Евгения и Антон Грановские

Никто не придет

Сон разума рождает чудовищ.

Глава 1

1

Среда, 21 сентября, 14 часов 5 минут

Это была уже пятая ворона. Она уселась на ветку дерева, так же как предыдущие четыре, и устремила свои круглые черные глаза на детей, резвящихся на детской площадке.

Наталья Сергеевна Круглова, воспитательница средней группы, нахмурилась. На ее молодом, чистом лице появилось выражение озабоченности. Она терпеть не могла ворон, считая их птицами нечистыми и злыми.

За деревом Наталье Сергеевне виделось двухэтажное здание детского сада, и она вдруг подумала, что здание это выглядит как-то слишком уж мрачно. И еще – что оно похоже на старинную, обветшавшую, заброшенную помещичью усадьбу. Штукатурка кое-где отвалилась от стен, гладкие колонны возле дверей уже не были гладкими, а были покрыты темной щербиной. Из-за недостатка финансирования косметический ремонт детского сада откладывался уже третий год подряд.

Наталья Сергеевна вздохнула и снова посмотрела на старый клен, росший рядом с игровой площадкой. Ворон на клене прибавилось, теперь их было больше десятка, они торчали на ветках, подобно уродливым черным наростам, и выглядели зловеще. В душе воспитательницы засаднило от неприятного предчувствия. Что-то тут было не так.

Двое мальчишек, не поделив машинку, сцепились.

– Ты жопа! – крикнул один.

– Сам ты жопа! – яростно ответил другой.

– Коля, Егор! – осадила их Наталья Сергеевна. – А ну – не драться! Что это еще такое?

– Наталья Сергеевна, он первый начал!

– Я сказала – прекратите драку! Или хотите, чтобы я вас наказала?

Мальчишки с насупленными лицами отошли друг от друга. Машинка осталась у того, что был выше и сильнее.

Одна из ворон, сидевших на клене, вдруг поднялась в воздух, сделала небольшой круг, а потом резко спикировала вниз, устремившись в гущу играющих детей. Наталья Сергеевна, все это время не упускавшая птиц из виду, среагировала так, как не ожидала от себя – она бросилась к детям, взмахнула рукой, одетой в черную перчатку, и с размаху ударила ладонью по трепещущему, большому вороньему телу.

Птица отлетела в сторону, ударилась об асфальт, но тут же с громким, рассерженным карканьем снова взмыла в воздух. Все произошло так быстро, что никто ничего не успел понять, а секунду спустя дети испуганно заревели, кто-то закричал, к Наталье Сергеевне подбежала вторая воспитательница, и тут же десяток вороньих тел шумно вспорхнул с ветвей старого клена.

Птицы с громким гневным карканьем закружили над детьми.

– Дети, быстро в группу! – крикнула Наталья Сергеевна.

Она стала метаться по площадке, собирая детей, как овчарка собирает разбежавшихся по лугу овец, и подталкивая их, кричащих, перепуганных, ошеломленных, к зданию детсада, к его железной двери. А от двери на помощь Наталье Сергеевне уже бежал пожилой охранник в черной форме.

– Помогите мне! – крикнула она.

Охранник все понял и без ее крика, он подхватил на руки сразу трех малышей, быстро подбежал к железной двери, опустил их на крыльцо, под защиту железного навеса, вынул из кармана ключ и открыл электронный замок.

Наталья Сергеевна продолжала гнать кричащих детей к двери, одновременно размахивая руками над их головами, чтобы отогнать птиц.

Вдвоем с охранником они втолкнули всех детей внутрь, но тут одна из ворон спикировала на саму Наталью Сергеевну, вцепилась когтями ей в волосы и кожу и принялась бить ее по лицу крыльями.

Воспитательница закричала от ужаса и боли и, потеряв на секунду ориентацию, закружилась на месте. Кровь из рассеченной кожи хлынула ей на лицо, а в следующий миг вороний клюв вонзился Наталье Сергеевне в левый глаз. Охранник бросился воспитательнице на помощь, схватил ворону, рывком отодрал ее от головы Натальи Сергеевны, затем взял женщину за плечи, с силой втолкнул ее внутрь здания и с грохотом захлопнул за собой железную дверь.

Вороны, еще немного покружив, вновь уселись на старый клен.

2

Четверг, 22 сентября, 23 часа 20 минут

Ада Наровчатская, менеджер по продажам, двадцати семи лет от роду, возвращалась домой поздно вечером. В голове ее еще гулял хмель, в сумке позвякивала об телефон бутылка шампанского, которую она стянула с корпоративного праздничного стола.

Она вспоминала ужимки бухгалтера Симакова, его похотливую улыбку, его пальцы – фривольные, наглые, самоуверенные, и ей делалось и приятно, и противно одновременно. Приятно оттого, что бухгалтер Симаков нравился всем девчонкам в отделе и что из всех девчонок он выбрал ее, Аду Наровчатскую, хотя она не была ни самой молодой, ни самой красивой. А неприятно из-за того, что, несмотря на всеобщее женское обожание, весельчак Симаков ей совсем не нравился, и все же она позволила ему кое-что, о чем сейчас немного жалела.

В понедельник в отделе все, конечно же, будут судачить о ней и о Симакове. Что ж, пусть судачат. Раз уж без этого никак. И Симаков будет приставать, вызовет ее в коридор, станет заговорщицки улыбаться, отпускать намеки, а потом, конечно же, напросится проводить ее домой после работы. И что прикажете делать? Соглашаться или нет?

Пускай бухгалтер Симаков и не так хорош, как ей хотелось бы, но лучше Симаков, чем совсем никого.

«Как обидно, – подумала Ада. – И почему в жизни все прекрасное так тесно переплетено с гадким?»

Она свернула с широкой, ярко освещенной улицы в свой переулок. Половина фонарей здесь была перебита, а вторая светила тускло, словно на последнем издыхании. Переулок был пуст и темен. Ада шла мимо темных редких деревьев, мимо огромных мусорных баков, неприятно чернеющих в темноте, – и испытывала беспокойство и тревогу.

И вдруг она остановилась, почувствовав острый и внезапный приступ страха. Ада прижала руку к груди. Сердце билось в груди, как пойманная птица.

«Да что же это? – подумала Ада, озираясь по сторонам. – Чего я так испугалась?»

Страх, охвативший ее, был совершенно иррациональным, так как никакого повода для него не имелось. Не так уж и темно было вокруг. До дома – рукой подать.

– Какие глупости, – тихо пробормотала Ада.

И тут же страх ее улетучился сам собой, сменившись досадой. Ада убрала руку с груди, поправила на плече сумочку и двинулась дальше. И тут из-за мусорного бака вышла бродячая собака. Вышла, повернула голову и посмотрела на Аду.

Ада ускорила шаг, но вдруг заметила, что на асфальтовой дорожке тротуара, преграждая ей путь, стоят еще две собаки. Она пошла медленнее, пытаясь сообразить, как ей обойти бродячих собак. Они ее, конечно, не тронут, но все равно проходить мимо них, в такой опасной близости от их черных морд, было боязно и неприятно.

Решение пришло само собой, и оно было очень простым. Ада сошла с тротуара и двинулась ко двору напрямик, по влажному, мягкому газону, мимо железных коробок гаражей. Каблуки утопали в мягкой земле, поэтому, обойдя собак стороной, Ада попыталась снова выйти на асфальтовую дорожку тротуара, но не тут-то было! Путь ей преградил еще один пес – огромный, лохматый, свирепой наружности.

Пришлось снова отойти к гаражам. Здесь было совсем уж темно.

«Проклятые собаки, – с досадой подумала Ада. – И как они умудряются вырасти такими большими? Где находят себе еду?»

Ада свернула в довольно узкий проход, ведущий между двух гаражей. И вдруг она услышала глухое, низкое рычание – впереди стоял пес. Ада испуганно остановилась. От нового прилива страха хмель окончательно выветрился у нее из головы. Это уже не лезло ни в какие ворота. Неужели собаки преследуют ее?

Ада повернулась и хотела вернуться назад, но путь к отступлению был перекрыт двумя собаками. Собаки зарычали и тут же двинулись на Аду. Обмирая от страха, она резко повернулась, намереваясь отогнать собаку, которая преграждала путь вперед, но вдруг подвернула ногу, споткнулась и с криком упала на землю. Падая, она услышала, как звякнула в сумке разбившаяся бутылка шампанского.

Собаки словно того и ждали. Они набросились на Аду. Самый большой пес с ходу вцепился ей зубами в горло, а другие стали рвать ее тело. Еще один пес остался стоять снаружи, истекая голодной слюной и внимательно глядя по сторонам, чтобы в случае опасности подать своим сородичам сигнал. Он знал, что от этого пиршества перепадет и ему. И не обманулся в своих ожиданиях.

3

Пятница, 23 сентября, 10 часов 30 минут

Капитан милиции Стас Данилов взглянул на сидевшую перед ним белокурую девушку своими серыми, мерцающими, как мокрый асфальт, глазами, улыбнулся и спросил:

– Как вам чай, Юленька?

Дело происходило в китайском кафе, и с девушкой этой Стас познакомился всего полчаса назад.

– Очень вкусно, – ответила блондинка и отпила еще глоток. – Невероятно вкусно!

Стас кивнул:

– Я знал, что вам понравится. Этот чай собран у подножия Тибета. Он бодрит и придает сил. В том числе и сексуальных. Знаете, Юленька, в тантризме есть такое понятие – духовный экстаз, – продолжил Данилов, обволакивая девушку мягким голосом. – Так вот, это понятие очень тесно связано с практикой тантрического секса. Я вас не смутил?

Девушка зарделась:

– Да нет, нисколько. Мы же взрослые люди.

– Разумеется. Знаете, Юленька, глядя на вас, я вспоминаю стихи…

Утром роза раскрыла под ветром бутон,

И запел соловей, в ее прелесть влюблен.

Стас замолчал и вздохнул, как бы вспомнив о чем-то грустном и светлом.

– Это вы написали? – с восторженным придыханием спросила блондинка.

– Да. Из раннего. – Стас устремил взгляд вдаль: – В ту далекую пору я еще не потерял веру в любовь.

– А сейчас? – робко спросила девушка.

Потерял Стас Данилов веру в любовь или нет – так и осталось невыясненным, поскольку в кармане у него зазвонил телефон. Стас быстро достал трубку и прижал ее к уху:

– Слушаю.

– Данилов, ты сейчас где? – услышал он голос майора-оперативника Толи Волохова.

– Э-э… – Стас покосился на блондинку, которая с благоговейным видом тянула из чашки чай. – Снимаю показания со свидетеля.

– Заканчивай. У нас труп со следами насилия. Запоминай адрес…

Волохов продиктовал – Стас запомнил. После чего сказал:

– Сейчас выезжаю.

Убрав телефон, Данилов вздохнул и произнес:

– Простите, Юля, долг зовет. Но мы обязательно продолжим этот разговор.

– Вы обещаете?

– Конечно! Я никогда не обманываю женщин.

– А вы точно записали мой телефон?

– Точнее не бывает.

Он хотел встать, но девушка положила руку на его предплечье, посмотрела ему в глаза и спросила шепотом:

– Стас, скажите: там, куда вы едете, очень опасно?

Стас улыбнулся кончиками губ.

– Юленька, настоящий мужчина не должен думать об опасности. Будьте счастливы!

Он поцеловал блондинке руку, поднялся из-за стола и зашагал к выходу. Девушка проводила его долгим взглядом и прошептала:

– Какой он милый.

4

– Что тут у нас? – спросил Данилов, подходя к судмедэксперту Лаврененкову и Маше Любимовой, которые стояли у входа в узкий туннель между двумя гаражами и курили. Лаврененков был тощ, сутул и жилист. Лицо его было изрезано ранними морщинами, а под глазами висели мешки – наследие множества вечеров, проведенных им наедине с бутылкой. Одет он был в мешковатое темное пальто и такие же мешковатые брюки. Маша Любимова, светловолосая, темноглазая, с тонким, скуластым лицом, казалась в своем стильном светлом плащике ангелом, спустившимся с небес, чтобы наставить пропойцу Лаврененкова на путь истинный.

– Так что тут у нас? – переспросил Стас.

– Фильм ужасов, – ответил ему Лаврененков сиплым голосом. – Собаки растерзали девушку.

– Собаки?

– Да.

– Растерзали?

– Тасик, от того, что ты повторяешь мои слова, они не станут более понятными. Машенька, кстати, а почему ты не в отпуске?

– Я с понедельника, – сказала Маша Любимова.

– Понятно.

– Семен Иванович, – снова заговорила Маша, – как на ваш взгляд, собак кто-то натравил?

– Да нет, вряд ли. Псы явно были бродячие.

– Почему вы так думаете?

Лаврененков стряхнул с сигареты пепел и произнес с хмурой иронией:

– Потому что девушку не просто растерзали. Ее съели.

– Как съели? – опешил Стас.

– С аппетитом, – сказал Лаврененков. – Даже кости разгрызли. Мне почти нечего отправлять на гистологическое исследование. Ладно, пойду заверю протокол осмотра тела.

Он отшвырнул окурок, повернулся и скрылся между гаражами. Стас кивнул в ту сторону и спросил у Маши:

– Ты ее видела?

– Видела.

– Что, все и впрямь так страшно?

– Да.

Маша затянулась своей коричневой тонкой сигареткой, посмотрела на тротуар, потом – на газон. И сказала:

– Странно все это.

– Что странно? – уточнил Стас.

– Думаю, перед тем как съесть девушку, псы намеренно загнали ее к гаражам, подальше от фонарей.

– Марусь, это были собаки, а не волки, – сказал Данилов. – Ты перепутала.

– Полоска земли между газоном и тротуаром влажная и мягкая, на ней остались следы. – Маша указала на землю. – Вот, смотрите. Это туфли на тонких каблуках. Такие же, как у жертвы. Вот в этом месте она перелезла через заборчик. Зачем, по-вашему, она это сделала?

– Ну, может, хотела отойти к гаражам и отлить? – предположил Стас.

– До ее дома отсюда метров двести. Думаешь, она бы не дотерпела?

– Может, она просто решила сократить путь? Время позднее, хочется быстрее попасть домой.

– Стас, ты когда-нибудь ходил по газону и мокрой земле в туфлях на высоких каблуках?

– Нет. Бог миловал.

– Если бы ходил – так бы не говорил. Что-то заставило ее сойти с освещенного тротуара и пойти к дому мимо гаражей.

– И ты думаешь, что это были собаки?

– Я не думаю, я знаю. На кромке тротуара, в пятнадцати метрах отсюда, есть грязные собачьи следы. Они просто перегородили ей путь и заставили ее сойти с тротуара.

– Если она так испугалась, то почему не повернула назад? Могла бы обойти гаражи и выйти к дому со стороны двора.

– Думаю, путь назад был тоже отрезан. Ей пришлось перелазить через заборчик и идти к гаражам. Это был единственный путь.

Стас покачал головой и сказал:

– Городские псы так не поступают.

– Ты что, кинолог?

– Нет.

– Тогда откуда можешь знать?

К ним снова подошел судмедэксперт Лаврененков.

– Ну, братцы, мне здесь больше делать нечего, – сказал он, стаскивая с рук латексные перчатки. – А вам и подавно. Если, конечно, вы не собираетесь открыть сезон охоты на бродячих собак. – Он сунул руку в карман пальто и достал пачку «Кэмела». Пошерудил внутри и с досадой проговорил: – Черт, сигареты кончились. Маш, дай сигаретку!

– У меня ароматизированные.

– Да плевать.

Лаврененков швырнул пустую пачку и снятые перчатки прямо на газон, взял у Маши коричневую сигаретку и закурил.

– Красивая была девушка, насколько я могу судить, – сказал он, пуская дым. – Хотя судить мне пришлось по остаткам обглоданного лица и кисти левой руки, на которой, увы, осталось всего два прекрасных пальчика.

– Семен Иваныч, – с упреком проговорила Маша.

– Ох, простите, я забыл, что вы, опера, люди чувствительные.

– Семен Иванович, – обратился к нему Стас, – всегда хотел спросить: почему вы выбрали такую экзотическую профессию?

– Видишь ли, Тасик… – Лаврененков стряхнул с сигареты пепел. – Моя мама была врачом. И я тоже мечтал стал врачом. Но я всегда терпеть не мог пациентов.

– Почему?

– Ну, смотри сам: выглядят они неприятно. Это раз. Вечно чем-то недовольны, на что-то жалуются. Это два. А не дай бог, назначишь им что-то не то, так и помереть могут. Правильно?

– Ну вообще-то да.

– Ну вот, – кивнул Лаврененков. – Хорошенько все это обдумав, я выучился на патологоанатома. А потом перековался в судмедэксперта. Теперь я как бы доктор, но при этом клиенты у меня тихие, претензий никаких не высказывают. И залечить их до смерти я не могу, так как они и так мертвые. Вот и получается, что мои клиенты – идеальные клиенты!

– Да, с этим не поспоришь, – согласился Данилов.

– Думаю, можно убирать останки, – сказал Лаврененков.

Стас повернулся к людям в синих комбинезонах, курившим возле «труповозки».

– Эй, ребят! Она ваша!

Люди в комбинезонах пошвыряли окурки, вытащили из машины складную тележку, разложили ее и покатили к телу жертвы. Лаврененков, обожающий держать под контролем погрузку трупов, направился к ним, а Маша и Стас отошли подальше, чтобы не путаться под ногами.

Стас посмотрел на Машу, и худощавое лицо его приняло всегдашнее насмешливое выражение, а серые глаза замерцали обычным лукавым мерцанием.

– Как твой Глеб? – спросил он. – Все еще живет на даче?

– Угу.

– Уже четвертый день?

– Да.

– Силен, – одобрил Данилов. – Я думал, он через пару дней сбежит.

– С чего это вдруг?

– Сама знаешь. Глеб Корсак – городской парень, насквозь пропитанный бензиновыми парами. Без кафешек, баров и гула толпы он впадет в депрессию.

– Иногда и городским парням хочется отдохнуть от цивилизации, – возразила Маша.

Стас мотнул головой:

– Только не Корсаку. Спорим, он уже завтра, максимум – послезавтра, прискачет обратно в Москву?

– Не прискачет.

– Спорим?

– Если хочешь.

– Ставлю штуку «деревянных»!

– Отвечаю.

Они пожали друг другу руки, закрепляя спор.

– Кстати, наш спор ты уже проиграл, – сказала Маша. – Глеб не вернется в город ни завтра, ни послезавтра, потому что я сама к нему еду. У меня с завтрашнего дня отпуск.

– Вот черт, а я совсем забыл. Наш спор аннулируется. Ты играла нечестно.

Маша улыбнулась:

– Ничего не аннулируется. Но ты можешь вернуть проигранные деньги шашлыками.

Стас лукаво прищурился:

– Могу расценивать это как приглашение?

– Можешь. Думаю, Глеб не будет против. О, а вот и Толик приехал! Толь, привет!

К ним подошел Толя Волохов, русоволосый богатырь со свирепым лицом, но доброй душой. Поздоровался с Машей, пожал руку Стасу.

– Ты чего такой помятый? – спросил его Стас.

– Не спал всю ночь, – пробасил Волохов. – Возил супругу к целителю-колдуну в Тулу.

Маша понимающе кивнула. Жена Толи Волохова не вставала с постели уже полтора года. Всю зарплату угрюмый, но добрый великан Волохов тратил на лекарства и сиделок.

– Надеешься, что этот шаман поднимет Галю на ноги одной лишь силой взгляда? – насмешливо уточнил Стас.

– Отвали.

– Толя, не будь ребенком. Он выдавит из твоего тощего кошелька последнюю мелочь, а потом скажет, что отрицательная ментальная стена слишком крепка или что-нибудь в этом духе. А ты останешься на бобах.

– Ты не можешь этого знать наверняка, – пробасил Волохов.

– Да брось ты. С таким же успехом я сам могу полечить твою Галю.

Толя Волохов нахмурился, но звонок телефона, запиликавший в кармане у Стаса, не дал ему высказаться. Стас быстро приложил трубку к уху:

– Слушаю! – Он сделал круглые глаза и прошептал одними губами, глядя на Машу: «Старик!»

Затем нахмурился и четко произнес:

– Да, товарищ полковник… Да, Маша и Толя рядом… Да, уже погрузили… Да, я все понял, сейчас же выезжаем!

Он выключил связь, убрал телефон в карман куртки и сказал:

– Ну, ребятки, аврал! Машунь, плакал твой отпуск и мои шашлыки заодно!

– Что случилось?

– Ограбили квартиру сенатора Антипина. Шеф поднимает всех.

5

Ограбление обещало стать громким. Злоумышленник выкрал из дома сенатора Антипина деньги – тридцать тысяч долларов и четыреста тысяч рублей, а также драгоценности на сумму гораздо большую, чем все украденные деньги вместе взятые. Домработница сенатора Антипина, Анжела Семенова, судя по всему, появилась совсем некстати. Вероятно, грабитель не знал, что она находится в квартире. Она услышала шум, вошла в комнату, и грабитель ее убил. Ударил по голове бронзовым подсвечником, забрал награбленное и был таков.

Подозрение, как это обычно бывает, пало на тех, кто был близок к дому сенатора, а именно – на его шофера, личного повара и бывшую жену. Жена вполне могла нанять какого-нибудь громилу, чтобы тот наведался в квартиру сенатора и забрал то, на что бывшая жена (как ей могло показаться) имела полное право и что по решению суда осталось в квартире сенатора.

Это был уже четвертый допрос за день, и Маша чувствовала себя совершенно измотанной. Она сидела за столом, ссутулившись, уперев локоть в крышку стола и положив подбородок на кулак, а прямо перед Машей сидел крупный, розовощекий и темноволосый мужчина в голубой водолазке и белом пиджаке. Повар высшей категории Шандор Кальман. Лицо широкое, простодушное, но темные глаза смотрят лукаво, иронично. Руки большие, сильные, такими только тесто месить.

– Вы работаете личным поваром у господина Антипина, – сказала Маша.

Шандор Кальман чуть склонил голову:

– Да. – И тут же сообщил: – Мой хозяин обожает венгерский кухня. Я ему часто готовлю этот блюда. Перкельт, папракаш, турошчуса, халасле… Я делать это так, что любой будет облизывать пальцы. Главное – не жалеть рубленый лук. И не экономить на жир и красный перец. И, конечно, никогда не забывать про сметанка. У вас, в России, есть отличный жирный вкусный сметанка.

Кальман поцокал языком, отчего лицо его стало похоже на физиономию добродушного, раздобревшего от сметаны кота.

– Значит, господин Антипин любит сметанку, – сказала Маша.

Повар улыбнулся:

– Нет. Он любит папракаш и перкельт. А их без сметанка никак нельзя. Без хороший, жирный, густой сметанка.

– Вы были знакомы с домработницей Семеновой, не так ли?

Улыбка мгновенно сошла с губ повара, он напустил на себя скорбный вид и сказал со вздохом:

– Да, мы быль с ней друзья. Ах, как нехорошо, что ее убиль. Мне так жаль, так жаль…

Кальман шмыгнул носом, а на глазах у него выступили слезы. То ли он был хорошим артистом, то ли и впрямь искренне жалел погибшую женщину.

– Анжела быль хорошая работник, – сказал Кальман. – И отличный, очень отличный как женщин и друг. Когда я узналь о ее смерть, я так сильно расстроился, что опустил руки и не смог ничего готовить. Даже лангош. Это очень грустно, очень.

Беседа продолжалась еще пятнадцать минут.

Отпустив повара, Маша снова пробежала взглядом по протоколу осмотра тела домработницы. Удар ей нанесли со страшной силой, так что даже помялся подсвечник. Фактически грабитель снес ей всю левую половину черепа. Удар был нанесен сбоку и немного снизу, наотмашь, поэтому о росте убийцы судить было невозможно. Он мог быть высоким и жилистым, а мог – коренастым и широкоплечим.

В квартиру грабитель проник, открыв дверь ключом (если только она не была открыта заранее). Нельзя было исключать, что домработница впустила грабителя сама. Впрочем, среди ее родных и знакомых не было ни уголовников, ни асоциальных типов.

Грабитель оставил труп, но не оставил ни следов, ни отпечатков. Либо профессионал, либо хладнокровный тип, у которого хватило времени все за собой протереть и подчистить. И все же одну важную улику он упустил. Защищаясь, домработница успела вырвать у него клок волос. При этом под ногтями у нее не осталось ни одной частички его кожи. Прядь волос была перепачкана кровью жертвы.

Вся надежда теперь была на криминалистов.

Маша глянула на циферблат наручных часов – пора было отправляться на совещание к начальнику отдела, полковнику Жуку. Стас Данилов и Толя Волохов уехали еще полчаса назад, и Маше предстояло ехать одной.

* * *

Любимова забралась в салон служебной машины, заняв заднее сиденье. Во время поездок в служебке она не любила сидеть рядом с водителем.

Машина тронулась с места. По радио хрипловатый голос затянул:

Эх, наяривай, пой, Седой,

Чтоб слеза прошибала штык.

Я ж теперь на всю жизнь блатной.

Эх, амнистия… Пой, старик.

Любимова относилась к вездесущему шансону терпимо, но сейчас он ее раздражал. Она попросила водителя убавить звук радио.

– Не любите мужскую музыку? – насмешливо осведомился шофер.

– Не люблю плохую музыку, – ответила Маша.

Водитель удивленно посмотрел на нее в зеркальце заднего вида.

– Это Шуфутинский, – сказал водитель. – «Бубны, черви». Можно сказать, классика.

– Я воспитывалась на другой классике.

Маша поудобнее устроилась на сиденье и стала смотреть на проплывающие мимо огни большого города. Каждый раз, садясь на заднее сиденье машины и захлопывая за собой дверцу, Маша испытывала приятное чувство покоя, словно хлопок дверцы обрывал все нити, связывавшие ее с внешним миром, полным суеты и проблем.

Машина скользила по улице, и Любимова наслаждалась поездкой. В последнее время она не любила сидеть за рулем сама, предоставляя это право Глебу. Он отлично водил машину, и Маше было приятно чувствовать себя пассажиром. Сидя с ним рядом, она любила сбросить с ног туфельки и водрузить усталые ноги на приборную панель.

Совещание у Старика начиналось через полчаса. Надо, пожалуй, привести себя в порядок. Маша достала из сумочки зеркальце и посмотрела на свое отражение.

Без макияжа она выглядела не слишком-то эффектно. Черты лица правильные, но не слишком выразительные. Маша прекрасно знала, что в ее внешности не было ничего яркого, но это давно перестало ее тревожить. Маша еще лет в семнадцать поняла, что самая заурядная с виду девушка может выглядеть настоящей красавицей.

Это зависит не от взгляда человека, который смотрит на тебя, а от взгляда, которым ты одариваешь себя сама. Говоря проще: красота требует усилий. Но до относительно недавних пор Маша не была уверена в том, что мужчины заслуживают этих усилий. Даже с бывшим мужем она почти никогда не пыталась быть красивой.

Но год, прожитый с Глебом Корсаком, изменил ее. Она дорожила его вниманием и всегда старалась выглядеть «на все сто». Ради Глеба. И пожалуй, с тех пор, как они с Глебом стали парой, это была первая неделя, когда Маша позволила себе забыть о косметике и расслабиться.

Мысли ее перескочили на другую тему. Она вспомнила про девушку, растерзанную собаками. И про другой случай, произошедший недавно в том же районе. Там стая ворон напала на детей, гуляющих на детсадовской площадке. Совпадение?.. Возможно. А вдруг нет?

Интересно, что бы Глеб сказал по этому поводу? Может, позвонить ему и рассказать обо всем?

Перед глазами у Маши встало худощавое лицо Глеба. Его карие глаза, словно подернутые мечтательной дымкой, каштановые, удивительно мягкие волосы, горбинка на переносице, из-за чего в профиль он был похож на странствующего рыцаря со старинных картин.

Нет, не нужно отвлекать его от работы.

Однажды Глеб с сожалением признал, что ему не хватает дисциплины ума и что он неспособен подолгу концентрировать свое внимание на одной теме. Глеб называл это «болезнью борзописцев», тем недугом, который мешает хорошему журналисту превратиться в хорошего писателя.

Глеб мечтал написать книгу. Он был уверен, что сможет это сделать. Однако стоило Маше завести об этом разговор, он тут же находил какие-нибудь (очень важные, разумеется) поводы, чтобы вновь отложить начало работы на неопределенное время.

Именно поэтому Маша настояла на том, чтобы он уехал на дачу. Сколько он там продержится? Бог весть.

– Мария Александровна, мы подъезжаем! – оповестил ее водитель.

6

Маша Любимова пришла последней, все другие ребята из отдела уже были в кабинете у Старика.

Стариком опера называли своего начальника – полковника Жука. На вид он был сущим престарелым ангелом – морщинистое лицо доброго дедушки, седые волосы, седые усы, но за маской вежливой приветливости скрывался совсем другой человек. Тот, о котором один из оперативников однажды сказал: «Будьте уверены, наш Старик и в июльский зной мочится ледяными сосульками».

Все знали, сколько непробиваемой стали и бескомпромиссной жесткости скрывается за этой мягкой, интеллигентной внешностью. Старик умел быть милым и славным. Отчасти он таковым и являлся, но лишь отчасти.

На оперативном совещании, к немалому удивлению Маши, присутствовал и сам сенатор Антипин. Он сидел по правую руку от Старика – высокомерный, как римский патриций, ухоженный, вальяжный, недовольный.

Дождавшись, пока Маша усядется, полковник Жук взглянул на сенатора и сказал:

– Продолжайте, пожалуйста, господин Антипин.

Тот нахмурился, обвел всех присутствующих недовольным взглядом и заговорил хорошо поставленным, властным баритоном:

– Прежде всего я хочу сказать, что я крайне заинтересован в том, чтобы вы как можно быстрее нашли грабителя. И дело не только и не столько в украденных драгоценностях и деньгах. Этот негодяй убил нашу домработницу! Он пришел в мой дом и убил женщину, которая жила с нами пять лет и которую мы с супругой безмерно уважали! Никто не может прийти в мой дом и убить человека!

– Это касается любого дома в нашем городе, – заметила Маша. – Да и во всем мире.

Сенатор метнул в нее грозный взгляд. Маша отвела глаза.

– Я напомню присутствующим, что в руке убитой Анжелы Семеновой была найдена окровавленная прядь волос, – сказал полковник Жук. – Это – единственная улика. Никаких других следов мы не обнаружили. Первоначально мы предположили, что эта прядь принадлежала грабителю и что домработница Анжела Семенова вырвала ее, защищаясь. Однако новые данные заставляют нас пересмотреть эту версию. Павел, расскажите всем, что показал анализ?

Эксперт-криминалист Паша Скориков, сущий мальчишка с виду, поднялся со стула, кашлянул в кулак и сообщил:

– Анализ показал, что волосы, которые сжимала в руке жертва, не принадлежат человеку.

– Что это значит? – резко спросил сенатор.

– Это значит, что волосы – не человеческие.

– А чьи же?

– Анализ показал, что это конский волос.

– Моя домработница держала в руке окровавленный клок конских волос? – Взгляд сенатора стал свирепым. – Что все это значит?

– Есть какие-нибудь предположения? – переадресовал Старик вопрос сенатора своим подчиненным.

Правдоподобных предположений ни у кого не нашлось.

– Вижу, вы тут ни черта не делаете, – сердито проговорил сенатор Антипин.

Полковник Жук кашлянул в кулак.

– Виталий Алексеевич, мы делаем все от нас зависящее, чтобы…

– Мало! – перебил его сенатор. – Мало делаете, Андрей Сергеевич! Это никуда не годится! Грабитель пробрался в мой дом, убил мою домработницу! Убил, понимаете?

Тогда заговорила Маша:

– Помимо домработницы в штате ваших служащих есть повар Шандор Кальман и шофер Кирилл Еськов.

Сенатор одарил ее неприязненным взглядом и сказал:

– Именно так.

– Вы также сказали, что оба эти человека – вне подозрения. На чем основана ваша уверенность?

– Шандор является моим личным поваром уже три года. Это замечательный человек и настоящий мастер своего дела. До того, как устроиться ко мне, он два года проработал в Англии – был личным поваром герцогини Сары Йоркской. Кроме того, он бы никогда не причинил вред Анжеле.

– Почему?

– Потому что они были друзьями. В настоящем, чистом смысле этого слова. Шандор убит горем, но он согласился отвечать на ваши дурацкие вопросы. Не терзайте его больше.

– Кто он по национальности? – спросила Маша.

Сенатор чуть прищурился:

– Венгр. А какое это имеет значение?

– Возможно, никакого.

– Говорю вам: мой повар ни при чем. Так же как и мой шофер Кирилл.

– Да, мы помним, что в момент ограбления и убийства ваш шофер был с вами. И все же – замки на дверях квартиры не сломаны. Они были открыты ключами. Следовательно, либо ваша домработница сама открыла грабителю дверь и провела его в комнату, либо у него были ключи от вашей квартиры. В первом случае Анжела Семенова могла состоять в сговоре с грабителем.

– Вы не слушали, что я вам сказал?

– Слушали, – сказала Маша. – Но мы обязаны проверить все варианты.

– Маша, – прошептал Стас Данилов и тихонько дернул Любимову за край кофточки.

– Мои люди – вне подозрений, – напыщенно заявил сенатор Антипин. – Они преданы мне. Я скорей бы стал подозревать кого-то из вас, чем их.

Маша вспылила:

– Виталий Алексеевич, иногда лучше молчать и казаться идиотом, чем открыть рот – и доказать это.

– Что-о? – прохрипел сенатор. – Что вы сказали?

– Я могу повторить, но, в отличие от меня, вам это вряд ли доставит удовольствие.

Антипин резко, всем корпусом повернулся к полковнику Жуку:

– Как зовут эту даму?

