрыл в нем змея, и тот обольстил Еву, так как он вошел в змея.

От Сатаны Ева родила Каина и дочь Кал омелу, а от Адама родился Авель, который был убит Каином.

Господь Иисус Христос сказал Иоанну Богослову, что павшие с неба ангелы входят в тела женщин и обретают плоть из плотской похоти, так совершается царство Сатаны у всех народов в мире.

Затем Сатана поднял Еноха на небесную твердь, велел принести ему перо и чернила, и тот написал шестьдесят семь книг, а потом его опустили на землю, и стал Енох учить людей совершать жертвоприношения и сатанинские таинства, скрывая Царство Небесное.

Княгиня Ольга слушала как завороженная — настолько все было неожиданно для нее. Но она не переставала изумляться и князю Святославу, который, казалось, не пропустил ни одного слова…

Маркел обладал несомненным даром проповедника, потому что речь его была яркая, складная и доходчивая.

Он увидел, а может быть, скорее почувствовал, что княгиня Ольга рассматривает его пристально, и сказал ей:

— И вот наконец Бог Отец решил послать на землю Иисуса Христа, чтобы раскрыть людям глаза на козни Сатаны — дьявола. Ведь греховное человечество умножалось, и Сатана уже дал Моисею закон, и тот ему покорился. И пророк Илия был также посланником Сатаны…

— У нас стоит церковь Святого Ильи!.. — прервала его княгиня Ольга.

— Вот–вот, — просто ответил Маркел, будто и сомнения не могло быть в том, что он говорит чистейшую правду, иной же быть не может…

Он продолжал с неослабевающим напором:

— Моисей проповедовал перед своим народом божественность дьявола, который провел их через море, как по суше. Сатана, узнав о намерении Отца, передал Моисею для распятия Христа три дерева. Бог Отец, прежде чем посылать Сына Своего, послал ангела Марию, чтобы она могла принять его. Спустившись с небес, Христос вошел в одно ухо Марии, а вышел в другое. Тем временем Сатана, узнав, что Христос уже спустился на землю, послал своего ангела–пророка Илию, чтобы он назвался Иоанном Крестителем и стал бы крестить в воде. Тот спросил Сатану, как ему узнать Посланного, и дьявол ему ответил: «На кого увидишь Духа сходящего, как голубя, и пребывающего на нем, Тот есть крестящий Духом Святым ради прощения грехов». Пока Сатана покорялся своему Отцу Богу со своими ангелами, то они молились ему молитвой «Отче наш, иже еси на небесех…». А когда отпали от Бога Отца и были низринуты с небес, то уже не могли молиться так, как обращались к Богу Отцу прежде. Вот почему мы, богомилы, считаем эту молитву самой главной… Бог Отец отлучил от сердца своего Слово — Иисуса, чтобы он спас поколение Адама. И когда Слово вошло в ухо Марии и вышло в другое, то оно приняло человеческую плоть. Но плоть была призрачной, невещественной. Сказано же об этом только в Евангелии от Иоанна: «Вначале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог. Оно было вначале у Бога. Все чрез Него начало быть, и без Него ничто не начало быть, что начало быть. В нем была жизнь, и жизнь была свет человеков. И свет во тьме светит, и тьма не объяла его». Поэтому всякая церковь — обиталище бесов, и Господь не обитает в ней, а только на небесах… В Иерусалимском храме пребывал сам Сатана, а после его разорения — в Софии Царьградской…

Княгиня Ольга покачала головой и сказала:

— Святая София в Царьграде полна благочестия, и Дух Божий пребывает в ней…

Маркела это ничуть не смутило:

— А мы, богомилы, предпочитаем молиться в домах своих, кущах, полях, на дорогах, но не в церквах… Наша служба начинается с чтения из Иоаннова Евангелия «Вначале было Слово…». Раздается освященный хлеб при горящих свечах…

И Маркел невольно глянул на стоящие на столе свечи.

— Мы, богомилы, считаем православную церковь царем Иродом, который хотел убить Слово истины. При приеме в богомилы на голову принимаемого возлагается только Иоанново Евангелие. Он тоже был посланным ангелом с небес, как и Дева Мария, Иисус Христос. Их всех послал Бог Отец. Поэтому Иоанн Богослов имеет образ орла, отсюда и его имя — Бого–Слов. Он и создал богомильство… Как можно включать книги евреев — Ветхий Завет — в христианское учение? Моисеевы книги превозносят богатство, а в Новом Завете Иисус Христос зовет бедных блаженными, и ученики его отрекаются от своих богатств. Моисей ограбил египтян при бегстве евреев из Египта. Христос же учил подставить вторую щеку, если тебя ударили по одной… Моисей велел убивать камнями всех, кто работал в субботу, даже тех, кто от незнания по нужде собирал дрова. Иисус же исцелил больного в субботу. Закон Моисея — от злого начала, от дьявола. И все пророки ветхозаветные… Закон включал Иоанна Крестителя, и смерть его означает конец Закону…

И опять княгиня Ольга не сдержалась:

— Неужели вы отвергаете Псалтырь? Там такие замечательные молитвы, что когда читаешь их, будто говоришь с самим Богом!

Ответ Маркела показался ей дерзким:

— С сыном Бога Отца — сначала Сатанаилом, потом — Сатаной, княгиня…

Княгиня Ольга сказала:

— Вы мой гость, но ваше учение не будет принято на Руси…

И, помолчав, добавила:

— Пока я жива…

Однако Маркел нисколько не смутился.

— Но почему же, княгиня?! Не зря закон Моисею был дан в огне, в огненной купине… Бог Ветхого Завета лицемерен и жесток. Мы, богомилы, крестимся Святым Духом, а не водой. Мы не признаем литургии, потому что она осталась не после апостолов, но после Иоанна Златоуста. Но как можно верить в Единого Бога, если его не было? — так говорят богомилы. Бог Отец только на седьмом небе, а на тверди небесной и на земле Сатана со своим воинством и воюет с людьми. Когда Сатана поймал Христа и распял его, то этого но произошло в действительности, это иносказание. Иисус сошел в ад и взял в полон Сатану. Он, однако, старший брат Иисуса Христа… Неверно и то, что Иисус воскрес в плотском теле. Его у него и не было… Сатанаил отделился от Бога Отца и поставил свой престол над облаками и уподобился Всевышнему. Христос же родился на небе от отца без матери и на земле — от матери без отца — так говорят богомилы…

Княгиня Ольга спросила Маркела:

— Если вы отвергаете книги Ветхого Завета, то у вас других и нет, кроме Евангелий и Деяний Апостолов?

Тот даже руками замахал:

— О княгиня! У богомилов очень много книг! Мы крестим во Святом Духе, как крестили апостолы, а не водой, возлагая руки… «Тогда возложили руки на них, и они приняли Духа Святаго». Богомилы почитают послания святого Павла — он постоянно ходил по Македонии… «Видение Исаево» — как пророк Исай, сын Амосов пришел в Иерусалим поздравить иудейского царя Езекиля и раскрыть ему тайны, и ангел восхитил его на небеса и показал ему все семь небес… Нас называют еретиками за то, что мы считаем дьявола создателем людей и всей твари на земле, владыкой над Божьими тварями, князем. Но как иначе понять все, что происходит на земле? Нам говорят, что Бог позволяет дьяволу сеять злые мысли в сердцах человеческих, чтобы Ему стало ясно, кто исполняет волю Божью, а кто — бесовскую. Но зачем действовать так сложно? Нас, богомилов, обвиняют в том, что мы учим не повиноваться князьям и боярам, что мы хулим богатых, ненавидим власть и всех, кто ее представляет, — войско и стражу…

И опять княгиня Ольга взглянула на князя Святослава и увидела на лице его знакомой упрямое и твердое выражение: дескать, ничего, справимся… И княгиня покачала головой: ни старый Перун, ни другие боги не призывали бунтовать людей, да и евангельский завет — «нет власти не от Бога» — помогал править.

— И это нам не подходит, — сказала княгиня Ольга Маркелу.

— Но так на нас клевещут! Мы этого не проповедуем! — горячо вскинулся тот. — Только наши богомильские книги объясняют тайны мира! — Маркел чутко уловил большую решимость в отрицании у княгини Ольги.

— Какие же тайны объясняют богомилы? — спросила княгиня Ольга почти насмешливо.

И Маркел неожиданно устало ответил:

— Падшие с Сатаной ангелы совокупились с человеческими дочерьми и родили от них исполинов… В книге «Откровение Варухово» рассказано, как Варух плакал после пленения иудеев Навуходоносором, и его ангелы взяли на небо, где он увидел строителей Вавилонской башни. Ведь Бог вознегодовал на высокоумие и буйство этих людей и разделил их единый язык на 52 языка. А до того все люди говорили на одном сирийском языке… Ведь достичь неба с помощью Вавилонской башни — это было внушение дьяволово… И богомильские рассказы об Адаме и Еве отличаются от Ветхого Завета… Когда Адама и Еву изгнали из рая, стало темно. Они сели под дерево и от страха постоянно озирались по сторонам» Адам упрекал Еву: «Зачем ты уговорила меня съесть от плодов дерева, и согрешили мы, и изгнали нас из светлого рая в этот мрак, где так страшно?» Дьявол слушал их, но не окликал до зари: ведь темнота и страх — это были его владения» А утром он сказал: «Доброе утро, Адам и Ева! Что вы так испугались? И вас изгнал Господь, как изгнал и меня?»

«Эх, дьявол, — рекла ему Ева. — Это ты виноват, что нас изгнали, потому что мы съели плодов с дерева добра и зла. Но вместо того чтобы у нас открылись очи, они затворились у нас от страшной темноты…»

«Не бойся, Ева, не бойся, — сказал ей дьявол, — я царь темноты. Слушайтесь меня, скоро рассветет».

Адам сразу хотел пахать землю, но дьявол его не допустил, пока тот не согласился, что дети их умрут по дьяволу, а не по Богу.

«Земля моя, и все, что на ней, — мое, я здесь хозяин, а не Бог, — сказал дьявол. — Если хочешь пахать землю, то оставь мне запись». Он содрал ему ноготь с перста, и Адам написал кровью то, что хотел от него дьявол: «Кто господин на земле, того и я буду и мои дети и моя челядь».

Дьявол спрятал эту запись под котлом в преисподней, пока туда не спустился Христос, не освободил Адама и не уничтожил этот договор Адама с Сатаной.

Есть и другой рассказ у богомилов про Адама и Еву…

Будто дьявол избавил Еву от страданий, потому что сын ее Каин родился уродом, с двенадцатью змеиными головами на лбу. Дьявол убрал у Каина эти змеиные головы, и за это Адам сделал свою запись договора с ним на белом камне, окунув в козью кровь руку. Дьявол поставил этот камень в реку Иордан, и Христос, когда крестился там, уничтожил камень с распиской Адама.

Княгиня Ольга забыла о времени: она никогда не слышала подобных историй, но еще больше ее изумляло то, что напор Маркела не ослабевал.