– Если хотите узнать мое имя – обращайтесь ко мне, – сказала Маша.

– Так как ее фамилия?

– Майор Любимова, – глухо проговорил Старик. – Зовут ее Мария Александровна.

– Андрей Сергеевич, прошу вас отстранить майора Любимову от ведения оперативно-разыскных работ по этому делу.

– Мария Александровна – один из лучших наших оперативников.

Глаза сенатора затянулись льдом.

– Андрей Сергеевич, мне повторить мою просьбу?

Полковник нахмурился:

– Не надо.

– Отлично. Надеюсь, вы все поняли. Я попрошу генерала Романова лично проконтролировать этот вопрос. Желаю удачи, господа. Она вам точно понадобится.

Он встал из-за стола и направился к двери. Открыв ее, обернулся и бросил через плечо:

– А вы, Любимова, можете подыскивать себе другую работу.

– Это решать не вам, – сказал вдруг полковник Жук.

Реплика была произнесена с полной невозмутимостью. Сенатор посмотрел на Старика, губы его расплылись в фальшивой улыбке.

– Разумеется, полковник. И все же решение будет принято – вне зависимости от вашего мнения. Всего доброго!

И он вышел из кабинета.

Некоторое время все молчали. Потом полковник Жук сказал:

– Хорошенько потрясите своих агентов. Использовать каждую зацепку, брать к сведению и проверять любую информацию. Обо всем, что покажется вам важным, докладывать лично мне. Есть вопросы?

Вопросов не было.

– Совещание закончено, все свободны. Мария Александровна, задержитесь, пожалуйста.

Оставшись с полковником наедине, Маша сказала:

– Андрей Сергеевич, я понимаю, что сенатор Антипин очень влиятельный политик и что вы…

– Похолодало, – сказал Старик, отвернувшись и задумчиво посмотрев в окно.

– Что?

Он перевел взгляд на Машу.

– Мария Александровна, не волнуйтесь на его счет. Никто вас не уволит. Смело отправляйтесь в отпуск, а это дело мы закончим без вас.

– Да. – Маша нахмурилась. – Хорошо. Честно говоря, я забыла, что ухожу в отпуск. Андрей Сергеевич, я бы хотела сказать пару слов о сегодняшнем убийстве девушки.

– О каком убийстве?

– Девушка, на которую напали собаки, – напомнила Маша.

– Ах да. – Полковник кивнул. – Но я думал, что с этим происшествием все ясно. Оно проходит по разряду несчастных случаев.

– Так-то оно так, но… – Маша запнулась, подыскивая слова.

– Мария Александровна, в действиях собак нет состава преступления, – мягко проговорил Старик. – Звери не подпадают под действия наших российских законов. Даже если мы докажем их злой умысел, мы не сможем посадить их в камеру, потому что у нас нет камеры для собак.

– Но неужели этот случай не кажется вам странным?

– Сам по себе случай, конечно, экстраординарный. Но, мне кажется, здесь все ясно, и действовать должны не мы, а городские службы по отлову беспризорных животных.

– Вчера днем в детсаде номер двадцать четыре стая ворон напала на детей. Воспитательница сумела отогнать птиц, но сама пострадала. Вороны выклевали ей левый глаз, повредили мягкие ткани лица. Произошло это всего в паре кварталов от того места, где собаки загрызли девушку. Не знаю, как вам, а мне это совпадение не кажется случайным.

– Вы считаете, что агрессивность птиц и агрессивность собак была спровоцирована каким-то общим фактором?

– Не знаю. Но я все равно считаю, что случаи эти экстраординарные. И они нуждаются в тщательном анализе и осмысленной оценке.

Старик чуть склонил седовласую голову набок и сказал:

– Мария Александровна, никто не может запретить вам осмысливать и анализировать эти происшествия. Но делать вы это будете в свободное от работы время. Мой вам совет: выкиньте все это из головы и хорошенько отдохните. Всего доброго!

7

Остановившись под табличкой «Место для курения», Любимова достала из сумки мятую пачку сигарет.

– Марусь! – окликнул ее подошедший Стас. – Слушай, ну и тварь этот Антипин. И главное – идиот.

– Не парься, Стас. Все в порядке.

Маша вставила в губы тонкую коричневую сигарету и прикурила от серебряной с позолотой зажигалки «Монблан», которую подарил ей на день рождения Глеб.

– А наш ледяной старикан и слова ему не сказал! – продолжал горячиться Стас.

– Он тянет внуков, ты же знаешь. После смерти дочери он взял над ними полную опеку.

– Все равно обидно.

Маша выдохнула дым и помахала перед лицом рукой. «Стас молодец, – подумала она. – Поддерживает».

Она относилась к своему шебутному коллеге с большой симпатией. Одно лишь ее смущало: после развода с женой Данилос кинулся во все тяжкие, и женщины в его холостяцкой постели менялись с ошеломляющей скоростью. Легкие, ни к чему не обязывающие романы стали для симпатяги Данилова настоящим хобби, которому он посвящал все свое свободное время.

Самое грустное, что Маша помнила Стаса совершенно другим. Влюбленным, верным, преданным своей супруге Жанне, которую он полюбил еще в школе и которую ждал долгих десять лет, пока она прыгала из брака в брак, не обращая внимания на сероглазого, ироничного мальчика-друга, влюбленного в нее по уши.

Три года назад Стас и Жанна стали супругами. Но счастье их длилось недолго. Застав свою Жанну в постели с другим, Стас сломался. Подал на развод, подружился с бутылкой, ушел в запой и практически допился до смерти, но в реабилитационном центре познакомился с какими-то буддистами и благодаря им снова обрел вкус к жизни. Да только жизнь его стала уже совсем другой – с медитациями, йогой, постоянной глумливой усмешкой на губах и этими бесконечными женщинами – блондинками, шатенками, брюнетками, которые косяком тянулись через холостяцкую берлогу Стаса Данилова.

– Что думаешь теперь делать? – спросил Стас.

– Ничего. Поеду на дачу, к Глебу.

– А, ну да. Хороший план. Птички, деревья… – В плоском животе Данилова заурчало, и он скривился. – Слушай, Любимова, пойдем чего-нибудь перекусим, а?

– Нет, я не голодна.

– На диете, что ли?

– Просто не голодна.

– А такое бывает?

– Бывает, – усмехнулась Маша. – Но только не с тобой.

– Ты же знаешь – у меня ускоренный метаболизм. Жру, как слон, и не толстею. Но я ненавижу есть в одиночестве. Ну, давай, Марусь, поддержи меня. А я поддержу тебя.

– В каком смысле? – не поняла Маша.

– В психологическом. Хотя, когда речь идет о тебе, мон шер, я готов поддержать тебя во всех смыслах.

– Вот это перебьешься.

Стас улыбнулся:

– Знаю, Марусь, знаю. Место в твоем сердце уже не вакантно. Слушай, и чего ты только нашла в своем журналисте? Ну, красивый. Ну, талантливый. Ну, образованный. И что с того? Взгляни на меня – я просто переполнен этими достоинствами!

– Точно, – засмеялась Маша. – Достоинства льются через край. Ладно, неотразимый ты мой, идем в кафе. Угощу тебя пиццей.

– Вот это другой разговор! – воспрял духом Стас. – Сейчас сгоняю в кабинет за курткой и твой плащ захвачу.

Данилов сорвался с места и скрылся за углом. Маша посмотрела на часы. Надо бы позвонить Глебу, узнать, как ему пишется. И напомнить о своем приезде. При мысли о Глебе она улыбнулась.

В сумочке зазвонил телефон.

Звонил полковник Жук.

– Мария Александровна, у меня к вам просьба.

– Да, Андрей Сергеевич, какая?

– Не могли бы вы задержаться здесь на выходные? Я только что говорил с начальством. Нам настоятельно посоветовали бросить все силы на поиски людей, ограбивших квартиру сенатора Антипина.

По лицу Маши пробежала тень.

– Да, – сказала она. – Понимаю.

– Вы задержитесь в Москве?

– Да.

– Спасибо. Я знал, что могу на вас рассчитывать.

Старик отключил связь. Маша несколько секунд стояла неподвижно, чуть прикусив нижнюю губу и нахмурив брови. Затем вышла из задумчивости, вздохнула и набрала номер Глеба Корсака.

Глава 2

1

Старый двухэтажный дом с нижним кирпичным этажом и верхним, сделанным из бруса, заново облицованный и утепленный. Три комнаты внизу, две – наверху. Чуть поодаль – длинный сарай, за ним – забор и задняя калитка, выходящая в сосновый лес.

Отличное место для человека, который решил уединиться от всего мира и написать роман.

Комнаты уставлены деревянной старой мебелью. Вдоль стен – полки с книгами. Резной письменный стол с компьютером стоит перед большим окном, выходящим на запад, через которое можно наблюдать закат солнца.

На стенах были фотографии в деревянных рамках, несколько репродукций Брейгеля-старшего и старинная карта Европы под потемневшим от времени стеклом.

Журналист Глеб Корсак унаследовал этот дом несколько лет назад, но привел его в порядок только минувшим летом. Еще год тому назад он даже не помышлял о том, чтобы жить в этом доме. Тогда, до встречи с Машей Любимовой, ему приятно было сознавать себя городским бродягой, весь скарб которого умещается в карманах плаща.

Но с тех пор, как Маша увидела этот дом и пришла от него в восторг, он стал всерьез подумывать о том, что было бы неплохо перебраться сюда из города, родить здесь детей, воспитывать их вместе с Машей…

Да, черт возьми, неужели он не заслужил этого обыденного счастья, доступного любому человеку на земле!

Заслужил. Безусловно, заслужил. Но все это – дела отдаленного будущего. А пока нужно поменьше предаваться мечтам и побольше работать. Пахать, потеть, вбивая в клавиши компьютера свои мысли и переживания.

За пять дней он раз двадцать начинал роман заново, но потом все уничтожал и в итоге сумел написать лишь полстраницы текста. Негусто для пяти дней.

Бальзак написал сто томов книг. Дюма – две сотни романов. Полное собрание Льва Толстого не умещается на полке. А журналист Глеб Корсак, вообразивший себя великим писателем, не смог за неделю продвинуться дальше первого абзаца. Просто стыд и позор!

Пребывая в мрачном настроении, Глеб Корсак смешал себе коктейль – немного водки, чуть больше – тоника, сок, выдавленный из половинки лимона, и несколько кусочков льда.

На колени ему прыгнул соседский котенок, невесть как все время проникавший в дом. Светлые бока, черная мордочка, голубые глаза.

– Опять пришел побираться, балбес? – с напускной строгостью сказал ему Глеб.

Котенок вытянулся на длинных лапах и, мурлыча, потерся мордочкой о небритую щеку Глеба.

Тот засмеялся:

– Наглый подхалимаж! Ладно, подхалим, идем. Угощу тебя колбаской. Ты ведь любишь колбаску, разбойник? По морде вижу, что да.

Глеб опустил котенка на пол, сам поднялся с кресла, прошел к холодильнику, достал кусок колбасы и протянул котенку. Тот схватил колбасу зубами и уволок ее в угол комнаты, где принялся с урчанием поедать.

– Смотри не лопни, – напутствовал его Глеб. И мягко добавил, любуясь гибким, сильным телом котенка: – Самурай.

Пока котенок разделывался с колбасой, Глеб подошел к окну, достал из кармана кофты трубку и жестянку с табаком, неторопливо набил трубку, разжег ее спичкой и с наслаждением пыхнул дымом.

Дым был ароматный, вишневый. Глеб сразу вспомнил Машу Любимову. Она курила тонкие коричневые, ароматизированные сигаретки с золотым ободком и тоже предпочитала аромат вишни. В этом они с ней были похожи.

За окном был забор, выкрашенный зеленой краской. Перед забором – колодец, сложенный из неровных каменных глыб и увенчанный черепичным козырьком. Этот колодец Глеб соорудил сам лет восемь тому назад, когда еще были живы его родители.

Дальше – дерево с начавшими желтеть листьями, густой, колючий кустарник, деревенские дома, деревянные и кирпичные вперемешку.

Вид нельзя сказать чтобы восхитительный, но в те осенние вечера, когда закатное солнце воспламеняло небо над крышами домов и купалось в лучах дыма, выходящего из труб, превращая низкие облака в колышущийся огненный занавес, Глеб чувствовал себя свидетелем настоящего чуда.

Глеб отвернулся от окна и с ненавистью посмотрел на письменный стол и ноутбук. Полстраницы текста за пять дней. Так «плодотворно» он еще никогда не работал. Сюжет романа, задуманный Глебом давным-давно, в московской суете и толкотне, здесь, в дачной тишине, открылся во всей своей беспомощности и слабости. Интрига романа оказалась банальной, развязка – предсказуемой, придуманные герои – картонными. Возможно поэтому, чувствуя провальность и обреченность всей затеи, Глеб и не мог никак начать.

Сумасшедшая, но заманчивая идея неожиданно родилась у него в голове: он представил, как выскочит из дома, прыгнет в свою «Мазду», выведет ее со двора, вдавит акселератор и умчится, не оглядываясь, куда глаза глядят. Мощный четырехцилиндровый двигатель машины начнет жадно глотать бензин, дорога завьется серой лентой, мимо окна стремительно заскользит стена деревьев…

Глеб усмехнулся своим мыслям, и тут (словно часть его фантазий ажурной ниткой вплелась в серую реальность) он услышал урчание мотора и снова посмотрел в окно.

Корсак увидел, как возле калитки остановилась старенькая «Хонда-Джаз», и подумал о том, что зря не взял с собой на дачу проигрыватель и диски с любимой музыкой. Не хотел, чтобы музыка отвлекала его от работы. Ну, и где она, эта работа?

Из «Хонды» выбрался грузный, светловолосый, встрепанный мужчина в коричневой замшевой куртке. Увидев в окне Глеба, он расплылся в улыбке и, крикнув что-то приветливое, замахал руками.

Это был Жора Васильев, арт-директор издательского дома. Глеб, попыхивая трубкой, вышел на улицу.

– А вот и я! – крикнул ему Жора.

– Вижу, – отозвался Глеб мрачным голосом, как человек, которого оторвали от кропотливой, но интересной работы. Но на самом деле он был рад видеть здесь Жору Васильева. Приезд гостя вносит в скучную деревенскую размеренность хоть какое-то разнообразие.

Он пожал Васильеву руку и спросил:

– Тебя каким ветром сюда надуло?

Улыбка сползла с губ толстяка.

– Ты что, забыл? Мы же позавчера по телефону договаривались.

– О чем?

– Как о чем? Да вот об этом!

Жора открыл заднюю дверцу своей «Хонды» и показал на большой бумажный мешок. Глеб напряг память и попытался вспомнить. Позавчера вечером он слегка перебрал с выпивкой – сюжет романа никак не клеился, фабула не выстраивалась, завязка не удавалась… В общем, пришлось снять напряжение водкой с тоником.

– Вспомнил? – спросил Жора, пристально вглядываясь с худощавое, задумчивое лицо Глеба.

– Смутно, – честно признался Корсак.

Васильев хмыкнул.

– Да, брат, вижу, в этом мире ничего не меняется. Сколько позавчера выпил?

– Много будешь знать – рано полысеешь.

– Мне тридцать шесть, – возразил Жора Васильев. – Так что рано полысеть мне уже не грозит. Короче – напоминаю. Ты еще помнишь, что у нас при редакции есть своя фотомастерская?

– Ну.

– Мы делаем снимки на заказ, распечатываем их с файлов, ретушируем, обрабатываем, ну и так далее – все за деньги клиента.

Глеб пыхнул трубкой и сказал:

– Ближе к делу.

– У нас в мастерской постоянно накапливаются отказные и невостребованные фотки. За последний год накопился целый мешок. Шеф велел мне их ликвидировать, а я не знал как. Я позвонил тебе, и ты сказал: «Вези!»

– И ты привез, – констатировал Глеб.

Жора улыбнулся:

– Угу!

– Целый мешок чужих фотографий, за которыми не явились заказчики, – с той же мрачноватой задумчивостью произнес Корсак.

– И не только! – радостно сказал Жора. – Здесь есть и отбраковка!

– Спасибо, что пояснил. Мне стало намного легче. – Глеб снова пыхнул трубкой, прищурился и произнес: – Напомни, пожалуйста, на кой черт ты мне их приволок?

– Во-первых, будет чем печь растапливать. Это ты сам сказал. А во-вторых… – Васильев пожал покатыми плечами. – Ты же сам не раз говорил, что любишь смотреть картинки. Особенно из чужой жизни. Вот и глазей. Тут тебе есть чем поживиться.

– Ясно. – Глеб слегка оттаял и иронично уточнил: – Фотографии первой брачной ночи? Милых домашних шалостей? Разнузданного отдыха на лоне природы?

– Были и такие, но их я оставил себе.

– Негодяй, – вздохнул Глеб.

– Ну, я ведь тоже живой человек и тоже люблю подглядывать в замочную скважину. – Жора посмотрел на циферблат огромных наручных часов. – Глеб, мне пора мчаться. Давай сгружай мешок.

– Я еще и сгружать должен?

– Но не я же. Посмотри на меня! Я толстый, старый и больной!

– Мы с тобой практически ровесники.

– Значит, ты тоже старый. Но при этом красивый, здоровый и атлетично сложенный! – Васильев добродушно улыбнулся: – Давай, Глебушка, не задерживай меня!

– Ох и наглая ты рожа, Васильев, – вздохнул Глеб.

– Есть немного, – согласился Жора.

Глеб сунул тлеющую трубку в карман, шагнул к «Хонде» и выволок с заднего сиденья бумажный мешок. Весил он килограмм пять.

– Через год привезу тебе вторую партию! – радостно сообщил Жора.

– Вали уже, снабженец.

Васильев засмеялся, хлопнул Глеба по плечу, забрался в машину, махнул на прощание рукой и был таков.

Глеб взял мешок в охапку и понес в дом. Втайне Корсак был рад тому, что Васильев приволок ему этот фотографический хлам. Да чего уж там греха таить – сейчас он был рад любому поводу не работать. Ну, или хотя бы отложить работу на час-полтора.

И самооправдание тут же нашлось: в принципе просмотр чужих фотографий может натолкнуть на свежие мысли. Поможет придумать новые и необычные сюжетные ходы.

В кабинете Глеб поставил мешок рядом с креслом, после чего принес водку, тоник, половинку лимона и чашку с кусочками льда. Смешал себе коктейль, уселся поудобнее в кресло и приступил к делу.

– Тэк-с… – сказал он, доставая из мешка первую толстую пачку фотографий. – Посмотрим, что нам тут покажут.

Снимки были не слишком хорошего качества, некоторые пожелтели, с других сполз глянец, однако Глеба это не смущало. Он был журналистом, а значит – очень любопытным человеком, жадным до информации, фактов и деталей, обожающим приоткрывать завесы над чужими тайнами и секретами.

В течение получаса Корсак сидел в кресле, потягивая коктейль за коктейлем и пролистывая страницы чужих жизней – словно страницы всечеловеческого комикса.

Нашлась тут и «клубничка». Вот девушки-студентки оттягиваются в бане. Мокрые стройные тела, бутылки пива в руках, смеющиеся юные лица. И как только Жора такое просмотрел?

Глеб усмехнулся и достал из мешка новую партию снимков. И тут на столике зазвонил телефон. Глеб отложил фотографии и взял трубку.

– Здравствуйте, Федор Михалыч! – насмешливо поприветствовала его Маша. – Как роман? Продвигается?

– Скачет галопом, аж ветер свистит! Привет, Маш!

– Здравствуй, дорогой! Сколько страниц написал?

Глеб скосил глаза на потухший экран монитора.

– Двадцать, – соврал он, не моргнув глазом, и запил вранье глотком коктейля.

– Молодчина! – похвалила Маша. – Вот видишь, как полезно бывает остаться в одиночестве.

– Не то слово, – согласился Глеб.

– Тебе с работы не названивают? Не отвлекают?

– Да нет. Правда, сегодня Жорка Васильев заезжал. Обогатил меня новыми сюжетами.

– Он может! – засмеялась Маша.

– Кстати, Марусь, завтра суббота. Приедешь скрасить мое холостяцкое одиночество?

– Глеб… – Голос Маши стал виноватым. – Об этом я и хотела поговорить. Я не смогу завтра приехать.

– Так, – сказал Корсак и нахмурился. – Начинается. Когда же ты приедешь? В воскресенье?

– В воскресенье тоже никак. Тут ограбили квартиру одного важного «випа». По горячим следам мы грабителей взять не смогли. «Вип» на всю Москву раскудахтался про плохую работу полиции. Так что придется нам теперь работать в авральном режиме.

Глеб рассеянно взял из новой пачки снимков верхнюю фотографию.

– Ты чего молчишь? – окликнула Маша.

– Думаю.

– О чем?

– О том, что попадись мне этот «вип» – он бы у меня выпью заверещал.

– Глеб, не будь таким злым.

– Ладно, не буду. – Корсак вздохнул: – Маш, я правда скучаю.

– Вообще или конкретно по мне?

– По тебе. И вообще.

– Ты же сам говорил, что хочешь отдохнуть от людей. Вот и отдыхай.

– Как выяснилось, дачное одиночество не для меня. Ты же знаешь, я насквозь городской житель.

– Ничего, терпи.

– Терплю, – вздохнул Глеб. – А куда деваться.

Он взглянул на карточку, которую держал в руке. Это была свадебная фотография. Жених с невестой, окруженные гостями, на фоне не то Дома культуры, не то церкви. Какие-то березки по бокам. Седовласый мужчина держит в руках открытую бутылку минеральной воды, гости подставляют бокалы.

«Минеральная вода? На свадьбе?.. А где же шампанское?»

Глеб усмехнулся и отложил было фотографию, но вдруг обратил внимание на еще одну странность – на этой странной свадьбе никто не улыбался. Лица гостей были серьезны и сосредоточенны. Такое же сосредоточенное выражение лица было у жениха, совсем еще юного и субтильного мальчика. Что же касается невесты – молодой, привлекательной девушки, – то у нее и вовсе был напуганный вид.

И еще – в правой руке невеста держала красную розу. Стебель был сломан, и полураскрывшийся бутон обреченно висел лепестками вниз. Вид сломанного цветка в руке у невесты заставил Корсака озадаченно нахмуриться. Все это выглядело слишком нарочито, чтобы быть простой случайностью.

Глеб взглянул на стопку фотографий, рассыпавшуюся на столе. Верхние снимки были сделаны на той же свадьбе.

– Ладно, Маш, не буду тебя задерживать, – сказал Глеб в трубку.

– Ты чего так резко сорвался? – удивилась Маша. – К тебе кто-то приехал?

– Ага. Привезли грузовик с водкой и автобус с девушками легкого поведения. Будет чем заняться в выходные. Раз уж ты меня кидаешь.

– Не переутомись, – сказала Маша. – Особенно с водкой.

– Почему это особенно с водкой?

– Потому что во всем остальном ты неутомим.

– Это правда, – скромно согласился Корсак.

В трубке что-то зашуршало.

– Глеб, ты куда-то исчезаешь, – сказала Маша.

– Да, у нас тут на сотовой вышке неполадки, поэтому связь может пропасть в любой момент.

– Я тебе перезвоню попозже, хорошо?

– Ладно.

– Не скучай там! Надеюсь, в понедельник приеду, и мы проведем вместе целую неделю!

– Верится с трудом, но я не перестаю надеяться.

– Ну, пока!

В трубке опять зашуршало.

– Пока! Привет Старику. Поскорей бы уж этого цербера спровадили на пенсию!

Глеб отнял трубку от уха и посмотрел на дисплей. Связь пропала. Он положил телефон на стол, затем взял из стопки свадебные фотографии. Десять глянцевых карточек, отснятых дешевой мыльницей. В нижнем правом углу каждой фотографии – огненные цифры даты. Двадцать шестое сентября прошлого года.

На всех без исключения снимках лица молодоженов и гостей выглядели так, будто они не на свадьбе, а на похоронах.

– Надо же, – хмыкнул Глеб. – Умеют люди веселиться, ничего не скажешь.

Просмотрев четыре фотографии, на которых были изображены все те же люди, только в разных местах – в парке, перед домом, за праздничным столом, Глеб взглянул на следующую карточку.

На этот раз молодожены и их гости снова сидели за столом, уставленным яствами и бутылками с минералкой. Все присутствующие – и молодые супруги, и их гости – повернули головы и смотрели в объектив фотоаппарата. Но на этот раз двое из гостей улыбались, но лучше бы они этого не делали. Улыбки вышли искусственными, противоестественными и от этого довольно жутковатыми.

Среди гостей внимание Глеба привлек один человек, который отличался от прочих более живым лицом и некоторой изысканностью в одежде. Это был невысокий, седовласый мужчина лет шестидесяти. Он был одет в светлый костюм и голубую рубашку, а вместо галстука под гладко выбритым подбородком у него красовалась красная бабочка. Пожилой мужчина был немного похож на известного адвоката Добровинского – то же лицо лукавого добряка, те же юморные глаза за стеклами очков.

На одной из фотографий молодожены и их гости стояли на фоне щита с названием населенного пункта. «Хамовичи» – гласила надпись белыми буквами по синему фону.

Глеб взял со стола телефон и набрал номер одного из коллег-приятелей, прославившегося тем, что умеет оперативно собирать информацию.

– Да, Глеб, привет! – бодро отозвался тот.

– Салют, Серж! Как твое ничего?

– Все так же. А ты как? Говорят, надумал жениться?

– Эта мысль посещает мою голову, но пока не слишком часто.

После обмена парой-тройкой дежурных фраз Глеб перешел к делу:

– Слушай, Серж, сделай для меня кое-что.

– Кое-что? Звучит неопределенно. А что я получу взамен за это «кое-что»?

– Доброе слово и чашку кофе.

– Маловато.

– Два добрых слова и воздушный поцелуй. А теперь слушай: я сейчас в деревне, и у меня тут проблемы с Интернетом. Связь очень слабая и постоянно обрывается.

– Ясно. Хочешь, чтобы я порылся в Сети и выудил для тебя какую-то информацию?

– В точку! Меня интересует населенный пункт под названием Хамовичи. Судя по всему, это небольшой городок, село или поселок городского типа.

– Ладно, сейчас пошарю. Повисишь?

– Угу.

Глеб включил телефон на громкую связь и положил его на стол. А сам быстро смешал себе новый коктейль.

– Глеб, ты тут? – донесся из динамика голос приятеля.

– Да, Серж, говори.

– Хамовичи – это поселок. Находится к юго-востоку от Москвы. Триста пятьдесят километров от МКАД, если быть совсем уж точным. Население – около двух с половиной тысяч человек. Ты слушаешь?

– Да.

– Продолжаю…

Серж подробно пересказал все, что вычитал из Интернета. После чего весело осведомился:

– А тебе зачем? Собрался в тур по российским мухосранскам?

– Ага, что-то вроде того. Спасибо тебе, Сергунь!

– Спасибо в стакан не нальешь. С тебя кофе с коньяком. Но чтобы не вводить тебя в траты, можно просто коньяк – без кофе.

– Заметано. Не болей!

Глеб отключил связь, откинулся на спинку кресла и, попивая коктейль, снова неторопливо пересмотрел свадебные фотографии. Напуганная невеста, напряженные гости, мальчик-жених с улыбкой, натянутой, как простыня для просушки. В глазах невесты, широко раскрытых, – мольба о помощи. Продолжая просматривать снимки, Глеб отметил неестественную бледность многих гостей и их неживые, оцепенелые лица, словно мышцы этих лиц были стянуты спазмом.

Впрочем, Глеб допускал, что у него просто разыгралось воображение, и это разыгравшееся воображение сумело нарисовать реальный фон для вымышленных событий.

Корсак отпил глоток коктейля и пробормотал вслух:

– Что же это все значит?

С каждой минутой в его душе все сильнее разгоралось любопытство. Что же там у них происходит, в этих Хамовичах? Какая у людей должна быть причина, чтобы устроить эту ужасную «свадьбу»?

Глеб нахмурил лоб. Триста пятьдесят километров от Москвы… В принципе не так уж и далеко. Навигатор в машине исправный. Запас сигарет, напитков и бутербродов такой, что хватит до Второго Пришествия (благодаря стараниям Маши).

По пути можно будет остановиться в месте, где есть хорошая, устойчивая связь, и самому пошариться в Интернете.

Да, но как же работа?

Глеб взглянул на компьютер, и лицо его передернулось. Продолжить это самоистязание? Выдавливать из себя слова, сплетать их в предложения – и это при том, что даже четкого плана работы нет?

Глеб качнул головой – нет, так дело не сдвинется с мертвой точки. Еще несколько секунд он размышлял, а затем проговорил уверенным голосом человека, который принял решение:

– Или я съезжу и развеюсь, или сопьюсь здесь, к чертовой матери. Но сперва – пару чашек крепкого кофе, чтобы выбить из головы хмель!

2

В путь он отправился, как делал все в жизни, – не мешкая. Первый час Глеб наслаждался скоростью, поездкой, проносящимся мимо окон пейзажем, музыкой, льющейся из динамиков CD-проигрывателя. Корсак чувствовал себя свободным, понимал цену этому чувству и наслаждался им.

Когда после нескольких часов езды пришла усталость, Глеб не собирался унывать. У него была цель, им двигало любопытство – пожалуй, самое сильное чувство, на какое он был способен.

Глеб часто проводил за рулем по полдня, и все же на исходе четвертого часа пути он почувствовал, что вот-вот заснет, убаюканный однообразием проносящегося мимо пейзажа. Он уже стал подумывать о том, чтобы остановиться и поспасть полчасика, но внезапно увидел впереди поворот и указатель, оповещавший, что до Хамовичей осталось десять километров.

Глеб остановил машину перед дорожным указателем. На лице его застыло озабоченное выражение. Дело было не только в том, что табличка со словом «Хамовичи» выглядела так, словно в последний раз ее подновляли лет пятнадцать тому назад, но и в том, что дорога, на которую указывала стрелка, смотрелась ничуть не лучше, чем сам указатель.

Разбитая, с растрескавшимся бордюром, с травой, вылезшей из щелей в асфальте.

Двигатель тихо урчал. Вокруг был лес. Где-то далеко то ли выла, то ли ухала какая-то птица.

Глеб еще раз сверился с навигатором. Сомнений не было – разбитая, старая дорога вела именно к Хамовичам.

Что ж… Если другой дороги нет, придется ехать по этой.

Глеб медленно тронул машину с места и свернул на старую дорогу.

Удовольствие от поездки сменилось адом. Впрочем, километра через два дорога более-менее выровнялась, и езда перестала быть похожей на скачки.

Глеб краем глаза заметил какую-то тень, пронесшуюся рядом с машиной. Он повернул голову и посмотрел в том направлении, однако ничего необычного не увидел. Поле с жухлой, пожелтевшей травой, полоса молодых, полуголых деревьев.

Глеб пожал плечами и отвернулся, снова устремив взгляд на дорогу перед собой, и тут он увидел черную птицу, которая летела впереди – метрах в пятнадцати перед машиной. Казалось, что она просто висит в воздухе, лениво взмахивая крыльями. Птица двигалась с той же скоростью, что и автомобиль, – она не уменьшалась и не увеличивалась, и Глебу это показалось странным. Впрочем, продолжалось это недолго: спустя секунд десять птица (а Глеб уже понял, что это была ворона) взмыла в воздух и скрылась из глаз.

Впереди показалась заправка. Глеб сбросил скорость.

Когда машина остановилась, навстречу ей вышел худой, угрюмый подросток в красной бейсболке.

– Привет! – сказал ему Глеб, выбираясь из салона.

Парень никак не ответил на приветствие.

– Девяносто пятый, полный бак, – распорядился Глеб.

Парень кивнул и принялся за работу. Глеб огляделся. Рядом с заправкой располагалось небольшое кафе с банальным названием «Придорожное». Глеб решил, что не будет ничего дурного, если после четырех часов езды он не только заправит машину бензином, но и съест кусок пиццы (ну, или что тут у них подают) и запьет его чашкой крепкого горячего кофе (пусть даже растворимого).

На двери кафе висела табличка «Закрыто», но Глеб ее проигнорировал.

В кафе было пусто. Об оконное стекло с монотонным жужжанием билась вялая муха.

– Здравствуйте! – громко сказал Глеб.

– И тебе не хворать, – отозвался ворчливый голос.

Из подсобки вышел толстый старик с такими же голубыми, выпуклыми глазами, как у мальчика с заправки, и в такой же красной бейсболке. Глянул на Корсака недовольным, неприветливым взглядом и пояснил причину своего недовольства:

– Вообще-то мы уже закрыты.

– Да, я видел табличку. Но я подумал, что, может быть, вы согласитесь сделать для меня чашку кофе. Я готов заплатить по тройному тарифу.

Старик прищурился и насмешливо уточнил:

– Так ты богач?

– Не совсем. Но на кофе хватит. Даже на чаевые останется.

– Ладно, уговорил.

Старик включил в розетку электрочайник, стоявший на барной стойке. Глеб закурил.

– Сколько отсюда до Хамовичей? – поинтересовался он.

– Недалеко, – ответил старик, открывая банку с кофе.

– Вы сами оттуда?

– Нет. У меня дом за заправкой. Там и живу.

Закипел чайник. Старик, немного повозившись, поставил перед Глебом чашку с черным кофе. На боку белой чашки было написано красными буквами «Мы вам рады!»

Лицо старика, однако, говорило об обратом.

Кофе, как и следовало ожидать, был дрянной. Но после нескольких часов непрерывной езды Глеб был рад и такому.

– Живете анахоретом? – поинтересовался он, размешивая ложечкой сахар.

– Что-то вроде того.

– А на заправке ваш сынишка?

– Внук.

– Он живет с вами?

– Угу.

Глеб отхлебнул кофе.

– Дорога к вашему поселку неважная, сплошь ямы да буераки.

– Это ты скажи мэру нашего района, когда будешь брать у него интервью.

– Интервью?

– Угу. Или как вы там называете это дело – когда два недоумка болтают о разной ерунде, а потом их разговор пропечатывают в газетенке, которая годится только на то, чтобы зад подтереть.

Глеб усмехнулся:

– Ясно. Значит, вы решили, что я журналист.

– А кто еще попрется в нашу глухомань? Нынче в столицах модно тискать статейки про провинциальных идиотов. В разделе «Они тоже люди».

– Это верно, – согласился Глеб. – Но я не журналист.

– А кто ж тогда? – прищурился хозяин кафе.

– Я писатель. Ищу тихое местечко в средней полосе, чтобы завершить свой новый роман.

– Вот оно что. – Старик ухмыльнулся. – Выходит, писатели – такие же никчемные и безмозглые болтуны, как и журналисты.

Глеб как раз вставлял в губы новую сигарету. Он удивленно посмотрел на старика и спросил:

– Почему же безмозглые?

– Потому что у нас тут не курорт. Ни пансионатов, ни домов отдыха. Обычная дыра.

Глеб закурил. Потом достал из кармана одну из свадебных фотографий и положил перед хозяином кафе.

– Знаете их?

Старик взглянул на снимок, прищурился и неприязненно спросил:

– Откуда это у тебя?

– Случайно попала в руки. Так вы их знаете?

Он мотнул головой:

– Нет.

– Сказали как отрезали, – усмехнулся Корсак. – Но они стоят возле указателя.

– И что с того? Мало ли кто стоит возле указателей. Ты тоже можешь сфотографироваться возле указателя, а я даже имени твоего не знаю. И узнавать не хочу.

Хозяин кафе снял красную бейсболку, промокнул седую, лысоватую голову платком и снова водрузил бейсболку на прежнее место.

– Ты давай, – снова заговорил он, – допивай свой кофе и отчаливай. У меня еще дел по горло.

– Не очень-то это вежливо – выгонять клиента, – заметил Глеб.

– А я тебе не друг, не брат и не сват, чтобы перед тобой высекать. Сказано – закрываю, значит, закрываю.

– Ладно, отец, не сердись. Уже ухожу.

Глеб затушил сигарету в пепельнице, залпом допил кофе и спустился с высокого барного стула. Спрятал фотографию в карман плаща.

Когда он повернулся, чтобы идти, хозяин кафе окликнул его:

– Слышь-ка!

Глеб обернулся:

– Что?

– Не надо тебе туда ездить, парень. Возвращайся в свою Москву.

– Это почему же?

– Народу в поселке осталось мало, все друг друга знают и живут тесной общиной. Заезжим гастролерам там точно делать нечего.

– Я не гастролер, – сказал Глеб. – Я добрый путешественник. Но спасибо за информацию.

– Там, впереди, будет река Малая Кижма, а через нее – мост. Подумай, прежде чем переезжать через него. Назад пути уже не будет.

– Мосты для того и существуют, чтобы их переезжать, – сказал Глеб. – Иначе бы их не строили.

– Мое дело – предупредить, твое – выслушать.

– Мудро, – одобрил Глеб. – Я свое решение принял. Всего доброго!

– И тебе не хворать.

Хозяин смотрел Корсаку вслед, пока тот не вышел из кафе. А когда дверь за ним закрылась, дернул щекой и пробормотал:

– Не к добру это. Не к добру.

3

Чем ближе были Хамовичи, тем тревожнее делалось на душе у Глеба. Он бы и сам толком не смог сформулировать причину своих опасений. То, что он знал про Хамовичи, говорило о том, что это безобидный и, в общем, приятный городок.

Водохранилище, холмы, леса… Завод по бутилированию минеральной воды… Консервный завод… Большое рыбное хозяйство… Замечательно! Городок нашел свою нишу и свой собственный способ выживания в бурном и гибельном водовороте конкурентной борьбы. Минеральная вода из Хамовичей стоит в каждом магазине, отличается хорошим качеством и пользуется спросом. Прекрасно! Люди работают, держатся друг друга – что же тут неправильного или зловещего?

С опаской относятся к приезжим? А разве сам ты не таков, Глеб Олегович? Разве не ты в пьяной беседе часто доказывал приятелям, что мир лежит во зле и что встретить доброго, умного человека в наше время (да и в любые времена) – большая редкость?

И разве ты сам, будь у тебя дети, впустил бы в квартиру незнакомца, попросившегося на ночлег, втайне не сжимая в кармане рукоять травматического пистолета?

Небольшие сообщества единомышленников стойко охраняют границы своего суверенитета. И настороженно относятся к чужакам. Все это в порядке вещей.

Вернее – было бы в порядке вещей, если бы не фотографии, лежащие у Глеба в кармане. Испуганное лицо невесты, скорбные глаза родителей и напряженные, фальшивые улыбки гостей – все это не могло быть нормой даже в самом тесном и закрытом сообществе.

Мимо машины пронесся знак, извещавший о том, что впереди дорогу пересекает река под названием Малая Кижма. А вскоре показался бетонный мост.

На секунду Глеба охватило странное тревожное чувство, он сбросил скорость и едва не остановил машину, но чувство тревоги прошло так же внезапно, как и появилось, Глеб чертыхнулся и снова нажал на акселератор.

Ему вдруг подумалось, что река эта похожа на подземную реку Стикс, отделяющую мир живых от мира мертвых.

Вдоль дороги брела рыжая, тощая собака.

– А вот и цербер, – усмехнулся Глеб.

Заслышав шум автомобиля, собака остановилась, обернулась и проводила машину Глеба задумчивым взглядом.

Черная «Мазда» бодро покатила по бетонному мосту. Глеб пересек реку.

Глава 3

1

В ресторанчике, расположенном в паре шагов от здания ГУВД, было шумно и накурено.

– О, Волохов идет! – воскликнул, отрываясь от бифштекса, Стас. – Привет, человек-скала!

– Привет, полурослик. Мария Александровна, наше вам!

Толя Волохов приподнял пижонскую фетровую шляпу в знак приветствия, снова нахлобучил ее на большую, встрепанную голову и уселся на стул. Тот угрожающе скрипнул под его мощным телом.

Толя взял графин, наполнил водкой рюмку Стаса, сгреб ее со стола и залпом выпил.

– С ума сошел! – утрированно ужаснулся Данилов. – На голодный желудок?

– И что? – прищурился Волохов.

– Это же чудовищный удар по организму.

Толя криво ухмыльнулся:

– Стасик, этот удар я принимаю с детства. – Он снова взялся за графин и взглянул на Любимову: – Маш, накапать тебе пятьдесят капель?

Маша дернула уголком губ:

– Знаю я ваши пятьдесят. Все с этого и начинается. Сначала «по пятьдесят». Потом «еще по пятьдесят». Потом «на ход ноги». Потом «начисли, дядя». А кончится все постыдным беспамятством и утренней головной болью.

– Ты не весь список огласила, – заметил Стас. – Есть еще «по последней». Потом – «теперь совсем по последней». Потом «теперь точно по последней». И наконец: «Последние триста, в графине, и уходим».

Маша засмеялась.

– Об этом я и говорю!

Толя подозвал официантку и попросил принести еще одну рюмку, и как только рюмка появилась на столе, наполнил ее водкой. Пододвинул рюмку Маше:

– Выпей – полегчает.

Маша хмуро посмотрела на рюмку, потом пожала плечами, взяла ее и опустошила залпом.

– Уф-ф…

– Заешь грибочком, – заботливо проговорил Стас и вручил ей вилку с насаженным на нее соленым рыжиком.

Любимова, морщась, заела.

– Ну, как? – с интересом поинтересовался Толя.

– Гадость! – ответила она.

Мужчины снисходительно засмеялись.

– Когда стану начальником отдела, заставлю всех оперов выпивать с утра по пятьдесят грамм водки – для поднятия боевого духа! – объявил Волохов.

– «Начальником отдела», – передразнил Стас. – Высоковато метишь, майор.

– До полковника точно дослужусь, – уверенно сказал Волохов.

Стас Данилов обнял его за плечи и насмешливо проговорил:

– Ах ты мой мальчик, хватающий звезды!

– Убери лапы. – Толя двинул плечом и сбросил руку Данилова. – Кстати, Тасик, ты мне должен полторы тысячи рублей, помнишь?

– Долги отдают только трусы, – заявил Стас.

Толя посмотрел на него суровым взглядом и проговорил с угрозой:

– Попробуй только не отдать.

– А что будет?

– Рискни – и узнаешь.

– Ну, а если рискну? Убьешь меня, что ли?

Несколько секунд мужчины смотрели друг другу в глаза. Русоволосый, вечно небритый Волохов был могучим, как русский богатырь. Его широкие плечи и толстые руки сделали бы честь портовому грузчику или цирковому силачу. Темноволосый Стас Данилов был на полголовы ниже ростом, худощав, но довольно мускулист. Он обладал приятной наружностью, тогда как Толя Волохов был вылеплен грубо и просто. Чувственные черты Стаса и его светящийся мальчишеский взгляд обезоруживающе действовали на женщин, но громила Волохов был к его чарам равнодушен.

Первым молчание прервал Толя.

– Вот сейчас возьму тебя за бока, сожму, как тюбик с зубной пастой, и выдавлю, к черту, все твое обаяние, – сказал он. – А потом погляжу, останется ли в тебе хоть что-нибудь стоящее.

– Знаешь что, Толя… иди-ка ты в задницу! – сказал на это Стас.

– Только если ты полезешь вперед и будешь светить фонариком, – парировал Волохов.

Маша отодвинула от себя рюмку и снова поморщилась.

– Девочки, хватит вам ссориться, – произнесла она. – Потом подергаете друг дружку за косы.

Волохов хохотнул, лицо его снова стало добродушным. Он посмотрел на Машу и сказал:

– Как думаешь, Марусь, мы его найдем?

– Кого? – не поняла Маша.

– Чудака, который грабанул квартиру сенатора.

– Не знаю, Толь. Зацепок слишком мало.

– Будем надеяться, что нам повезет.

– Когда это нам везло? – насмешливо осведомился Стас.

Громила Волохов открыл рот для ответа, но тут Стас воскликнул, уставившись в сторону входной двери:

– Маш, смотри-ка кто идет. Это же сенатор Антипин! Заскочил в наш бар пропустить рюмашку-другую вискаря.

Это действительно был он – сенатор Антипин. Он шел к барной стойке в сопровождении двух крепких парней, которые тщетно пытались казаться независимыми и незаметными. Неприязненно поглядывая по сторонам, сенатор остановился у стойки и заказал что-то у бармена.

Маша встала из-за стола.

– Ты куда? – удивленно окликнул ее Стас.

– Сейчас приду.

Маша направилась к барной стойке. Присела на высокий стул рядом с сенатором, посмотрела на стакан с виски, который бармен поставил перед Антипиным, и громко осведомилась:

– Решили утопить свое горе в вине?

Сенатор скосил на нее глаза, поморщился и сухо обронил:

– А вам какое дело?

– Никакого, – сказала Маша. – Просто странно видеть, как правительственный чиновник превращается в богемного пропойцу. Оказывается, вы тоже живой человек.

– Вы удивлены?

– Конечно. Обычно я вижу правительственных чиновников по телевизору. До встречи с вами я даже сомневалась, существуют ли они на самом деле или это всего лишь компьютерная графика.

– И как? Теперь убедились, что я живой?

Маша качнула белокурой головой:

– Не совсем.

– То есть.

– Выглядите вы как живой. Но взгляд у вас мертвый. И голос злой. И вообще, вы напоминаете мне стереотипного злодея из дешевого голливудского фильма. Куча самолюбия и ни капли здравомыслия.

Сенатор обхватил пальцами стакан с коричневым напитком, в котором покачивались куски льда.

– Это все, что вы хотели мне сказать?

– Да. Хотелось бы послать вас куда подальше, но тактичность не позволяет.

Антипин не обиделся. Лишь усмехнулся и произнес:

– Если бы вы только знали, Мария Александровна, как много раз меня туда посылали. Но идти туда приходилось не мне, а тем, кто посылал. Пожелаю и вам счастливого пути.

– Спасибо за пожелания. Хотела бы и я сказать то же самое, но ваш путь не будет счастливым. Такие, как вы, бывают богатыми и удачливыми, но счастливыми… – Она покачала головой. – Никогда.

Маша вернулась за стол к коллегам.

– Марусь, ты там ничего лишнего не наговорила? – с опаской спросил у нее Стас.

– Не знаю, – угрюмо ответила Маша. – Да плевать.

Стас и Толя переглянулись.

– И что на тебя нашло? – прогудел Толя.

– Сама не знаю. Наверное, сработали твои «пятьдесят грамм».

Сенатор между тем выпил свою порцию виски, расплатился и зашагал к двери. Стас посмотрел ему вслед и сказал:

– А что, если он сам грохнул свою домработницу?

– Зачем ему это? – осведомился Волохов.

– Ну, может быть, у них был роман? Она его стала шантажировать, и все такое. Подобное сплошь и рядом бывает.

– Если закончим это дело благополучно – выпью бутылку шампанского, – объявил Толя Волохов. – Прямо из горлышка. Потом сниму в баре красотку и займусь с ней безудержным сексом.

Стас криво ухмыльнулся:

– Только не надо косить под меня, здоровячок. От шампанского у тебя закружится голова, красотка накрутит тебе фигу, а секс за последние полтора года ты видел только по телевизору.

– Толь, налей мне еще, – попросила Маша. – Только немного.

Волохов взял графин и наполнил ее рюмку наполовину. Маша залпом выпила.

– Пойду на свежий воздух, – сказала она, вставая.

– Я провожу! – произнес Стас.

– И я! – привстал Волохов.

Маша мотнула головой:

– Не надо. Я подышу и вернусь.

– Точно?

– Да. Не волнуйтесь за меня.

На улице Маша полной грудью вдохнула осенний холодный ночной воздух. Уже стемнело. И на сердце у нее было так же темно, как вокруг. Откуда-то взялось неприятное предчувствие, словно ее ожидало впереди что-то страшное.

Маша достала из сумочки телефон и набрала номер Глеба.

– Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия Сети, – пропел из трубки женский голос.

Маша повторила попытку – но с тем же результатом. Не добившись желаемого, она убрала трубку в сумку, достала сигареты и закурила. Сделала несколько затяжек, но курить ей почему-то не хотелось, и она бросила сигарету в темноту за конусом желтого света. Красная точка, прочертив сверкающую дугу, растаяла во мраке.

Начал накрапывать дождь. Капли дождя увлажнили ей лицо. С тяжелым от предчувствий сердцем Маша собралась вернуться в бар, но остановилась, несколько секунд стояла в нерешительности, а затем повернулась и зашагала к стоянке такси.

2

По пути домой Маша заехала в магазин и купила бутылку белого испанского вина Grand Feudo.

В холле магазина стоял стеллаж, на котором красовались коробки с фильмами. Среди них была «Живая сталь». Название фильма заставило Машу задуматься. Вроде Митька что-то говорил про этот фильм. Поколебавшись, она сняла диск со стеллажа и присоединила его к другим покупкам.

Рядом с магазином был Макдоналдс. Маша зашла и туда – прикупить сыну Митьке его любимую фастфудовскую еду. По пятницам и субботам они устраивали «праздник непослушания», в эти дни Митька мог есть все, что захочет, смотреть телик до поздней ночи или круглые сутки напролет играть в компьютерные игры.

Митька встретил ее на пороге возмущенным возгласом:

– Ма, ты почему так поздно?

– На работе задержалась, – соврала Любимова.

– Задержалась? – Митька захлопал глазами. – Значит, ты и правда забыла, о чем мы договаривались!

– Что? – Маша наморщила лоб. – А о чем мы договаривались?

– Ты обещала, что мы пойдем сегодня в кино, – угрюмо проговорил Митька. – Я прождал тебя весь вечер.

Маша осознала свою ошибку, но, привычно считая нападение лучшим способом обороны, сказала:

– Чем возмущаться, лучше помоги мне снять сапоги.

Митька, пыхтя и краснея от усилий, стянул со стройных ног Маши узкие сапоги.

– Почему не позвонил и не напомнил? – спросила Маша.

– Хотел проверить, вспомнишь ты сама или нет, – угрюмо ответил сын.

– Ну, прости. У меня правда было много работы. Но, знаешь, я могу реабилитироваться. Сейчас увидишь, что принесла.

Она раскрыла пакет и жестом фокусника, достающего из шляпы живого кролика, извлекла из пакета диск с фильмом.

– Вуаля! Зачем тащиться в кино, если можно посмотреть классный фильм на DVD! И заметь: за гораздо меньшие деньги.

Митька захлопал глазами:

– Мам, она же пиратская.

– А ты что – прокурор?

– Нет, но… Там наверняка плохое качество.

– Там в главной роли Хью Джекман, а он в любом качестве хорош. Не капризничай, Димитрий. Кстати, это еще не все. Я кое-что купила – под кино.

Она достала бумажный пакет с бигмаком, гамбургерами и картофелем фри.

– Чипсы, гамбургеры и кока-кала! Но нам на уроке ОБЖ говорили, что это вредно.

– Не волнуйся, у тебя хорошие гены.

Маша прошла в комнату, рухнула в кресло и вытянула на пуфе гудящие от усталости ноги. Пока Митька хлопотал, раскладывая на столике еду и вставляя в проигрыватель диск с фильмом, Маша задремала.

Звонок заставил ее вздрогнуть и проснуться.

– Что это? – сонно спросила она Митьку, который сидел на полу, уставившись в экран телевизора и жуя картофель фри.

– Кто-то пришел, – ответил он, не оборачиваясь.

– Откроешь?

– Ты что, ма, а вдруг это бандиты? На улице ночь, а я маленький.

– Ладно, юморист, открою сама.

Маша поднялась с кресла и, зевая, пошла в прихожую.

Открыв дверь, она увидела на пороге соседку-подругу Лидку. «Интересную барышню тридцати с небольшим лет», как пишут обычно в романах. Правда, интересного в ней сейчас было немного. Старый халат, мягкие тапки на босу ногу, в рыжих волосах – бигуди.

– Привет, подруга! – бодро поприветствовала Лидка усталую Машу.

– Привет!

– Глеб дома?

– Нет.

– Тогда я войду.

Лидка бесцеремонно ввалилась в прихожую и в ответ на вопросительный взгляд Маши выдала свою обычную тираду: «Я своего хомяка спать уложила, детей тоже, зашла к тебе потрепаться… А разве тебе завтра не на работу? Ты что, подруга? Завтра же суббота!… Ах да, ты же полицейский и ловишь бандитов, а у них выходных нет. Ну, я ненадолго».

Пройдя в комнату Маши, Лидка сразу поинтересовалась:

– Глеб все еще на даче?

– Черт! – спохватилась Маша. – Я ведь должна была ему позвонить!

– Ничего, переживет. Мой хомяк был бы рад не слышать моего голоса два дня подряд. Кстати, как ты своего Глеба одного отпускаешь?

– А что?

– Как это «что»! Вокруг полным-полно хищниц, готовых утащить с твоего стола лакомый кусочек. А Глеб у тебя мужчинка видный.

– Какой кусочек? – рассеянно переспросила Маша.

Лида посмотрела на подругу с сожалением. Вздохнула:

– Ладно, проехали. У тебя закуска есть?

– Не помню. Пойду спрошу у Митьки: может, картошка с гамбургерами остались.

– Не пойдет. От гамбургеров и картошки полнеют.

Маша поморщилась:

– Лид, ты-то хоть не выступай.

– Хорошо тебе: сколько не ешь, а все равно худая.

– Побегай с мое – тоже похудеешь.

– Мам! – донесся из гостиной призывный Митькин голос. – Кто там?

– Тетя Лида пришла в гости!

– А-а.

– Привет, Дим! – крикнула Лидка.

– Здравствуйте, теть Лид!

Соседка посмотрела на Машу осуждающим взглядом:

– Он у тебя до сих пор не спит? Ужас какой!

– Сегодня пятница – «день непослушания».

– Ах, да, – кивнула Лидка. И усмехнулась: – Я забыла, что у вас с сыном «высокие отношения». А я тебе так скажу: пороть их надо, вот и весь разговор. А то слишком много мы с ними сюсюкаемся. Слушай, Машунь, у тебя есть чего-нибудь выпить?

– Да. Сейчас принесу.

Маша ушла на кухню и вскоре вернулась с бутылкой Grand Feudo, бокалами и вазочкой с зелеными оливками.

– О! Широко живешь, уважаю! – обрадовалась Лидка, которая, наряду с прочими достоинствами, ценила в подруге то, что та пила исключительно приличные вина.

Лида забрала у Маши бутылку и наполнила бокалы. Они подняли бокалы и сделали по глотку.

– Ммм, – промычала Лидка. – Класс! Ты знаешь, в последнее время я пью слишком много вина. Не такого дорогого, как у тебя, конечно, но все равно. И знаешь – мне даже немного страшно. Иногда сяду и думаю – все, спиваюсь. А остановиться все равно не могу. Выпьешь бокал-другой, и так хорошо на душе становится… Словами не передать!

Лидка продолжила трепаться, а Маша сидела с ногами на диване, держа в руках бокал, и думала о том, с каким наслаждением она бы сейчас легла в постель. Когда Лидка сделала перерыв в своем нескончаемом диалоге и потянулась за бутылкой, Маша увидела, что на черной веревочке, висевшей на голой шее Лидки, появился новый кулон.

– Новое украшение? – поинтересовалась Маша.

– Где?

– Не шее.

Лидка опустила взгляд.

– Ах да. Это талисман на счастье. Между прочим, сделан из лапки кролика.

Маша передернула плечами:

– Какая гадость.

– Ты ничего не понимаешь. Нынче такие «фенечки» снова входят в моду.

Маша взяла свой бокал и задумчиво посмотрела на «фенечку». Что-то такое мелькнуло у нее в подсознании – что-то, связанное с ограблением квартиры сенатора Антипина. Маша попыталась ухватиться за ускользающую мысль, но тут в кармане халата у Лидки запела Елена Ваенга.

Снова стою одна!

Снова курю, мама, снова!

А вокруг – тишина,

Взятая за основу!..

Лидка выхватила телефон из кармана и глянула на дисплей.

– О, – усмехнулась она, – мой благоверный звонит. Наверное, проснулся, а меня нет. Испугался бедненький.

Она прижала трубку к уху, сдвинув бигуди.

– Ну? Что стряслось? Так… Так… Слушай, ну ты чего как маленький, а?.. Да нет, мне не тяжело, просто… Ладно, ладно, не ори, сейчас приду.

Лидка яростно сунула телефон в карман халата.

– Ванька, мой средний, пустил лужу в кровать, – сообщила она. – А мой благоверный мечется по детской и не знает, что делать. Придется идти и утешать обоих. Ты уж извини, подруга.

– Да ничего, – сказала Маша.

Выпроводив соседку, Любимова вернулась в свою комнату, закурила и уселась с ногами на диван, положив рядом пепельницу.

Что же такого было в словах Лидки? За что зацепилась мысль? Что за идея пришла в голову, но тут же ускользнула?

Вспоминай, Маша, вспоминай!

Безусловно, все это было как-то связано с ограблением квартиры Антипина. Попробуем разобраться.

Итак, у нас есть одна-единственная улика – клок волос, которые домработница Семенова предположительно вырвала из головы грабителя. Волосы оказались конскими. Тупик? Или новая загадка, которую предстоит разгадать?

Каким образом конские волосы могли попасть в руку убитой домработницы? Раньше конским волосом набивали кресла и диваны. Но мягкая мебель в доме сенатора Антипина была сплошь новой.

Тогда в чем тут дело?

Взгляд Маши упал на зеркало, висевшее на стене. Она посмотрела на свое отражение. Карие глаза под светлой челкой, под глазами – тени.

«Любимова, ты стопроцентная модель Кранаха-старшего», – сказал как-то Глеб.

Да уж, модель… Только модельный ряд этот давно снят с производства.

Маша загасила сигарету в тяжелой хрустальной пепельнице, обхватила колени руками и некоторое время сидела неподвижно, задумчиво сдвинув брови. Потом вздрогнула и посмотрела в сторону гостиной. Телевизор молчал.

Чем там занимается Митька?

Маша поднялась с кресла и быстро прошла в гостиную. Сын спал на полу, положив голову на подушку, которую стащил с дивана.

И когда это фильм успел закончиться?

Несколько секунд Маша стояла в нерешительности, глядя на спящего сына. Разбудить его она не решилась. В конце концов, ковер мягкий и теплый, чистая шерсть. А вот укрыть его нужно.

Она взяла из шкафа теплый плед и тщательно укрыла Митьку. Потом направилась в ванную. Там она разделась и нырнула в душевую кабину.

Клок конских волос у жертвы в руке… Что бы это могло значить?

Что-то такое вертелось на самой кромке сознания, какая-то догадка, но ухватить и зафиксировать ее у Маши никак не получалось.

Она вышла из душа, завернувшись в халат с капюшоном. Прошла к себе в комнату и собралась закурить. И тут ее осенило. Отгадка пришла сама собой, словно по наитию. Что-то всколыхнулось в памяти, какие-то строки из давным-давно прочитанной книги. Маша вскочила с дивана, подошла к компьютеру, включила его, уселась в кресло, дождалась, пока экран осветится радужным сиянием, а затем быстро вошла в Интернет.

Минуту спустя Маша откинулась на спинку кресла, взяла со стола свою исцарапанную «Нокиа» и набрала номер Стаса Данилова.

– Слушаю тебя, Марусь! – почти сразу же отозвался он.

– Стасис, личного повара сенатора Антипина зовут Шандор Кальман, так?

– Да.

– Он венгр?

– Точно, – кивнул Данилов. – Ты уже спрашивала Антипина об этом. В кабинете у Старика.

– Но Шандор – это не только венгерское имя. Оно распространено и среди европейских цыган. Шандор, Сандор – варианты могут быть разные.

– Ну, допустим. И что с того?

– В руке у погибшей домработницы был клочок конских волос, так?

– Так.

– Цыгане обожают талисманы и амулеты. С этим ты не будешь спорить?

– Не буду.

– Молодец. А знаешь, какой амулет у цыган приносит удачу?

– Какой?

– Браслет или кольцо, сплетенное из конских волос! Такой браслет и был на запястье у грабителя. Во время борьбы с ним домработница Семенова сорвала браслет, но грабитель этого не заметил.

– Погоди, погоди… Ты намекаешь на то, что грабитель…

– Шандор Кальман. По профессии – повар, по происхождению – венгерский цыган.

Маша взяла из вазочки маслинку и бросила в рот.

Стас некоторое время молчал, обдумывая все, сказанное Машей, потом произнес:

– Любимова, ты сама себя не боишься?

– Нет. Позвони Старику. Я бы позвонила сама, но… В общем, мне с ним не очень приятно сейчас говорить.

– Из-за того разговора на оперативке?

– Угу. Скажи Старику, чтобы Шандора Кальмана хорошенько обыскали. Помнишь, среди пропавших украшений был кулон в виде птичьего пера, отлитый из красного золота? Там еще посередине рубин.

– Э-э… Честно говоря, я не запомнил.

– А я запомнила. Цыгане верят в то, что птичьи перья приносят удачу. Это раз. Цыгане обожают золото. Это два. Цыгане верят в то, что рубины оберегают от злых духов. Это три. Думаю, Кальман таскает этот кулон с собой – в качестве талисмана, вместо потерянного браслета из конских волос.

– Понял! Повисишь на телефоне?

– Запросто.

Маша положила телефон на стол и включила громкую связь. Затем налила себе вина, отпила глоток и бросила в рот еще одну оливку.

– Марусь, ты здесь? – «ожил» динамик телефона.

– Да, Тасик, я тебя слушаю.

– Старик выслал бригаду на квартиру к повару.

– Хорошо. Держи меня в курсе, ладно?

– Ладно.

Маша отключила связь. Задумчиво посмотрела на телефон. Хорошо бы сейчас позвонить Глебу, но он, скорей всего, уже лег спать.

Ладно, не беда, можно поговорить и завтра. А сейчас… Маша улыбнулась от предчувствия скорого удовольствия и зевнула.

Сейчас пора забраться в постель, выключить свет и наконец-то выспаться.

Глава 4

1

24 сентября, 16 часов, Егорьевское шоссе

Глеб выжимал из своей «Мазды» все, на что она была способна, то и дело поглядывая в зеркальце заднего обзора. Однако преследователь нагонял его. Небо было затянуто свинцовыми тучами; лес, проносящийся мимо автомобиля, был черным, мокрым и неприглядным.

Глеб удивился тому, насколько спокоен. Взгляд его был сосредоточен на дороге, сердце билось размеренно и четко, ладони не вспотели. Впрочем, он хорошо себя знал. Знал, что в опасные моменты обычно не теряется, а становится собранным как никогда.

Вот и сейчас мысль его работала четко и холодно. Шанс уйти от преследователя у него есть. Километрах в десяти отсюда пост ДПС. Главное сейчас – не потерять управление, а когда он достигнет автострады, проблема решится сама собой.

Машина преследователя замигала фарами.

«Психическая атака», – усмехнулся Корсак, глянув в зеркальце.

Прошла еще минута. Расстояние между «Маздой» Глеба и машиной его преследователя неуклонно сокращалось. Далеко впереди показался белый автомобиль.

До поста ДПС оставалось всего ничего. Белая машина, несущаяся навстречу, стремительно приближалась. Сейчас они поравняются. Сейчас…

«Главное, не пропустить поворот, – подумал Глеб.

Вдруг встречная машина возникла прямо у него перед глазами. У Глеба была доля секунды, и в эту долю секунды он успел подумать: «Как это ее вынесло на «встречку»?

Он крутанул руль вправо, пытаясь избежать лобового столкновения, услышал оглушительный хлопок, перед глазами его блеснул яркий свет, и в тот же миг он потерял сознание.

* * *

Вспышка света… Тьма… Снова вспышка света… И опять все погрузилось во тьму… А потом взрыв боли… Затем – снова отупение и одеревенение…

– Подготовьте третью операционную!

Кто это говорит?.. В его машине кто-то есть?.. В какой машине? Разве он сейчас в машине?

Серая река дороги впереди. Мимо проносятся деревья… А позади… Там мигают фары… Да, сзади мигают фары. Вспышка. Еще. И еще. Господи, как это мучительно…

Все затягивается белым светом, как туманом.

– Что с ним? – произносит незнакомый женский голос.

– Лобовое столкновение! – отвечает ему другой.

– Кошмар! Не знала, что после такого выживают.

– А он и не выжил. Это агония.

– Агония?

А-ГО-НИ-Я

Слово это отпечаталось у Глеба в сознании. Знакомое слово. Оно тянет за собой другое… Какое?.. Смерть!

– Мужчина, на вид около тридцати пяти лет! Автомобильная авария! Интубирован на месте!

Каталка несется по коридору. Белый свет заполняет собою все.

– Давление нестабильное! Плевра дренирована слева!

– В третью его! Быстрее!

– Зрачки не реагируют на свет!

Не реагируют?.. Глупости. Он видит свет. Фары мигают позади. Мигают, мигают, мигают. Сколько же это уже продолжается? И когда началось?

Поселок Хамовичи! Да-да, это началось там!

«Там, впереди, будет река Малая Кижма, а через нее – мост. Подумай, прежде чем переезжать через него. Назад пути уже не будет».

А это чье лицо? Круглое, морщинистое, добродушное, окаймленное седыми волосами.

– Я местный врач. Все зовут меня просто – доктор Тихонов. А еще я глава поселкового совета.

И улыбка… Славная улыбка, добрая улыбка. Этот человек неспособен совершить зло. Или – способен?

– В нашем поселке творятся странные вещи, Глеб Олегович. Очень странные.

ДА-ДА, СТРАННЫЕ ВЕЩИ!

И снова тот же добродушный голос:

– Познакомьтесь, это Илья Львович Рутберг. Он хозяин нашего поселка. Единственный и полновластный. Говорят, он уже миллиардер. Впрочем, я в это не верю. Почему? Не знаю почему. Миллиардеры выглядят иначе. Ха-ха! Что-что? Они такие же, как мы, только богаче? Метко замечено! Ха-ха! Но я вам не враг, нет, я вам не враг.

Невеста, одетая во все белое, стоит на краю утеса. Фата ее развевается на ветру. Боже, как это красиво. Если мы когда-нибудь поженимся с Машей, я буду настаивать на свадьбе.

И снова мигают фары.

– Сломаны четыре ребра! Сильное сотрясение мозга!

Но что это?.. Что за странная машина его преследует? Черная, очень черная, сама ночь! И что это с ней происходит? Машина пульсирует, оживает и вдруг – ба-бах! Она взрывается! Превращается в черное облако, облако клубится… Нет, это не облако, это огромная стая птиц! Черные вороны! Они гонятся за ним, настигают его «Мазду», бьются в стекла клювами и крыльями…

– Легкие поджаты воздухом в плевре! Дренируйте плевру справа! Левый дренаж заменить!

Телефон звонит? Нет, не звонит. Здесь нет связи.

Нет связи…

– Две порции крови! Гемоглобин пять!

«Пи-пи-пи».

Что же это за звук? Ах, это не звук! Это мигают фары. Свет. Тьма. Свет. Тьма. Пи… Пи… Пи…

– Стабилизируем дыхательную функцию!

И он погружается во мрак. Что здесь, во мраке? Смерть? Здравствуй, смерть, вот и я!

2

День выдался отличный, хоть и пасмурный. С утра, часов в девять, Машу разбудил звонок от Стаса Данилова.

– Значится, так. Докладываю. Цыгана-повара мы прищучили. Как ты и говорила, украденный кулон с рубином у него оказался при себе. Парень таскал его на шее, как какая-нибудь барышня, представляешь!