— Княгиня, у богомилов есть свое, не известное больше никому Евангелие Фомино, или Евангелие от Фомы. Оно было составлено одним из учеников перса Мани, потом на седьмом Вселенском соборе в 787 году это Евангелие было запрещено, но мы его высоко ставим. Это о детстве Иисуса Христа. А «Прения Христа с дьяволом» тоже известны только богомилам! Это когда Христос взошел на Елеонскую гору, где держал пост 40 дней и дьявол его искушал. Ученики уже тогда были объяты ужасом, и Петр убежал на три поприща[244]… Страшно было им смотреть на трепещущие горы, и холмы бегающие, и реки отступившие, море в бездну проваливающееся, и рыбы скачущие. Все это устроил дьявол в ярости. Тогда Иисус велел связать дьявола за пятки и вознести его на небо и поставить перед Господом. Но тут, увидев, что погибает, взмолился дьявол, чтобы Христос спустил его на землю и тогда он обратит всех к Нему. Повелел Господь наш Иисус освободить дьявола, упал он, как молния с небес на землю. Набрал слюны и плюнул на Господа. «И ты плюнь на меня», — обратился он к Нему. И когда Иисус отказался, тогда он сказал, что влез уже в сердце к Каиафе и его распнут и убьют… И ответил дьяволу наш Господь, как Он свиет небеса, как свиток, и разожгет землю, как пламень, и повелит иссохнуть морю, и придет к той хижине, где его мать родила, и погубит дьявола… Есть у нас и книга «Разумник», или «Беседа трех святителей» — Григория и Василия и Иоанна Богослова, где даны ответы на множество вопросов, в которых обычный верующий не сведущ. Там, правда, Господь Бог сотворил все — и солнце, землю, и месяц, и звезды, но первого человека Адама он создал из 8 частей: тело — из земли, кровь — из моря, кости — из камня, дыхание — от ветра и от Духа Божия, разум — от облака, очи — от солнца и росы, помыслы его — от быстроты ангельский… И все вместе собрал Дух Святой… И говорил сначала Адам на языке сирийском… А дьявола он там сотворил так: увидел в воде тень свою, отражение, когда уже была создана вода и земля, и позвал ее выйти из воды и дал имя Сатанаил… А когда насаждал Бог рай и по его повелению все растения там сажали, то Сатанаил все крал, и Господь прогневался на него за это, прогнал и назвал дьяволом… А Каина Бог помести л на Луну, чтобы тот оттуда видел, какое зло от него началось…

Неожиданно князь Святослав засмеялся:

— Вот и богомилы хотят переложить зло на человеческого сына Каина…

И опять в душе изумилась княгиня Ольга: она‑то думала, что сын не столько слушает, сколько следит за тем, как она воспринимает слова Маркела. Но оказалось, что — нет, внимательно вникает.

Маркел слегка наклонил голову набок, будто пытался что‑то еще услышать из недосказанного, помолчал, словно ожидая, что князь Святослав еще что‑то договорит, но не дождался.

«Конечно, он теперь очень зависим от князя Святослава, — подумала княгиня Ольга, — и будет стараться пустите свою заразу по нашей земле…»

Для себя она не допускала недомолвок, но все же собеседнику в лоб не говорила, зная твердо, что не все люди достойны правды, к таким она, конечно, не относила собственного сына. Но считала, что нельзя говорить все сразу и полностью, надо непременно оставить что‑нибудь за душой, иначе будешь пуста.

«В пустой котелок никто не заглядывает», — говаривала бабка, которая учила ее сызмладу сохранять свои тайны, не выбалтывая их подружкам, боярышням, холопкам…

«Чем больше о тебе знают, тем зависимее ты от всех»…

Ее мысли прервал голос Маркела:

— Я думаю, что совсем не от перса Мани пошло наше богомильство. Его исповедовал апостол Иоанн Богослов, но к болгарам оно попало еще здесь, на русских землях, когда так близко они жили со скифами, а те — вместе со славянами — славили пророка Зардушта — Зороастра, а ведь в его учении говорится о двух создателях мира — добром и злом… Поклонением пророку пронизана была вся славянская земля, а славяне жили на ней испокон времен… Уходя за Дунай, болгары взяли его туда… Говорят, что древние фракийцы тоже были славяне, и когда болгары попали во Фракию, это было возвращением, а не приходом… До сих пор остается тайной, были ли троянцы фракийцами или только состояли с ними в родстве… Но ведь известно, что знаменитый палладий — деревянный истукан греческой богини Афины в Трое, был доставлен туда скифом, знаменитым скифским мудрецом Абарисом и стал охраной города. Трою взяли греки только потому, что палладий был выкраден Одиссеем… Это была женская фигурка с копьем в правой руке и прялкой и веретеном в другой… Будто Афина изготовила эту фигурку в память о своей подруге Палладе, с которой занималась военными упражнениями — метали копья… Но кто была Паллада? Амазонка… Не случаен тут и скиф Абарис… Другие говорят, что палладий не был украден в Трое, а вывезен Энеем оттуда, он стал святыней Рима вместе с пенатами — также фигурками деревянными или мраморными, полученными родоначальником троянцев Дарданом от богини Афины…

«И он — туда же, — подумала княгиня Ольга, — ведь Дардан — потомок не только троянцев, но и этрусков… Где, где мой милый Порсенна?»

Она уже устала от длинной проповеди Маркела, и неожиданное упоминание троянцев показалось ей даже отдыхом…

— Пенаты изображали Великих богов и богинь самофракийских таинств, — не унимался Маркел, — а Самофракия — остров у берега Болгарии, а прежде — древней Фракии, отсюда и название его. Это было святилище амазонок, они приплывали сюда для совершения таинств, о которых ничего никому не известно. Все скрыто. Амазонки со скифами жили в донских степях, когда‑то они владели и всей Малой Азией и защищали Трою. Стены ее строил Аполлон, а он летал в вашу–нашу страну — Гиперборею… И Аполлон был на стороне троянцев. Троянцы — амазонки — скифы — гипербореи — Аполлон ваш… Потом победили греки и все присвоили себе… Но степи Меотиды и Понта — это все исхожено, истоптано конями скифов, амазонок, русов, болгар… Все едино… А кто была Паллада, может быть, спросите вы. Она была дочерью морского бога Тритона, а сестра его — Рода — слышите? слышите? — Рода — это супруга Гелиоса, Орфей же — фракийский певец — называл бога солнца Гелиоса — Аполлоном. Оба участвовали в самофракийских таинствах, и когда Орфея убили, тело растерзали и разбросали, то голова его по фракийской реке Марица приплыла к морю и потом на остров Лесбос, где ее принял Аполлон, отец Орфея… Голова Орфея там пророчествовала… Все это похоже на легенду об Иоанне Крестителе: как и Орфею, ему отрезали голову дурные женщины, по их велению Орфея тоже растерзали женщины — вакханки, спутницы Диониса. Аполлон был богом света, гармонии, искусств, солнца, Дионис — виноградарства, виноделия, безумств опьянения, нарушающих гармонию. У Аполлона спутницы — музы, у Дионисия — безумные вакханки, которые расправлялись даже с дикими зверями, вырывали из земли деревья с корнями, но и высекали своими жезлами, увитыми плющом с еловой шишкой на конце, из земли мед и молоко. Вот вам два бога–противника, два врага, два предложения людям: обуздывать диких зверей гармонией пения, мелодиями или разрывать их на куски, упившись вином и нахлебавшись меда и молока прямо из земли и скал. Аполлон и Дионисий — это как Бог и Сатана у богомилов, и действие происходит все там же, на фракийской земле… Фракия — Троя — Гиперборея — Русия — это один единый мир… Мы были едины с древности, более старой, чем у греков, и должны остаться едиными в будущем… Когда Троя пала и Эней привез на Италийскую землю палладий и другие пенаты, то поместили их в храм богини Весты… Там хранился священный огонь, и сама Веста была закрыта покрывалом, с чашей, факелом, палладием и скипетром… Говорили, что участницы самофракийских таинств, амазонки, также закрывали себе лица покрывалами… Аполлон, владыка Гипербореи, превращал своих людей в певцов, гусляров, а Дионисий — в двуногих козлов, спутниками Дионисия были козлоногие сатиры, и священные песнопения в честь его назывались «трагедиями» — песнями о козлах. Значит, можно сказать: не будьте козлами — не будет и трагедий! Вино Диониса — это совсем не священный напиток хаомы или сомы… Видимо, с той поры дьявола и стали изображать в виде козла… Когда люди превращаются в козлов, как это может проделать Дионис, тогда начинаются трагедии…

Княгиня Ольга была изумлена этим неожиданным «троянским конем», который так внезапно проскакал по богомильскому полю. Маркел увидел ее удивление и сказал:

— Сохранились древние фракийские сказания, где все происходившее выглядит совсем по–иному!

Княгиня уже устала, но вежливо произнесла:

— Что же это может быть?

— Может быть, я и не имею права выдавать сакральную тайну, — Маркел покраснел, — но Таврида была прежде соединена с Малой Азией как бы мостом, из островов… Балканы — Таврида — Малая Азия — припонтийские скифские и меотийские степи — это все одна земля… Боги были Аполлон и Дионис, светлый Аполлон и темный Дионис, виноград же возделывали и во Фракии, и в Малой Азии, и в Тавриде… Меотида была священным озером, куда впадала священная река Танаис — река амазонок, подземного царства и граница Европы и Азии… Таврида прежде также была островом, священным островом, и Гнилое море, отделяющее его от Меотиды, СИВАШ, — остаток Понтийского моря, которое окружало Тавриду со всех сторон, носит имя одного из древних героев… Не Мани, но Заратуштра–Зердушт и его учение о двух создателях мира — добром и злом были известны тогда в этих краях… СИЯВАХШ, СИЯВУШ — это по–авестийски черный конь…

Маркел рассмеялся, потому что увидел широко раскрытые глаза княгини Ольги.

— И это мне поведал не ваш Аноза!.. Это древнейшие заповедные фракийские сказания… Сиявуш — царевич, сын КАЯ, и может быть, отсюда имя вашего города… Он был обвинен своей мачехой СУДАБОЙ…

«Если бы был жив Порсенна, он бы закричал: «Судьба! Судьба!» — с горечью подумала княгиня Ольга.

— …В том, что тот воспылал к ней страстью, но он прошел огонь и доказал свою невиновность… Следующие испытания привели его к гибели, но Сиявуш прежде пытался построить сказочный город на головах поверженных им демонов… И место, где он хотел это совершить, была Таврида… Из крови Сиявуша родился чудесный цветок, смола драконова дерева также называется «кровью Сиявуша»… Когда сын Гелиоса, Фаэтон, разбил колесницу своего отца, то вода от жара поднялась до небес, а потом обрушилась и затопила понтийские острова… От них остался лишь остров Левка в устье Дуная да вот Таврида, на которую нанесло землю и соединило ее с берегом… Воды Меотиды прорвали преграду и вырвались в Понт, образовался Босфор Киммерийский… Но Дон — священная река… Поэтому Меотида остается пресным несоленым озером, хотя и соединено с Понтийским Черным морем… Фракийская земля давно знает о двух начал ах, мира… Это знали троянцы, этруски, славяне ведают и ныне… Так что богомильство, княгиня, будет лишь возвращением к старым нашим общим верованиям…

Княгиня Ольга сказала, оглянувшись на Святослава, который уже давно имел скучающий вид:

— На Руси я поставила уже несколько храмов — здесь, в Киеве, храм Святой Софии, как в Константинополе, а в моем родном городе храм Святой Живоначальной Троицы. В Пскове… А вы хотите, чтобы на Руси молились под кустами или в поле, как прежде — старым богам? Бог отец, Бог сын, Бог Дух Святой — эта Троица основа нашего православия, и мы не должны никого предать… Был предан и распят Иисус Христос, но вы, богомилы, теперь предаете Бога Отца и всех древних пророков Его…

Маркел не ожидал от княгини Ольги такого быстрого и точного постижения смысла, все‑таки она была женщиной и хоть правительницей, но ведь не богословом.