– Значит, победа? – сонно спросила Маша.

– Еще какая! Цыган не стал долго отпираться и во всем сознался. Он и домработница были любовниками. Шандор Кальман не раз подбивал ее ограбить хозяев, но та не соглашалась. Тогда он пригрозил Семеновой разрывом отношений, и та, будучи натурой чувствительной, сдалась. Вместе они обчистили сейф Антипина, но в последний момент у домработницы снова взыграла совесть, и она заявила, что не может во всем этом участвовать и что деньги и драгоценности нужно положить на место. Повар был с таким раскладом не согласен, но Семенова вцепилась в него мертвой хваткой, уговаривая остановиться. Завязалась драка, цыган вспылил, схватил подсвечник и ударил свою любовницу по голове. После чего скрылся с места преступления с награбленными цацками. На допросе Кальман разрыдался, как девочка, заявил, что раскаивается в содеянном и просил учесть его «чистосердечное признание». Все, конец истории. Дело передано в следственный комитет.

– Отлично.

– Все благодаря тебе, Марусь! Шеф просил передать, чтобы ты наслаждалась отдыхом. А мне дал отгул на понедельник. Жду приглашения на шашлыки.

– Хорошо, Стасис. Я тебе перезвоню через пару часов. Пока!

Маша выпустила из пальцев телефон, опустила голову на подушку и снова погрузилась в сон.

В следующий раз она проснулась уже в полдень. Митька тоже отсыпался – ночью он успел перебраться из гостиной в свою комнату.

Маша сходила в душ, сварила кофе. Попыталась дозвониться до Глеба, но абонент снова был недоступен. Видимо, сотовую вышку до сих пор не починили. Ну, да не беда. Сегодня вечером они с Митькой поедут на дачу, в гости к Глебу. Впереди – несколько дней блаженства. Нужно будет обязательно устроить шашлыки и позвать Толю со Стасом. И Лидку с мужем, они, в общем, милые ребята. Вот только дети у них шумные, но на природе это не так заметно и почти не утомляет. Пусть резвятся.

Маша расчесывала влажные после душа белокурые волосы, когда внезапно зазвонил мобильник. Номер на дисплее высветился незнакомый. Когда Маша нажала на кнопку связи, в сердце у нее снова кольнуло неприятное предчувствие.

– Слушаю вас.

– Здравствуйте! – поприветствовал ее напряженный женский голос. – Говорят из приемного отделения Егорьевской районной больницы. Вы – Мария Александровна Любимова?

– Да.

– Ваше имя мы нашли на титульной странице записной книжки Глеба Олеговича Корсака. Имя и номер телефона. Вы его родственница?

Небольшая пауза, и вслед за тем:

– Да. Что с ним?

– Он попал в автомобильную аварию. Его состояние крайне тяжелое.

– Какой у вас адрес?

Женщина продиктовала.

– Я выезжаю, – сказала Маша и отключила связь.

Несколько секунд она сидела, словно дубиной оглушенная. Потом вскочила со стула. Снова села. Снова вскочила. А потом бросилась к шкафу и стала лихорадочно одеваться.

* * *

Маша стояла возле операционной, прислушиваясь к громким голосам, раздающимся из-за закрытой двери.

– Анестезиологи, можно?!

– Да.

Пищит аппарат искусственного жизнеобеспечения. Пи-пи-пи… Какой отвратительный, какой страшный звук.

– Скальпель! Разрез!

Маша заткнула уши ладонями. В голове гулко заухали сердечные удары. Бум. Бум. Бум. Нет, это невыносимо. Она снова отняла ладони от ушей.

– Давление падает!

Маша сжала ладонями лицо. Щеки холодные. Онемевшие. Ничего не чувствуют.

– Перевязать! Толстой лигатурой! Давайте же – под зажим! Ну!

И снова пищит аппарат искусственного жизнеобеспечения, но высокие, бьющие по ушам звуки становятся реже.

– Аорта цела!

– Внимание! Десятая порция крови!

Маша больше не могла это слушать. Она отошла от двери, дотащила свое тело до холла и рухнула в кресло. В ушах у нее снова зазвучали суровые слова хирурга, сказанные им перед началом операции:

– Мария Александровна, у вашего мужа тяжелая контузия легких и сердца. Плюс ко всему – сильное внутрибрюшное кровотечение. Мы вскроем ему живот, но особых надежд не питайте. Даже если операция пройдет успешно, его шансы на выздоровление невелики.

Маша закрыла глаза. Но безжалостный голос хирурга продолжил:

– Будьте готовы к худшему. Обычно после лобовых столкновений на такой скорости люди не выживают.

Маша открыла глаза. Посмотрела в сторону операционной и отчетливо проговорила, словно спорила с судьбой:

– А Глеб выживет. Он выживет.

3

Операцию Глеб пережил. Усталый хирург сообщил Маше, что у Глеба отек мозга и что «если говорить по простому – он завис между жизнью и смертью». Аппаратное дыхание заменяло Глебу работу легких. Вместо еды – питательные смеси, доставляемые в организм через специальный зонд. Жидкости, так же как и лекарства, – внутривенно.

Маше разрешили посидеть рядом с Глебом. «Но не долго, не больше пяти минут».

Палата была освещена неярким и каким-то неживым светом. При таком скудном освещении Глеб выглядел не столько больным, сколько смертельно усталым. Под глазами пролегли глубокие тени, и из-за этих теней глаза его казались еще более запавшими.

Глядя на него, Маша вспомнила их первую ночь. Тогда он удивил и измотал ее – по-хорошему измотал. Утром она проснулась первой. Голова ее покоилась на груди Глеба, и она ощущала щекой спокойное биение его сердца. Она приподняла голову, дотронулась пальцами до его волос, а затем осторожно отвела с его высокого лба каштановую прядку. Потом она долго смотрела на него – до тех пор, пока он не проснулся и не улыбнулся Маше в ответ на ее взгляд. Кажется, в тот момент она поняла, что любит его.

Вот и сейчас он спит. Но совсем не так, как тогда. Маша легонько провела ладонью по волосам Глеба. И вдруг губы его приоткрылись, и он хрипло пробормотал:

– Ха… мовичи…

– Что? – Маша побледнела от волнения. – Милый, повтори!

– Хамовичи… Невеста…

Маша склонилась ниже.

– Пещера… – снова заговорил Глеб, не открывая глаз.

Маша поняла, что он бредит.

– Берегись егеря… – снова забормотал Глеб. – Егеря-огонь… Егерь-огонь… Собаки ни при чем… Берегись егеря… Огонь… Там, на холме…

Дальше бормотание Глеба стало совсем сбивчивым, и Маша не сумела разобрать ни слова. Потом Глеб замолчал. Действуя почти на автопилоте, она достала из сумки блокнот и ручку и быстро записала.

«Хамовичи. Невеста. Пещера с собаками. Егерь. Огонь. Ищи на холме».

В палату вошла медсестра:

– Простите, но вы больше не можете здесь находиться, – мягко проговорила она. – Можете посидеть в коридоре, если хотите.

– Да… Конечно.

Маша нагнулась и поцеловала Глеба в мертвенно-бледную щеку, затем встала со стула, повернулась и вышла из палаты.

В коридоре она сказала медсестре:

– Мне нужно осмотреть его вещи.

– Но вы не являетесь родственником… – возразила было медсестра, но Маша достала из сумочки удостоверение, раскрыла его, и медсестра сменила протест на лояльность.

– Я сейчас все узнаю, – сказала она.

Уже через полчаса Маша внимательно осматривала вещи Глеба. Она не обнаружила ничего заслуживающего внимания, за исключением двух обгоревших фотографий, на которых были изображены невеста и жених в окружении гостей.

Маша скользнула взглядом по фотографии и хотела отложить ее, но задержалась. Уж больно необычным был этот снимок. Во-первых, свадьба. С чего это вдруг Глебу носить при себе свадебную фотографию? Быть может, на ней изображены его родственники? Но тогда их лица были бы Маше знакомы, поскольку она не раз листала семейный фотоальбом Глеба, а он постоянно говорил ей (и звучало это очень искренне), что не хочет иметь от нее никаких секретов.

Во-вторых, лицо невесты. Бледное, испуганное. Несколько локонов выбилось из прически и прилипло к потному лбу. В широко раскрытых глазах застыл панический страх. Не так невесты выглядят на собственных свадьбах, совсем не так.

В-третьих, гости. Они тоже не выглядели счастливыми. Напротив, лица их были напряжены, как бы в предчувствии чего-то жуткого, неминуемого, и это странное ожидание беды сводило на нет все веселье. Свадьба выглядела карикатурной, ненастоящей.

И, наконец, главная странность: невеста держала в руке сломанную розу. Словно пыталась на что-то намекнуть, что-то сказать или, вернее, показать фотографу.

Дата на фотографии стояла прошлогодняя – двадцать шестое сентября. До годовщины свадьбы остается ровно два дня.

– Странная какая свадьба, – проговорила медсестра, с любопытством глядя на фотографию через плечо Маши. – Безрадостная. Это его родственники?

Маша медленно покачала головой и сказала:

– Сомневаюсь.

– Ясно. И как у них все сложилось?

– Думаю, не очень хорошо.

На фотографии была четко видна табличка с названием населенного пункта – «Хамовичи».

Маша достала из сумки блокнот, быстро раскрыла его и прочитала:

«Хамовичи. Невеста. Пещера с собаками. Егерь. Огонь. Ищи на холме».

– Вы случайно не знаете, что это за деревня – Хамовичи? – обратилась Маша к медсестре.

Та задумалась. Покачала головой:

– Нет, не слышала.

Маша взглянула на вторую фотографию. Те же серьезные лица, тот же испуг в глазах… Но что-то в этом снимке было еще. Что-то неправильное, противоестественное, неуместное.

Понадобилось еще несколько секунд, чтобы Маша поняла, что именно. Дело в том, что на праздничном столе не было ни одной бутылки со спиртным напитком. Только минеральная вода. Множество бутылок с минеральной водой – пластиковых, прозрачных, с синими этикетками.

Тут странное несоответствие заметила и медсестра.

– Ни шампанского, ни водки, – удивленно произнесла она. – Они что – спортсмены?

– По-вашему, они похожи на спортсменов? – хмуро сказала Маша.

Медсестра покачала головой:

– Вообще-то не очень.

– Мне тоже так кажется.

* * *

Сидя в холле больницы, Маша снова и снова перечитывала запись в блокноте, пытаясь понять, как все это может быть связано с аварией, в которую попал Глеб.

Хамовичи…

Свадебные фотографии…

Кажется, по телефону Глеб что-то говорил про своего приятеля Жору Васильева, который заезжал к нему в гости. Может быть, Васильев что-то знает?

Маша достала телефон, порылась в справочнике и нашла номер Васильева. Откликнулся тот не сразу и, судя по голосу, был навеселе. Неудивительно, сегодня же суббота.

– Марусь, привет! Рад тебя слышать!

– Привет, Жора, я тоже рада тебя слышать.

– Как поживаешь?

– Не очень.

– Не очень? А что случилось?

Маше пришлось сделать большое усилие, чтобы овладеть собой.

– Глеб попал в автомобильную аварию. Не справился с управлением, съехал с дороги и на полной скорости врезался в дерево.

– Какой кошмар! Он жив?

– Жив, но в тяжелом состоянии.

– Маш, если что-нибудь нужно…

– Спасибо, Жора. Послушай, ты вчера приезжал к Глебу в деревню?

– Да.

– Глеб сказал, что ты «обогатил его новыми сюжетами». Что это значит?

– А, это он, наверное, про фотографии. Я привез ему из фотомастерской неликвид. Целый мешок невостребованных и отбракованных фоток.

– Ясно. Ладно, прости, что побеспокоила.

– Глупости, ничего ты меня не побеспокоила! А насчет Глеба не переживай, он выздоровеет. Уж я-то его хорошо знаю, нет таких передряг, из которых он бы не выкарабкался. Держи меня в курсе, хорошо?

– Хорошо, Жора. Спасибо!

Маша отключила связь.

Снова посмотрела на запись в блокноте и на свадебные фотографии. В голове ее сложилась четкая картинка происшествия.

Глеб, конечно же, врал ей, когда говорил, что ему хорошо работается. Она чувствовала это по его голосу, но не хотела себе признаваться. Он скучал и томился, ему не хватало темпа, впечатлений, суеты, цели, которую можно достигнуть не через месяц или год, а прямо сейчас. Как все журналисты, он не марафонец, а спринтер, и энергии у него хватает только на короткие дистанции.

Итак, он томился и скучал, а вернуться в Москву ему не позволяла совесть. Вернее – обещание, которое он дал Маше.

И тут под руку Глебу попались эти фотографии. Конечно же, он обратил внимание на оцепенелые физиономии гостей, на испуганные глаза невесты. Он заинтересовался. А если Глеб чем-то сильно заинтересуется, он тут же бросается в бой и ни за что не остановится, пока не удовлетворит свое любопытство.

Без лишних рассуждений Глеб сел в машину и покатил в эти чертовы Хамовичи.

Да, так оно, скорей всего, и было. Подобные сумасшедшие поступки вполне в духе Глеба. Он ведь журналист до мозга костей – любопытный, как кошка, и энергичный, как полугодовалый щенок.

Судя по всему, в аварию Корсак попал, уже когда возвращался из Хамовичей. И не просто возвращался, а гнал машину на предельной скорости. Значит – его кто-то преследовал. Кто? Неизвестно. Но очевидно одно: Глеб узнал что-то такое, чего ему не полагалось знать.

Маша снова скользнула взглядом по страничке блокнота.

«Невеста. Пещера с собаками. Егерь. Огонь. Ищи на холме».

Каким образом невеста может быть связана с собаками? И что это за огонь на холме?

И все же в этом надо разобраться. Обязательно надо разобраться! Ясно одно: ответы на вопросы Маша может получить только в одном месте – в населенном пункте под названием Хамовичи.

К Любимовой подошла медсестра.

– Я вам тут кофе принесла, – сказала она. – Целый термос. Только сахар не положила. Если что – у меня есть коробка рафинада.

– Термос? – рассеянно повторила Маша.

Медсестра кивнула:

– Угу. Я всегда так делаю, когда родственники больных остаются в больнице на сутки и больше. Вы ведь останетесь здесь до утра? Будете сидеть у постели вашего жениха?

Маша посмотрела медсестре в глаза и сказала:

– Не думаю, что это имеет смысл. К тому же у меня еще есть дела.

– Дела?

Взгляд медсестры стал удивленным, а спустя пару секунд это удивление перешло в нескрываемое осуждение.

– Что ж, дело ваше.

Медсестра ушла, прихватив с собой термос.

Когда Маша шла по коридору к выходу, навстречу ей попался хирург, который оперировал Глеба. Кивнув Маше, он спросил:

– Вы за кофе?

– Нет, – ответила Маша. – Я домой.

На лице хирурга отобразилось легкое замешательство.

– А разве вы не будете… – начал было он, но тут же замолчал, оставив фразу незаконченной.

– Что? – спросила Маша.

– Нет, ничего. – Хирург напряженно улыбнулся. – Просто я привык к тому, что жены проводят у постели больных мужей ночи напролет.

– Я не врач, – сказала Маша. – И я ничем не смогу ему помочь, если проведу здесь ночь.

– Вы абсолютно правы. Если бы все родственники больных были такими же здравомыслящими, как вы, – у меня бы было меньше хлопот.

Он кивнул Маше и двинулся дальше по коридору.

4

Оказавшись в больничном дворике, Маша закурила и погрузилась в размышления. Когда сигарета дотлела почти до фильтра, она решилась действовать – сделала несколько звонков и попросила своих добрых приятелей побольше разузнать про Хамовичи. Вскоре приятели перезвонили.

Информация была скудная.

Еще немного поразмыслив, Маша позвонила Стасу Данилову.

– Маш, я уже слышал, что случилось с Глебом, – сказал он грустным голосом. – Как он сейчас?

– Его прооперировали.

– Что говорят врачи?

– Операция прошла успешно.

– Ну, слава богу.

– Стас, ты говорил, что Старик дал тебе отгул на понедельник.

– Да.

– Какие у тебя планы?

– Собирался к вам на шашлыки, но теперь… В общем, планов особых нет. А что?

– Хочу наведаться в одно место.

– Что за место?

– Поселок под названием Хамовичи. Километрах в трехстах пятидесяти от Москвы.

Стас помолчал. Потом сказал:

– Неблизко. И что ты там забыла?

– Думаю, Глеб возвращался оттуда, когда попал в аварию. Хочу кое-что прояснить. Узнать, что он там делал, и так далее.

– Ты уверена, что тебе это нужно?

– Уверена.

Стас снова помолчал.

– Что удалось узнать про Хамовичи?

– Место очень странное.

– А конкретней?

– О нем очень мало информации.

– Нашла чему удивляться. Мало ли в России поселков? Есть и совершенно безвестные. А некоторые, вымирающие, уже и на карте не обозначены.

– В том-то и дело, что этот поселок не вымирающий. Там есть большое рыбное хозяйство, завод по розливу минеральной воды, консервный завод. Население – около двух тысяч жителей. И это по данным пятилетней давности. В тысяча девятьсот девяносто пятом году, когда во всей стране царила разруха, там продолжили наполнение НПО[1] местного водохранилища до проектной отметки. Представляешь, какое упорство?

– Ну, может быть, после недавнего кризиса все эти заводики и хозяйства разорились? – предположил Стас.

— Если бы! По данным на прошлый год, ни одно из производств в Хамовичах не было свернуто. Их рыбные консервы экспортируются в три зарубежные страны, а завод по розливу минеральной воды ввел в оборот новую линию, теперь они выпускают газированные напитки с травяными экстрактами, типа «Тархуна» и «Байкала». Ты, наверное, видел – называется «Хамовичская».

– Неплохо, – оценил Данилов. – Прямо пир во время чумы.

– Вот-вот. Кстати, хозяин у всех этих заводов один – некий Илья Львович Рутберг. Судя по фотке, которую я получила, – колоритный дядька лет пятидесяти пяти. С внешностью постаревшего Алена Делона.

– Не люблю Алена Делона. Мне всегда больше нравился Бельмондо.

Маша невесело усмехнулась:

– Поздравляю, ты прошел тест на мужественность. Я напрягла пару знакомых из информотдела СК, попросила их поискать побольше информации про эти Хамовичи. Так вот – они не сумели больше ничего найти.

– Не знаю даже, что тебе на это сказать. Если исходить из того, что ты рассказала, поселок Хамовичи как-то не тянет на закрытый объект.

– В том-то и дело. – Маша крепче прижала трубку к уху. – Стас, – с легким волнением произнесла она, – поехали со мной, а? Одна я не справлюсь.

– Одну бы я тебя и не отпустил. Кроме того, после того, что ты рассказала, я прямо-таки жажду увидеть эти Хамовичи собственными глазами.

– Отлично! – обрадовалась Маша. И тут же виновато добавила: – У меня в машине стартер барахлит. Было бы здорово, если бы ты довез меня до места в своем великолепном «Опеле».

— Насчет «великолепного «Опеля» это ты, конечно, загнула. Резина вусмерть стертая и свесы покоцаны… Но триста километров без поломок он, пожалуй, протянет. Со страшным скрипом, конечно.

– А оставшиеся пятьдесят?

– Как-нибудь дотолкаем.

Маша улыбнулась, она была рада и страшно благодарна Стасу за то, что он среагировал на ее просьбу спокойно и с пониманием.

– Значит, подбросишь?

– А куда я денусь? – усмехнулся Данилов. – Если откажу, ты все равно туда попрешься, но уже одна, и на каких-нибудь перекладных. Наживешь себе кучу неприятностей, как это всегда с тобой бывает. Вляпаешься в какую-нибудь историю, а нам потом разруливать. Нет, Любимова, одну я тебя не отпущу.

– Спасибо, Стасис! Знаешь, иногда я понимаю, за что тебя любят женщины.

– Иногда?

– Не придирайся к словам. Когда ты сможешь за мной заехать?

– А когда надо?

– С учетом пробок… часов в шесть утра. Но если приедешь позже, винить не стану. Только не позже восьми.

– Хорошо. Буду в семь. Митьку берешь с собой?

– Нет, конечно. Оставлю его у соседки.

– А она согласится?

– Должна.

– А Митька?

– С этим будет сложнее, – признала Маша. – Но я его уговорю.

Глава 5

1

Было примерно восемь часов утра, когда они выехали из города. Солнце уже встало над горизонтом и разбрасывало первые, холодные и бесцветные лучи. Стас, сидевший за рулем, выглядел невыспавшимся и суровым, и Маша испытывала из-за этого неловкость.

Она рассказала Данилову о предстоящем деле все, что знала сама. Рассказала про свадебные фотографии и про больничный бред Глеба. Показала Стасу блокнот с записанными фразами.

Некоторое время они говорили об этом, но информации было слишком мало, и обсуждать тут особо было нечего.

– Ничего, Маш, ничего, – утешительно сказал Стас. – Разберемся на месте. Ты полистай пока журнал. Отвлекись от грустных мыслей.

Он достал из бардачка журнал с глянцевой обложкой и протянул Любимовой. Отказываться она не стала.

– Что пишут? – поинтересовался Стас минут через пять.

– «В последнее время актер Джонни Депп и Ванесса Паради стали друг другу чужими людьми, – прочитала Маша. – Джонни часто проводит время вне дома и напропалую флиртует с партнершами по съемочной площадке. А когда ты – самый сексуальный мужчина на свете, очень сложно удержаться от супружеской измены. Однако многие подозревают, что размолвка Паради и Деппа – очередная высосанная из пальца утка».

– Инфа недостоверная, – заявил Стас. – Потому как «самый сексуальный мужчина на свете» – это я. Кстати, я посмотрел сводку погоды по региону. Завтра-послезавтра здесь обещают настоящий ураган.

Маша взглянула на темное небо, но ничего не сказала. Ее мысли были заняты другим.

– Ты была в Москве во время урагана в девяносто восьмом? – спросил Стас.

– Да, – ответила Маша.

– Жутко было?

– Что?

– Я спрашиваю: жутко было во время урагана?

Маша пожала плечами:

– Не помню. Вроде неприятно. Рекламные щиты летали… А вообще, это было ночью, и я сидела дома.

– Говорят, ветер вышибал оконные стекла в домах.

– В моей квартире не вышиб. И в соседних тоже.

– Ты тогда жила там же – в Марьиной Роще?

– Да.

Стас одобрительно кивнул:

– Хороший район. Тихий, до центра недалеко. Ботанический сад опять же рядом. Разбогатею – куплю себе там квартиру. Буду к тебе в гости на чай заходить. Слышь, Марусь?

– Ты и сейчас заходишь, – сказала Маша.

– Верно, – кивнул Стас. – А буду еще чаще заходить. Стану твоим самым близким соседом. Кстати, ты взяла с собой оружие?

Маша покачала головой:

– Нет. Я не собираюсь ни в кого стрелять.

– Ты в своем репертуаре, – усмехнулся Данилов. – Слава богу, мой табельный «макаров» при мне.

– Надеюсь, ты не будешь доставать его без особой нужды? Мы не на Диком Западе.

– Маш, ты же меня знаешь. Я самый сдержанный, миролюбивый и осторожный парень на земле.

– Да уж.

Некоторое время они ехали молча. Потом Маша отложила журнал и сказала:

– Стас, мы давно не разговаривали по душам.

– Это верно, – согласился он.

— Как твои дела? Все еще путешествуешь от женщины к женщине?

– Уже нет, – сказал Данилов.

Маша посмотрела на него удивленным взглядом.

– Нашел кого-нибудь? – недоверчиво спросила она.

– Вроде того.

– Рада за тебя. Познакомишь?

Он дернул уголком губ.

– Познакомил бы. Но там все не так радужно, как хотелось бы. Она замужем.

«Вот оно что, – подумала Маша. – Опять Стасу не везет. Как жаль». А вслух сказала:

– Это плохо. И что думаешь делать? Попытаешься разбить чужой брак?

Данилов невесело улыбнулся:

– Если я разобью этот брак, мне разобьют голову. Ее муж – очень богатый человек.

– Насколько богатый?

– Нефть, газ, цветные металлы, недвижимость по всему миру, пятидесятиметровая яхта… Ну, и все такое.

– Н-да… – Маша нахмурилась. – И насколько у тебя там все серьезно?

– Очень серьезно. – Стас вздохнул. – Прикипел я к ней, Маш. Давно такого не чувствовал.

– А она? Любит тебя или просто развлекается?

– Говорит, что любит. И я ей верю.

– Как насчет развода?

Данилов покачал головой:

– Нет, Маш. Она бы рада, но супруг в ней души не чает. Он не позволит ей уйти.

Маша обдумала его слова и произнесла со вздохом:

– Да, ситуация… И что будет дальше?

– Если честно – даже не знаю. – Стас стиснул зубы и процедил: – Не могу думать о том, что она спит с другим мужиком. Как представлю – сердце на куски разрывается.

Маша смотрела на Данилова с тревогой. В лице его появилось выражение, которое она уже видела раньше – в те дни, когда Стас разводился с бывшей женой.

– Понимаешь, я его не боюсь, – сказал Стас. – Я боюсь, что он причинит ей вред. У этого гада хватит жестокости ей отомстить. И даже убить.

Стас уставился на дорогу хмурым взглядом. Маша не знала, что ему сказать. Советовать в этой ситуации глупо. Не советовать – стыдно. Данилов, казалось, уловил ее мысли, посмотрел на нее почти насмешливым взглядом и вдруг спросил:

– А что бы ты на моем месте сделала?

– Сказала бы ему правду, – не задумываясь, ответила Маша. – А там – будь что будет.

Стас хмыкнул.

– А если бы он сорвал злость на ней?

– Убила бы его.

– Правда?

Маша кивнула:

– Да.

Данилов посмотрел на Машу с опаской.

– Ты странная.

– Я знаю, – сказала Маша.

Тучи на небе сгущались, воздух за окнами автомобиля делался влажным и серым.

– Прости, Маш, – со вздохом проговорил Стас. – У тебя своих проблем навалом, а тут еще я тебя гружу.

– Не расстраивайся. – Маша ободряюще улыбнулась. – Решим сначала мою проблему, а потом возьмемся за твою.

– Звучит обнадеживающе, – улыбнулся и Стас. – Пойдешь ко мне киллером?

– Если жизнь заставит – да. Никто не смеет удерживать женщину в браке против ее воли. Ни один мужчина, даже самый властный и сильный, не имеет на это права.

– Да уж. А знаешь, что я думаю?

– Что?

– Лучше вообще не париться. Любовь – это зло. Она ничего людям не приносит, кроме беды. Без любви лучше. А я… – Он пожал плечами. – Я просто немного заболел. Но я вылечусь.

– Ты уверен?

– У меня уже был опыт.

Маша не нашлась что на это возразить.

– И все-таки не нравятся мне эти тучи, – снова сказал Стас. – С детства боялся грома.

– Да, тучи неприятные. Может, еще обойдется?

– Может быть. А может быть, и нет.

Потом они долго молчали, каждый думал о своем. Первым затянувшееся молчание прервал Данилов:

– Марусь, ты помнишь ту историю с наркоманами – когда Толику всадили в живот две пули?

– Помню, – сказала Маша.

– Врач сказал, что Толик не выкарабкается, а он выкарабкался. Зализал раны, как старый пес, отлежался да и побежал дальше. И с Глебом тоже все будет хорошо. Он у тебя парень крепкий.

– Знаю, Стас.

– Журналисты они вообще двужильные. Как опера, – продолжил Данилов, искоса поглядывая на Машу. – Помнишь, как пару лет назад одного журналюгу сбросили с седьмого этажа? Парень отделался парой переломов. А как только вышел из больницы, раскатал своих врагов по газетной странице тонким слоем – как масло по горбушке хлеба. Так что не огорчайся. Все наладится.

– Стас, хватит меня утешать, – сказала Маша.

– Я и не утешаю.

– А тогда что ты делаешь?

– Размышляю вслух. Это ведь никому не запрещено?

– Пожалуйста, размышляй о чем-нибудь другом.

Стас посмотрел на нее осуждающим взглядом и вздохнул:

– Ох, мать, тяжело же с тобой. Хочешь, расскажу анекдот?

Маша покачала головой:

– Нет. Давай просто помолчим.

– Как скажешь.

Стас поднес пальцы ко рту, закрыл губы на воображаемую «молнию», замкнул воображаемый замок и выбросил воображаемый ключ в окно.

2

– Впереди заправка, – сказал Стас. – Залью полный бак.

– Хорошо.

– Да и ноги надо размять. Я своих уже не чувствую. Кстати, там есть кофейня!

– «Придорожное», – прочла Маша на облупившейся вывеске. – Воображение у хозяина не слишком богатое.

– Зато коротко и понятно. Идем возьмем по чашке кофе, а заодно расспросим про Глеба. Если он здесь был, то мимо кафе пройти не мог.

– Согласна.

Внутри кафе выглядело еще заброшеннее, чем снаружи. В кресле, с журналом в руках, сидел мрачный, пожилой мужчина, одетый в темные брюки, желтую рубашку и потертую джинсовую куртку. На голове у него красовалась красная бейсболка. Мужчина был пузат, отечные щеки его густо заросли щетиной, толстые губы шевелились в такт читаемым словам.

Услышав звон колокольчика, он не сразу оторвался от журнала. Медленно и с явной неохотой отвел взгляд от страницы, повернул голову и посмотрел на вошедших поверх очков.

– День добрый! – поприветствовал его Стас. – Вы бариста?

– Кто? – хрипло спросил мужчина.

– Человек, который готовит кофе в этом чудном заведении.

– Я хозяин этой паршивой забегаловки, – грубовато ответил мужчина. – И я могу дать вам по чашке кипятка, чтобы вы растворили в нем пакетики «нескафе» и засыпали эту бурду сахаром.

– Звучит неплохо, – одобрил Стас. – Полагаю, пакетики «нескафе» у вас тоже есть или нам нужно было захватить их с собой?

– Пакеты есть. Есть даже сливки. Правда, они просроченные, но ненамного.

Стас повернулся к Маше.

– Марусь, ты слыхала? Здесь есть и кофе, и сливки. Я могу ошибаться, но мне кажется, что это лучшее кафе на двадцать километров вокруг.

– Не стану спорить, – улыбнулась Маша. – Особенно если учесть, что на двадцать километров вокруг нет ничего, кроме деревьев и травы.

Хозяин кафе осклабился:

– А вы, ребята, с чувством юмора. Ладно, намешаю вам кофе. Кстати, если хотите подкрепиться, могу дать бутерброды с колбасой.

– Думаю, обед нам будет не по карману, – сказал на это Стас. – Учитывая, в какое шикарное заведение мы попали.

– За сегодняшний день вы мои лучшие клиенты, – сообщил хозяин. – Сделаю вам скидку в десять процентов.

Хозяин швырнул журнал на пол, тяжело поднялся с кресла и заковылял к стойке. Маша посмотрела на разворот журнала. Это был «Плейбой», затертый и пожелтевший, выпуска, должно быть, восьмидесятого года.

– Колбаса тоже просроченная? – спросил Стас.

– А кто ж ее знает? – ответил хозяин кафе вопросом на вопрос.

Минут через пять все было готово, и Маша со Стасом пристроились за барной стойкой. Хозяин разогрел три бутерброда, один из них взял себе.

– Куда держите путь? – поинтересовался он, уминая хлеб с колбасой.

– Путешествуем, – ответил Стас. – А по пути разглядываем достопримечательности. Говорят, у вас тут где-то есть источники с волшебной водой.

– Есть такие, – кивнул хозяин. – Только не здесь, а километрах в шести отсюда.

– В Хамовичах?

– Угу.

– Что ж, значит, заедем в Хамовичи.

Хозяин кафе чуть прищурил свои блекло-голубые глаза и покачал головой:

– Не советую. Дорога дальше будет плохая, сплошь ямы да буераки. А если вы вернетесь к трассе и проедете еще километров двадцать с небольшим, то встретите село Привольное, там есть пекарня, в которой выпекают сдобу с местными пряными травами. Вот туда вам и надо ехать. Впечатлений получите – выше головы.

– И все-таки мы заедем в Хамовичи, – сказал Стас. – Раз уж оказались рядом.

– Как хотите.

Маша достала из сумочки фотографию Глеба и положила на стойку.

– Знаете его? – спросила она.

Хозяин кафе взял фотографию толстыми пальцами, скользнул по ней взглядом, затем снова выпустил из пальцев и произнес:

– Нет. А он что – артист?

– Нет. Он журналист. И он был здесь день или два назад.

– Где это «здесь»?

– В вашем кафе. Посмотрите, пожалуйста, на фотографию еще раз.

Лицо хозяина кафе стало неприязненным.

– И какого рожна я должен на нее смотреть? – сухо осведомился он.

Маша достала из сумочки удостоверение, раскрыла его и показала хозяину кафе. Тот внимательно посмотрел на фотографию, потом, шевеля губами, прочел фамилию и должность, после чего снова воззрился на Машу и сказал:

– Я не ссорюсь с органами.

– Правильно делаете, – похвалила Маша. – Значит, вы признаете, что видели человека с фотографии?

– Ну, видел. И что с того?

– Расскажите нам о нем.

Хозяин кафе облизнул губы.

– Рассказать… А чего рассказывать? Нечего рассказывать. Приехал, заправил машину, выпил чашку кофе и ушел.

– Вы с ним о чем-нибудь беседовали?

– Нет.

– Он вас о чем-нибудь спрашивал?

– Тоже нет.

– А если подумать? – холодно спросил Стас.

Толстяк-хозяин перевел взгляд на него.

– Хоть думай, хоть не думай. Говорю вам: никаких таких разговоров я с ним не вел. Да и был он здесь недолго. Выпил чашку кофе и ушел. А куда он дальше поехал, про то не ведаю.

Данилов посмотрел хозяину в глаза долгим, испытующим взглядом. Тот насупился еще сильнее, но взгляда не отвел.

– Что ж, – сказал тогда Стас, – будем считать, что ты нам не врешь. А если врешь – мы вернемся, и тогда не обессудь. – Он достал из кармана бумажник и швырнул на стойку смятую купюру. – Сдачи не надо. Идем, Маруся!

Маша поставила опустевшую чашку на стойку, достала из сумки визитную карточку и положила ее рядом с купюрой.

– Спасибо за кофе и бутерброды. Имя человека, фотографию которого мы вам показали, – Глеб Корсак. Если вы что-нибудь захотите мне сообщить или вспомните о чем-нибудь – пожалуйста, позвоните.

Хозяин кафе широким жестом смел деньги и визитку в ладонь.

– Договорились, – ухмыльнувшись, произнес он.

На улице было пасмурно, поднялся холодный ветер.

– Мутный он какой-то, – проговорил Стас, закуривая сигарету. – Мне кажется, он что-то скрывает.

– Возможно, – сказала Маша. – Но мы ведь не можем его пытать.

– Я бы попробовал.

Маша покосилась на Стаса, хмыкнула и тоже достала сигареты.

– Как думаешь, Марусь, зачем ему это понадобилось?

– Что именно?

– Ехать в такую даль из-за какой-то фотографии. По-моему, это полная глупость.

– Возможно, у него возникли проблемы с романом. Вдохновение ушло, или что-нибудь в этом роде. Ты же знаешь, Глеб человек импульсивный. Он из тех, кто любит наживать себе неприятности.

– Лучше бы поехал в подпольный катран и проиграл тысчонку-другую. Раз уж так необходимо было совершить глупость.

Маша улыбнулась и покачала головой:

– Я взяла с него слово, что он больше не возьмет карты в руки.

– Вот от этого все наши беды, – констатировал вдруг Стас.

– Чьи это – ваши? – не поняла Маша.

– Мужиков. От того, что мы даем вам, бабам, слишком поспешные обещания. А потом вынуждены их выполнять, наступив на горло собственной песне.

– Это явно не про тебя. Уверена, что ты давно не даешь бабам никаких обещаний.

Данилов стряхнул с сигареты пепел и признался:

– Иногда случается. Но я никогда их не выполняю. Поэтому до сих пор жив и здоров.

– Ты просто беспринципный бабник, Стасис.

– Не без этого. А вообще – никаких принципов не существует. Есть только карма.

– Если карма существует, то за все свои похождения ты должен получить полный рюкзак дерьма.

– Свой рюкзак дерьма я уже получил, когда меня бросила Жанна. – Данилов швырнул окурок на асфальт. – Ты готова продолжить путь или хочешь прочесть мне еще одну лекцию о моральной деградации бабников?

– Это бессмысленно, – сказала Маша. – Горбатого могила исправит.

– Верное решение. Идем в машину!

Маша опустила окурок коричневой сигаретки в урну и зашагала к машине вслед за Стасом.

3

Вскоре они въехали в поселок. Находился он в красивом до экзотичности месте. С двух сторон его окружали холмы, поросшие густым лесом. Вдали виднелась безбрежная серебристая чаша водохранилища. Однако сам поселок выглядел скучнее.

Центральная улица была чиста, деревья – аккуратно подстрижены, однако одноэтажные и двухэтажные дома с серыми стенами выглядели слишком безлико и одинаково.

– Невзрачное местечко, – сказал Стас, поглядывая на дома.

– Зато здесь чисто, – ответила Маша. – И спокойно.

– Ага. – Данилов усмехнулся. – Как в образцовом морге.

Сравнение это Маше не понравилось, и она передернула плечами.

– Несешь невесть что, – хмуро проговорила она.

– Просто констатирую, – пожал плечами Стас.

В небе над поселком пролетел легкий транспортный вертолет. Стас проследил за ним взглядом и произнес не без зависти:

– Хорошая машинка. Когда окончательно разбогатею, куплю себе такую же. Кстати, Марусь, до заката осталось несколько часов. Боюсь, что нам придется заночевать в этой дыре.

— Придется, – согласилась Маша. – Думаю, нужно заранее позаботиться о ночлеге.

– Как тут позаботишься, если улицы пустые? Даже расспросить некого.

– Езжай дальше – кто-нибудь да появится.

Стас подчинился. Через минуту они увидели живого человека. Это был сухонький старичок в длинной серой куртке и такой же серой старенькой фетровой шляпе. Он стоял под раскидистым кленом, положив морщинистые руки на рукоять трости, конец которой был уперт в асфальт, и с любопытством смотрел на подъезжающую машину.

– Останови, – велела Маша.

Стас сбросил скорость и остановил «Опель» возле дерева, под которым стоял старик. Маша опустила стекло, высунула голову и громко сказала, обращаясь к старику:

– Добрый день! Мы приезжие! Хотим пожить в вашем поселке пару дней! Где мы можем снять комнату?

Старик прищурил морщинистые глаза, разглядывая незнакомцев.

– Единственный прохожий, и тот глухой, – проворчал Стас.

– Простите! – снова обратилась к старику Маша. – Где мы можем остановиться на ночь? Мы готовы заплатить!

Старик о чем-то задумался, пошамкал сухими губами, затем сказал сиплым, тихим голосом:

– У нас приезжих-то давно не было.

– Надо же, он умеет разговаривать! – тихо воскликнул Стас.

Маша ткнула его локтем в бок и снова обратилась к старику:

– Может, кто-нибудь в поселке сдает комнаты?

– К нам редко приезжают чужаки, – проскрипел старик.

Маша кивнула:

– Да, я в курсе. И все же…

– Погоди, – оборвал ее Стас. – Ты не умеешь разговаривать со стариками.

Он наклонился через Машу к открытому окну и прокричал:

– Отец, у кого тут можно остановиться на постой?

Старик снова пошамкал губами, затем оторвал одну руку от трости и показал морщинистым пальцем на серый, приземистый дом с длинным фасадом, стоявший метрах в двухстах от дерева, после чего прошепелявил:

– Видишь дом?

Стас и Маша посмотрели на дом, слева от которого виднелся пустырь, протянувшийся до самого леса.

– Вижу! – громко произнес Стас. – Там сдают комнаты?

– Постучись, – сказал старик. – Может, и примут.

– Не нравится мне этот дом, – тихо проворчал Стас. – А кто там живет? – снова повысил он голос.

– Вася, – ответил старик. – Прозывается Левант.

– Один?

– Один. Как есть один. Родители, почитай, уж лет десять как померли.

– Значит, он сдает комнаты внаем?

Старик некоторое время молча разглядывал машину и Стаса, потом вдруг ощерил в усмешке беззубый рот, погрозил ему пальцем, а затем повернулся и заковылял по тротуару прочь, постукивая по асфальту своей старомодной тростью.

– Ты видела? – возмутился Стас. – Ни тебе здрасте, ни тебе до свидания. Провинция, блин!

– Он ответил на твой вопрос, – напомнила Маша. – Давай заедем к этому Васе Леванту. Может, у него и впрямь найдется для нас место.

Маша нажала на черную кнопку электрического звонка. Подождала несколько секунд, потом нажала снова. Прошло еще с полминуты, в течение которых Стас нетерпеливо переминался с ноги на ногу, сунув руки в карманы пальто, потом замок глухо лязгнул, и дверь слегка приоткрылась.

– Вам кого? – спросил высокий голос, похожий и на женский, и на мужской одновременно.

– Мы приезжие, – ответила Маша. – Нам сказали, что вы сдаете комнаты. Если это правда – мы готовы снять две комнаты на одну ночь.

Несколько секунд собеседник Маши молчал, а затем дверь распахнулась на полную. Перед Машей и Стасом возник огромный парень в клетчатой байковой рубахе. Парень был рыжий и совершенно необъятный в обхвате. Глаза у него были маленькие, как у хорька, и глубоко утопленные под красноватые надбровные дуги.

– Вам комнату? – спросил парень все тем же высоким, почти женским голосом.

– Да, – ответила Маша. – Но лучше две.

– Я бы согласился и на одну, – насмешливо заметил Стас.

Маша проигнорировала его замечание. Парень посторонился, впуская гостей, и сказал:

– Проходите!

Маша и Стас вошли в просторную прихожую.

– У меня в доме три комнаты, – пропел парень своим высоким бабским голосом. – А живу я один. Две могу сдать вам. Только сперва покажите паспорта.

Маша и Стас переглянулись. Пожали плечами и достали паспорта. Парень раскрыл сперва один, потом второй. Глаза его заблестели и он пропел:

– Так вы из Москвы?

– Оттуда, – кивнул Стас.

Парень улыбнулся, обнажив крупные щербатые зубы.

– И как там, в Москве?

– Как всегда, – ответил Стас. – Жизнь кипит, бурлит и переливается всеми оттенками радуги. А как у вас, в Хамовичах? Соль и спички еще в продаже?

– Чего?

– Ничего, забудь. Сколько возьмешь за ночь постоя?

– А сколько дадите? – последовал встречный вопрос.

Данилов извлек из кармана пальто бумажник, раскрыл его, вынул тысячную купюру и протянул Васе Леванту:

– Столько хватит?

Женоподобный гигант сдвинул брови:

– Тысяча рублей?

Стас кивнул:

– Угу. Огромная тысяча, на которую можно скупить половину вашего поселка. Берешь?

– Беру, – сказал парень.

Он спрятал деньги в карман рубашки, повернулся к Маше и произнес:

– Теперь вы.

Маша полезла было в сумочку за кошельком, но Стас остановил ее, посмотрел на гиганта и проговорил:

– Друг, ты не понял. Я заплатил тебе за двоих.

– За двоих? – Вася Левант захлопал воловьими глазами. – Но ведь это была одна тысяча рублей. А вас – двое.

Стас несколько секунд размышлял, потом кивнул и сказал:

– Логично. Давай, Марь Санна, раскошеливайся. А то этот доморощенный Валуев выкинет нас на улицу.

Маша достала из бумажника тысячерублевку и вручила ее гиганту. Купюра тут же исчезла в кармане его клетчатой рубахи. Он довольно улыбнулся своими толстыми губами и пропел бабским голосом:

– Идемте, покажу вам комнаты!

Комнаты оказались тесными клетушками без окон. В одной была тахта, в другой – старенькая кушетка, накрытая покрывалом с оленями. Обои здесь были неопределенного цвета, такие же, как во всем доме, и сильно обшарпанные.

Проходя по комнатам, Маша заметила там и тут темные квадраты на обоях. Видимо, раньше там висели постеры или фотографии, но потом их по неведомой причине сняли. Выглядело это довольно неприятно.

– Ну? – спросил верзила. – Как вам комнаты?

Стас приподнял брови:

– Друг, ты это серьезно? Это ж не комнаты, это…

– Стас, – оборвала Маша.

Он проворчал что-то невразумительное и сказал:

– Объясни тогда сама этому остолопу.

Маша повернулась к Васе Леванту, улыбнулась и проговорила:

– Нам все нравится. Мы остаемся. – Она протянула руку: – Можно ключи?

– Ключи я вам не дам, – ответил верзила.

– Как же нам пользоваться нашими комнатами, если у нас не будет ключей? – удивленно спросила Маша.

– Я всегда дома.

– А если вы отлучитесь в магазин?

– Тогда вам придется подождать у двери.

Данилов выдвинулся вперед, посмотрел на верзилу снизу-вверх и сухо проговорил:

– Послушай, что я тебе скажу, мамонтенок…

– Стас, это только до завтра, – снова перебила его Маша. – У нас нет времени искать другое жилье.

– Ладно, – вынужден был согласиться Стас. Снова глянул на верзилу и хмуро добавил: – Только улыбку с рожи сотри. Для радости у нас мало поводов.

Левант пожал медвежьими плечами, повернулся и укосолапил в гостиную, предоставив гостям располагаться так, как они пожелают.

Маша опустилась на тахту.

– Надо принести сумку из прихожей, – сказала она.

– Да, сейчас схожу, – отозвался Стас.

И вдруг Маша насторожилась, втянула ноздрями воздух.

– Что случилось, Марусь? – мгновенно отреагировал Стас.

Она не ответила. Нагнулась и пошарила взглядом по деревянному полу. Потом протянула руку, взяла с пола щепоть не то пыли, не то грязи, поднесла к лицу, понюхала, растерла между пальцами и снова понюхала.

– Маш? – удивленно проговорил Стас.

Она отряхнула руки и сказала:

– Глеб был здесь.

– Почему ты так решила?

– Табак.

– Ты нашла на полу табак?

Она кивнула:

– Да.

– И что? – скептически проговорил Данилов. – Мало ли кто мог просыпать здесь табак.

– Это особый сорт. Смесь вирджинии, черного кавендиша и перика. Легкий привкус вишни. Стоит раз в двадцать дороже ординарного трубочного табака. Но к нему Глеб еще добавляет немного кипрской латакии. Это его собственный рецепт смешивания.

Стас подозрительно прищурился.

– Ты все это ноздрями учуяла? – недоверчиво спросил он. – Или просто морочишь мне голову?

– Я живу с Глебом уже год и знаю все его привычки. Он сам делает себе коктейли, сам составляет купаж табака. На свой вкус. И еще: у меня отличное обоняние, о чем ты давно знаешь.

– Знаю, – вынужден был признать Стас.

Все еще хмуря брови, он тоже соскреб с пола щепотку табака, поднес к носу, понюхал, потер между пальцами, снова понюхал, пожал плечами и сказал:

– Табак как табак. «Латакия», «кавендиш». Дурью твой Глеб мается, вот что я тебе скажу.

– Нужно расспросить Леванта про Глеба.

– Согласен. Пошли, допросим нашего увальня с пристрастием.

– Может, не стоит действовать так прямолинейно? – с сомнением в голосе произнесла Маша.

Стас хмыкнул.

– Брось, Любимова! Если не действовать прямолинейно, мы тут проторчим до первого снега. Тоже мне – шпионский детектив. Идем!

И он решительно шагнул к двери.

– Стас! – окликнула Маша, все еще не уверенная в том, что он поступает правильно, но Данилов уже вышел из комнаты.

И почти тотчас из-за стены раздался крик.

Услышав крик, Маша выбежала из комнаты и застала странную картину. Стас Данилов и великан Левант стояли посреди комнаты. Стас держал верзилу за грудки и яростно тряс его, словно хотел вытряхнуть из бедолаги душу.

– Стас, что ты делаешь? – воскликнула Маша.

– Этот гаденыш рылся в наших вещах! – прорычал Данилов.

– Отпусти его!

– Ага, щас! Вот только набью этому хомяку морду, и сразу отпущу!

– Я ничего не делал! – заверещал гигант.

Данилов протянул руку к Маше:

– Дай сюда фотографию Глеба!

– Стас, сейчас не время.

– Дай, сказал!

Маша достала снимок и протянула Стасу. Тот ткнул фотографию в упитанную физиономию верзилы.

– Видел здесь этого парня? Отвечай!

И он сильнее сжал шею Леванта.

– Нет! – прохрипел тот, вращая глазами. – Не видал!

– Врешь, жиртрест! Он был в этом доме! Всего пару дней назад! Признайся, если не хочешь, чтобы я оторвал тебе твою безмозглую голову!

– Стас! – снова окликнула Маша.

– Подожди, Марусь!

Однако тут бабоподобный верзила сделал нечто такое, чего Стас от него не ожидал – он вдруг обхватил Стаса за талию, вздернул его вверх так, что ноги оперативника оторвались от пола, а затем швырнул его на стену – да так, что у худощавого опера из горла вырвался резкий всхрип, а лицо побагровело.

– Ах ты… – прохрипел Стас, резко поднял руки и ударил верзилу ладонями по ушам.

Тот визгливо взревел, как ревут толстые бабы, на мгновение разжал руки, но тут же снова схватил Стаса, и они завертелись по комнате в нелепом и жутковатом танце.

– Перестаньте! – крикнула Маша. – Прекратите этот балаган!

Борющиеся, хрипло дыша, налившись кровью, оказались возле окна. Верзила закрыл оконный проем своей широкой спиной, и в этот миг Стас откинул голову назад, а затем хрястнул противника лбом по переносице. Левант взревел, как медведица, Стас налег на него всем своим небольшим весом, оба пошатнулись и вдруг – вывалились в окно, засыпав все вокруг сверкающими осколками стекла.

4

Маша выбежала на улицу. Стас и верзила катались по земле.

На улице торчали несколько зевак, а через дорогу от полицейского «газика», припаркованного на той стороне, бежали к месту потасовки трое полицейских в форме ППС. На плечах у одного из них, коренастого и кривоногого, сверкали майорские звезды.

Майор на бегу выхватил дубинку. Маша попыталась преградить ему дорогу, но он отшвырнул ее в сторону, взмахнул дубинкой и огрел Данилова по спине. Стас взвыл, откатился от Леванта и уставился яростными глазами на полицейских.

– Ты что творишь, майор! – заорал он.

Полицейский снова взмахнул дубинкой и ударил Стаса по плечу. А затем повернулся к прохожим и крикнул:

– Разойдитесь! А ну!

Люди поспешно повернулись и зашагали по своим делам.

Стас хотел встать, но майор ткнул его дубинкой в грудь и громко сказал:

– Сиди где сидишь!

В голосе его прозвучала нешуточная угроза, и Стас предпочел не спорить. Тем более что двое полицейских встали слева и справа от майора, положив руки на рукояти табельных пистолетов и свирепо уставившись на Стаса. Маша двинулась было с места, но Данилов глянул на нее из-под насупленных бровей и беззвучно прошептал: «Не вмешивайся».

Стас потер рукою ушибленное плечо, отплюнул кровь, вытер губы тыльной стороной ладони и хрипло проговорил:

– Я ваш коллега. Капитан уголовного розыска Данилов.

– Да ну? – прищурился майор.

– У меня в кармане пальто удостоверение.

– Доставай! Только медленно!

Стас достал удостоверение и протянул его майору. Тот взял, раскрыл, посмотрел.

– ГУВД Москвы? – По губам майора скользнула усмешка. Он посмотрел на Стаса поверх удостоверения и уточнил: – А к нам какими судьбами, капитан?

– Дело привело, – угрюмо проговорил Стас.

– Какое?

– Личное.

Майор закрыл удостоверение и сурово произнес:

– У тебя, капитан, – личное, а у меня – общественное. Наш поселок живет тихой, спокойной жизнью. И нам тут заезжие дебоширы в погонах ни к чему.

– Я не дебошир.

– Это мы сами установим.

Стас стал подниматься с асфальта. Полицейские вопросительно посмотрели на майора – тот кивнул, дескать, «пускай встает».

Пока Данилов поднимался на ноги, майор положил его удостоверение себе в карман.

– Что это значит? – хмуро спросил Данилов.

– Это значит, что вы нарушили правопорядок, капитан. Избили гражданина Леванта Вэ Вэ. Не знаю, как у вас в Москве, а у нас в Хамовичах это считается уголовным преступлением.

– Я не избивал этого верзилу, – сказал Стас. – Мы просто немного…

– Василий, этот тип тебя избил?

Верзила шмыгнул носом.

– Набросился с кулаками, – жалобно протянул он, – кричал, что убьет.

Майор посмотрел на Стаса. Жестко усмехнулся:

– Так. Знаешь, как это называется, капитан? Умышленное причинение вреда здоровью.

Стас гневно сверкнул глазами и раскрыл было рот, чтобы ответить, но передумал – понял, должно быть, что с этого момента ему придется взвешивать каждое свое слово.

Майор расценил его смирение по-своему.

– Правильно, – кивнул он благосклонно. – Против танка переть не стоит. Это твоя машина стоит возле дома?

– Моя.

Майор на несколько секунд задумался, а затем отчеканил:

– Посидишь покамест в камере. Проверю, кто ты и откуда. Если ты действительно мент, завтра утром сядешь в эту колымагу и покатишь обратно в свою Москву.

– Но…

– Обыщите его! – коротко приказал майор своим подчиненным.

Полицейские шагнули к Стасу и быстро его обыскали. Он не сопротивлялся. Когда один из полицейских достал из плечевой кобуры пистолет и передал его майору, Стас заметил:

– Это табельный ствол, майор. Обращайся с ним бережнее.

Майор усмехнулся, сунул пистолет в карман плаща, потом посмотрел на Машу.

— Дамочка с тобой?

– Да. Она…

– Славная мадам. Документики ваши можно посмотреть, гражданочка?

Маша достала из сумочки паспорт, молча протянула его майору. Он взял паспорт, раскрыл его и поднес к светло-голубым, подернутым желтоватой никотиновой пленкой глазам.

– Тэк-с… Что тут у нас? Мария Александровна Любимова. Он сравнил фотографию с лицом Маши и сказал: – На снимке вы лучше. Но и в жизни ничего. С какой целью прибыли в наш поселок?

– По делу.

– По какому?

– Наш сотрудник поехал в Хамовичи пару дней назад. И до сих пор не вернулся. Телефон его не отвечает.

– Ваш сотрудник?

– Корреспондент газеты «Новая Москва» Глеб Корсак.

Майор помолчал, обдумывая слова Маши и цепко поглядывая на нее из-под густых бровей. Затем проговорил:

– Так вы, стало быть, журналистка?

– Да, – ответила Маша. – Повторяю: сотрудник нашей газеты отправился в Хамовичи с заданием сделать репортаж о местном заводе по бутилированию минеральной воды. В Москву он не вернулся и на связь не вышел.

Майор усмехнулся:

– Стоит ли удивляться? Загудел где-нибудь. Мало ли городов и сел по пути к Москве.

– Но он…

– Послушай, – перебил Машу полицейский, – ты баба симпатичная, и я не хочу, чтобы у тебя были неприятности. Можешь забрать своего лихого капитана и отчалить из нашего поселка прямо сейчас.

Маша молчала. Такого поворота она не ожидала. Внимательнее вглядевшись в лицо майора, она поняла, что он не так прост, как кажется на вид. Лицо широкое, жесткое, с резкими морщинами. Нижняя челюсть – словно предназначенная для бульдожьей хватки. Голубые глаза глубоко утоплены в череп и мерцают оттуда недобрым огнем. В изгибе губ – насмешливом, презрительном – что-то неприятное и даже хищное.

Пожалуй, этот человек способен не только угрожать, но и приводить угрозы в действие.

– Могу я провести здесь пару часов и побеседовать с людьми? – спросила Маша после паузы.

– Зачем?

– Я все еще должна написать статью. К тому же мы устали с дороги. И на ночь глядя ехать не хочется.

– На ночь глядя?

– Если мы проведем здесь еще пару часов, дело пойдет к вечеру.

Майор чуть прищурился. Хмыкнул.

– У нас места спокойные, разбоем никто не промышляет. А коли устанете – остановитесь где-нибудь на обочине да заночуете. Можете даже пошалить в свое удовольствие, пообжиматься да послюнявить друг дружку – на природе оно многим бывает в охотку. Но только чтобы никто не видел.

Лицо Маши вспыхнуло.

– Послушайте, майор, – холодно произнесла она, – вас самого не мутит от того, что вы говорите?

– Что?

– Вы в открытую хамите нам. Неужели вы так уверены, что это не будет иметь последствий?

Майор изменился в лице, от игривости его насмешливой не осталось и следа, теперь на Машу смотрел не хитроватый полицейский, а безжалостный, вооруженный дубинкой и пистолетом человек, готовый, если понадобится, применить оружие.

– Наглая, да? – хрипло проговорил майор, испепеляя Машу взглядом. – Хочешь поиграть? Ну, давай поиграем.

Он шагнул к Маше, но в этот миг громкий голос у него за спиной проговорил:

– Виктор Федорович, ты чего прицепился к девушке? Хлопот тебе мало?

Майор остановился, повернул голову и посмотрел на подошедшего мужчину. Тот был невысок, худощав и седовлас. На носу очки, губы сложены в доброжелательную улыбку. Одет в светлое пальто с поднятым воротником.

– Работа у меня такая, Игорь Силович, – ответил ему майор. – Ставить на место тех, кому его место кажется слишком тесным.

Седовласый мужчина улыбнулся Маше и легонько ей подмигнул, как бы говоря – «не волнуйтесь, сейчас все уладится». А затем сказал, обращаясь к полицейскому:

– Да ты посмотри на девушку – хорошая ведь девушка. По лицу видно, что хорошая. А ты к ней как к преступнице. Разве ж так можно, Виктор Федорыч?

– Это, Игорь Силович, вам по лицу видно, а мне по документам – как-то не очень, – проговорил майор недовольным голосом.

Тогда седовласый мужчина сдвинул брови, посмотрел на майора в упор сквозь мерцающие стеклышки очков своими синими, спокойными глазами и неожиданно громко и уверенно отчитал его:

– И как тебе не стыдно, Витя? Ну, что эта милая девушка подумает о нашем поселке? Что тут дикари живут, так, что ли? Прекрати эту комедию. А вы, милая, не волнуйтесь. И знаете что… идемте-ка ко мне чай пить! Вон как дрожите – зуб на зуб не попадает. Идемте!

Он шагнул к Маше и взял ее под локоть.

– Игорь Силович, я с ней еще не закончил, – попробовал протестовать майор, но седовласый спокойно его осадил:

– Закончил. Только сам не заметил. Эта девушка идет ко мне пить чай. Считай, что ты отпустил ее под мою ответственность.

Майор скривил губы.

– Ну, если под вашу ответственность… – угрюмо проворчал он.

– Под мою, под мою. Идемте, милая!

– Но здесь мой друг, – сказала Маша. – Майор хочет отвести его в камеру.

Седовласый посмотрел на Стаса, перевел взгляд на майора и строго нахмурился.

– Он избил Васю Леванта, – объяснил тот. – Я задержал его до выяснения личности.

Некоторое время они смотрели друг другу в глаза. Потом седовласый отвел взгляд, вздохнул и произнес, обращаясь к Маше:

– Что ж, закон есть закон. Думаю, майор Воробьев во всем разберется. Идемте, милая, не нужно стоять на улице! А с вашим другом, если он хороший человек, все будет в порядке.

Он взял Машу под руку и повлек ее прочь от дома.

– Спасибо, что вступились, – сказала Маша, с любопытством разглядывая незнакомца.

Тот улыбнулся:

– Да не за что. Люди должны помогать друг другу, не так ли? Тем более – интеллигентные люди. Поодиночке нас легко сломить, но вместе мы – сила.

Маша посмотрела на хрупкую фигуру старика и не удержалась от улыбки. Он заметил это и тоже улыбнулся.

– Я только с виду слабый, как тростинка, – произнес он веселым голосом. – А на самом деле я крепок, как сталь, вплавленная в кремень. Правда-правда. Позвольте представиться – Игорь Силович Тихонов. Я здешний врач, а по совместительству еще и глава поселкового совета.

– Маша, – представилась Любимова. – Так вы здесь «большой босс»?

Доктор Тихонов засмеялся:

– Не то чтобы «босс», но некоторый авторитет имею!

– Теперь я понимаю, почему майор вас послушался.

Маша огляделась:

– Почему на улицах так мало людей?

– Так все сейчас работают. Это только я, старый меланхолик и симулянт, могу позволить себе побродить по городку в рабочее время. – Тихонов чуть наклонился к Маше и пояснил, заговорщицки понизив голос: – Выбил себе поблажки из-за слабого здоровья. Но если честно – в последнее время чувствую себя просто великолепно. Только вы об этом никому – ни словом, ни намеком, договорились?

– Договорились, – вяло улыбнулась Маша.

– Я краем уха слышал ваш разговор с майором Воробьевым. Знаете, он человек неплохой, но бывает неоправданно жестким. Я бы не советовал с ним спорить.

– Этот ваш Воробьев задержал моего друга и отправил его в камеру, – сказала Маша. – Есть возможность вытащить его оттуда?

Игорь Силович вздохнул:

– Я попробую что-нибудь сделать. Но ничего нельзя гарантировать. Майор Воробьев в нашем поселке величина крупная. И почти не подконтрольная. Даже Рутберг ему не указ.

– Рутберг – это…

– Хозяин всего, что у нас есть – заводов, рыбного хозяйства и так далее.

Маша припомнила фотографию, скачанную из Интернета. Илья Львович Рутберг. Мультимиллионер. Импозантный, дорого и со вкусом одетый мужчина с внешностью пожилого киноактера.

– Но вас-то майор послушался, – сказала она доктору.

– О да! – засмеялся Тихонов. – Хотя, честно говоря, я и сам до сих пор не могу в это поверить. Думаю, я взял его неожиданностью и хладнокровным напором. Иногда, чтобы остановить разъяренного тигра, достаточно просто посмотреть ему в глаза – уверенно и спокойно.

– Вы и Рутбергу так в глаза посмотреть можете? – поинтересовалась Маша.

– Вот это уже вряд ли! – развеселился доктор Тихонов. – Не мой масштаб. Рутберг – не тигр, он кит. А вот его брат был тигром. Вернее – львом, поскольку звали его именно Лев. Лев Львович Рутберг.

– А кем был его брат?

– Ученым. Работал на стыке физики и физиологии. Занимался в своей лаборатории какими-то жутко умными вещами.

Они прошли еще немного.

– А вот и мои хоромы! – объявил доктор Тихонов, указав на дом, который ничем не отличался от других. Серый фасад, скучная простота и правильность линий, маленький садик из фруктовых деревьев, которые тоже казались какими-то хилыми и серыми.

5

– Проходите-проходите! – приветливо сказал доктор Тихонов. – Здесь вам будут рады!

– Спасибо, Игорь Силович!

Маша вошла в темный, небольшой холл. Тихонов закрыл за собой дверь и зычно крикнул:

– Лара, принимай гостью!

Пока Маша оглядывала холл (диванчик, столик, небольшой комод и вешалка), Тихонов наклонился к ней и негромко пояснил:

– Родители Ларочки были знакомы с Борисом Пастернаком. Они назвали ее Ларой в честь одной из героинь романа «Доктор Живаго».

Из глубины квартиры вышла невысокая, полная, пожилая женщина с приятными чертами лица, одетая в цветастый домашний халат. Темные, тронутые сединой волосы ее были по-мальчишески коротко острижены, синие глаза лучились добротой, на щеках играли ямочки.

Глаза женщины проворно пробежались по Маше, белое морщинистое лицо просветлело в быстрой улыбке, скупой и неожиданно сердечной.

– Добрый вечер! – поприветствовала она и протянула Маше обе руки.

Маша, немного растерявшись, пожала их и промямлила:

– Здравствуйте.

Лара выпустила руки Любимовой из своих пухлых пальцев, повернулась к Тихонову и проворковала с легким упреком:

– Не знала, что ты приведешь гостью, Игорь.

– Я и сам не знал. Пришлось отбить эту милую девушку у майора Воробьева.

– Ох, этот Воробьев, – вздохнула Лара. – Когда-нибудь он посадит в камеру свою собственную мать.

– Это верно!

Старики рассмеялись.

– Ларочка, – все еще посмеиваясь, обратился в жене доктор Тихонов, – эту милую девушку зовут Маша! Она журналистка из Москвы! Соорудишь что-нибудь на стол?

– Конечно! – Она снова взглянула на Машу. – Милая моя, как вы относитесь к оладьям с клубничным вареньем?

– Хорошо отношусь, – улыбнулась Маша.

– Ну, тогда милости прошу в гостиную. Оладьи и кофе будут готовы через пару минут.

Лара, приветливо улыбнувшись Маше, удалилась на кухню. Игорь Силович снял пальто, помог Маше снять ее светлый плащик (настоящий «Барберри»), аккуратно повесил на крюк ее шарф (нежный и легкий, как воздух, «Гермес», подаренный ей когда-то Глебом).

Маша увидела на шее у доктора элегантную красную бабочку. На фоне всеобщей однообразной серости, которую Маша успела принять как факт, эта щегольская красная бабочка выглядела почти вызывающе.

– Надо разуваться?

– Желательно. Я дам вам замечательные тапочки – моя Лара сама их шьет.

Тапочки действительно оказались замечательными – вязанные из разноцветных шерстяных нитей, мягкие, как кошачьи лапы, с белой меховой опушкой. Маша сама едва не мяукнула от удовольствия, когда надела это чудо на свои узкие ступни.

Гостиная, в которую провел Машу доктор, была обставлена просто и функционально, никаких изысков. Диван, стол, несколько стульев, сервант с посудой, книжный шкаф, небольшое кресло с деревянными подлокотниками. Стены были пусты – ни фотографий в рамочках, ни репродукций картин, ни гравюр, ничего такого, на чем можно было бы остановить взгляд.

Из радиоприемника, стоявшего на тумбочке, доносилась тихая музыка.

Маша посмотрела на корешки книг, аккуратными рядами стоявших за стеклянной дверцей книжного шкафа. Здесь было много русской и зарубежной классики.

– Любите читать? – спросил Тихонов, заметив, что она смотрит на книги.

– Люблю, – призналась Маша. – Но читаю не так много, как хотелось бы. Времени на книги совершенно не хватает.

– Понимаю. Это общая и главная беда нашей эпохи. – Тихонов вздохнул. – Крысиная беготня деловой жизни отнимает у нас все. Даже развлекаемся мы наспех. Но я, слава богу, из этой карусели выскочил. Когда доживаешь до моих лет, люди смотрят на тебя со снисходительным сочувствием и многое тебе прощают. Знаете, как это называется?

– Как?

– Предпенсионный возраст! Как будто ты подошел к некой невидимой черте, за которой кончается горизонт и начинается темная буферная зона, отделяющая тебя от вечной пустоты.

Маша улыбнулась:

– У вас слишком пессимистичный взгляд на жизнь и смерть, Игорь Силович.

– Напротив – я люблю пустоту и совершенно ее не боюсь.