— Княгиня, время древних пророков прошло, да и были они посланы совсем иным… — ответил он ей, — Иисус Христос приходил на землю и покинул ее, а теперь наступает время Святого Духа, который снисходил на апостолов, от него дается Благодать Божия. Мы, богомилы, апостолы Святого Духа, за нами только будущее, мы должны сбросить бремя распявших Христа, и тогда новое христианство воссияет на земле, и мы вернемся в потерянный нами рай или построим новый — уже без дьявола. Богомилы вечно борются с Ним, и для нас поэтому так важно знать про момент создания мира… Наше священное сказание «Тивериадское море» пытается проникнуть в этот миг Творчества. Тогда не было ни земли, ни неба, одно лишь Тивериадское море[245]. И увидел Господь на море плывущего гоголя[246], а это был Сатанаил, а это был не сын его и Господь не знал, кто это. И спросил его Господь, кто он. А тот ответил: «Аз есмь Бог…» Попросил его Господь нырнуть в море и вынести ему земли и кремень. Взял Господь землю, рассеял по морю и велел быть земле толстой и пространной… Потом преломил пополам кремень, половинку отдал Сатанаилу, стал бить своим посохом по кремню, и оттуда полетели ангелы и архангелы, и сотворил Господь все девять чинов бесплотных сил. Увидел это Сатанаил и тоже стал бить по кремню, и тоже полетели ангелы, но сатанинские. Решил он стать равным Богу, и тогда Бог послал к нему ангела своего Михаила, назвал Сатанаила Сатаною и повелел ему ударить его скипетром и ввергнуть его на землю со всею его силою.

Неожиданно княгиня Ольга прервала Маркела:

— Я вижу, что у богомилов много книг, однако вряд ли они смогут заменить священный Ветхий Завет…

Маркел сжал губы и почти резко ответил:

— Нельзя делать священным наследием прошлое врагов Иисуса Христа, считать его собственным сокровищем. Мы должны с этим проститься. Это и сделали богомилы, и теперь многие народы с нами соглашаются. Но ведь и у вас, княгиня, на Руси уже есть собственные богомилы, и вот у меня принесенная кем‑то в Болгарию от вас русская повесть о Тивериадском озере, которую я вам только что поведывал… Я, однако, рассказывал вам, как видят это болгаре… Но если вам любопытно… Я приехал сюда с князем Святославом еще и потому, что мне хотелось увидеться с русскими богомилами… Однако мне пока не удалось ничего о них узнать, и я бы просил вашего содействия, княгиня, чтобы разведать о них… Конечно, не прибегая к помощи княжеских гридней, — добавил усмехнувшись, Маркел.

«Какой коварный и опасный человек! — подумала княгиня, но одернула себя. — Уж не потому ли я так, что мне ничего не ведомо о богомилах в моем княжестве? Нет, нет, не потому, хотя и досадно…»

Вслух же она сказала:

— Не буду от вас скрывать, достолюбезный гость мой, что мне ничего не известно о богомилах на Руси. И мне не меньше, чем вам, хотелось бы с ними увидеться… Поживем — может быть, и увидим…

Даже князю Святославу не понравилось упоминание о гриднях: советов князьям никто не должен давать без их просьбы об этом.

Усталость княгини Ольги сразу истаяла, и она сказала Маркелу:

— Что же написано в русской богомильской повести о Тивериадском море?

Маркел почувствовал, что вызвал недовольство, и не позволил себе восхититься памятливостью княгини. Он вытащил из‑за пазухи скрепленные пергаментные листки.

— Глаголическим письмом? — спросила княгиня Ольга. И он удивленно воскликнул:

— О да, княгиня! Как вы догадались?

«Видимо, богомилы на Руси — все‑таки не в Киеве, — мгновенно пробежала мысль, — скорее всего — Новый город… Руса? Ладога? Ростов? Нет, не Псков… Там собор Троицы…»

— Прошу вас, прочтите что‑то из того, что написано в этом пергаменте, — сказала княгиня Ольга, ничем не выказывая своего волнения.

— Это создавал опытный богослов и сочинитель, и было бы радостно увидеть его… — сказал Маркел, обращаясь больше к князю Святославу, и, набрав воздуху, прочитал единым гласом: «Прежде земли был Господь Саваоф, безначальный царь неведом тайн присносущий, несозданный, несказанный, нерожденный, незачатый, вместный и невидимый и неосязаемый, бессмертный и бесплотный.

Отторгнул от сердца и родих возлюбленного Сына Божия Иисуса Христа. Из уст Своих Дух Святой испустил на Него в виде голубя. Отец незачатый и нерожденный, а Сын рожден, а несотворен. Дух Святой несоздан и нерожден, но исходит от Отца. Не было тогда ни неба, ни моря, ни ангелов, ни херувимов, ни серафимов, ни рек, ни морей, ни людей, ни облак. Тогда Сын Божий Иисус Христос сотворил словом–повелением Отца Своего Небесного всю тварь небесную видимую и невидимую».

Княгиня Ольга думала меж тем: «Нет, в Киеве такого человека нет…»

У Маркела будто кончился воздух в груди, и он улыбнулся:

— Мне так это нравится, что я все знаю наизусть: как Господь создал небо хрустальное на столпах железных, на семидесяти тьмах[247] тысящ, и облака, и звезды, и свет, и ветер… На тех столпах железных камень недвижимый, а на камне земля, а под землей ад недвижимый, весь медный и врата медные и железные, а под адом тартар — и дна нет… Создал Господь над адом тьму столпов медных и на камне — землю, а на земли — море Тивериадское… На нем Господь увидел плывущего гоголя — это был Сатанаил… Господь же сотворил тут из земли, принесенной Сатанаилом со дна, и зверей, и скот, и рыб в водах и птиц, летящих по воздуху…

— Да, забыл главное, — сказал Маркел, заглянув в пергамент, — на море Тивериадском поставил Господь тридцать трех китов, а на них — землю толстенную, широкую и уж на ней — всякие твари… И день и ночь сотворил и всяких гадов… А тем китам велел Господь пищу из рая приносить… А когда Сатана был по его повелению сброшен с небес, то Господь вместо Сатаны и его ангелов и создал человека «плотна» — во плоти, то есть плотного Адама и Еву… А потом послал Сына Своего Иисуса Христа на землю разрушить царство Сатаны и спасти род человеческий. И родившись на небеси от Отца без матери, а на земле от матери без Отца, воплотился от Девы Марий Пресвятой Богородицы в Вифлееме Иудейском… Был распят на кресте в Иерусалиме, и воскрес, и сошел в ад и вывел оттуда Адама, а Сатану связал Словом, Повелением Отца Своего… Любопытный русский богомил, он знает и болгарское сказание, и Ветхий Завет не отверг, и Троицу главной поставил… Как бы взглянуть на такого мудреца, — сказал он и перевел глаза с княгини Ольги на князя Святослава.

Наступило молчание, которое нарушила княгиня Ольга:

— Вы хотите сказать, досточтимый наш гость, что богомилы уже есть на Руси, и поэтому Русь может стать богомильской страной. Но Русь — это сокровищница, хранительница всего прежде с миром бывшего, это лоно мира, но храня семена колосьев, Русь взрастит, и пожнет и поставит выбранный ею хлеб. Не всякое зерно, упавшее на ее землю, станет хлебом Руси… Я верю, что Русь станет христианской страной, в ней воссияют храмы, как в православной Византии… Только в храме среди верующих и стоит Господь наш Иисус Христос… Кто бы ни был и откуда бы ни происходил, из какого княжества и земли, тот умный священник или жрец–волхв, что составил эту занимательную повесть, что мы услышали от вас, судьбу Руси это переменить не может, хотя я допускаю, что богомилы могут увлечь за собой… Многих… Да, многих… Я рада буду, если вы сумеете найти этого человека… Однако в Киеве не допускаю вашей проповеди…

Помолчав, княгиня Ольга добавила:

— Кроме войска князя Святослава…

Он поцеловал мать стремительно и быстро исчез. Маркел же, прежде чем уйти, сказал:

— Княгиня, я уважаю ваше решение. Жизнь каждого народа полна неизведанных тайн. Вот и о болгарском народе… Ерм, от которого происходят некоторые наши вожди, — это святой апостол, епископ во Фракии… О Ерме говорит святой апостол Павел… Или мученик Дула из города Преториады… Он исповедовал Христа уже 600 лет назад… Его привязали к колеснице правителя и влачили, пока он не умер… А многие говорят — нет, это были не христиане, тюрки. Я же верю, что это были христиане[248]. Я пробыл в Киеве совсем недолго, но обратил внимание — и решил все‑таки поделиться с вами, княгиня… — Он остановился и усмехнулся.

И опять княгиня Ольга подумала: «Ах, все‑таки он опасный человек…»

— …Поделиться тем, на что обратил внимание. Священный цветок богомилов — красный мак… Это крест в цветке… Орк, Оркус у этрусков был владыкой ада и носил тунику из лепестков красного мака. У римлян он стал богом смерти и даже царства мертвых…

— Вы слышали о ныне скончавшемся моем друге этруске Порсенне? — живо спросила княгиня Ольга.

— Да, княгиня, поэтому я и вспомнил этрусков, — ответил Маркел. — Но хочу, чтобы вы знали, что в южных землях франков, в Провансе, там, где особенно много общин богомилов, когда они празднуют день Сошествия Святого Духа на апостолов, дети изображают ангелов и осыпают всех лепестками мака… Так вот, в Киеве меня поразило обилие красного мака и то, что некоторые христианские храмы украшают именно цветами мака…

Маркел запахнул свои широченные одежды, поправил пояс и добавил:

— Княгиня, возможно, что богомилы уже в Киеве… Или здесь любят эти цветы больше других?

«Опасный, опасный человек, — с тоской и сокрушением думала княгиня. Сокрушение же было оттого, что он слишком близко стоял к Святославу. — Неужели богомилы в Киеве, на Руси? Нет, нет и нет…» Голова ее кружилась.

Ощущение острой тоски сдавило горло: ей вдруг померещилось, что Маркел нарочно задержался с ней, пока вышел Святослав.

«Какие маки? Зачем маки? Что за глупость эти маки!» — подумала она, ничего не ответив гостю, а лишь слегка склонив голову прощально.

Княгиня быстро подошла к окну и распахнула его. Двор был полон людей, стоявших в молчании. Внезапно она увидела лицо Малуши, глаза ее, смотревшие, как казалось, на ее окно. Лицо было залито слезами. Ольга вдруг поняла, что и все остальные плачут, у многих головы были опущены.

В стороне княгиня Ольга увидела вооруженного всадника — это был воевода Свенельд, и она поняла: случилось что‑то непоправимое. И шелест, будто по траве от ветра, прошел по толпе: «Княгиню Марину убили!»

Кто‑то выкрикнул:

— Черниговского князя Година и его сына тоже убил Свенельд!

Гридни кинулись на голос, но толпа сомкнулась, и угрожающий ропот тихо, но отчетливо прокатился и затих.

«Свенельд их убил, он убил и Порсенну… И погубил князя Игоря… Погубит Святослава…» — Слезы полились из глаз княгини Ольги. Она не могла их сдержать.

— Бедные мои внучата, осиротели, остались без матери… Бедная невестка моя Марина… — шептала княгиня Ольга.

Нянька хлопотала около нее.

Примечание автора

Можно считать несомненным, что «древнейшее из оригинальных собственно литературных произведений Древней Руси» (Д. С. Лихачев) «Слово о Законе и Благодати» митрополита Иллариона, написанное между 1037 и 1050 годами при правнуке княгини Ольги Ярославе Мудром, носит на себе следы богомильского влияния. Полное его название — «О Законе, данном через Моисея, и о Благодати и Истине, явленной Иисусом Христом, и о том, как Закон миновал, а Благодать и Истина наполнила всю землю и Вера распространилась во всех народах вплоть до нашего народа русского; и похвала великому князю нашему Владимиру, которым мы были крещены; и молитва к Богу от всей земли нашей».

Само название, как верно указывает Д. С. Лихачев, восходит к Евангелию от Иоанна (гл. 1,17): «Закон дан чрез Моисея; Благодать же и Истина произошли чрез Иисуса Христа».

Восхваляя князя Владимира, внука княгини Ольги и князя Игоря, сына князя Святослава и Малуши, митрополит Илларион возглашает: «Восхвалим же и мы, — по немощи нашей, — хотя бы и малыми похвалами, — свершившего великие и досточудные деяния учителя и наставника нашего, великого князя земли нашей Владимира, внука Старого Игоря и сына славного Святослава, которые, во дни свои властвуя, мужеством и храбростью известны были во многих странах и победы и могущество которых воспоминаются и прославляются и поныне. Ибо правили они не в безвестной и захудалой земле, но в земле Русской, что ведома во всех наслышанных о ней четырех концах земли».

Богомильство в X веке овладело всем Балканским полуостровом: Болгария, Сербия, Босния. Секта павликиан[249], также не признававшая Ветхого Завета, существовала в Армении. Боснийские богомилы получили название патаренов.

В письме патриарха Теофилакта к болгарскому царю Петру, современнику княгини Ольги, он пишет о секте богомилов, где манихейство смешано с павликианством, и они «злословят закон Моисея» и выводят его от дьявола, требуя ему анафему, не приемлют ветхозаветных пророков и Псалтырь. Осуждали и Иоанна Крестителя. Только спустя два века в Боснии согласились употреблять в богослужении Псалтырь.

Между тем богомильство бурно распространялось в Италии, Франции и Германии под именем «катаров» и «альбигойцев». Указывая на явное противоречие между Ветхим и Новым Заветом, на жестокость и лицемерие ветхозаветного Бога, они отказывались от всей ветхозаветной части христианства. Полагая, что мир создан двумя творцами — добрым и злым, они считали, что на доброго Бога написан Новый Завет, а на злого — Ветхий Завет. Упрекали Творца в жестокости, который сделал потоп, твердили, что пророки Ветхого Завета осуждены на вечные муки и Иоанн Креститель — главный «демон».

Богомильский проповедник в Ломбардии в XIII веке Рейнери Сакони уверял, что существует 16 богомильских церквей, происходящих от Болгарии. Западные катары использовали книги пророка Исайи, Экклезиаст царя Соломона, Псалтырь. Западные происходили от двух болгарских ветвей богомильства — «Болгарской эклезии» и «Драговицкой эклезии». Весь мир, кроме солнца, они считали творением дьявола.

Перс Мани в своем «Живом Евангелии» и «Основном послании» уверял, что история развивается через конфликты и зло может иногда приносить добро: человеку же важно не слепо верить, а понимать.

Богомилы осуждали войны, убийства, насилия над бедными, социальное неравенство, узаконенное церковью. Они не подстрекали к бунтам, но побуждали рабов и бедняков не работать на господ и стремились не принимать ни господ, ни рабов. Богомилы мечтали о человеческом равенстве.

В Сербии богомилов звали бабуины и кудигеры. В Боснии же богомильство стало даже государственной религией. В XV веке после прихода турок они приняли магометанство.

Богомилы учили, что Дева Мария, Иисус Христос и Иоанн Богослов — это ангелы, посланные с того света Богом Отцом на землю.

Итальянский обличитель богомильства XIII века особо отмечал возникновение его у славянства, считая, что славянам природно присуща ДУАЛЬНОСТЬ, раздвоенность.

Как православная церковь Византии, так и католическая церковь Запада сразу же повела борьбу с богомильством (катарами и альбигойцами). В 1017 году исповедниками французской королевы Констанции, супруги короля Роберта Благочестивого, были два каноника собора Святого Креста в Орлеане — Этьен и Лизоэ. Оба были катары. Их противникам удалось настроить против них королеву, которая лично, концом своей трости, выколола обоим глаза и велела отправить их на костер.

Однако ничто не могло помешать распространению богомильства. В 1167 году в старинном замке недалеко от Тулузы состоялся первый собор церкви катаров Окситании (Прованса, Южной Франции). На нем присутствовал болгарский поп Никита, приехавший из Константинополя, которого окрестили «Папой катаров». Был выработан на нем символ веры, утвердивший существование Доброго Бога и Злого Демиурга. Председательствовал на соборе болгарин Никита. Любопытно, что Окситания была в то время едва ли не единственной страной в Европе, где бы проживало столько евреев и где бы они не подвергались никаким преследованиям. Они занимали государственные должности и открыто исповедовали свою религию. Именно там родилась Каббала[250] и в XII веке жил еврейский философ Маймонид.

Катары превозносили раннее христианство, верили в Христа как Сына Божия, не принимая того, что он мог воплотиться в человеческое тело и погибнуть. Это было, по их мнению, событие символическое.

Когда в 1198 году римским папой стал Иннокентий III, он начал решительную борьбу против катаров и евреев в Окситании. Еще прежде была учреждена инквизиция.

В 1207 году — после взятия Константинополя крестоносцами — против катаров был объявлен крестовый поход.

Только в 1244 году в Монсегюре были сожжены последние вожди альбигойцев (катаров) и по указу палы произошло публичное сожжение Талмуда во всей Европе.

Русь же в это время воевала с татаро–монголами хана Батыя. В пламени пожаров этого нашествия погибли глаголические книги, выжжено было и богомильское влияние…

На Балканах же оно существовало много веков…

Эпилог

В 965 году князь Святослав приступом взял хазарскую крепость Белая Вежа и сокрушил Хазарский каганат, прекративший свое существование под ударами княжеских дружин.

Малуша родила сына Владимира и приняла православие еще при жизни княгини Ольги. Возможно, что слово «ключница» относилось к ее обязанностям в храме (мы и теперь говорим — «ключарь»). Она не узнала от своей свекрови тайны своего рождения.

После разгрома Хазарии князь Святослав поставил крепости в низовьях Волги и Приазовье. В Византии посчитали, что под угрозой оказались ее владения в Крыму. К князю Святославу от византийского императора Никифора II Фоки (963–969 гг.) прибыло посольство. Его возглавлял знатный и богатый херсонесец Калокир. Русскому князю были поднесены богатые дары, чтобы он не пошел походом на Херсонес. Князь Святослав пообещал не трогать византийские города в Крыму, но взамен потребовал, чтобы император сохранял нейтралитет во время его похода в Болгарию.

Летом 967 года русские войска вошли в пределы Северной Болгарии и захватили около восьмидесяти городов по Дунаю.

Желая отвлечь русских и заставить их вернуться на родину, Никифор Фока подкупил печенегов и они напали на Киев. Там в это время находилась княгиня Ольга с внуками и Малушей.

Говорят, что княгиня Ольга сама возглавила оборону города. К сыну она послала гонцов, и князь Святослав вернулся и отогнал печенегов, которые «стояли на Лыбеди».

Мечта о создании огромной русской державы от Дуная до Волги, объединившей бы Русь, Приазовье (Дон–Танаис, край амазонок и скифов!), причерноморские степи, Болгарию и Сербию, продолжала владеть Святославом. Он говорил матери: «Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае — там середина земли моей, туда стекаются все блага: от греков — золото, паволоки, вина и овощи различные, из Чехии и Венгрии — серебро и кони, из Руси же меха и воск, мед и челядь».

В Болгарии 30 января 969 года умер царь Петр, боровшийся с богомилами. Его сыновья Борис и Роман, находившиеся в Константинополе как заложники, были отправлены в Болгарию.

Князь Святослав со своим войском вновь прибыл на Дунай. Вскоре он вступил в столицу Преслав, где к нему присоединились болгарский царь Борис и его брат Роман.

Вероятно, известие о болезни матери заставило вернуться из похода.

Княгиня, как передает «Повесть временных лет», сказала сыну: «Когда похоронишь меня — отправляйся куда захочешь». Через три дня Ольга умерла, и плакали по ней плачем великим сын ее, и внуки ее, и все люди, и понесли, и похоронили ее на открытом месте. Ольга же завещала не совершать по ней тризны, так как имела при себе священника — тот и похоронил блаженную Ольгу. Это случилось 11/24 июля 969 года.

Против византийского императора Никифора II Фоки составился дворцовый заговор, участие в котором приняла его жена, и он был убит. На престол взошел Иоанн Цимисхий (969–976 гг.), погубитель князя Святослава. Войско его вторглось в Болгарию в начале 971 года, Святослав был вынужден оставить Преслав и отойти с дружиной к Доростолу, где выдержал осаду.

Во время сражений с византийцами князь Святослав сказал своим воинам ставшие знаменитыми слова: «Так не посрамим земли Русской, но ляжем здесь костьми, мертвые бо срама не имам». Заключенный с византийским императором мир начинался следующими словами: «Список с договора, заключенного при Святославе, великом князе русском, и при Свенельде… к Иоанну, называемому Цимисхием, царю греческому, в Доростоле, месяца июля, 14 индикта, в год 6479 (971). Я, Святослав, князь русский, как клялся, так и подтверждаю договором этим клятву мою…»

Клятва была о мире с «греческим царем», то есть византийским императором, и кончалась следующими словами: «Если же не соблюдем мы чего‑либо из сказанного раньше, пусть я и те, кто со мною и подо мною, будем прокляты от бога, в которого веруем, — в Перуна и в Волоса, бога скота, и да будем желты, как золото, и своим оружием посечены».

Заключив мир, отправился Святослав на Русь вместе с воеводой Свенельдом. Тот ему советовал миновать пороги на конях. Святослав будто не послушался его, печенегам было сообщено о том, что князь Святослав пройдет мимо. Печенежский вождь Куря напал на Святослава и убил его, а из черепа сделали чашу и пили на пирах, чтобы преисполниться ратным духом русского князя. Гибель Святослава случилась в 972 году, через три года после смерти матери — княгини Ольги.

А воевода Свенельд благополучно вернулся в Киев. Видимо, прав был мудрый Порсенна…

Однако Свенельд не успокоился и стал подговаривать братьев Ярополка и Олега друг против друга.

Когда Олег Святославич был убит, Ярополк сказал Свенельду: «Смотри, этого ты и хотел!»

После гибели князя Святослава самостоятельность Болгарии погибла: болгарский царь Борис будто случайно был убит пограничной стражей. В 1018 году Болгария была покорена Византией столь жестоко, что византийский император Василий получил прозвище Болгаробойца. Жизнь Первого Болгарского царства закончилась.

При Владимире, сыне князя Святослава и Малуши, около 1007 года мощи княгини Ольги были перенесены в Десятинный храм Успения Пресвятой Богородицы и положены в особом саркофаге, в каких принято было хоронить святых на православном Востоке. В саркофаге было маленькое окошечко, в которое можно было видеть тело блаженной княгини Ольги. Однако не всем посылалось это чудо, не всякий мог радоваться, что столько лет лежит в гробу княгиня Ольга, а тело ее нетленно. Неверующие не могли созерцать это чудо.

Летописец Нестор, автор «Повести временных лет», который использовал и не дошедшие до нас первоначальные летописи, начиная с 30–х годов IX века, указал дату смерти Малуши — 1000 год.

Княгиня Ольга, в святом крещении Елена, воздвигла храмы Святителя Николая и Святой Софии в Киеве, Благовещения Пресвятой Богородицы в Витебске, Святой Живоначальной Троицы — в родном своем городе Пскове. Псковский храм был сначала деревянный, и в 1137 году князь Всеволод–Гавриил заменил его каменным, в 1363 году был перестроен и стоит доныне. Так что совсем близко от нас есть следы деятельности княгини Ольги.