– Вы буддист?

– Почти.

– Верите в карму?

– Не очень. – Он добродушно улыбнулся. – Но, кажется, карма верит в меня. В этом мире действуют темные силы, которые заставляют нас расплачиваться за каждую ошибку. Но давайте не будем о грустном. Лучше расскажите мне о вашей проблеме. – Доктор поправил пальцем очки и доброжелательно посмотрел на Машу: – Вы действительно ищите пропавшего коллегу?

– Да. Он отправился в Хамовичи два дня назад, но так и не вышел на связь. И обратно не вернулся.

Игорь Силович покивал:

– Понимаю… Жизнь постоянно подкидывает нам неприятные сюрпризы. У вас есть его фотография?

– Да.

Маша полезла в сумочку за фотографией Глеба. Снимок был немного помят (Маша подобрала его с пола после того, как Стас и Вася Левант вывалились в окно).

Доктор взял фотографию, внимательно посмотрел, затем кивнул и проговорил одобрительно:

– Симпатичное лицо.

– Вы его здесь встречали?

– Да, – ответил Тихонов и протянул снимок Маше. – Вчера утром.

– Тот верзила сказал, что не видел его. Но я нашла в одной из комнат щепотку трубочного табака. Того самого, который Глеб любит курить. Почему, по-вашему, Левант соврал мне?

– Ума не приложу. Он довольно странный парень, и никогда не знаешь, что ему придет в голову. Знаете, это как у зверей – любой зверь немного с чудинкой. Порою совершенно невозможно угадать, как он поведет себя в следующий момент. Думаю, эта непредсказуемость помогает им выживать и приспосабливаться.

Из кухни потянуло запахом горячих, свежеиспеченных оладьев, и, почувствовав судорогу в желудке, Маша поняла, что страшно голодна.

– Расскажите мне о Глебе, – попросила она Тихонова. – Где именно вы его видели, о чем говорили?

– Я видел его в кафе. Здесь, неподалеку.

– Как называется это кафе?

Тихонов улыбнулся:

– Так и называется – «Кафе». У нас в поселке только одно кафе. Я зашел выпить чашечку чая и увидел вашего друга. Он сидел в углу и пытался позвонить кому-то с мобильного телефона.

– Пытался?

– У нас здесь нет мобильной связи, но ваш друг, видимо, этого не знал. Ближайшая к нам сотовая вышка находится в двадцати пяти километрах отсюда.

– Значит, у вас здесь только обычная телефонная связь? По проводам?

– Да, но только внутри поселка. В девяностых годах у нас тут творился бардак. Столбы были повалены, и вообще… С тех пор Хамовичи стали процветающим уголком, но телефонную связь так и не восстановили.

– Почему?

Доктор Тихонов пожал плечами:

– Она здесь никому не нужна.

– Как же вы общаетесь с «большой землей»?

– У нас есть спутниковые телефоны. В поселке их всего три. Один у бизнесмена Рутберга, второй – в полицейском участке, у майора Воробьева. Третий – у меня в сельсовете. Но мой сломан, а отдать его в починку все руки не дойдут.

В гостиную вошла Лара, держа в руках большой серебристый поднос, на котором громоздились чашки, вазочки, тарелки и блюдо с оладьями.

– Вот и оладушки! – проворковала она задушевным голосом. – Угощайтесь, Машенька! Берите все, что захотите, и не стесняйтесь!

– Спасибо! – поблагодарила Маша.

Оладьи оказались изумительными на вкус, они просто таяли во рту.

– Лара, эта милая девушка приехала к нам в Хамовичи, чтобы найти своего друга, – объяснил жене Игорь Силович. – Он тоже журналист, приезжал сюда, чтобы сделать репортаж о нашем заводе минеральной воды.

– Вот оно что! – Лицо старушки залучилось. – Наш завод очень знаменит. А наша вода – одна из лучших в мире. Машенька, вы ее пробовали?

– Боюсь, что нет.

– Нет? – Лара искренне всплеснула руками. – Вы многое упустили! Поверьте мне, деточка, это изумительная вода. Она добывается из артезианской скважины глубиной в тысячу пятьсот метров. При этом ее не выкачивают насосами, а она сама устремляется вверх – подобно целебному, сказочному фонтану!

– Несколько источников есть и в окрестностях поселка, – заметил Игорь Силович. – Есть даже небольшое целебное озерцо, которым наши жители активно пользуются в теплые времена годы.

– Мы разливаем несколько видов воды, – заговорила Лара. – «Жемчужина Хамовичей» относится к классу лечебно-столовых вод. Она рекомендована Российским научным центром восстановительной медицины и курортологии как для лечения заболеваний, так и для ежедневного употребления. Помогает при заболеваниях желудочно-кишечного тракта, печени, щитовидной железы.

– Эта вода – многократный призер международных и общероссийских выставок, – сказал доктор Тихонов с гордостью.

– А наша вода «Хамовичи-лайт»! – продолжила Лара. – Удивительно мягкий вкус, и при этом – бездна полезных свойств. Она позволяет легко утолить жажду, улучшает обменные процессы организма, выводит токсины, способствует восстановлению водно-минерального баланса.

– Серебряная медаль «Сибирской ярмарки», – сообщил Игорь Силович. – Две золотые медали «Интерсиб», бронзовая медаль «World food».

Маша слушала все это и кивала. Ей было забавно видеть, с каким трепетом эти старики относятся к родному поселку, как гордятся его славой. Но ей не терпелось прервать этот поток хвалебных слов и вернуть разговор в прежнее русло.

Воспользовавшись секундной паузой, она кашлянула и осторожно произнесла:

– Я обязательно попробую вашу воду, но сейчас мне хотелось бы поговорить о другом. Игорь Силович сказал, что у вас в поселке нет телефонной связи с остальным миром. Мне трудно это представить.

– Это правда, – кивнула Лара. – Но мы не переживаем по этому поводу. У нас в поселке есть локальная кабельная телефонная сеть. По ней жители и общаются друг с другом.

– А если с кем-нибудь из жителей поселка приключится беда? Если кто-нибудь заболеет или попадет в аварию?

– В аварию?

– Ну… например, угодит под колеса автомобиля.

Игорь Силович и Лара переглянулись, по губам их скользнули улыбки.

– Автомобилей у нас немного, – объяснил Тихонов. – Вернее даже – электромобилей, потому что машин, работающих на бензине или газе, у нас в поселке почти нет. Кроме того, скорость в нашем поселке ограничена тридцатью километрами в час, и превышать этот предел нет никакого смысла. Но травмы и болезни у наших жителей, конечно же, случаются. В этих неприятных ситуациях им помогаю я.

– Вы универсал?

– Да. Что-то вроде семейного доктора, который может и от простуды вылечить, и роды принять. У меня есть помощник – фельдшер и еще две медсестры. – Тихонов пожал плечами: – Нам хватает.

Маша отпила глоток чая и сказала:

– Я не увидела в поселке ни церкви, ни часовни.

На какой-то миг Маше показалось, что по лицу доктора пробежала тень, впрочем, в следующую секунду он снова улыбнулся и произнес:

– Наши деды и прадеды были староверами. Ну а мы – люди советской закваски. Местные жители не очень религиозны, даже пожилые люди.

– Ясно, – кивнула Маша.

Должно быть, доктор Тихонов уловил в ее взгляде недоверие или удивление, потому что тут же добавил:

– Каждый из нас во что-то верит, но мы здесь предпочитаем не копаться в душе друг у друга. Есть области, в которые не стоит вторгаться, верно?

И снова Маше почудилось в голосе Игоря Силовича какое-то холодноватое напряжение, когда он произнес слово «вторгаться».

– Да, конечно, – согласилась Маша. – Я просто спросила.

– А я – просто ответил, – улыбнулся Тихонов.

– Берите оладушки, Машенька! Кушайте, пока они не остыли!

– Да, спасибо.

Маша взяла еще один оладушек.

– Предчувствуя ваш следующий вопрос, – заговорил доктор Тихонов, – сразу скажу, что поговорить с вашим другом мне не довелось. Но парой слов мы все-таки перекинулись. У нас редко бывают приезжие, и я никогда не упускаю случая познакомиться с ними. Я подошел к вашему другу, поздоровался и спросил: надолго ли он в наши края? Он пожал мне руку и сказал, что нет, ненадолго. Но знаете что самое странное, Машенька?

– Что?

– Он ничего не спрашивал про завод. Сказал, что заехал в наш поселок, чтобы разведать насчет рыбалки.

– Насчет рыбалки?

Тихонов кивнул:

– Да! В нашем водохранилище целая прорва рыбы! Ваш коллега сказал, что обожает рыбачить. Разве вам это не кажется странным?

– Что именно?

– То, что он не расспрашивал про завод, хотя редакция вашей газеты послала его сюда именно за этим.

– Да, – вынуждена была согласиться Маша. – Это действительно странно.

– Ваш друг выглядел очень рассеянным. Я подумал, что он не хочет продолжать беседу, поэтому откланялся и удалился.

– А он…

– Вы кушайте, кушайте.

Лара пододвинула блюдо с оладьями поближе к Маше.

– Скажите, Машенька, – проворковала она, – а вы любите свою работу? Журналистика – это ведь довольно опасное занятие, правда?

– Журналистика?.. Ах да, конечно. Работа у нас интересная.

– Вам приходится много общаться?

Маша вспомнила недавние допросы, связанные с расследованием ограбления квартиры сенатора, и усмехнулась:

– О да. Даже слишком много.

– Но зато вы общаетесь с интересными людьми!

– В общем, да, – кивнула Маша.

На ум ей пришел один маньяк-убийца по кличке Часовщик. Он доставил оперативникам много хлопот. Это парень убивал и мужчин, и женщин без разбора, вырезал им глаза, а потом вставлял в пустые, окровавленные циферблаты от наручных часов, предварительно отломав стрелки. На допросе, который проводила Маша, он накинулся на нее и попытался выдавить ей пальцами глаза. Хорошо, что на помощь подоспел Толя Волохов.

– Скажите, Машенька, – снова заговорила Лара, – герои ваших репортажей и статей охотно соглашаются на интервью?

– Когда как. Иногда собеседники не склонны к беседе, и тогда приходится применять кое-какие профессиональные навыки, чтобы разговорить их.

– Это очень интересно! А вы продолжаете общаться с теми, у кого брали интервью?

– Редко. Как правило, эти люди очень… занятые. Они не могут свободно располагать своим временем.

– Вот оно что. Ну да, ну да, – покивала Лара коротко стриженной головой. – У вас в столице другой ритм жизни. А у нас все иначе.

– Жизнь в нашем поселке устроена очень разумно, во всем царит функциональность, – сказал доктор Тихонов, с добродушной улыбкой глядя на Машу. – Но главное – у нас нет ни бездомных, ни голодных. У каждого есть хорошая работа и крыша над головой. А средняя зарплата в Хамовичах почти такая же, как в Москве.

– Рада это слышать.

Игорь Силович вздохнул:

– Видели бы вы, Машенька, наш поселок в девяностых, когда в стране царила разруха. Тогда многие уехали отсюда, перебрались в другие места, более цивилизованные и сытые, чем Хамовичи. Но те, кто остался, не пожалели. Постепенно жизнь стала налаживаться. Мы возобновили подачу воды в скважине, организовали рыболовное хозяйство, основали консервный завод. Пусть небольшой, но продукция его пользуется постоянным спросом. И теперь… – Он пожал плечами. – Теперь у нас есть все, что нам нужно. И можете мне поверить, милая: никому из посельчан и в голову не придет покинуть Хамовичи.

– Даже во время отпуска? – пошутила Маша.

– Конечно, – ответил ей Тихонов таким голосом, словно говорил о чем-то само собой разумеющемся. – Я же говорю: здесь есть все, что нужно для счастливой жизни.

Маша слегка прищурилась:

– Вы, должно быть, шутите?

– Почему?

– Людям свойственна тяга к перемене мест. Хотя бы к временной перемене.

Игорь Силович и Лара переглянулись.

– Это бессмысленно, – с улыбкой проворковала Лара. – Зачем искать в чужих краях то, что есть на родной земле?

– А как насчет желания повидать мир? – не сдавалась Маша.

– Такое желание приходит в голову только бездельникам, – сказал вдруг Тихонов довольно сухо. Но тут же снова улыбнулся и добавил: – Наши жители всем довольны и ни в чем не нуждаются.

– Понимаю. – Маша тоже улыбнулась. Затем расстегнула сумочку, лежащую у нее на коленях и сунула руку, собираясь показать доктору и его жене свадебную фотографию.

– Я хотела бы…

Вдруг оба старика встрепенулись.

– Наша любимая песня! – воскликнула Лара.

Она нагнулась к тумбочке, на которой стоял старенький приемник, и сделала музыку громче.

Всем нашим встречам разлуки, увы, суждены.

Тих и печален ручей у янтарной сосны…

Оба старика заулыбались, стали раскачивать головами в такт песне и тихонько подпевать, поглядывая на Машу, словно приглашали и ее присоединиться к этому странному дуэту.

Пеплом несмелым подернулись угли костра.

Вот и окончено все, расставаться пора…

Непонятно почему, но на душе у Маши стало тревожно. Радио продолжало петь, а старики выводили сладкими голосами:

Милая моя,

Солнышко лесное,

Где, в каких краях

Встретишься со мною?..

Маша убрала руку из сумки. Она сама не понимала, почему не показала снимок старикам. Что-то во всем этом сладком благолепии было противоестественное.

«Может, я просто слишком сильно устала и перенервничала? – спросила себя Маша. – Ничего же особенного не происходит. Старики поют песню своей молодости, на это, должно быть, приятно смотреть. Да, вероятно, я переутомилась. И за Стаса волнуюсь, вот и лезут в голову всякие дикие мысли».

Она вздохнула:

– Простите, но, наверное, мне пора идти.

Лара сделала музыку потише.

– Что вы сказали, Машенька?

– Мне нужно идти. Я сняла комнату у Василия Леванта, там все мои вещи.

– Вы сняли комнату у Васи? – ужаснулась Лара.

– Да. Мне его посоветовал какой-то старик.

– С тростью?

– Да.

Лара и Игорь Силович переглянулись.

– Это дядя Васи Леванта, – сказал Игорь Силович. – Такой же чудак, как и сам Левант. Лара права, останавливаться у Леванта вам не стоит. Тем более теперь, когда ваш друг оказался в камере. Вы девушка эффектная, а Вася… Вася, как всякие недалекие люди, падок на искушения. Даже такую ленивую, неуклюжую душу, как у него, раздирают демоны.

Старики снова переглянулись, Лара тихонько кивнула, и Игорь Силович, повернувшись к Маше, с улыбкой проговорил:

– Знаете что, Машенька, а оставайтесь-ка вы у нас. Комнатку мы вам дадим, очень уютную и теплую.

Маша оторопела.

– Даже не знаю, удобно ли это…

– Конечно, удобно! – хором воскликнули старики.

– Ларочка покажет вам комнату, а я пока схожу к майору Воробьеву и попытаюсь высвободить вашего приятеля, – сказал Игорь Силович. – А на обратном пути забегу к Васе Леванту и заберу… Что там, кстати, нужно забрать?

– Спортивную сумку с вещами.

– И заберу сумку, – кивнул Тихонов. – А также и сумку вашего буйного приятеля.

– У него нет сумки, – сообщила Маша.

– То есть… ваш друг отправился в путешествие налегке? – удивился Игорь Силович.

– Да. Это в его духе.

– Да он у вас настоящий романтик!

Маша хмыкнула:

– Скорее разгильдяй. Спасибо вам за все!

– Не за что, милая, не за что. Какие у вас планы на сегодня?

– Хочу побродить по городу, поговорить с людьми.

– Что ж, это дело, – кивнул доктор. – Хочу только предупредить: люди у нас тут не очень общительные. Вы не должны на нас обижаться. Нас тут всего около двух тысяч человек. Мы живем тесной общиной, все друг друга знают много-много лет. Это своего рода замкнутый мирок, который настороженно относится ко всему чужому и чуждому. Вы ведь понимаете, о чем я говорю?

– Конечно.

– Вот и хорошо. Если захотите что-нибудь купить – зайдите в бакалею старика Чадова. Вам любой покажет. У него в магазине продается все – от хлеба до экологически чистых сувениров.

– В бакалее продаются сувениры? – удивилась Маша.

– Он торгует всем что ни попадя. Только разговаривайте с ним осторожнее, у старика очень тяжелый характер. И вот еще что… – Тихонов достал из кармана ключ и протянул Маше: – Это на тот случай, если мы с женой рано ляжем спать. Советую вам вернуться дотемна. Лес вплотную примыкает к Хамовичам, и иногда, с наступлением темноты, звери заходят к нам в поселок и рыскают по улицам.

– Что за звери?

– Еноты, лисы, волки… В здешних лесах полно живности, Машенька. К осени многие звери нагуляли жирок, но никогда не знаешь, что им придет на ум, верно?

– Верно, – согласилась Маша.

– Изредка мы находим на наших улицах загрызенных и выпотрошенных собак, – сказала печальным голосом Лара. – А из приусадебных хозяйств пропадают домашние птицы. Не подумайте, что это случается часто. – Она покачала головой. – Нет, конечно. Но все же будьте осторожны и не рискуйте понапрасну. Мне очень не хочется, чтобы с вами случилась беда.

– И мне, – сказал доктор Тихонов.

Старики посмотрели на Машу, Лара – противоестественно чистым и добрым взглядом, доктор Тихонов – голубыми, добрыми глазами, блеск которых был притушен мерцанием холодных стекол.

Маше, неизвестно почему, стало слегка не по себе.

– Значит, и в вашем благополучном поселке есть чего бояться, – шутливо сказала она.

Старики переглянулись.

– Наш мир несовершенен, – странным голосом произнес Игорь Силович. – И у каждого, кто в нем живет, всегда найдется повод для беспокойства. Ну-с… пойду выручать вашего друга и добывать вашу сумку.

Доктор Тихонов промокнул губы салфеткой и поднялся из-за стола.

* * *

«Завод по розливу минеральной воды, консервный завод, рыболовецкое хозяйство…» – размышляла Маша.

Скучать жителям поселка точно не приходится, и работа наверняка есть для каждого. Жизнь выверена до мелочей, ясна и проста, вокруг – шикарный лес, неподалеку – ключи с минеральной водой и даже небольшой целебный водоем, в котором жители поселка любят совершать заплывы. Просто райское местечко.

И все же, и все же…

Во всем здесь чувствовалась какая-то недоговоренность. Или даже фальшь.

Прямо как на той свадебной фотографии. Искусственные улыбки, напряженные лица… Мертвый, надломленный цветок в руке у невесты. И лишь одно искреннее и неподдельное чувство на всех – страх, застывший в ее расширенных глазах.

Комната, которую показала Маше хозяйка дома, была уютной и чистой. Кровать, столик для рукоделия, небольшой комод. На комоде – вышитая белая салфетка.

Маша села на кровать и нагнулась, чтобы стянуть с ног тапочки, после всех переживаний ей захотелось прилечь и полежать минут пять с закрытыми глазами, чтобы немного успокоиться и прийти в себя.

Наклонившись, Маша вдруг почувствовала, что поблизости кто-то есть. Она ощутила на себе чей-то взгляд, словно кто-то стоял рядом и пристально смотрел на нее. Сердце у Маши учащенно забилось. Она резко подняла голову. К стеклянной двери, ведущей на террасу, прижалось бледное лицо. Темные глаза, вздернутый нос, неумело накрашенный рот. Но больше всего Машу поразило выражение ненависти и презрения, застывшее на этом незнакомом, молодом женском лице. И вдруг девушка слегка отстранилась и плюнула на стекло, а потом развернулась и скрылась из глаз.

Маша подбежала к стеклянной двери, откинула щеколду, распахнула створку и выскочила на террасу, выходящую на лес.

Краем глаза она заметила какое-то движение слева от себя, повернула голову и в этот миг незнакомка свернула за угол дома и скрылась из вида.

– Эй! – окликнула Маша.

Никто не отозвался. Маша быстро зашагала к углу дома. Свернув, она никого уже не застала. Но на дощатом полу террасы что-то лежало. Что-то вроде листка с объявлением. Резкий порыв ветра повлек листок по полу. Маша быстро догнала его, нагнулась и подняла. Перевернула и с тихим вскриком выронила из рук.

Листок спланировал на пол. Маша попятилась. Это была ее собственная фотография. Та самая, которую Глеб выпросил в прошлом году и с тех пор всегда носил с собой в бумажнике. Худощавое, чуть вытянутое лицо, подкрашенные губы, небрежно уложенные светлые, волнистые волосы, словно колышимые ветром. Вот только вместо глаз на фотографии зияли две большие дыры.

Маша заставила себя успокоиться.

«Все в порядке, – сказала она себе. – Ты во всем разберешься».

Маша нагнулась и снова подняла снимок. Внимательно его осмотрела. Дыры в глазах были проделаны чем-то ржавым. На краях порывов остались рыжеватые частички.

Любимова сложила фотографию пополам и сунула в кармашек кофты. Посмотрела на темный лес, на видневшуюся безликую улицу, на дворик с фруктовыми деревьями и хозяйственными постройками. Несколько секунд она о чем-то напряженно размышляла, потом повернулась и вернулась в комнату, не забыв запереть за собой дверь на щеколду.

6

– Ну, что, москвич, вот мы и пришли.

Полицейские остановили Стаса Данилова перед решетчатой дверью камеры. Взяли его за руки и повернули к майору Воробьеву.

Майор взглянул на Стаса и свирепо проговорил:

– Ты на меня глазами-то не сверкай. Много я таких перевидал – глазастых.

– Пошел ты, – тихо вымолвил Стас.

– Что ты сказал?

– Что слышал.

Майор подошел к Данилову вплотную. Ухмыльнулся и спросил:

– Тебя сразу пристрелить или хочешь помучиться перед смертью?

– Лучше, конечно, помучиться, – в тон ему сказал Стас.

Воробьев улыбнулся, а затем коротко и резко ударил его кулаком под дых.

Стас хрипло выдохнул и обмяк на руках полицейских, но тут же выпрямился снова и процедил сквозь зубы, преодолевая боль:

– За этот удар ты ответишь, майор.

– Да ну? А кто видел? Парни, вы видели? Сафронов, ты видел?

– Что именно, товарищ майор? – уточнил полицейский-сержант.

– Да вот: говорят, я тут кого-то ударил.

– Никак нет, товарищ майор, я ничего такого не видел. Здесь никто никого не бил. Здесь вообще никто никого и никогда не бьет.

Воробьев снова посмотрел на Стаса.

– Ну? Как тебе такой расклад, москвич?

Данилов усмехнулся и беззлобно произнес:

– Гнида ты, майор.

Воробьев чуть прищурился.

– Никак не уймешься? Ну, ладно.

После второго удара под дых лицо Стаса стало землисто-бледным. Он повис на руках полицейских и несколько секунд висел неподвижно, с хрипом хватая ртом воздух.

Майор вытер кулак о пальто Стаса и брезгливо проговорил:

– Знаешь, сколько я вашего дерьма столичного перевидал? Думаешь, ты один такой?

Стас не отвечал, лишь по-прежнему хватал ртом воздух. Майор скривился:

– Живете там у себя, думаете – вы лучше других. А вы хуже. Слабее, глупее.

– Куда уж… нам… – хрипло проговорил Стас.

Майор Воробьев пристально вгляделся в его бледное лицо и вдруг засмеялся:

– А ты ничего, крепкий! Завтра напою тебя чаем. Знаешь, какой я чай завариваю? Не знаешь. Травяной, пахучий, из бадана, мяты и еще кой-чего. Мой фирменный рецепт. Амброзия и нектар в одном стакане. Завтра попробуешь перед отъездом. Если, конечно, доживешь.

– Спасибо… – прохрипел Стас. – Но я лучше… кофейку.

– Хочешь кофеек? Будет тебе кофеек. Такой крепкий, что волосы на голове дыбом встанут. Как солдатики перед командиром.

Воробьев весело покосился на своих подручных, те с готовностью заухмылялись.

– Может, еще чего-нибудь хочешь? – спросил повеселевший майор. – Есть какие-нибудь пожелания?

Стас выпрямился и сипло проговорил:

– Есть… Пиво, закуску и… красивую бабу… – Он сделал над собой усилие и с улыбкой добавил: – Сделаешь, командир? Или в вашем отеле такой же недобор «звезд», как на твоих погонах?

Майор Воробьев склонил голову набок и посмотрел на Данилова с нескрываемым любопытством.

– Ты всегда такой веселый?

– Нет… – пробормотал Стас. – Только по субботам.

– Что ж, у тебя будет время повеселиться. Парни, покажите нашему клиенту его номер. И пусть он ни в чем не знает отказа.

Полицейские сержанты потащили Стаса в камеру, а Воробьев подозвал к себе молодого старлея и тихо распорядился:

– Не кормить и не поить.

– Слушаюсь.

– По лицу не бить, под дых – можно. – Майор усмехнулся. – К завтрашнему утру он у меня шелковым станет. А когда выпущу – рад будет умчаться подальше и навсегда позабыть сюда дорогу.

Глава 6

1

Люди на улицах таращились на Машу, она кивала им, но редко кто из жителей отвечал ей таким же кивком, в основном прохожие отводили взгляды и спешили по своим делам.

Маша остановилась перед большим магазином с вывеской:

«БАКАЛЕЯ»

Она открыла тяжелую дверь и вошла внутрь. В лицо Маше пахнуло сотней разных запахов – специи, сдоба, кофе, копчености, запах выделанной кожи, пластмассы… В первое мгновение у чувствительной к запахам Маши даже слегка закружилась голова.

Потом в голове прояснилось, и она увидела сидевшего за прилавком, у кассы, человека. Она почему-то сразу поняла, что это и есть «Старик Чадов». Это был высокий, пожилой, очень худой мужчина с тонкой шеей и большой головой. Его волосы – седоватые, свисающие на плечи слева и справа от лысого темени – казались грязными. Темные глаза его были глубоко посажены. Лицо избороздили морщины. Возможно, из-за своей худобы старик производил впечатление очень больного и слабого человека. Это впечатление дополняла ужасно заношенная коричневая хламида, в которую он был одет, – не то пальто, не то длинная шерстяная кофта.

– Здравствуйте! – поприветствовала Маша бакалейщика.

Старик откинулся в кресле так, что голова его почти коснулась плаката, висевшего на стене и бодро призывающего покупать «лучшие товары, какие вы только можете найти в нашей стране».

Бакалейщик оценивающе оглядел Машу, при этом глаза его, тусклые и равнодушные, были холоднее могильных камней.

– Мне рекомендовал ваш магазин Игорь Силович Тихонов, – заговорила Маша. – Он сказал, что здесь я могу найти все, что угодно.

– Доктор Тихонов – уважаемый человек, – проговорил Чадов скрипучим голосом. – Не скажу, что я особо рад знакомству с новыми людьми, но раз уж он указал вам на мой магазин – милости прошу.

Любимова чуть прищурилась и спокойно спросила:

– Вам не нравятся чужаки?

– Я человек привычек. Ценю гармонию порядка превыше всего.

– Я не собираюсь нарушать ваш порядок.

– Вы уже его нарушили, – проскрипел бакалейщик.

– Чем же?

– Тем, что приехали сюда.

Маша придала своему лицу максимально доброжелательное выражение и сказала:

– Мне немного странно это слышать. Обычно люди, живущие в таких глухих местах, как ваше, рады увидеть новое лицо.

– Наше место вовсе не «глухое», – проскрипел Чадов. – У нас есть связь с миром. Но если вам удобнее считать нас дикарями…

– Нет-нет, что вы. – Маша смутилась. – Я не считаю вас дикарями. Но согласитесь: образ жизни, который вынуждены вести жители поселка…

– Вынуждены? – Зрачки старика сузились. – Уверяю вас, девушка, нас никто ни к чему не принуждает. У нас в Хамовичах замечательная жизнь. Никто из жителей поселка не голодает, все пристроены и все довольны жизнью. Если на свете и есть «тихая гавань», то она находится в нашем поселке.

– Что ж, в таком случае я рада за вас, – сказала Маша.

Любимова огляделась. Стеллажи с товарами тянулись в глубь магазина. Здесь и в самом деле можно было найти все, что угодно, – от стирального порошка до бисквитных пирожных.

Маша подняла голову и увидела, что в темном углу что-то висит.

– А это что там у вас? – спросила она.

– Это чучело глухаря, – отчеканил бакалейщик. – Его сделал мой сын.

Маша отвела взгляд и передернула плечами. Старик Чадов заметил это.

– Вам не нравятся чучела зверей? – прищурился он.

– У меня был неприятный опыт общения с чучельщиками, – сказала Маша[2].

Чадов внимательно на нее посмотрел. Затем кивнул и сказал:

– Понимаю. В любой профессии есть мерзавцы и негодяи. Впрочем, я вам свой товар не навязываю. Не нравится – поищите себе другой магазин. – Он неприятно, хоть и едва заметно усмехнулся и добавил: – Одна беда: другого такого магазина в нашем поселке нет.

Маша решила сделать еще одну попытку наладить отношения и сказала мягким голосом:

– Простите, я не знаю вашего имени…

– Вам и не нужно его знать, – отрезал Чадов. – Выбирайте товар, платите и уходите.

– Я, собственно, пришла не за товаром.

– Что?

Маша достала фотографию Глеба и показала бакалейщику.

– Скажите, вам знаком этот человек? – спросила она. – Он мой друг и коллега. Приезжал сюда делать репортаж о заводе по розливу воды. Вы его видели?

– Возможно, – глухо проговорил Чадов.

– Он чужак. Вы должны были его запомнить.

– У меня слабое зрение. А память и того хуже.

Маша недоверчиво улыбнулась:

– Вы и меня забудете сразу после того, как я уйду?

– Возможно.

Некоторое время она держала снимок перед глазами старика, затем вздохнула:

– Хорошо. Тогда взгляните, пожалуйста, еще на одну фотографию.

Она достала из сумочки свадебный снимок и показала его Чадову.

– Это свадьба. Невеста выглядит…

– Вы будете что-нибудь покупать? – спросил вдруг старик.

Выражение его лица стало жестоким. Тонкие губы сжались и сделались острыми, как лезвие бритвы, и, глядя на эту перемену, Маша поняла, что этот старик далеко не так безобиден и немощен, как ей показалось вначале.

Маша покачала головой и ответила:

– Нет.

– Тогда не смею вас больше задерживать.

Зрачки Любимовой сузились.

– Не слишком-то это вежливо, – спокойно сказала она.

Старик поморщился:

– Плевать я хотел на вежливость! Это мой магазин!

– Хорошо. Вы правы. – Маша выдержала паузу, заставляя себя успокоиться, затем произнесла: – Я, пожалуй, куплю у вас кое-что. Подскажите, на каком стеллаже у вас стоит белое вино?

Лицо старика передернулось.

– Мы не продаем алкоголь, – сказал он, странно повысив голос.

– Не продаете алкоголь? – Маша удивленно хмыкнула. – Ладно. Тогда я куплю…

– Нет! – рявкнул вдруг Чадов и подался вперед, глядя на нее злыми, как у рассерженного пса, глазами.

Маша опешила.

– Что?

– Я вам ничего не продам!

– Но вы не…

– Вон отсюда! – взвизгнул он вдруг.

«У старика Чадова очень тяжелый характер», – вспомнила Маша слова доктора Тихонова.

«Тяжелый? – подумала она, глядя на его выкаченные глаза и трясущиеся губы. – Да этот старик просто сумасшедший».

Вступать с бакалейщиком в пререкания она не хотела. А потому, не сказав больше ни слова, повернулась и вышла из магазина.

На улице Маша достала из сумочки сигареты и закурила. Поджигая сигарету, Любимова заметила, что пальцы ее слегка подрагивают.

Да уж… Похоже, в этом поселке все сумасшедшие.

После двух-трех затяжек Маша слегка успокоилась. «Пожалуй, не стоило задавать этому старику вопросы, – подумала она. – Но кто же знал, что он придет в такую ярость – и причем совершенно на ровном месте?»

К тому же тот, кто не задает вопросов, никогда не получает ответы. А чем дольше Любимова находилась в этом поселке, тем больше у нее было поводов для размышлений.

Здесь ее ругали, угощали, выгоняли. Но что бы ни делали местные жители, на всем был налет какой-то фальши. И этот налет тревожил Машу все сильнее и сильнее. Кроме того, образ невесты с мертвым цветком в руке никак не выходил у нее из головы. Что случилось с этой бедной девушкой? Где она сейчас? Со дня свадьбы прошел почти год, но, быть может, еще есть шанс ее спасти?

Маша снова глубоко затянулась сигаретой.

«Пожалуй, стоит нанести визит самому главному человеку в Хамовичах», – подумала она.

Тучи на небе сгустились, ветер усилился. Эта часть поселка находилась у подножия холма, поросшего лесом, так что отсюда Любимовой было видно водохранилище. Оно казалось огромным, как море. По поверхности воды ходили большие волны. Над водой с криком носились серые птицы.

Маша перевела взгляд на холм. Лес был подернут туманом, словно серой, холодной дымкой.

– Здравствуйте!

Маша вздрогнула и обернулась. Перед ней стоял парень. Невысокий, худощавый, с острым кадыком, с длинными темными волосами и до глаз заросший бородой. Было видно, что парень еще очень молод, лет двадцати трех – двадцати пяти, но выглядел он каким-то изношенным, потрепанным, словно истершаяся фотография, которую долго носили в кармане. Одет он был в старую коричневую кожаную куртку. На носу криво сидели очки в оловянной оправе.

– Вы подруга Глеба? – спросил парень.

– Да, – отозвалась Маша. – Вы его видели?

– Он заходил в наш магазин. Расспрашивал про нашу жизнь. Но он уехал еще вчера.