Есть предание, что сама княгиня Ольга сначала была похоронена в Никольском храме, воздвигнутом ею на могиле киевского князя Аскольда, а на могиле Дира она поставила Софийский собор, который через полвека сгорел, и правнук княгини Ольги, Ярослав Мудрый, святыни ее храма — и прежде всего Святой Крест, привезенный княгиней из Константинополя–Царьграда, — перенес в заложенный им храм — Софию Киевскую, которая стоит и ныне. Строили ее 13 лет: заложили В 1017 году, освятили — в 1030–м. «Ольгин крест» не погиб даже в пожаре во время татаро–монгольского разграбления Киева в 1240 году. Он пропал уже в XIV веке, когда был вывезен в Люблин. Судьба его неизвестна.

Может быть, найдется?

Комментарии

Светлана Николаевна Кайдаш–Лакшина (псевдоним — Светлана Кайдаш) — современная российская писательница. Родилась в семье авиационного инженера, окончила филологический факультет МГУ. Член Союза писателей и Союза журналистов.

Автор книг: «Сильнее бедствия земного. Очерки о женщинах русской истории». М., «Молодая гвардия», 1983; «Судьбы русских женщин сквозь века. Любовь и долг». М., «Прогресс», 1990 (на французском языке); «Сила слабых. Женщины в истории России XI‑XIX вв.». М., «Советская Россия», 1989; «Великие женщины России». М., «Права человека», 2001.

Автор телевизионных фильмов о поэтессе Елизавете Кузьминой–Караваевой (матери Марии) и великой княгине Елизавете Федоровне Романовой.

Исторический роман «Княгиня Ольга» — новое произведение писательницы. Печатается впервые.

Хронологическая таблица (по «Повести временных лет»)

В год 903. Игорь вырос и собирал дань после Олега, и слушались его, и привели ему жену из Пскова именем Ольгу.

В год 913. По смерти Олега стал княжить Игорь.

В год 945. Древляне, выйдя из города Искоростеня, убили Игоря и дружину его, так как было ее мало. И погребен был Игорь, и есть могила его у Искоростеня в Деревской земле и до сего времени.

В год 946. Начало княжения Святослава, сына Игорева. Ольга с сыном своим Святославом собрала много храбрых воинов и пошла на Деревскую землю. И вышли древляне против нее… И так взяла город и сожгла его, городских же старейшин забрала в плен… И возложила на древлян тяжкую дань.

В год 947. Отправилась Ольга к Новгороду и установила по Мете погосты и дани и по Луге — оброки и дани, и ловища ее сохранились по всей земле, и есть свидетельства о ней, и места ее и погосты, а сани ее стоят в Пскове и поныне и по Днепру есть места ее для ловли птиц и по Десне и сохранилось село ее Ольжичи до сих пор. И так, установив все, возвратилась к сыну своему в Киев и там жила с ним в любви.

В год 955. Отправилась Ольга в Греческую землю и пришла к Царьграду… И крестил ее царь с патриархом.

В год 968. Пришли впервые печенеги на Русскую землю, а Святослав был тогда в Переяславце /на Дунае/, и заперлась Ольга со своими внуками — Ярополком, Олегом и Владимиром в городе Киеве. И осадили печенеги город силою великою…

Святослав с дружиною быстро сел на коней и вернулся в Киев, приветствовал мать свою и детей и сокрушался о том, что случилось с ними от печенегов.

В год 969. Сказал Святослав матери своей: «Не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае — там середина земли моей…» Отвечала ему Ольга: «Видишь — я больна; куда хочешь уйти от меня?» И продолжала: «Когда похоронишь меня — отправляйся куда захочешь». Через три дня Ольга умерла, и плакали по ней плачем великим сын ее, и внуки ее, и все люди, и понесли, и похоронили ее на открытом месте. Ольга же завещала не совершать по ней тризны, так как имела при себе священника — тот и похоронил блаженную Ольгу.

Была она предвозвестницей христианской земле, как денница перед солнцем, как заря перед светом… Она первая из русских вошла в Царство Небесное, ее и восхваляют сыны русские — свою начинательницу, ибо и по смерти молится она Богу за Русь.

Сноски

1

Святослав (ум. 972) — великий киевский князь 945–972 гг., фактически правил с 964 г. Совершил немало походов, которые укрепили положение Киевского государства (в Поволжье, на Северный Кавказ и Балканы и др.). Разгромил Хазарский каганат (965), вел борьбу против Византии. Убит печенегами.

2

Игорь (ум. 945) — киевский князь, правил с 912 г., по летописи сын Рюрика. В 941 и 944 гг. совершал походы в Византию. Убит древлянами при сборе дани.

3

Ольга… давно была христианкой — летописи рассказывают о поездке княгини Ольги в лето 6463 г. (955) в Царьград и ее крещении, которое совершили император и патриарх. Император Константин в книге «О церемониях» пишет о визите Ольги в 957 г., в котором ее сопровождал священник, но обряд крещения не упоминает. Вероятно, Ольга прибыла в Византию уже христианкой.

4

Константин VII Багрянородный (905–959). — римский император с 913 г., автор сочинений, содержащих важные сведения о русско–византийских отношениях.

5

Метится — мерещится, кажется, чудится.

6

Старый князь Олег — князь Олег (ум. 912) пришел на Русь вместе с Рюриком, который, умирая, передал ему власть и опеку над малолетним сыном Игорем. С 879 г. Олег правил в Новгороде; в 882 г., убив киевских князей Аскольда и Дира, стал править в Киеве и княжил 33 года. Олег расширил владения Киевской Руси, покорил племена древлян, северян и радимичей, в 907 г. совершил поход на Царьград, в 911 г. заключил выгодный для Руси договор с Византией.

7

Корзно — плащ, накидка с застежкой.

8

Перун — бог грома в индоевропейской и славянской мифологии. В IX‑X вв. на Руси покровитель князя и дружины, глава языческого пантеона.

9

Аскольд (ум. 882) — киевский князь, по преданию, правил в Киеве с соправителем киевским князем Диром (ум. 882). В 866 г. они вместе совершили поход на Византию. Убиты князем Олегом.

10

Рюриковичи — в IX‑XVI вв. династия русских князей, в том числе князей киевских, владимирских, московских и русских царей, считавшихся потомками великого князя Рюрика, правившего в 862–879 гг. Последний Рюрикович — царь Федор Иоаннович (1557–1598).

11

Полба — вид пшеницы, из зерна делают крупу и муку.

12

Вече — собрание горожан для решения общественных дел, а также место такого собрания.

13

Антонов огонь — гангрена.

14

Древлянское княжество — в VI‑X вв. земли древлян располагались к северу до реки Припять, между реками Случь и Тетерев. С конца IX в. данники Киевской Руси, после 945 г. были полностью подчинены Киеву.

15

Этруски — древние племена, населявшие в I тысячелетии до н. э. северо–запад Апеннинского полуострова.

16

Царьград — древнерусское название Константинополя.

17

Гость — заморский купец.

18

Хазария — в VTI‑X вв. область кочевания хазар, тюркоязычного народа, появившегося в Восточной Европе после нашествия гуннов, она охватывала районы нижней Волги, Дона, Северного Кавказа.

19

Варяжское море — древнерусское название Балтийского моря.

20

Обручья — часть воинских доспехов; здесь — женское украшение.

21

Ладожское озеро во времена княгини Ольги называлось Нево. Так же его называл и летописец Нестор.

22

Скифы — древние племена в Северном Причерноморье (VII в. до н. э. — III в. н. э.). В VI в. до н. э. создали Скифское государство. После разгрома готами растворились среди других племен.

23

Имеется в виду Закон–Исход, 21, 6 — касающийся раба, который не пожелал бы по прошествии шести лет рабства воспользоваться правом получения свободы. Он оставался рабом навсегда, и ему в знак этого пробивали ухо.

24

Сефарад — обозначение Испании в средневековой еврейской литературе.

25

Аль–Андамус — принятое у арабов наименование Испании, оно сохранилось до настоящего времени в названии провинции Андалузии.

26

Куртуба — арабское название Кордовы.

27

Куштантида — как и Кустантиния, Куштантиния — арабское название Константинополя.

28

Речь идет об Абд–ал–Рахмане (912–961), по–арабски — Абд–ар–Рахман.

29

Аббасиды — династия арабских халифов в 750–1258 гг. ведет свое начало от Аббаса, дяди Мухаммеда (Мохаммеда) (ок. 570–632), основателя ислама.

30

Сеннаар — библейское обозначение Вавилонии (Бытие, 10, 10). Воцарение аббасидов произошло в 7150 г.

31

Абд–ал–Рахман I (756–788).

32

Цистерны — от лат. cisterna — водоем, водохранилище.

33

Кошенилевые черви — насекомые, из самок которых добывают красную краску — кармин

34

Лулуун — жемчуг (арабский).

35

Ал–Хинд — Индия.

36

Речь идет о динарах.

37

Обычное в еврейской средневековой литературе обозначение Германии и немцев.

38

Прозвище славян вообще или одной из славянской народности.

39

То есть греками и хазарами.

40

Несибия в Месопотамии.

41

Берд'а — главный город области к северу от Адарбайджана, носившей имя Аррана. Развалины города сохранились около села Барда у впадения Тертера в Куру.

42

Венгрия.

43

Гора Сеир — в стране библейских эдомитян на юге Палестины. Соседняя с Хазарией страна называлась Серир — современный Дагестан. Может быть, произошло смешение названий и родилось предание.

44

Первое местожительство евреев, переселившихся в хазарскую землю.

45

Халдеи — семитичные племена, жившие в 1–й половине I тысячелетия до н. э., вели борьбу с Ассирией за обладание Вавилоном.

46

Сведения о появлении евреев в хазарской земле.

47

То есть разрешается ли ее вести в субботу без нарушения закона о субботнем отдыхе.

48

Арабское название Дербента.

49

«Книга Эльдада данита» — основана на рассказах африканского еврея конца IX века из колена Дана. Опубликована в 1480 г.

50

В «Книге пророка Даниила» содержится пророчество относительно времени избавления еврейского народа: «К концу времени и времен и полувремени, и по совершенном низложении силы народа святого, все это совершится… Ибо сокрыты и запечатаны слова сии до последнего времени… Со времени прекращения ежедневной жертвы и поставления мерзости запустения пройдет тысяча двести девяносто дней. Блажен, кто ожидает и достигнет тысячи трехсот тридцати пяти дней» (7–12). Подсчет производили постоянно, в том числе современник Хасдая — гаон Саадья (892–942). Он считал, что этот срок может уже наступить в 964 или 968 г. Хазария была разгромлена князем Святославом в 965 г.

51

Под Тогармой хазарский царь разумеет здесь, очевидно, все те народности, в том числе и хазар, которые дальше в его ответном письме перечисляются как ведущие свое происхождение от одного из потомков Яфэта, Тогармы. В позднейшей еврейской литературе термин Тогарма И сокращенное Тогар (в связи с чем, быть может, стоит имя былинного богатыря Тугарина Змеевича) обозначает обыкновенно Турцию и турок.

52

Испанцу.

53

Славянское наименование германцев, заимствованное затем византийскими и восточными писателями. В письме царя Иосифа встречается впервые: немцы.