Парень протянул руку:

– Меня зовут Степан Чадов. Я сын хозяина магазина. Только не родной, а приемный.

– Я – Маша Любимова. Журналистка.

За последние сутки Мария так часто представлялась журналисткой, что это слово само собой слетало с ее языка.

Маша настороженно смотрела на парня, ожидая, что он окажется очередным сумасшедшим, но парень производил впечатление адекватного человека. Кроме того, лицо его казалось Маше странно знакомым. Словно Маша совсем недавно видела его. Но где?..

– Хотите сигарету? – спросила Маша.

– Нет, – ответил парень. – Я не курю.

В повадках его явственно ощущалась неловкость.

– Это ты сделал чучело глухаря?

– Да. – Парень поправил пальцем кривые очки и вдруг спросил, повысив голос: – Вы думаете, что я такой же, как мой отец?

– А что не так с вашим отцом? – спокойно поинтересовалась Маша.

Он дернул уголком губ:

– Бросьте. Вы думаете, что он сумасшедший.

– Да нет, не думаю.

– Вы в этом уверены?

Маша улыбнулась.

– Пожалуй, нет.

Чуть склонив набок голову, парень смотрел не на Машу, а куда-то ниже, на уровне ее подбородка. Словно опасался, что, посмотрев ей в глаза, установит между ними некую связь, которая обяжет его к дружелюбию, проявлять которое он не собирался.

Немного помолчав, юный бородач разлепил губы и тихо обронил:

– Зря вы это делаете.

– Что именно? – спросила Маша.

– Задаете вопросы. У нас в поселке это не принято.

Маша выдохнула густую струю дыма, сделав это неторопливо, нарочно затягивая движения.

– Хотите совет? – снова заговорил парень.

Любимова чуть прищурила темные глаза:

– Ну?

– Уезжайте отсюда. Вам здесь не место. Ни вам, ни вашему другу, который сидит в полицейском участке.

– Мне в любом случае придется оставаться в Хамовичах – до тех пор, пока моего друга не выпустят, – сказала Маша.

– Вы остановились у доктора Тихонова?

– Да.

– Забудьте о вашем друге. – Парень поднял взгляд и на этот раз посмотрел Маше прямо в глаза. – Уезжайте сами.

– Бросить друга и уехать? – Она сдвинула брови. – А тебе не кажется, что это не по-товарищески?

Парень отвел взгляд:

– Я все сказал.

Маша покачала головой:

– Нет, не все. Я хочу знать, что здесь происходит? Что произошло с девушкой, которая сыграла здесь свадьбу ровно год назад? Чего она боялась? И что с ней сделали?

Парень повернулся и пошел к магазину.

– Степан, постой!

Он на секунду остановился, но тут же ссутулился и быстро пошел дальше. Любимова хотела было последовать за ним, но он открыл дверь и скрылся в магазине. Маша остановилась. Снова встречаться со стариком Чадовым у нее не было никакого желания.

Она швырнула окурок в цементную урну, посмотрела в сторону видневшегося поодаль здания завода, поправила на плече сумку и решительно зашагала к заводским воротам.

2

Две пары глаз провожали Машу Любимову взглядами. Бородатый парень и сутуловатая девушка стояли у окна подсобного помещения магазина, лица обоих были суровы.

Девушка усмехнулась ярко накрашенными губами и презрительно проговорила:

– Порочная тетка из большого города.

– Не называй ее так, – сухо сказал парень.

– Почему? Она же тетка. Сколько ей? Тридцать? Сорок?

Парень поправил пальцем кривые очки.

– Нина, я не хочу это обсуждать.

Девушка взяла его за руку и посмотрела ему в глаза:

– Степан, ты что, запал на нее? Она тебе не подходит, неужели ты этого не понимаешь?

Парень посмотрел на нее насмешливым взглядом.

– А ты?

– Что я? – не поняла девушка.

– Ты мне подходишь?

– Я не это имела в виду. Но если ты спрашиваешь… – Внезапно она улыбнулась, и улыбка ее стала вызывающей и дерзкой.

– Да, я тебе подхожу.

– Ты моя сестра.

– Сводная!

Девушка подняла руку и положила ее на бородатую щеку парня. Он молча поймал ее руку и сильно сжал пальцами.

– Степан… – хрипло проговорила она. – Ты чего?

Он не ответил, но продолжил сжимать пальцы, глядя на девушку хмурым взглядом.

– Степан… – Голос девушки задрожал, в нем появился испуг. – Ты сломаешь мне руку!

Пальцы парня сжимались все сильнее. И тогда она закричала и забилась, пытаясь выдернуть руку, но Степан не отпускал. Несколько секунд он молча, с холодной усмешкой на губах, наблюдал за ее попытками вырваться, а потом разжал пальцы. Нина упала на пол и, выставив перед собой покалеченную руку, заплакала.

– Скажи спасибо, что ты не мужик, – отчеканил Степан. – Была бы мужиком, выставил бы тебе все твои щучьи зубки.

Затем повернулся и пошел к двери.

– Дурак! – крикнула вслед девушка, морщась от боли. – Идиот! Тварь!

Степан остановился, девушка осеклась на хриплом вскрике и испуганно сжалась. Он не стал оборачиваться и после секундной паузы вышел из подсобки.

– Нина, поди сюда! – окликнул ее из магазина сиплый голос старика Чадова.

– Сейчас иду!

– Тащи сюда свою чертову задницу!

– Да иду я!

– Сколько тебя ждать?! Дорогая моя, ты должна расфасовать мыло и мочалки по банным наборам!

В этом «дорогая моя» было все, что угодно, кроме нежности.

– Хорошо, папочка! – отозвалась девушка сладким, но каким-то взвинченным, излишне звенящим голосом. – Я сделаю как ты хочешь! Я ведь всегда делаю как ты хочешь, – тихо, с невыразимой ненавистью добавила она.

– Нина! Ты идешь или нет, чертова девчонка!

Нина закрыла лицо ладонями и тихо всхлипнула.

Глава 7

1

Воздух в камере был спертый, пахло человеческим потом и карболкой. На бетонных стенах виднелись плохо забеленные процарапанные надписи. «Ненавижу ментов!» «Маленькая, я по тебе скучаю!» «Жизнь – дерьмо, свобода – мусор». Свидетельства скуки, тоски, ярости, очумелости.

Глядя на эти надписи, Стас Данилов прикидывал, что бы такого он мог написать, будь у него гвоздь или шуруп.

«Хамовичи – клоака». Неплохо.

«Долой полицейский беспредел!» Смешно.

«Я мент, и я страдаю». Печально.

Стас лежал на привинченной к полу железной кровати, на голом матрасе, закинув руки за голову. На душе у него было тяжело и мрачно. Пока он валялся в камере, Маша вынуждена была действовать одна – на свой страх и риск. А эти Хамовичи, несмотря на внешнее благополучие, – опасное местечко. В этом Стас уже не сомневался.

Данилов вздохнул, посмотрел сквозь решетку на чернявого, усатого сержанта, сидевшего за столом с газетой в руках, и крикнул:

– Эй ты, «я твой дом труба шатал»! Я есть хочу!

– Я не кавказец, – не поворачивая головы, отозвался полицейский.

– Да ну? А по виду – вылитый Мимино.

Полицейский отвлекся от газеты и бросил на Стаса недовольный взгляд.

– А ты что, националист?

– Есть немного, – признался Данилов.

Сержант сдвинул брови и строго сказал:

– Это плохо.

– Почему? – спросил Стас.

– Потому что люди должны жить дружно, – назидательно произнес полицейский.

– Тогда открой дверцу и выпусти меня отсюда.

– Выпущу. Когда старший прикажет.

Стас вздохнул. Некоторое время он молча лежал на кровати, потом поднялся и стал прохаживаться по камере, размышляя о том, что делать дальше.

Небо за окном становилось все темнее. Кажется, сумерки в этом поселке наступали быстрее, чем в Москве. Вероятно, из-за холмов. И из-за повышенной влажности воздуха, который плохо пропускал солнечные лучи. Впрочем, возможно, все это ерунда.

Стас тряхнул головой, прогоняя никчемные мысли. Полицейский продолжал читать газету, время от времени бросая в окно встревоженные взгляды, и это не укрылось от Стаса.

– Боишься темноты? – поинтересовался он у полицейского.

Сержант не отозвался.

– Правильно делаешь. По ночам из темноты выходят бесы, хватают загулявшихся грешников и тащат их в ад. А тебе, между нами, девочками, говоря, там самое место.

Усатого полицейского замечание Стаса, похоже, обидело.

– Почему это мне место в аду? – спросил он, нахмурившись.

– Потому что невинного человека в клетке держишь! За это тебя твой Аллах по головке не погладит!

Лицо сержанта слегка побагровело.

– Я не мусульманин, – хрипло сказал он.

– Да ну? А кто тогда? Не индус же.

– Я такой же русский, как ты. И крещеный в церкви.

– Тем более, – сказал Стас. – Гореть тебе в аду, парень.

– А тебе – торчать в клетке до утра, как дикому зверю, – огрызнулся полицейский.

Стас ухмыльнулся, а полицейский снова удовлетворенно уставился в свою газету. Данилов еще немного походил по камере, потом остановился у прутьев решетки и стал внимательно смотреть на полицейского. Тот снова оторвался от газеты и с прежней тревогой посмотрел в окно. Стас усмехнулся и громко проговорил:

– Странно получается, джигит: в клетке сижу я, а дрожишь ты. Почему так, а?

– Пошел ты, – огрызнулся полицейский.

Стас засмеялся, довольный тем, что задел собеседника, и продолжил расхаживать по своей тесной камере. Продолжалось это еще несколько минут, после чего полицейский не выдержал.

– Долго ты еще будешь ходить туда-сюда? – нервно спросил он.

– Врачи утверждают, что ходить пешком полезно, – ответил Стас. – А у меня нет оснований им не доверять.

Сержант что-то тихо проворчал себе под нос, тряхнул в руках газету и снова уставился на ее желтоватые страницы. Еще минут пятнадцать прошло в тишине. Все это время полицейский сидел неподвижно, а Стас прохаживался по камере.

Наконец черноусый полицейский сложил свою газету и положил ее на стол. Закинул руки за голову и потянулся, хрустнув костями.

– Что такое? – спросил Данилов. – Спинка затекла? Хочешь, я сделаю тебе массаж?

Полицейский осклабился, отчего черные усы его поднялись кверху.

– Так ты у нас массажист? А я думал, ты работаешь в уголовном розыске.

– Работаю, – согласился Стас. – А в свободное от поимки преступников время подрабатываю массажистом. А еще – слесарем-сантехником, патологоанатомом и инструктором по аэробике. А по вторникам я вышиваю крестиком. Видел бы ты мои вышивки, джигит, – глаз бы не смог отвести! Хочешь, и тебе что-нибудь вышью?

Полицейский хмыкнул.

– Трепло ты, – недовольно сказал он.

– А ты грубиян. – Стас подвигал плечами, зевнул. – Слушай, приятель, не сгоняешь в магазин за пивом? Очень хочется пить, прямо горло сушит.

– Так ты еще и алкоголик?

– Я? Что ты! Пара рюмок – и я у караоке. Просто пить хочется, а воду ты мне не даешь. Должно быть, старший тебе запретил. Но ведь про пиво он ничего не говорил, верно?

Сержант молчал, усмехаясь в усы.

– Так сбегаешь или нет? – снова поинтересовался Стас.

– Перебьешься, – отчеканил полицейский.

Данилов снова подвигал плечами, потянулся. Затем сказал:

– Скучный ты, джигит. Слишком правильный. Девушки таких не любят.

– Тебе-то откуда знать? – лениво спросил сержант.

– Я в таких вещах специалист. Был бы ты красивой девушкой – давно открыл бы клетку и выпустил меня на волю.

– Я тебе не красивая девушка, – сказал полицейский.

– Вижу. – Стас вздохнул. – Ты уродливый мент.

Он снова зевнул. Прошелся туда-сюда по камере, остановился и спросил:

– Слышь, джигит? А чего ты все время в окно пялишься? Чего-то боишься?

– Отстань, – сухо проговорил полицейский.

– Значит, точно боишься. Расскажи, чего именно, и побоимся вместе.

– Отстань, сказал!

– Опять грубишь. Нет, правда, – чего вы боитесь? Волков, которые забредут в поселок из леса?

Сержант насупился и глухо пробормотал:

– Есть твари пострашнее волков.

– Это какие же?

По лицу полицейского пробежала тень.

– Не твое дело, – произнес он, и в голосе его послышалась досада, как у человека, который случайно сболтнул лишнее и теперь злится на себя за это.

– Ты меня заинтриговал, – сказал Стас. И тоже посмотрел в окно.

То ли тревога сержанта передалась и ему, то ли из сгущающихся сумерек впрямь повеяло чем-то неприятным и тревожным, но Стас вдруг почувствовал себя неуютно. Нельзя сказать, что он до сих пор наслаждался уютом, но беспокойство, тенью скользнувшее по его сердцу, было иного рода. В нем словно присутствовало что-то… потустороннее.

Стас отвел взгляд от окна.

«Черт знает что такое, – недовольно подумал он. – Взрослый, сильный мужик, а боюсь темноты. Видел бы меня сейчас Толик Волохов».

Еще минут пять Стас прохаживался по камере, а потом вдруг резко остановился, несколько секунд стоял как вкопанный, а потом пошатнулся и с грохотом повалился на пол.

– Эй! – окликнул полицейский, привставая со стула. – Эй, ты чего?

– Зады… хаюсь, – прохрипел Стас.

Полицейский слегка побледнел, но тут же испуг на его лице сменился усмешкой.

– Придуриваешься, да?

Стас не ответил. Тело его выгнулось дугой, каблуки ботинок замолотили по полу, лицо побагровело.

– Эй, не шути так!

Стас продолжал корчиться в судорогах. Полицейский чертыхнулся, вскочил из-за стола, схватил ключи и бросился к клетке. Быстро отпер дверь, вбежал в камеру, склонился над хрипящим Даниловым и…

Ребро правой ладони Стаса врезалось сержанту в шею. Тот повалился на бок. В мгновение ока Стас оседлал его, перевернул за живот, заломил руки, после чего, действуя быстро, холодно и расчетливо, снял с пояса полицейского наручники и защелкнул их на запястьях бедолаги.

Сержант приподнял голову от пола и хрипло проговорил:

– Ты… гад… зачем?

– Так было нужно, – ответил ему Стас. – Прости, джигит.

– Ты не понимаешь… – прохрипел полицейский.

– Ничего. Разберусь по ходу.

Не обращая больше внимания на дерганья полицейского, Стас обыскал его карманы, нашел удостоверение, раскрыл его, повернул к свету и прочел:

– Георгий Леванович Лория. – Хмыкнул и обронил: – Все-таки джигит.

Удостоверение Стас снова засунул в карман полицейскому. Затем достал у того из кобуры пистолет «ПМ» и сунул его себе за брючный ремень.

– Мой ствол у майора? – сухо спросил Стас.

– Да, – сдавленно ответил полицейский.

– Ясно. Ну что ж, теперь давай поговорим. Начнем с главного. Ты видел Глеба Корсака, так?

– Пошел ты…

— Неправильный ответ.

Стас взял сержанта рукою за всклокоченные волосы, слегка приподнял его голову, а потом резко пристукнул беднягу лбом об пол.

Полицейский застонал.

– Повторяю свой вопрос: ты видел Глеба Корсака?

– Да… – прохрипел сержант. – Видел.

– Что с ним произошло?

– Он сидел… в камере…

– За что вы его упекли?

– Вопросы… Слишком много вопросов.

– О чем он спрашивал?

– О многом… Про водохранилище… И про девушку…

– Про какую девушку?

– Свадьба… У него была фотография… Свадебная…

– Что это была за свадьба? Кто невеста? Отвечай!

– Ее зовут Илона… Илона Сафронова…

– Что с ней случилось? Говори!

Стас снова схватил полицейского за волосы. С улицы донесся звук подъезжающей машины. Фары окатили окно и потолок желтым светом.

– Твою мать, – мрачно выругался Стас.

Он достал из кармана носовой платок, смял его в комок.

– Поверни голову набок и открой рот!

Сержант послушно повернул голову.

– Теперь рот. Живо!

Он разомкнул губы. Данилов грубо запихал ему в рот платок. Полицейский замычал, задергался, выкатил глаза. Стас успокаивающе погладил его по плечу:

– Ну-ну-ну. Не будь таким горячим, джигит. Это ненадолго. Бог терпел и нам велел. Все будет хорошо.

Он подхватил с пола ключи, поднялся на ноги, вышел из клетки и запер ее на замок. Ключи Стас положил себе в карман.

2

Два охранника в синих мундирах ввели Машу в просторный кабинет, обшитый деревом. Посреди кабинета стоял огромный антикварный стол, покрытый зеленым сукном. На стенах висели графики, таблицы и какие-то дипломы в красивых рамах. За столом сидел бизнесмен Илья Львович Рутберг – широкоплечий, импозантный мужчина, с темными, волнистыми, чуть тронутыми сединой волосами.

Он пролистывал какие-то деловые бумаги, расставляя подписи, и был так углублен в работу, что не сразу поднял голову. Один из охранников осторожно кашлянул в кулак.

Бизнесмен Рутберг взглянул на вошедших.

– Что такое? – спросил он сочным, красивым голосом.

– Это журналистка, – робко проговорил охранник. – Вы велели ее впустить.

– Ах да! – Рутберг поднял левую руку и указал Маше золотым «Паркером» на кресло рядом со столом: – Присаживайтесь, пожалуйста!

Маша прошла к креслу, а Илья Львович посмотрел на охранников и небрежно сказал им:

– Вы свободны.

Охранники тотчас развернулись и бесшумно покинули кабинет, плотно, но аккуратно притворив за собой дверь. Бизнесмен отложил ручку и с любопытством взглянул на Машу. Она, в свою очередь, с таким же любопытством посмотрела на него. Он и впрямь был немного похож на пятидесятилетнего Алена Делона. Такие же синие глаза, такие же мешки под глазами, только тон лица более смуглый, а подбородок очерчен твердой линией.

– Итак, вы журналистка, – не то спросил, не то констатировал Рутберг.

– Да, – сказала Маша. – Я представляю газету «Новая Москва».

Бизнесмен усмехнулся.

– А какое отношение «Новая Москва» имеет к нашему поселку? Мы – всего лишь крошечное пятнышко на огромной карте страны, затерянное среди лесов, озер и гор.

– В своей газете мы пишем не только о Москве, – сказала Любимова. – Мы готовим специальный номер, посвященный российским бизнесменам.

– И почему же ваш выбор пал на меня?

– Потому что вы представляетесь нам очень интересной личностью. Ваша «штаб-квартира» находится не в Москве, а здесь, в Хамовичах. Свой бизнес вы начали в девяностых годах практически с нуля. Да и начинали не как все – не с пошива вареных джинсов и не с перепродажи компьютеров, а с завода минеральной воды и рыбного хозяйства.

– Я занимаюсь не только этим, – возразил Рутберг.

– Я знаю, – кивнула Маша. – У вас несколько предприятий по всей стране, и даже есть филиалы за рубежом. Но начало вашей «империи» было положено именно здесь, в Хамовичах.

– Империи? – Илья Львович хмыкнул. – Слишком громкое слово. Я не миллиардер-олигарх. У меня нет нефтяных вышек и газопроводов.

– Это спорный вопрос, – осторожно проговорила Маша, продолжая изучать реакцию бизнесмена. – Насколько я знаю, у вас есть крупные пакеты акций и в сырьевом бизнесе.

Рутберг улыбнулся:

– Вижу, вы неплохо подготовились к интервью. Простите, как вас зовут?

– Мария Александровна.

– Что ж… – Он развел руками и доброжелательно проговорил: – Пожалуйста, Мария Александровна, я к вашим услугам. С чего хотите начать?

Маша достала из сумочки блокнот и ручку. Взглянула на бизнесмена.

– Перед поездкой я просматривала прессу. Там говорится о вашем брате, который был известным ученым-физиком…

– Да. Это так. Но мой брат давно умер.

– Что с ним случилось?

– Он не умел плавать.

– А разве он утонул?

– Простите, я выразился фигурально. Знаете, владеть чем-то – это ответственность, нагрузка. Но и свобода. Начав свой бизнес, ты обязан постоянно его развивать. Если ты остановился – тебя начинает сносить течением. Есть только один способ спастись – плыть. Ты гребешь, гребешь, даже если устал. А мой брат… он не смог грести. Он опустил руки.

Взгляд Маши упал на фотографию, стоявшую на столе. На ней была изображена девочка лет двенадцати, улыбчивая, белокурая, с огромными белыми бантами на голове.

Рутберг проследил за ее взглядом, нахмурился и сказал:

– Это моя племянница Кира. Дочь моего брата. К сожалению, она тоже умерла.

– Красивая была девочка.

– Да. – Синие глаза Ильи Львовича стали задумчивыми. – У меня никогда не было собственных детей, поэтому я любил Киру как свою родную дочь. Но не будем о грустном.

– Расскажите, пожалуйста, о своем брате.

Бизнесмен слегка прищурился.

– А почему он вас интересует?

– Он умер в тот момент, когда началось ваше восхождение на бизнес-олимп. А мы с вами решили начать рассказ с «самого истока».

– С истока? – Рутберг внимательно посмотрел на Машу, и под этим тяжелым взглядом сильного, властного мужчины ей стало слегка неуютно. – Что ж, давайте начнем.

Он произнес это таким голосом, словно дал старт странной игре, которую он не любил, но которая по какой-то причине развлекала его.

Маша приступила к интервью:

– Вы с братом были близнецы, верно?

– Да. Хотя мы с ним были не слишком-то похожи. Он даже ростом был пониже. Да мы никогда и не стремились к тому, чтобы быть похожими. Скорее – наоборот. Мы оба занялись наукой, но вскоре я понял, что меня это не слишком привлекает. Администрирование и управление – вот мой конек. А мой брат Лева – он был просто одержим наукой. Он был из тех ученых, которые, не задумываясь, готовы ввести себе в кровь экспериментальную вакцину. В конце восьмидесятых ему предложили возглавить НИИ. Вернее – одну из лабораторий. Лаборатория эта занималась физикой высоких частот и располагалась здесь, в Хамовичах. В ту пору это был не поселок, а город. Небольшой, но вполне респектабельный.

– Где именно располагалась лаборатория?

– А вас и это интересует?

– Да.

– Она была на холме. С западной части поселка.

– На том, который спускается к водохранилищу?

– Да. Сейчас она полуразрушена, но тогда выглядела совершено иначе. Я прекрасно понимал, что наше подразделение – периферийное, но мой брат Лев принял это как дар судьбы. Он с энтузиазмом взялся за работу. Ну, и меня привлек. Я отвечал за финансовую часть исследований, занимался администрированием, вел переговоры и так далее. В общем, делал все то, от чего воротил нос мой брат.

Маша достала из сумки пачку сигарет. Илья Львович посмотрел на пачку и нахмурился.

– Простите.

Маша хотела убрать сигареты, но Рутберг сказал:

– Ничего, курите. Я проветрю кабинет после вашего ухода.

Любимова закурила, посмотрела на бизнесмена сквозь облачко бледно-голубого дыма и сказала:

– Продолжайте, пожалуйста.

– Спасибо, что разрешили. – Рутберг провел ладонью по волосам. Рука у него была большая, красивая, загорелая.

– В девяносто четвертом году, – продолжил он, – после развала страны и начавшегося бардака исследования закрыли, а лабораторию распустили. Мы с братом оказались не у дел. Я довольно быстро нашел себе новое занятие – основал завод по розливу минеральной воды, а потом и консервный заводик. А вот мой брат захандрил. В моих бизнес-проектах он участвовать не хотел. Все мечтал о возобновлении исследований. Сколотил бригаду из бывших единомышленников-лаборантов, старался поддерживать лабораторию в рабочем режиме, но потом… сдался.

– И в чем это выражалось?

– В том же, в чем и у всех, – Лев запил. Густо, по-черному. Стал агрессивным, обвинял меня в том, что я предал науку, требовал, чтобы я вложил свои деньги в возрождение лаборатории. Но какие там деньги? Дело только начинало развиваться, мне едва хватало средств на развитие бизнеса и на выплату зарплат рабочим. Но Леву подобные вещи не волновали. Он был выше всего этого.

Рутберг помолчал, о чем-то хмуро размышляя. Затем продолжил:

– Наш городок был на грани вымирания, но мне удалось вытащить его из ямы. Я спас Хамовичи. Однако я не спас своего брата.

– Что с ним произошло?

– В девяносто пятом у него умерла жена. Подхватила крупозную пневмонию и сгорела буквально за неделю. С этого момента жизнь Льва окончательно покатилась под откос. Он забросил дочь, запил еще сильнее.

При упоминании о дочери Льва Львовича Рутберга Маша посмотрела на фотографию девочки, стоявшую на столе.

– Я сделал еще одну попытку примирения, – продолжил между тем Илья Львович. – Я предложил Льву войти в дело, но он отказался, вновь заявив, что он ученый, а не бизнесмен. Он все еще тешил себя иллюзией продолжить исследования. Я пытался ему объяснить, что бардак в стране – это всерьез и надолго, но он меня не слушал.

В конце концов, мы снова рассорились. Хотя к тому моменту он успел перессориться со всем городом. Он кричал о том, что мы буржуи и сукины дети, твердил о каких-то махинациях, которые я проворачиваю… Сколотил вокруг себя компанию таких же алкашей, и они время от времени забрасывали мою контору бутылками и камнями. Я пытался уговаривать, увещевать, только что на коленях не ползал… А потом просто махнул на это рукой. Мне осталось только терпеть. Обиднее всего было за Киру. Я пытался что-то сделать, хотел дать денег на ее содержание, отправить ее в Москву или за границу, в хорошую школу… Но Лев и слышать об этом не хотел. Он обожал дочку и твердил, что никогда не отпустил ее от себя. Думаю, она напоминала ему умершую жену.

Илья Львович задумчиво посмотрел на портрет девочки, и веки его слегка дрогнули. Он отвел взгляд от портрета – так, словно тот обжег ему зрачки. После чего заговорил снова:

– Долго это продолжаться не могло, и вскоре пришла настоящая беда. Кира, к тому времени уже подросток, перестала ночевать дома. До утра шлялась по разным компаниям, дружила с мальчиками, ну и тому подобное. Я пробовал ее урезонить и наверняка смог бы это сделать, если бы Лева не вмешивался в наше общение. Однажды вечером Кира ушла из дома и не вернулась. А утром ее тело нашли на окраине поселка. Кто-то убил ее. Воткнул нож ей в шею.

Рутберг остановился, поднял руку и приложил ее ко лбу. Посидел так несколько секунд, потом отнял руку (на коже его поблескивали капли пота) и сказал:

– Леву это известие свело с ума. Он бродил по городу с бутылкой в руке, ругался с прохожими и соседями, ночевал на улице… А потом… Потом случился пожар, и мой брат сгорел в собственном доме. По всей вероятности, напился и заснул с зажженной сигаретой. Как ни парадоксально, в тот день люди праздновали День города. Люди пили от радости, а мой брат – от горя. Они готовились к новой жизни, он – доживал свои последние минуты… Печальный парадокс.

Илья Львович вздохнул и заключил:

– Вот, собственно, и вся история. Что еще вас интересует?

Маша молчала, не зная, что сказать. Откровенность бизнесмена немного ошеломила ее. Он вел себя как человек, который впервые получил возможность выговориться. Наконец Маша взяла себя в руки и смущенно произнесла:

– Убийцу Киры нашли?

Илья Львович покачал головой:

– Нет. Первоначально в убийстве подозревали одного мальчика… Кира с ним дружила. Но улик против парня никаких не было.

– А что с лабораторией? Она когда-нибудь будет восстановлена?

Рутберг покачал головой.

– Вряд ли. Насколько я знаю, несколько лет назад одна госструктура стала подумывать о ее восстановлении, но дальше разговоров дело не двинулось.

– Грустная история, – сказала Маша. – Значит, ваш брат был очень амбициозным человеком.

Илья Львович вздохнул:

– Не то слово. В нем это было – стремление побеждать, жажда властвовать над умами. Знаете, однажды Лева сказал мне в подпитии (а слабость к спиртному он питал со студенческой скамьи): «Знаешь, Илюша, а ведь политики и бизнесмены – это всего лишь дрессированные зверушки, которых научили паре-тройке нехитрых трюков. Настоящую историю делают ученые. Они, а не эти клоуны из телевизора. Должен наконец прийти человек, который докажет этот тезис, сделает его очевидным».

– Вы думаете, он имел в виду себя?

Илья Львович пожал плечами:

– Не знаю. Но с легкостью это допускаю. Я не любил подобные беседы и никогда не возражал Леве. Впрочем, возражать ему было невозможно – он абсолютно не выносил, когда с ним спорили. Кстати, один из главных помощников моего брата все еще живет здесь. Это доктор Тихонов.

– Игорь Силович?

Рутберг кивнул:

– Да. Они работали над исследовательской программой вдвоем. Но Тихонов оказался не таким упертым и оголтелым. Он довольно быстро приспособился к новым условиям. Оставил науку, занялся врачебной практикой – благо по своему первому образованию он врач.

Пока Маша переваривала эту новость, Рутберг заговорил снова, и голос его зазвучал печально и раздумчиво:

– Вы знаете, в последние годы я не так уж часто бываю в Хамовичах. Мой бизнес разросся и, как говорится, шагнул за границы поселка. Кроме того, я не очень люблю здесь бывать. Слишком много неприятных воспоминаний связано у меня с этим местом.

– Это ваш вертолет кружил над поселком? – спросила вдруг Маша.

Рутберг удивленно приподнял брови:

– Вертолет?.. Да.

– Красивый, – похвалила Любимова. – «Еврокоптер»?

Он покачал головой:

– Нет. Наш, российский, «Ка-226Т».

– Илья Львович, я хотела узнать: почему здесь так плохо с телефонной связью? Даже обычной междугородней нет.

– Да, мне это тоже не нравится. Я много раз поднимал этот вопрос, готов был и кабель протянуть, и вышку поставить. Все это за свой счет, разумеется. Но каждый раз поселковый совет отказывался.

– Может, стоило обратиться напрямую к жителям?

– Как ни странно – поселковый совет выражает общее мнение. Нам с вами трудно понять здешних людей. Они отрезаны от мира и давно привыкли к своему положению. Более того – они считают его в какой-то степени выигрышным.

– Почему?

Рутберг наморщил высокий, благородный лоб.

– Сложный вопрос… Вероятно, они находят особое удовольствие в том, чтобы жить в своем тихом омуте и не волноваться о том, что происходит в «страшном, суетном и жестоком мире». Отчасти я могу их понять. Кроме того, доктор Тихонов много лет доказывает, что мобильная связь вредна для здоровья. Как и вообще вся современная техника. Он прочно втемяшил в головы посельчан этот миф, заставив их отказаться от многих благ цивилизации. Микроволновые печи, например, в Хамовичах тоже никто не использует. Тут даже компьютеров раз-два и обчелся. И, разумеется, никакого Интернета.

– Северная Корея какая-то, – возмущенно проговорила Маша, которая, подобно прочим жителям современных мегаполисов, не представляла себе жизни без мобильника, микроволновки и хорошего компьютера с выходом в Интернет.

Рутберг развел руками:

– Ничего не попишешь. Думаю, у местных жителей это в крови.

– Что именно?

– Неприятие всего нового. До революции здесь была деревенька староверов. От староверов не осталось и следа, а вот их взгляды во многом передались и нынешним жителям Хамовичей. Уж не знаю, что тут больше сработало: генетика или география.

Бизнесмен поднял руку, чуть отвел рукав дорогого пиджака и посмотрел на часы.

– Мне пора заниматься делами, Мария Александровна.

– Мы можем еще встретиться?

Он внимательно посмотрел на Любимову и сказал, понизив голос:

– Почему бы и нет?

– Это было бы здорово, – улыбнулась Маша. – И еще один вопрос. Если мне понадобится связаться с Москвой – могу я воспользоваться вашим спутниковым телефоном?

– Конечно. Только желательно, чтобы вы предварительно позвонили моему секретарю по поселковой линии связи и узнали, на месте ли я.

– А если вас не будет на месте?

Рутберг вежливо улыбнулся:

– Думаю, мы сможем найти выход.

3

Ветер усилился. Он уже не просто шелестел желтеющей листвой, а раскачивал ветви. Небо все сплошь было затянуто тучами, воздух потемнел, наступили ранние сумерки. Со стороны водохранилища доносился шум волн, тянуло запахом воды и водорослей.

«Кажется, и впрямь собирается ураган», – подумала Маша, тревожно посмотрев на небо.

Она зябко передернула плечами и подняла воротник плаща. Затем огляделась и увидела двух женщин, шагающих по тротуару.

– Простите! – окликнула их Маша. – Вы не подскажите, где тут кафе?

Женщины остановились как вкопанные и уставились на Любимову.

– Кафе! – повторила она. – Мне нужно кафе!

Одна из женщин молча подняла руку и указала на улочку, уходящую влево и вверх.

– Спасибо!

Женщины отвели от нее глаза, ссутулились и быстро зашагали дальше. Любимова проводила их задумчивым взглядом. Машинально достала из сумочки сигареты, но передумала и сунула пачку обратно. Новый порыв ветра заставил ее поежиться.

– Умру, если не выпью чашку горячего кофе, – проговорила Маша.

Она повернулась к переулку и двинулась в путь.

Прохожие теперь попадались чаще. Видимо, рабочий день на местных предприятиях уже закончился. Но все они, и женщины, и мужчины, выглядели угрюмыми и чем-то озабоченными. Шли по улице торопливо, сунув руки в карманы курток и плащей и не глядя друг на друга.