54

За исключением хазар и болгар, отождествление всех этих имен все ещё представляет большие трудности и остается спорным. В последнем по времени истолковании имен предлагаются следующие их отождествления: 1) Агийор (Авийор, или Уюр) — вероятно, Ивер, родоначальник иверийцев на Кавказе, или Угур, праотец угров; 2) Турис или Таурис — по всей вероятности, родоначальник таврического (крымского) населения; 3) Авары или обры русских летописей; 4) Угин (или Угуз) — родоначальник гузских племен (печенеги и др.), кочевавших тогда к западу от Хазарии; 5) Бизал — византийские и армянские летописцы называют племя басилов или барзилиев составною частью хазарского народа; 6) Тарна — вероятно, племя Тариан, о котором говорит византийский писатель Константин Порфирородный; 7) Хазар — праотец хазарского народа; 8) Януар — может быть, вместо Занур, родоначальник кавказских Занариев; 9) Булгар — волжские булгары; 10) Савир — племя савиро, упоминается в византийских источниках. В так называемой «Книге Иосиппон», в своей основной части написанной не позднее первой половины X века, у библейского Тогармы также насчитывается 10 сыновей, но носящих в в большинстве случаев совершенно другие имена: Козар, Пацинак (т. е. печенеги), Аликанус, Булгар, Р–г-бина, Турки (действительно турки, то есть западные турки), Буз, 3–бух, Ун–г-ри (вероятно, оногуры, т. е. позднейшие мадьяры) и Тил–м-ц.

55

Арабские авторы засвидетельствовали, что в X веке у хазар существовало двоевластие — цари и хаганы.

56

Шехина — букв, «пребывание» (то есть Божие) — одно из самых обычных описательных обозначений для Бога в древнераввинской литературе.

57

Руд–лан (в пространной редакции текста — Д–алан) — видимо, Дарьяльское ущелье (у персов Dаr‑I–Аlаn — дверь аланов).

58

В пространной редакции текста — Ар–д-вил. Разумеется, Ардебиль — административный и военный центр Адарбайджана при арабах, на который хазары произвели набег в 730–731 годах.

59

Есть предположение, что имеется в виду золотой рудник у Кизляра и серебряный рудник у истоков Терека.

60

См. Библия, Книга Иисуса Навина, 10, 28,11: «…Предал заклятию их и все дышащее, что находилось в нем: никого не оставил, кто бы уцелел и избежал». Речь идет о древнеизраильском институте заклятия, или посвящения Богу, то есть истребления населения завоеванных городов.

61

См. Библия, Исход, 35, 11–16 — о сооружении скинии и ее принадлежностей.

62

Эдом — другое имя библейского Исава. После разрушения Иерусалима Титом в 70 году перенесено в древнераввинской литературе на Римскую империю, а затем — все христианские народы.

63

Урим и туммим — какие‑то предметы (гадательные карты?), находившиеся в «наперснике решения» древнеизраильского первосвященника, с помощью которых узнавали волю Божию.

64

Термин «ал–Кадий» означает у арабов судью.

65

Синагоги.

66

Школы.

67

Синагогальных канторов. Только при царе Обадье хазары перешли к раввинистическому еврейству.

68

В пространной редакции названа река Итиль (Волга).

69

Море Г–р-ган–Гурган, у арабов — Джурджан, древняя Гиркания — область, примыкающая к юго–восточному побережью Каспийского моря, которое поэтому носило имя Джурджанского (или Хазарского) моря.

70

В пространной редакции относятся не к протяжению Хазарской страны, а к направлению начала реки Итиль, то есть определяют дайну реки в ее верхнем течении с запада на восток, от истока до первого крутого поворота на юг (у нынешней Казани).

71

В пространной редакции названы эти народы — Буртасы (жили по берегам Волги, Булгары — приволжские болгары, Арису — племя мордовское эрзя, Черемисы, Вотяки, Северяне, платившие дань хазарам до войн Святослава.

72

В пространной редакции указан «С–м-н–д-р в конце страны Т–л-д–лу, пока граница не поворачивает к «Воротам» (то есть Баб–ал–Абвабу, а он расположен на берегу моря). Город Самандар, по свидетельству арабского писателя ал–Мас'удия — древняя столица хазар, которая находилась на расстоянии 8 дней пути от Баб–ал–Абваба (Дербента) и на расстоянии 7 дней пути от новой столицы — Итиля. Самандар обыкновенно видят в нынешнем Тархе (или Тарки), однако другие ученые отождествляют этот город с Кизляром на берегу Терека, их гипотезу подтверждает большее число фактов.

73

В этом названии усматривают название осетинского племени басиян.

74

Иногда в этом названии видят осетинское племя тагауров.

75

Черное море, которое арабы называли Румское (Византийское).

76

В пространной редакции перечислены 13 названий местностей Крыма и хазарская крепость на нижнем Дону — Саркел (Белая Вежа): С–м-к–р-ц — Таматарха (русская Тамань) близ Керченского пролива; Кр–ц — нынешняя Керчь, древнерусский Корчев; Суг–рай — нынешний Судак; Алус — древний Алуст, нынешняя Алушта; Л–м-б–т — селения Кучук–Ламбат и Беют–Ламбат; Б–р-т–нит. — древние Парфениты в «Житии Иоанна Готского», нынешний Партенит; Алубиха — нынешняя Алупка (греч. «лисичий город»); Кут. — деревня Кутлак около Судака или древние Киты Боспорского царства; Манк–т — крепость Мангуп–Кале около Бахчисарая, «столица последних князей Готской земли»; Бур–к — древний город близ нынешней Балаклавы; Ал–ма — город Алма близ Бахчисарая; Г–рузин — Гурзуф или Херсон. Даже и в XIII в. вся южная часть Крыма называлась по памяти о прежнем владычестве здесь хазар — Хазарией.

77

Возможно, имеется в виду Днепр (старинное турецкое обозначение Днепра — Иоза) или старое арабское название Азова Азак, допуская, что и река носила то же имя.

78

Имеются в виду угры, или венгерцы. Возможно, отождествление с названием жившего на севере финского племени югриев, обитателей Юргы, или Юхры.

79

Война с русами и другими врагами арабского государства.

80

Арабский фарсах составляет примерно 5 верст.

81

У арабского писателя ал–Мас'удия рассказано, что столица хазар состояла из трех частей, которые отделялись друг от друга рекой. Две части города были на обоих берегах реки, а царский дворец на острове посредине ее. По другим источникам в. одной части жил царь, его войско знатные хазары, в другой — мусульмане и находились склады с товаром.

82

Нисан — первый синагогальный и седьмой гражданский месяц, в более древнее время назывался месяцем созревания колосьев, он считается праздничным и состоит из 29 дней. Соответствует примерно марту–апрелю.

83

Отождествление затруднительно.

84

Выражение из Книги Даниила (12, 6) о времени избавления еврейского народа.

85

Раввинская академия (иешива) существовала еще в Палестине и в Египте. В Палестине она называлась Гордость Иакова.

86

Выражение из старинной, составленной на арамейском языке, еврейской молитвы Каддиш.

87

Библейское выражение (Иисус Навин, 14, 11).

88

Рим был взят… Аларихом — Аларих I (370–410) — король вестготов с 395 г., в 410 г. захватил и разграбил Рим.

89

Архонтисса — от греч. arche — власть, главенство, отсюда archon — высшее должностное лицо.

90

Константин Великий (ок. 285–337) — римский император с 337 г. В 324–330 гг. на месте города Византии: основал новую столицу — Константинополь.

91

Толмач — переводчик.

92

Магистр оффиций (от лат. magister — начальник, глава, учитель) — в Римской империи должностное лицо, чиновник при каком‑нибудь высшем магистрате.

93

Когда в VIII веке в Византии начались иконоборческие гонения, опасность угрожала и Влахернской иконе. Чтобы спасти ее, икону тайно отнесли в храм Пантократора–Вседержителя и там замуровали в церковной стене. Знание о том, где скрыта икона, передавалось от человека к человеку. И когда спустя много десятилетий опасность миновала, Влахернскую Божью Матерь вынули из тайника и вернули в храм на прежнее место.

Спустя тысячу лет после появления иконы в Константинополе, когда он был взят турками в 1453 году, икона бесследно исчезла, явившись потом на Афоне, где была сокрыта.

Через двести лет, в 1654 году, Влахернскую икону с Афона отправили в дар царю русскому Алексею Михайловичу. Она была поставлена патриархом Никоном в Успенском соборе Кремля.

94

Персы — самоназвание народа ирани, жителей Персии, так до 1935 г. назывался Иран.

95

Бронзовая статуя простояла до конца VI века, то есть 300 лет.

96

Фригийское — Фригия — древняя страна в северо–западной части Малой Азии.

97

Препонтида — древнегреческое название Мраморного моря.

98

Гунны — древние тюркские племена, вторгшиеся в Европу в начале нашей эры и подчинившие ряд германских и других племен. Массовое передвижение на запад дало толчок т. н. Великому переселению народов.

99

Аттила (ум. 453) — предводитель гуннов с 434 г., возглавлял опустошительные походы в Восточно–Римскую империю, Галлию и Северную Италию. При нем гуннский союз племен достиг наивысшего могущества.

100

Печенеги — объединение тюркоязычных и других племен в заволжских степях в VIII‑IX вв. В 1036 г. разбиты великим князем киевским Ярославом Мудрым, часть их откочевала в Венгрию.

101

Легаты — от греч. legatus — в Древнем Риме назначавшийся сенатом посол или уполномоченный; легат папский — титул высших дипломатических представителей Ватикана.

102

С 8 октября по 1 ноября 451 года.

103

Всеволод I Ярославич (1030–1093) — князь переяславский (с 1054), черниговский (с 1077), великий князь киевский с 1078 г.

104

Ярослав Мудрый (978–1054) — великий князь киевский с 1019 г.

105

Владимир — Владимир I Святой Креститель (ум. 1015), князь новгородский (969), киевский (980), в 988–989 гг. ввел христианство на Руси.

106

Владимир Мономах — Святой Владимир II Всеволодович Мономах (1053–1125) — киевский князь, прозван Мономахом по имени матери — дочери византийского императора Константина Мономаха.

107

Моравская держава — Великоморавская держава — государство западных славян в IX‑X вв. В 869 г. (870) Кирилл и Мефодий добились организации в Великоморавской державе независимой от германского епископата славянской церкви. В 906 г. держава покорена кочевниками венграми.

108

Мефодий (ок. 815–885) — просветитель и проповедник христианства, брат Кирилла (ок. 827–869), вместе с которым они создали славянскую азбуку.

109

Витовт (1350–1430) — с 1390 г. великий князь Литвы.

110

Василий Дмитриевич (1371–1425) — с ,1389 г. великий князь московский.

111

Дмитрий Донской (1350–1389) — великий князь московский (1359) и владимирский с 1369 г.

112

Старший сын Олеженька — наличие у княгини Ольги еще одного сына, кроме Святослава, — версия автора романа.

113

Земли Древлянского княжества — это территория около современного Чернобыля. Там же протекает река Полынь, на которую указано в «Апокалипсисе»: «Третий Ангел вострубил, и упала с неба большая звезда, горящая подобно светильнику, и пала на третью часть рек и на. источники вод. Имя сей звезды «полынь», и третья часть вод сделалась полынью, и многие из людей умерли от вод, потому что они стали горьки». (Откровение святого Иоанна Богослова, 8, 10–11)

114

Дейлемиты — приверженцы шиизма, одного из направлений в исламе.

115

Ромейцы — ромеи — римляне.

116

Понт Эвксинский — древнегреческое название Черного моря.

117

Меотида — древнегреческое название Азовского моря.

118

Русское море — древнерусское название Черного моря.

119

Хвалынское море — древнерусское название Каспийского моря.

120

Понева — юбка, сшитая из трех полотнищ, которую надевали поверх рубахи, запахивая вокруг фигуры.

121

Отрок — подросток, юноша.

122

о внуках… Олежке и Ярополке — Ярополк I (ум. 980), князь киевский с 972 г. пытался подчинить себе территорию Северной и Северо–Восточной Руси, но был побежден братом Владимиром. В ходе междоусобной борьбы Ярополк, преследуемый Владимиром, бежал из Киева в крепость Родня. Он последовал совету воеводы Блуда отдаться на волю брата, но едва Ярополк вошел в терем, как два дружинника «подняли его мечами под пазуху». После смерти брата Владимир стал править всей Русью. В ходе междоусобицы погиб и Олег, утонув в реке, спасаясь от преследования, но мнению С. Соловьева, в ту пору ему было не более 15 лет.

123

Смерд — земледелец, крестьянин–общинник в Древней Руси.

124

Убрус — платок, сложенный в виде треугольника, его накидывали на голову и скалывали под подбородком. Концы платка часто украшали вышивкой.

125

Гридница — строение при княжеском дворце для гридей, телохранителей князя, воинов отборной дружины.

126

Холопка — холоп — в Древней Руси человек, находящийся в зависимости, дворовый, либо купленный раб.

127

Капище — языческий храм.

128

Василиск — дракон, змей.

129

Менеск — древнее название Минска.

130

Мягкая рухлядь — пушной товар, меха.

131

Афанасий Афонский умер в 1000 году. Он предчувствовал свою кончину и сказал своим братьям: «Ибо иначе судят люди, иначе устроет Премудрый». Надел мантию для торжественных случаев и священный куколь, взошел на верх храма с шестью монахами осмотреть строительство. Внезапно верх храма обрушился. Афанасий остался жив, но пока его откопали, он отдал Богу душу. Однако княгиня Ольга о его смерти не узнала — она преставилась прежде, в 969 году.

132

Запона — женская одежда, представлявшая собой прямоугольный кусок ткани, сложенный пополам, имевший на сгибе отверстие для головы. По бокам запона не сшивалась, она надевалась поверх рубахи и подпоясывалась.

133

Навершник — нарядная одежда из дорогой ткани с вышивкой, имела вид туники, длинной и широкой, с короткими широкими рукавами. Навершник не подпоясывался.

134

Рундук — терраса, огороженная балясинами, которая вела от ступеней крыльца в сени второго этажа.

135

Троянская война — десятилетняя война ахейских царей (во главе с царем Микен Агамемноном) против Трои. Как показали раскопки, ок. 1260 г. до н. э. город подвергся длительной осаде и был разрушен.

136

…Лидия, Кария, Ликия… — Лидия — страна на западе Малой Азии. В VU‑VI вв. до н. э. — независимое государство, в VI‑IV вв. до н. э. под властью персов. Кария — область на юго–западе Малой Азии (на территории современной Турции). В VI‑IV вв. до н. э. находилась под властью Ахеменидов. Ликия — страна на юге Малой Азии, с VI в. до н. э. под властью персов. Лидия, Кария, Ликия входили в державу Александра Македонского.

137

Диодор Сицилийский (ок. 90–21 до н. э.) — древнегреческий историк. В его сочинении «Историческая библиотека» излагается история Древнего Востока, Греции и Рима с легендарных времен до I в. до н. э.

138

Тати — воры, грабители.

139

Сивиллы (Сибиллы) — легендарные прорицательницы, упоминаемые античными авторами.

140

1917 год произошел через 1507 лет.

141

Взятие Константинополя турками произошло в 1453 году — через 1043 года после взятия Рима в 410 году.

142

Струга — старинное русское речное деревянное судно; насады — род судна.

143

Рюрик… пришел с двумя братьями Трувором и Синеусом — легенду о трех братьях, пришедших в 862 г. править Русью, некоторые историки подвергают сомнению, считая, что автор летописи, плохо зная шведский язык, принял упоминание в саге окружение Олега за имена его братьев (Синеус — sine hus — свой род и Трувор — thru waring — верная дружина).

144

От Хорса — (Хороса, Короса–Корса), видимо, остались в русском языке такие слова, как «корысть», «корыстолюбие», «хорошо».

145

Аэций (ок. 390–454) — римский полководец. В 451 г. в битве на Каталуанских полях римские войска и их союзники — варвары — под руководством Аэция разгромили гуннов во главе с Аттилой.

146

…славяне венеты и славяне–анты — венеты (венеды) — западная ветвь славянских племен; анты — название славянских племен у византийских и готских писателей VI — нач. VII вв. Жили преимущественно между Днепром и Днестром.

147

Поляне — восточно–славянское племенное объединение VI‑IX вв., занимавшее территорию по берегам Днепра и низовьям его притоков, от устья Припяти до Роси. Полянам принадлежит главная роль в создании раннегосударственного объединения славян Среднего Поднепровья — «Русской земли» (первая половина IX в.) — ядра Древнерусского государства.

148

Хорив и… Щека — согласно летописям, братья Кия — основателя Киева.

149

Заборола — крепостная стена, укрепление на верхней части крепостной стены.

150

Такая Мумия, обмотанная льняными полотнищами с написанными на ней этрусскими письменами, была найдена в Загребе — столице Хорватии. Это единственная «книга на льне», дошедшая с античных времен.

151

Навьи — мертвецы, невидимые души мертвецов.

152

Куна — денежная единица в Древней Руси; серебряная монета; название, вероятно, произошло от шкурок куниц, используемых при обмене в домонетный период, или от лат. слова cunes — кованный.

153

…сожгла древлян в бане — как сообщает летописец Нестор, княгиня Ольга, мстя за убийство князя Игоря, приказала «на дворе теремном ископать глубокую яму», в которой вместе с ладьей были сожжены «двадцать знаменитых послов древлянских», Лившихся к Ольге с предложением стать супругою их князя Мала; для «лучших граждан и начальников земли» древлянской, которые прибыли в Киев вслед за первыми послами, «изготовили баню и в ней сожгли их».

154

Травень — март.

155

Полюдье — в Киевской Руси объезд князем подвластных земель для сбора дани.

156

Яровчатые — звонкие.

157

Эллины — самоназвание греков.

158

Лабрис — двойной топор, секира, был также и у славян.

159

Геродот (между 490–480 — ок. 425 до н. э.) — древнегреческий историк, прозванный «отцом истории». Дал первое систематическое описание жизни и быта скифов.

160

Гесиод (VIII‑VII вв. до н. э.) — первый известный по имени древнегреческий поэт, автор поэмы «Теогония» — то есть родословная богов. Лукиан (ок. 120 — ок. 190) древнегреческий писатель–сатирик, написавший «Разговор с богами».

161

Камера — от лат. camera — комната, палата.

162

Патрикий — один из высших чинов в Византии.

163

Дивитисий — верхняя парадная одежда византийских императоров и духовенства.

164

День памяти Великого Константина — 11 мая.

165

Сурожское море — Азовское море.

166

Современная Венгрия.

167

На Каталаунских полях в годы Первой мировой войны произошла еще одна битва народов. Спустя ровно полторы тысячи лет — в 1953 году — после смерти Аттилы умер Сталин.

168

Каган — титул главы государства у древних тюркских народов (авар, печенегов, хазар и др.) с конца VIII — нач. IX в. — у восточных славян, в ХIII в. — у монголов.

169

История агван Моисея Каганкатваци, писателя X века. Пер. с армянского. Спб. 1861, с. 105.

170

М. И. Артамонов. История хазар. Л. 1962, с. 156.

171

Потом — Херсонес.

172

Кавказская Албания — древнее государство в Восточном Закавказье, в конце I в. до н. э. — X в. н. э в нижнем течении Аракса и Куры.

173

Известия грузинских летописей и историков о Северном Кавказе и России. — Сборник материалов для описания местностей и племен Кавказа. XXII, Тифлис, 1897 с. 25–26.

174

Греческий огонь — зажигательная смесь (вероятно, из смолы, серы, нефти, селитры), применявшаяся в VII‑XV вв. в морских сражениях и при осаде крепостей.

175

Лангобарды — германское племя, в 568 г. вторгшееся в Италию.

176

Флоровский Г. В. Восточные отцы V‑VIII веков. Париж, 1933, 2–е изд. М. 1992, с. 249.

177

Татищев Василий Никитич (1686–1750) — историк, государственный деятель, автор труда «История Российская с самых древнейших времен».

178

Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962, с. 297.

179

Античное название Дона, принятое в Византии.

180

Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991, с. 171–172.

181

«Ригведа» — первый известный памятник индийской литературы (оформился к X в. до н. э.), в котором собраны преимущественно религиозные гимны.

182

Зарень — август.

183

Сечень, просинец — январь.

184

Даты даны по старому стилю: 1/14 августа — Спас Медовый, 6/19 августа — Спас Яблочный, 16/29 августа — Спас на полотне.

185

Эгида — щит, в древнегреческой мифологии щит Зевса, символ покровительства от гнева богов.

186

Пифагор Самосский (576–496 годы до н. э.) — мыслитель, религиозный и политический деятель, математик.

187

Пифийские игры — в Древней Греции общегреческие празднества и состязания (музыкальные и спортивные), вторые по значению после Олимпийских. Проводились раз в 8 лет в Дельфе при храме Аполлона Пифийского.

188

Вега.

189

Тесей (Тезей) — легендарный афинский царь (ок. ХШ в. до н. э.), который, согласно греческим преданиям, участвовал в войне с амазонками.

190

Современный Керченский пролив из Азовского в Черного море.

191

Возможно, что непонятная, родовая, генетическая любовь русских к гитаре идет от кифары Аполлона, которой он услаждал своих любимых гиперборейцев — свой богоизбранный народ (кифара — др. — греч. струнный щипковый музыкальный инструмент с четырьмя, а позднее с семью и более струнами).

192

Фиала — греч. phiale — древнегреческая металлическая, реже глиняная чаша, использовавшаяся для пиров и возлияний богам.

193

ВIII веке до н. э. Дева была провозглашена в Херсонесе царицей–басилиссой. Не отсюда ли возник образ Василисы Премудрой и Василисы Прекрасной русских сказок? Подумать только, что это сама Артемида!

194

С III века до н. э. по III век н. э. в Крыму существовало государство поздних скифов со столицей в Неаполе. Развалины его — на окраине современного Симферополя. Нашествия готов и гуннов в III‑IV веках сокрушили государство.

195

Теперь установлено, что пристань царских скифов Кремны находилась почти в центре старой части города Таганрога, у Большой Каменной лестницы, спускающейся к берегу моря. На эту бухту указали царю Петру I донские казаки, которые являются, видимо, потомками скифов и амазонок, сарматов, и помнили места своих древнейших святилищ. И хотя Таганрог праздновал свое 300–летие, ему, по всей видимости, не меньше двух с половиной — трех тысяч лет. Русская история!

196

Савроматы — скотоводческие племена, родственные скифам, кочевавшие в степях Поволжья и Приуралья (VII‑IV вв. до н. э.). Сарматами стало называться объединение савроматов с другими (аланы, роксоланы, языги и др.) племенами. В III в. до н. э. они вытеснили из Северного Причерноморья скифов, а в IV в. н. э. разгромлены гуннами.

197

Дарий I правил в 522–486 годах до н. э. Время его царствования — период наивысшего могущества Ахеменидов. После поражения в Скифии (515 или 512 годы до н. э.) начал войну с Грецией. Египет подчинил Персии. В Библии в книге Ездры /4, 24; 5, 5/ Дария хвалят за то, что разрешил вести работы по построению второго храма.

198

Платон (428 или 427 до н. э. — 348 или 347) — древнегреческий философ, ученик Сократа.

199

Современный пролив Босфор.

200

Эта плита была найдена в кладке византийской крепости и потом затерялась во время русско–турецкой войны 1829 года.

201

Фалес и Анаксимандр — Фалес (ок. 625 — ок. 547 до н. э.) — древнегреческий мыслитель, родоначальник античной философии и науки, основатель милетской школы; Анаксимандр (ок. 610 — после 547 до н. э.) — древнегреческий философ, представитель милетской школы.

202

Аристотель (384–322 до н. э.) — древнегреческий философ и ученый, учился у Платона.

203

Тартар — в греческой мифологии бездна в недрах земли, куда Зевс низверг титанов; царство мертвых.

204

Греческое слово cher — «рука», «искусственная рука». Отсюда, возможно, происходит известное ругательство.

205

Согдиана (Согд) — историческая область в Средней Азии, в бассейне рек Зеравшан и Кашкадарья, один из центров цивилизации. В середине I тыс. до н. э. — территория одноименного государства.

206

Аконит — прострел–трава, борец, его цветок напоминает шлем с забралом, отсюда, видимо, название. Яд его находится в шишковидных корнях, но и листья ядовиты. В Индии особо вываренным ядом из этого растения мазали стрелы. Употребляется в гомеопатии.

207

Знаменитый греческий врач Гиппократ с острова Кос у берегов Малой Азии недалеко от Родоса (460–356 гг. до н. э.). На Косе находилось самое известное святилище Асклепия, врачи Коса считались потомками Асклепия и назывались асклепиадами. Гиппократ путешествовал в Скифию, видимо, как на родину своего предка. Он прославил в своих сочинениях скифский корень, понтийскую абсинтию (полынь), ирный корень (аир). До нас дошли его труды — «Гиппократов кодекс» и «Гиппократова клятва». Его последователи заложили основы Косской школы в медицине.

208

Митридат VI Великий Евпатор (132–63 гг. до н. э.) — основатель Боспорского царства со столицей Пантикапея (на ее месте — современная Керчь, по–древнерусски — Кръчев). Подчинил Колхиду, Херсонес Таврический, скифские племена, сарматов, воевал с римлянами. Его зять — армянский царь Тигран. Разбит был Помпеем. Сын поднял против отца восстание, и Митридат бросился на меч, т. к. никакой яд его не брал (знаменитое противоядие Митридата). Гора Митридат в Керчи, по Преданию — курган, гробница царя.

209

Теофраст (372–287 гг. до н. э.), ботаник и врач, ученик и друг Аристотеля, философ, родом с острова Лесбос у берегов Малой Азии, неподалеку от легендарной Трои. Получил в наследство от Аристотеля всю его библиотеку и рукописи. Восславил скифскую траву для заживления ран. Создал классификацию растений и медицинского их использования. У него существовал сад лекарственных растений, известный на всю Грецию. Неизвестно, бывал ли Теофраст в Скифии.

210

Инжир из области Кария в Малой Азии.

211

Ютландия — полуостров в Дании.

212

Андрей Боголюбский (ок. 1111–1174) — князь владимиро–суздальский (с 1157), сделал столицей Владимир. В 1169 г. завоевал Киев. Убит боярами в своей резиденции в с. Боголюбово.

213

Юрий Долгорукий (1090–1157) — великий князь киевский до переезда в Киев (1154) жил в Суздале и положил много труда на устройство своего княжества. Он основал Юрьев–Польской, Дмитров, Городец–Мещерский (Касимов) и др., построил первый Московский Кремль, перенес на новое место Переяславль–Залесский, в его княжение впервые упоминается Москва.

214

Верста — русская мера длины, равная 500 саженям (или 1,0668 км), до XVIII в. существовала межевая верста, равная 2,1336 км.

215

Борис и Глеб были злодейски умерщвлены… — сыновья князя Владимира I Борис (князь ростовский), Глеб (князь муромский) и Святослав в 1015 г. были убиты по приказу их старшего брата Святополка I, прозванного Окаянным.

216

Оттон I (912–973) — с 936 г. германский король, основал Священную Римскую империю и в 962 г. стал ее императором.

217

Гривна — денежно–весовая и денежно–счетная единица Древней Руси, была в обращении до XV в. Гривна серебра — слиток весом 204 г; гривна, состоящая из определенного числа серебряных монет, называлась гривна кун. 1 гривна серебра равнялась 4 гривнам кун.

218

6/19 августа — сакральное славянское число, день ЯБЛОЧНОГО ТОРЖЕСТВА, после принятия христианства — Преображение Господне.

219

Иерусалим пал 6 августа 70 года.

220

Калита — кожаная сумка; кошелек.

221

В «Повести временных лет» нет упоминания имени первой жены князя Святослава — матери его сыновей Ярополка и Олега. Однако в русских былинах постоянно встречается чародейка, злая Маринка. Ее потом убьет богатырь Добрыня Никитич. Добрыня был братом Малуши — матери князя Владимира Красное Солнышко. Это и позволяет сделать предположение, что Марина была первой женой князя Святослава и матерью его старших сыновей.

222

Заратуштра–Зороастр (между X и 1–й половиной VI вв. до н. э.) — пророк и реформатор древнеиранской религии, получив^ шей название зороастризм. Составил древнейшую часть «Авесты».

223

«Авеста» — древнеиранский религиозный памятник в зороастризме — собрание священных книг. «Авеста» возникла, видимо, в первой половине 1–го тысячелетия до н. э.

224

Веды — в переводе с санскрита веды — буквально — знание; памятники древнеиндийской литературы конца II — начала I тысячелетия до н. э., написанные на древнеиндийском (ведийском) языке.

225

Арии (арийцы) — название народов, принадлежащих к индоевропейской (прежде всего к индоиранской) языковой общности.

226

Индийская и иранская зодиакальные системы находились в родстве, отправлялись от Плеяд и фиксировали этим III‑II тысячелетия до н. э. Это был период индоиранской языковой общности. — Литература и культура древней и средневековой Индии. М., 1987. С. 10.

227

Мед — здесь напиток из меда.

228

Арта — Артания, Арсания — одна из трех территорий (наряду с Куявией и Славией) Древней Руси IX‑X вв. Упоминается арабскими и персидскими географами.

229

Земли моавов — Моав — древняя страна на восточном берегу реки Иордан и побережья Мертвого моря. ВIX‑VIII вв. до н. э. — самостоятельное государство.

230

Даки — в древности северо–фракийские племена, расселявшиеся к северу от Дуная до отрогов Карпат. Территория расселения даков была завоевана римлянами и в 106 г. превращена в провинцию Дакия.

231

Теперь мы говорим «горизонт».

232

Патриций — в Древнем Риме патрициями первоначально называли всех представителей коренного населения, входившего в родовую общину, затем так стали называться представители родовой аристократии.

233

Память преподобной Феодоры Царьградской совершается Православной церковью 30 декабря по старому стилю, 12 января — по новому. Память Василия Нового — 26 марта / 8 апреля.

234

Борис I (? — 907) — болгарский князь (852–889), в 864 г. (865) ввел христианство (по православному образцу).

235

Смарагд — изумруд.

236

…другими верами… Магомета и Моисея — Магомет — устаревшая транскрипция имени основателя ислама Мухаммеда. Моисей — в библейской мифологии — предводитель израильских племен, призванный богом Яхве вывести израильтян из фараонова рабства. На горе Синай Бог вручил Моисею скрижали с 10 заповедями.

237

Самаритяне — этническая группа и религиозная секта, отошедшая в VI веке до н. э. от иудаизма. Разрыв начался после возвращения евреев из вавилонского плена, которые упрекали самаритян, что они смешались с ассирийцами. Самаритяне признают только Пятикнижие в Библии.

238

Соломон — иудейский царь в 965–928 гг. до н. э., по преданию, автор некоторых книг Библии (в том числе «Песни Песней»).

239

Надписи на чаше Соломона приводятся в «Пространном житии Кирилла» (IX век).

240

Князь Коцел правил в славянском Блатенском княжестве на территории современной Венгрии у озера Балатон (Блатен — по–славянски «болото», «балатон»).

241

Равноапостольный Кирилл, учитель Словенский, скончался 14/27 февраля 869 года и похоронен в церкви Святого Климента, который был замучен в Херсонесе и мощи которого братья принесли в Рим. Погребение его цело и до настоящего времени. Там установлена памятная доска о славянском просветителе. Могила его брата Мефодия потеряна (скончался в 885 году).

242

Иван Рыльский (876 — 18 августа 946 гг.) давно был популярен и любим в русских землях, упоминался в древних летописях. Мощи его сейчас лежат в Рильском монастыре с 1469 года, до этого были в Венгрии, с 1238 года — в Тырнове. Рильский монастырь на юге Болгарии — национальная святыня страны.

Во время Великой Отечественной войны 1941–1945 годов рака в городе Рыльске у нас была разграблена, рука святого выброшена в реку.

243

Перс Мани (216 — между 274 и 277 гг.) — основатель манихейства. Считал своими предтечами Зороастра, Будду и Христа. Учение дуалистично: с борьбой добра и зла, света и тьмы. Весь мир есть смешение этих стихий. Человек есть творение тьмы, но в нем душа — искра света. Для спасения ее благой Отец посылает на землю Сына — Христа.

244

Поприще — две тысячи шагов или 600 саженей, у В. Даля указывается, что эта мера длины, вероятно, равна суточному переходу, около 20 верст.

245

Тивериадское море — Тивериадское (Генисаредское) озеро — через него протекает река Иордан.

246

Гоголь — птица, семейства утиных.

247

Тьма — в древнерусском счете 10 тысяч.

248

Святой Ерм — празднуется в Житиях Святых 31 Мая /13 июня, святой Дула—15/28 июня.

249

Павликиане — секта, возникшая в Западной Армении во второй половине VII в., получившая название по имени апостола Павла. Отрицали учение о Богородице, Завет, Таинство, крестное знамение. Не раз нападали на Византию. В IX в. вели настоящую затяжную войну против императорских войск. Своеобразное государство павликиан с центром в г. Тефрике в Малой Азии пало после того, как его силы были истощены в длительной и кровопролитной борьбе. За решительной победой правительственных войск в 872 г. началось беспощадное истребление десятков тысяч еретиков, которых рубили, топили, вешали, сжигали, распинали.

250

Каббала — (др. евр. — «предание») — средневековое религиозно–мистическое учение, получившее распространение среди приверженцев иудаизма. Анонимный автор «Книги творения» — первой книги, в которой приблизительно в VIII в. было изложено учение Каббалы, говорит, что основа всего сущего — Единый Бог, мироздание зиждется на 10 цифрах и на 22 буквах еврейского алфавита. Каббала допускает переселение душ. По ее выкладкам производилось гадание, она использовалась для магии.

Content

Княгиня Ольга

Из энциклопедического словаря Изд. Брокгауза и Ефрона т. XXII. СПб., 1897

Глава 1 Сирень

Глава 2 Могила Аскольда

Глава 3 Свидание у огня

Глава 4 Послание царя Иосифа

Глава 5 Письмо еврейского сановника Хасдая Ибн–Шафута к хазарскому царю Иосифу в X веке

Глава 6 Ответное письмо хазарского царя Иосифа

Глава 7 Яблоко у гранат

Что было — что будет.

Глава 8 Город Бердаа

Глава 9 Жрец Чернобога

Глава 10 Боги

Глава 11 Последний этруск

Глава 12 Тайны киевского двора

Глава 13 Древлянское княжество

Глава 14 Мужские безумства

Глава 15 Откуда прилетает кукушка?

Глава 16 Звездное небо

Глава 17 Исторический колодец

Хазария. К походу и победе князя Святослава.

Битва за Крым.

Иконоборчество.

Иконоборчество и Крым.

Иоанн Дамаскин.

Строительство Белой Вежи.

Византия.

Патриарх Фотий.

Глава 18 Вальгалла и Валаам

Глава 19 Скифия Исторический колодец Пифагор в Гиперборее и амазонки

Глава 20 Марина и скифские травы

Глава 21 Сокрушение гордости

Глава 22 Малуша

Глава 23 Маг и предсказатель

Глава 24 Болгарский царевич Боян

Глава 25 Старая русская глаголица

Глава 26 Богомилы на Руси, или красный мак

Эпилог

Комментарии

Хронологическая таблица (по «Повести временных лет»)

Сноски