Вскоре Маша увидела то, что искала. Это было такое же серое здание, как и прочие. От других оно отличалось только большими окнами-витринами. На одной из витрин было написано красными буквами:

«КАФЕ».

«Весьма доходчиво», – подумала Маша.

Она вошла внутрь и с удовольствием вдохнула ноздрями теплый воздух, пропитанный ароматами кофе и свежей выпечки.

Обстановка в зале была скромная. Столики, накрытые клетчатыми скатерками, алюминиевые стулья, барная стойка у дальней стены. На стенах – старые советские плакаты.

Народу в кафе было мало, большинство столиков пустовало. У окна сидел небритый мужчина в кепке и пил чай. За два столика от него расположились две молодые девушки. Они пили кофе с пирожными и тихо о чем-то переговаривались. За самым дальним столиком сидела семейная пара, оба полные, уже в возрасте, перед ними стояли бокалы с коктейлями.

Маша села за ближайший столик. Расстегнула плащ, сняла шарфик, досадуя на то, что здесь нет вешалки. К столику подошла официантка – мощная женщина лет сорока с большой грудью и неумело высветленными волосами. Одета она была по советской ресторанной моде – цветастая кофточка, юбка, белый фартук, к волосам приколота крошечная белая шапочка-гребень.

– Что желаете? – осведомилась официантка сухим голосом, глядя куда-то мимо Маши.

– Бокал белого вина.

– В нашем поселке не продают спиртное, – отчеканила официантка.

– Как не продают? – удивилась Маша. – Почему?

– Это никому не нужно. В Хамовичах нет пьяниц.

– Ясно, – проговорила Маша, хотя ей ничего не было ясно. – А… как насчет кофе с пряностями?

– Что?

— Гвоздика, корица…

– У нас есть черный и с молоком, – отчеканила официантка. – Сахар уже на столе. Будете заказывать?

– Да. Мне, пожалуйста, черный.

– Рогалик, сырная слойка, булочка с маком?

Маша покачала головой:

– Нет, спасибо. Просто кофе.

Официантка повернулась и удалилась, вихляя тяжелыми, литыми бедрами.

Любимова устроилась поудобнее, достала из сумки блокнот, раскрыла его и положила на стол.

«Хамовичи. Невеста. Пещера с собаками. Егерь. Огонь. Ищи на холме».

Маша задумалась. Итак, до Хамовичей она добралась. Насчет невесты узнать пока ничего не удалось. А что касается холма… Видимо, Глеб говорил о самом высоком из холмов, о том, на котором расположена заброшенная лаборатория.

«Пещера с собаками» оставалась загадкой. Местные жители боятся выходить на улицу с наступлением темноты, опасаясь нападения диких животных. Быть может, все это как-то связано между собой?

Насчет егеря тоже ничего пока не ясно.

В общем, впереди много работы, но и препятствий тоже много.

К столику подошла официантка с подносом, на котором стояло несколько чашек. Одну чашку поставила перед Машей.

– Что-нибудь еще? – спросила она тем же сухим и неприветливым голосом, что и прежде.

– Нет, спасибо.

– Тогда сразу рассчитайтесь.

– Сразу? Хорошо, сколько с меня?

– Пятьдесят рублей, – отчеканила официантка.

Маша достала из сумочки кошелек, отсчитала пятьдесят рублей мелочью и высыпала монетки на стол. Официантка поставила поднос, сгребла деньги в ладонь и убрала их в карман. Взяла поднос и собралась идти, но Маша окликнула ее:

– Подождите. Можно вас спросить?

– О чем? – буркнула официантка.

– Без малого год назад в поселке праздновали свадьбу…

Поднос выскользнул из пальцев официантки и рухнул со всем содержимым на пол. Раздался оглушительный грохот. Все, кто был в кафе, повернули голову и уставились на Машу и официантку.

– Черт… – с досадой проговорила Любимова. – Простите, если это из-за меня. Я…

Официантка нагнулась, чтобы поднять поднос и в ту же секунду очень тихо проговорила, не глядя на Машу:

– Уезжайте отсюда. Уезжайте!

– Что?

Официантка собрала на поднос осколки, выпрямилась и, ни слова больше не говоря, удалилась в подсобку.

Маша заметила, что все посетители кафе все еще смотрят в ее сторону. Это было неприятно. Маша сделала глоток кофе, поставила чашку и поднялась из-за стола.

Не прошло и минуты, как она вышла из кафе. Ветер слегка утих, но поменял направление и стал холодным и влажным. Маша знала, что посетители продолжают на нее смотреть – через окна-витрины.

– Ну и пусть, – пробормотала она и достала сигарету.

Щелкнула зажигалкой, но едва собралась прикурить, как увидела на углу дома невысокую и стройную девичью фигурку. Девушка, одетая в короткую черную болоньевую курточку и мини-юбку, стояла, привалившись к стене, сунув руки в карманы, и смотрела на Машу.

Неумело подкрашенные веки, размазанная губная помада… Маша ее узнала. Девушка это поняла и резко повернулась, намереваясь уйти.

– Постой! – окликнула ее Маша. – Подожди, я не собираюсь с тобой ругаться!

Девушка остановилась, развернулась и с вызовом посмотрела на Машу. Любимова отбросила сигарету и быстро подошла к девушке. Остановилась перед ней, посмотрела в глаза и спросила:

– Это ведь ты сделала?

– Что? – отозвалась девушка нагловатым голосом.

– Проделала дыры в моей фотографии.

Ярко накрашенные губы нагло улыбнулись.

– Я.

– Зачем?

– Захотела и сделала.

Маша чуть прищурила глаза.

– Ты видела Глеба, правда? – спросила она вдруг. – И говорила с ним.

Незнакомка отвела было взгляд, но снова с вызовом посмотрела на Машу.

– Он сказал, что у него есть девушка, – произнесла она звенящим голосом. – И показал вашу фотографию.

– Как эта фотография попала к тебе?

– Я ее украла.

– Зачем?

Губы девицы дрогнули, в глазах появилась неуверенность и что-то, отдаленно похожее на смущение. Обесцвеченные, чуть завитые волосы, прическа каре, подчеркнутые тенями скулы… И вдруг Маша догадалась.

– Ты хотела быть похожей на меня?

– Вот еще! – Девушка вскинула руки к голове, отчего украшавшие их браслеты звякнули, и с силой пригладила ладонью волосы. – С чего бы мне этого хотеть?

Острый подбородок девицы нацелился на Машу с выражением такого негодования, что на мгновение Маша почти испугалась: а ну как девчонка набросится на нее? Длинные ногти на ее руках выглядели устрашающе, а широко распахнутые глаза сверкали лихорадочным блеском. Но, к счастью, девочка не пошла дальше испепеляющих взглядов.

– Ты права, – сказала Маша. – Тебе незачем этого хотеть, потому что ты очень симпатичная девушка.

Губы юной незнакомки снова дрогнули, но на этот раз по-иному.

– Вы правда так думаете?

– Конечно. Но ты слишком злоупотребляешь косметикой. В твоем возрасте это выглядит немного нелепо. Как тебя зовут?

– Я Нина.

– Приятно познакомиться, Нина. Меня зовут Маша. Маша Любимова. Я…

– Я знаю, кто вы! – громким, слегка взвинченным голосом перебила Нина. – Вы ищете Илону Сафронову, да?! Я покажу вам! Идемте!

А в следующий миг девушка схватила Машу за руку и потащила за собой.

– Подожди! – окликнула Маша. – Кто такая Илона Сафронова?

Нина обернулась, посмотрела на Машу, нахмурилась и сказала:

– Он про нее спрашивал.

– Кто «он»?

– Глеб!

– Он говорил с тобой?

– Он спрашивал про Илону. Идем же!

Она снова попыталась схватить Машу за руку, но та не дала, быстро достала из кармана обгоревшую свадебную фотографию и показала ее Нине.

– Ты говоришь про эту девушку?

Нина скользнула взглядом по изображению и кивнула:

– Да! Идем!

На этот раз Маша не стала сопротивляться.

Они шли быстро. Прохожие таращили на них удивленные глаза, провожали их недовольными взглядами.

Они дошли до западной границы поселка, свернули в лесополосу, прошли с полкилометра широкой тропой, а затем вышли к высокому железному забору.

– Здесь можно пройти! – сказала Нина. – Ты сможешь, ты худая!

С этими словами она ловко скользнула между прутьями забора, повернулась и нетерпеливо посмотрела на Машу. Та, поколебавшись пару секунд, последовала примеру Нины и вскоре оказалась на той стороне.

– Где мы? – спросила Маша. – Что это за мес…

И вдруг осеклась, устремив взгляд на ряды надгробий, которые она не сразу разглядела в сумерках.

– Это… кладбище? – прерывающимся голосом спросила Любимова.

– Да! Идем! Здесь недалеко!

И они пошли по кладбищу, петляя по тропкам между надгробий, между каменных плит с выбитыми крестами и именами, подкрашенными позолотой или бронзянкой…

* * *

Когда-то в детстве, в те дни, когда Маше приходилось посещать с мамой могилу бабушки и дедушки, она (пока мама приводила в порядок могилки, вырывала траву и подкрашивала буквы) обожала бродить по кладбищу и разглядывать фотографии.

При свете дня мертвецы казались ей совсем не страшными. И даже наоборот. Многие из них улыбались Маше и смотрели на нее приветливо, почти по-дружески. И еще – почти все они были красивы. Гораздо красивее тех людей, которые обычно ходят по улицам. Причина этого была проста: люди выбирали для надгробий своих родственников их лучшие фотографии. Удачный ракурс, хорошее освещение – а там, где ничто не могло помочь, помогала ретушь, сделанная профессиональным фотографом.

На фотографиях, привинченных к надгробиям, все мертвецы были красивы. Кроме разве что совсем уж старых бабушек и дедушек. Но таких было мало, поскольку родственники обычно предпочитали помещать на надгробиях своих стариков фотографии из прошлого.

Вот лежит старушка, дожившая до восьмидесяти семи лет, превративших ее в полную развалину, а с фотографии на маленькую Машу смотрит молодая женщина в летном шлеме и с букетом цветов в руках. Запрокинув голову, она весело улыбается фотографу, а на погонах у нее поблескивают лейтенантские звездочки.

А вот этому серьезному, красивому, загорелому парню на фотографии (светлые глаза, аккуратная стрижка, белая летняя рубашка) не дашь и сорока, тогда как даты, выбитые на надгробии, ясно говорят о том, что прожил он шестьдесят три года и умер холодным январским днем.

Удивительно! И прекрасно! Словно спор нестареющей души и бренного тела продолжался даже после смерти человека.

Так майор Любимова воспринимала кладбища в детстве. И сейчас, шагая следом за Ниной, она ловила себя на том, что в каком-то смысле вернулась в детство. Вот так же и мать когда-то тащила ее за собой, а Маша все норовила отстать, потому что не могла устоять перед соблазном поглазеть на фотографии и даты.

– Тут совсем рядом! – обронила Нина на ходу, продолжая стремительно идти вперед.

Маше не оставалось ничего иного, как последовать за девушкой. Еще два поворота – и наконец они остановились.

Маша взглянула на снимок, переведенный на керамику. Да, это была она – девушка со свадебной фотографии. Невеста с испуганным взглядом. Только здесь она выглядела иначе – улыбчивая, с сияющими глазами. Здесь, в отличие от свадебного снимка, Илона Сафронова по-настоящему счастлива.

Любимова сглотнула слюну.

– Значит… это ее могила.

– Да, – кивнула Нина. – Только ее там нет!

Маша с удивлением посмотрела на свою спутницу.

– Как нет? Почему?

Нина захихикала.

– Потому что она пропала!

– Как пропала? Когда?

Внезапно Нина перестала хихикать, и глаза ее недобро блеснули.

– Хватит меня спрашивать! – сказала она сердитым голосом.

– Ты сама привела меня сюда, – напомнила Маша.

Нина сдвинула темные брови. Несколько секунд она молчала, глядя на фотографию Илоны и кусая губы, затем быстро посмотрела на Машу и вдруг спросила:

– Ты его любишь?

– Кого? – опешила та.

– Своего парня. Того, который приезжал сюда до тебя.

– Да, – сказала Маша. – Я его люблю.

– А он тебя?

– Думаю, что любит.

Нина прищурила глаза и с вызовом произнесла:

– Ты не такая уж красивая.

Маша улыбнулась:

– Я знаю.

– Что в тебе такого, чего нет во мне?

Голос девушки звучал требовательно и жестко. Она ждала ответа. Маша пожала плечами и сказала:

– Понятия не имею. Но это не имеет значения. Любят ведь не за что-то.

Некоторое время девушка обдумывала ее слова, потом снова уставилась на надгробный памятник.

– Илона тоже любила Степу. Она сама мне об этом говорила. Илона была хорошая. Лучше других. Она никогда меня не обижала.

– Что с ней случилось? – осторожно спросила Маша. – Как она умерла?

И вновь она не была услышана. Казалось, Нина погрузилась в себя и готова была говорить только о том, чем были заняты ее мысли.

– Илона была похожа на тебя, – сказала Нина. – Тоже говорила, что я нормальная. И что меня когда-нибудь полюбят. – Нина снова резко повернулась к Маше: – Этот твой парень… Он тебе когда-нибудь изменял?

– Мне хочется думать, что нет, – сказала Маша.

Нина улыбнулась – не то мечтательно, не то насмешливо – и проговорила неприятным голосом:

– Я просила его, чтобы он со мной переспал. А он сказал, что не может. Сказал, что я симпатичная, но у него уже есть невеста. Я не поверила, думала, он врет. И тогда он показал мне твою фотографию. Потом я украла у него эту фотографию.

Нина посмотрела на надгробие и вдруг проговорила визгливым голосом:

– Все говорят, что я глупая. Что я псих! – Девушка сжала кулаки и тряхнула ими в воздухе. – Как бы я хотела, чтобы все они сгорели! – с неожиданной злобой произнесла она.

– Кто это «они»? – спросила Маша. – Про кого ты говоришь?

– Про всех! – гневно произнесла девушка. – Про всех людей! Я их ненавижу! – Внезапно зрачки Нины расширились, а в глазах ее появился испуг. Она посмотрела на Машу умоляющим взглядом и сипло проговорила: – Теперь ты все расскажешь моему отцу?

– Я никому не расскажу о нашей беседе, – сказала Маша. – Но ты должна рассказать мне…

– Ее убили.

– Что?

– Ее убили! Но она вернулась!

– О чем ты гово…

– Тихо! – Нина резко подняла правую руку и прижала палец к губам Маши.

Девушка смотрела на что-то за спиной у Маши, и в глазах у нее стоял нешуточный испуг.

Любимова обернулась. У нее перехватило дыхание от неожиданности. На ограде ближайшей могилы сидел черный ворон. Он был огромный, как собака, перья его отливали мрачной синевой, а один желтый глаз, обтянутый голубоватым веком, которое казалось резиновым, смотрел на Машу и Нину.

– Боже… – проговорила Любимова. – Что за чудовище.

Нина вышла из оцепенения, нагнулась, подняла камень и замахнулась на ворона:

– Пошел отсюда! Ну!

Ворон не отреагировал. Тогда Нина швырнула камень. Ворон взлетел с ограды и, тяжело взмахивая крыльями, полетел в сторону леса.

– Никогда раньше не видела таких огромных воронов, – сказала Маша. – Мы с тобой говорили об Илоне. Кажется, ты сказала, что ее…

– Я больше не могу разговаривать! – протараторила Нина, нервно сверкая глазами. – Я глупая, и я болтунья! Отец всегда говорил, что глупость и болтливость не доведут меня до добра!

– Но мы не…

– Сюда идут! – Нина показала пальцем. – Вот, смотри!

Маша обернулась. В отдалении темнел небольшой дом, а от него, по узкой тропе, шел коренастый широкоплечий мужчина. Щеки его покрывала щетина, похожая на сажу, черная кепка была надвинута до самых бровей. Одет мужчина был в телогрейку и сапоги.

Маша заметила, что при его приближении Нина напряглась еще больше. Мужчина подошел. Остановился в двух шагах от них. Скользнул взглядом по лицу Маши, затем посмотрел на Нину и сказал отрывистым, лающим голосом:

– Хорошо, что я тебя встретил. Я обещал твоему отцу моченых яблок из своего урожая. Мой сорванец куда-то запропастился, а сам я корзину не дотащу. Поможешь мне?

– Да, – покорно ответила Нина, весь пыл которой куда-то улетучился.

– Вот и молодец.

– Корзина стоит в сенях, подожди меня пока там. Можешь погрызть орешков или печенья – ты знаешь, где искать.

– Хорошо, дядь Миш.

Нина повернулась и быстро зашагала к дому. Мужчина посмотрел на Машу. Хотел что-то сказать, но она его опередила.

– Вы здешний сторож?

– Он самый. А вы…

– Я журналистка из Москвы.

– Вот оно что. Это Нина притащила вас сюда?

– Да.

– Жалко ее. Хорошая девчушка, но Бог разумом обделил.

– Почему вы так считаете?

– Не я – врачи. У Нины шизофрения. Она все время что-нибудь воображает. Думает, что мир такой, каким она его видит.

Сторож невесело усмехнулся.

– А вы давно живете в поселке? – спросила Маша.

– Пятьдесят два года. С самого рождения.

– Значит, вы в курсе всего, что здесь происходило за последние полвека. Я заметила одну странную вещь.

– Какую?

– На многих надгробных памятниках совпадают даты смерти. Тысяча девятьсот девяносто шестой год. Сентябрь.

– Правда? – Сторож хмыкнул. – Я как-то не замечал.

– Давайте прогуляемся по кладбищу, и я вам все покажу.

Несколько секунд оба молчали, разглядывая друг друга. Теперь сторож смотрел на Машу открыто и пристально. В грубых чертах его лица и в темных глазах читались жестокость и неприязнь, а крупный выразительный рот, напоминающий звериную пасть, еще более усиливал это впечатление.

Наконец сторож разжал губы и сказал:

– Вам бы лучше поспешить домой. Скоро совсем стемнеет, а у нас не принято выходить на улицу после наступления темноты.

– Да, я знаю. Но я так и не поняла, чего именно вы боитесь.

– Лес полон живности, – глухо произнес сторож.

– Вы в самом деле боитесь диких зверей?

– Нам здесь не нужны проблемы, – медленно проговорил сторож, продолжая разглядывать Машу в недобрый прищур. – Если с вами что-то случится – это станет большой проблемой.

– Надеюсь, что со мной все будет в порядке, – спокойно ответила Любимова.

– Я тоже на это надеюсь. Желаю здравствовать!

Сторож повернулся и зашагал к дому.

Маша огляделась. В сумраке темные надгробия выглядели зловеще и навевали неприятные, пугающие мысли. Маша хотела закурить, но передумала и поспешила к кладбищенской ограде, намереваясь уйти тем же путем, каким пришла, так как была уверена в том, что Нина привела ее сюда самой кратчайшей дорогой.

Маша без труда нашла нужное место. В траве, возле ограды, что-то лежало. Маша осторожно приблизилась и тут же отпрянула. Это был ворон!

Голова огромной птицы была смята, словно попала в мясорубку, одно крыло было оторвано и валялось в нескольких шагах.

Маша отвернулась и заспешила прочь. Некоторое время она явственно ощущала спиной чей-то пристальный взгляд, но обернуться так и не решилась.

Вскоре Любимова выбралась из лесополосы на поселковую улицу. Только здесь Маша позволила себе остановиться и перевести дух. Она повернула голову и посмотрела на стену темных деревьев. На мгновение ей показалось, что в полумраке блеснули два красноватых огонька, но Маша отнесла это на счет разыгравшегося воображения.

– Что же здесь происходит? – пробормотала она.

Помедлила несколько секунд, словно и впрямь надеялась, что кто-нибудь ей ответит, потом вздохнула и зашагала к дому доктора Тихонова, невольно поглядывая на стремительно темнеющее, затянутое белесыми тучами небо.

4

Степан Чадов, очкастый, бородатый, худой, стоял возле дома доктора Тихонова, прислонившись к стене и до самых ушей подняв воротник куртки. Казалось, он был поглощен какими-то тягостными размышлениями, когда Маша вывернула из переулка и подошла к нему, он не сразу поднял на нее глаза.

– Степан? – окликнула Маша.

Чадов-младший посмотрел на нее хмурым взглядом. Поправил очки.

– Вас видели с моей сестрой Ниной, – сказал он.

– Да. Она устроила для меня небольшую экскурсию по кладбищу.

Степан не отозвался. Тускло светил фонарь, худая фигура парня отбрасывала на стену ломкую тень.

– Вы ведь не просто так здесь стоите? – прищурилась Маша Любимова. – Вы хотите со мной поговорить?

Парень снова ничего не ответил. Казалось, он колебался. И Маша помогла ему принять решение:

– Мы здесь одни. Завтра я уеду и, скорей всего, никогда больше сюда не вернусь.

– А как же ваш друг – тот, которого вы ищите? – недоверчиво спросил Степан.

– Думаю, он уже вернулся в Москву. Эта история с самого начала была нелепой. К сожалению, мобильные телефоны здесь не ловят, а междугородней связи у вас нет, поэтому я не могу ему позвонить.

Маша достала сигарету и закурила. Парень посмотрел на облачко табачного дыма, расплывающееся в воздухе, перевел взгляд на Машу и вдруг спросил:

– Неужели он того стоит?

– Кто? – не поняла Маша.

– Ваш коллега, которого вы разыскиваете. Вы приехали сюда, в место, где вам никто не рад. Пристаете к людям с разными вопросами, хотя каждый их них готов вас послать куда подальше. Вам нравится, когда вас унижают?

Маша прищурилась:

– А вам?

Степан строго сдвинул брови.

– О чем вы говорите? – спросил он.

Маша глубоко затянулась сигаретой и выдохнула вместе с дымом:

– Степан, вы не ладите с отцом, правда?

– С чего вы взяли?

– Он довольно странный человек. Я бы даже сказала – эксцентричный. И еще – очень властный. Он не позволяет вам иметь собственное мнение, а это не может не раздражать.

– У меня есть свое мнение.

– Значит, вы боитесь его озвучить, а это еще унизительнее. Особенно для мужчины.

Замечание Маши задело парня.

– Я ничего не боюсь, – угрюмо произнес он. – И я сразу сказал вам, что видел вашего коллегу.

– Вы сказали, что он расспрашивал вас про водохранилище. Но это ведь не совсем так, верно? Он расспрашивал вас про девушку по имени Илона Сафронова. Я права?

Степан нехотя кивнул:

– Да.

– Ваша сестра сказала, что Илона умерла. Но в могиле ее тела нет. Как это понимать?

– Илона… не дожила до первой брачной ночи.

– Что с ней случилось? – спросила Любимова, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

– Она погибла. Прямо во время свадьбы.

Маша выдохнула облачко табачного дыма, и порыв холодного ветра тут же отнес его в сторону водохранилища.

– Как это произошло? – спросила она.

– У нас в поселке есть традиция: молодожены едут фотографироваться на утес. Это недалеко. В тот день дул сильный ветер. С головы Илоны слетела фата. Она попыталась поймать ее, оступилась и упала вниз – прямо в воду.

– Нина не обманула, когда сказала, что могила Илоны пуста?

Степан покачал головой:

– Нет, не обманула. Тело Илоны не нашли.

– Но ее искали?

– Пытались. – Степан снял очки, протер их краем свитера, выбившегося из-под кожаной куртки, и снова водрузил на нос. – У нас тут очень сильное стоковое течение, – пояснил он. – Ее тело отнесло далеко в сторону. Поиски продолжались часов пять, а потом поднялся ветер, и начался шторм. Ветровые волны у нас достигают трех метров, а при таких условиях не особо-то и поищешь.

– Ясно. – Маша снова глубоко затянулась сигаретой. – Вы сможете отвести меня к этой скале?

Степан посмотрел на нее хмуро и недоверчиво:

– Зачем это вам?

– Хочу посмотреть. Должно быть, это очень красивое место, если молодоженам нравится там фотографироваться. Так вы можете меня туда отвести?

Он еще немного поколебался, потом сказал:

– Могу. Но только завтра.

– И еще я хочу подняться на холм.

– На холм? – Казалось, удивлению парня не было границ.

– Я слышала про лабораторию, которая там когда-то была. Теперь хочу посмотреть на нее собственными глазами.

Степан качнул головой и хмыкнул:

– Там не на что смотреть.

– Откуда вы знаете?

– Это все знают. Пару лет назад я был там. Внутри запустение и разруха. Штукатурка обвалилась, и вообще скоро от здания останутся одни руины. К тому же дорога к лаборатории заросла. А фуникулер давным-давно превратился в груду ржавчины. Но и это еще не все. Идти туда нужно через лес, а это небезопасно.

– Но вы же как-то туда ходили, – напомнила Маша.

– Я брал с собой ружье. И собаку.

– Мы можем проделать это еще раз.

На этот раз парень размышлял гораздо дольше, и, глядя на его угрюмое, мрачное лицо, Маша уже не надеялась на положительный ответ.

– Хорошо, – выдохнул он наконец. – Во сколько за вами зайти?

– А во сколько вы сможете?

Он пожал плечами и небрежно проговорил:

– Я встаю рано.

– Сможете зайти за мной и разбудить? Я буду в комнате, которая выходит на террасу.

– Хорошо. Я зайду.

Из-за угла вывернула полицейская машина, притормозила рядом с ними. Стекло опустилось, и в окно высунулась круглая голова майора Воробьева.

– Какие-то проблемы, Мария Александровна? – громко спросил он.

– Нет, – так же громко ответила Маша. – А у вас?

Майор усмехнулся и перевел взгляд на парня.

– Сынок, не слишком ли позднее время для прогулок?

– Я как раз собирался домой, – хмуро сказал Степан.

– Поторопись. Отец тебя уже обыскался. По-моему, он на тебя за что-то сердится. Ноздри так и раздувает – не бакалейщик, а бешеный бык!

Воробьев тихо засмеялся, довольный собственной шуткой.

– Виктор Федорович, могу я навестить своего друга? – спросила у него Маша.

Майор посмотрел на нее долгим, холодным взглядом, потом медленно покачал головой и сухо обронил:

– Нет.

– Почему?

– Часы посещений уже закончились. Приходите завтра утром. Заберете своего друга целым и невредимым. Спокойной ночи!

Голова исчезла в салоне, стекло снова поднялось, машина фыркнула и тронулась с места.

– Я не хочу злить отца, – сказал Степан.

– Да, я понимаю. – Маша протянула ему руку. – Продолжим разговор завтра?

– Да.

Он осторожно пожал ее руку своими холодными пальцами. Потом отвернулся и, ссутулившись, зашагал вниз по улочке.

– Степан! – окликнула Маша.

Он обернулся.

– За кого Илона выходила замуж в тот день? Кто ее жених?

– Не жених, – сухо отчеканил Степан. – Вдовец.

– И кто он?

– Я. Поторопитесь, Мария Александровна! До темноты осталось совсем немного!

И он двинулся дальше и вскоре скрылся за углом.

Маша стояла как громом пораженная. Вот почему лицо Степана казалось ей таким знакомым. Она видела его на свадебной фотографии! Там он был без бороды и очков, потому-то она не опознала его сразу.

Глава 8

1

Стасик Данилов любил Жанну. Любил давно, тайно и безнадежно. Все в ней казалось ему необычным: и огромные зеленые глазища, и белая-белая кожа, и волосы – темно-рыжие, почти черные. И эти косички, которые она подкалывала к затылку. И даже имя – Жанна. Ни у кого в городе больше не было такого странного и таинственного имени.

Однажды, возвращаясь из школы, Стас увидел Жанну в компании каких-то великовозрастных пацанов. Сердце его учащенно забилось (не то от ревности, не то от страха), и он осторожно подошел поближе, намереваясь во что бы то ни стало выяснить, в чем же тут дело.

Заправлял шайкой хулиганов восьмиклассник Колян Паученко по кличке Паук. Здоровенный рыжий пацан со шрамом на левой щеке – результатом неудачного эксперимента с самодельной магниевой бомбочкой. Паук преградил Жанне дорогу и что-то нагло ей втирал, то и дело поворачиваясь к дружкам и подмигивая им.

Стас почувствовал, как ярость захватывает его. Он шагнул к хулиганам и громко проговорил:

– Не лезь к ней, Паук!

Хулиганы резко повернули головы и уставились на Стаса.

– Это кто у нас тут прорезался? – насмешливо протянул Паук. – Малолетка решил вступиться за девчонку. Сохнешь по этой чиксе?

Жанна попыталась пройти мимо Паука, но он схватил ее за плечо.

– Погодь, подруга!

– Отстань от нее! – яростно пророкотал Стас.

Паук, продолжая удерживать перепуганную Жанну, повернулся к своей своре и небрежно спросил:

– Знаете его?

– Это Стасик из сто пятой квартиры, – сообщил один из хулиганов. – Живет в моем доме.

– Ах, «Стасик из сто пя-ятой», – насмешливо протянул Паук, убрав руку с плеча Жанны, повернулся к Стасу.

Жанна продолжала пятиться, но хулиганы уже потеряли к ней интерес, поскольку нашли себе новую жертву для расправы. Паук окинул худую фигуру Стаса с ног до головы насмешливым взглядом.

– Так ты у нас смельчак, да? – потешаясь, осведомился он.

Стас не ответил. Жанна к тому времени благополучно просочилась сквозь свору хулиганов и скрылась из вида. Как только она оказалась вне опасности, смелость Стаса резко пошла на убыль.

Он отвел взгляд от конопатого лица Паука и уставился на асфальт. Асфальт был серый, покрытый трещинками, сквозь которые проросла трава. И такой же серой и треснувшей теперь будет жизнь Стаса. Эти гады сделают все, чтобы она такой стала.

– Ну, все, «Стасик из сто пятой», – грозно произнес Паук, оттягивая рукава кофты. – Посмотри на это небо, шкет, ты видишь его в последний раз.

Стас почувствовал в груди звенящую, оглушительную пустоту. Он понял, что сейчас его будут бить. Просто так, ни за что, развлечения ради.

«Нет! – сказал он себе. – Так не должно быть! Они не могут!»

Свора хулиганов начала окружать Данилова, чтобы отрезать ему пути к бегству.

«Думай! Ну, думай же!» – в отчаянии сказал себе Стас. Нужен был отвлекающий маневр. В одном зарубежном фильме какой-то герой сказал, что, когда проигрываешь, нужно повышать ставки и идти ва-банк.

Что такое «ва-банк», Стас точно не знал, но насчет повышения ставок понял хорошо. Он быстро огляделся и увидел в стене, за спиной у Паука, черный зев подвального окна. Это было знаменитое окно и знаменитый дом. Среди дворовой шпаны ходили слухи, что этот дом построен на месте бывшего кладбища и в подвале его обитает нечисть. Ожившие мертвецы, злобные призраки и тому подобные жуткие твари.

Правда это была или нет, никто с точностью сказать не мог, но никто из пацанов и под страхом пытки не спустился бы в этот подвал.

– А слабо тебе, Паук, в подвал спуститься.

– Чего? – опешил хулиган.

– Спуститься в подвал! – сказал Стас, повысив голос. Кивнул в сторону черного окна и добавил: – Ни за что не спустишься.

Свора смотрела на своего лидера выжидающе. Тот справился с удивлением, ощерил зубы в усмешке и осведомился:

– А ты сам-то спустишься?

– Спущусь. – Стас приосанился и соврал: – Я сто раз это делал!

В глазах Паука появилась неуверенность. Он кивнул своим дружкам на Стаса и проговорил насмешливо:

– Слыхали, как свистит? Тоже мне, смельчак! Да запри тебя в родной квартире без света, ты тут же штаны обмочишь.

– Не обмочу. И в подвал могу спуститься. А с другой стороны выйти. Спорим? Или боишься проиграть?

Паук побагровел, пальцы его сжались в кулаки.

– Хочешь спорить? – холодно процедил он. – Ну, давай.

– На что?

– На пятьдесят пинков. Или на пять – под дых!

Стас заставил себя презрительно улыбнуться.

– Это ты со шкетами своими на пинки играй. Я тебе не салага какой-нибудь. Если спорить, так по-взрослому.

– Слыхали? Он не салага! – Паук снова взглянул на Стаса, но на этот раз во взгляде его появилась настороженность. – Уважаю, Стасик. По-взрослому так по-взрослому. Давай на пятерик. Или слабо?

Пятерик. Пять рублей! У Стаса пересохло во рту от грандиозности суммы. Таких деньжищ у него отродясь не было. Года полтора назад он нашел на тротуаре железный рубль, так устроил на него целую пирушку. Купил пять штук мороженого, два пирожка с повидлом и еще на лимонад осталось. А тут – пять рублей! Это ж настоящее богатство!

«А если проиграю? Что тогда?»

Ответ Стас знал. Паук прикажет отработать долг. Заставит что-нибудь украсть или сделать что-нибудь отвратительное.

Что же делать?

Хулиганы ждали, и чем дольше они ждали, тем отчетливей Стас понимал, что отказаться он уже не может. А если попробует – его не просто побьют, его закозлячат. Поставят на карачки, и каждый шакал из этой своры даст ему пинка под зад. И каждый раз, когда чужой ботинок будет бить его по копчику, он должен будет «бекать», как козел. После такого позора он никогда уже не сможет спокойно выйти на улицу.

Прошлым летом Паук и его холуи закозлячили одного пацана из девятнадцатой школы, и через две недели пацан пытался покончить жизнь самоубийством. Набрал полную ванну воды, сел туда и стал резать себе запястье столовым ножом. Хорошо хоть нож оказался не острым, да и вода была слишком холодной. Пацана спасли, но после этого его семья обменяла квартиру на частный дом в Мытищах и переехала туда – подальше от сочувственных взглядов и злых языков.

Стаса такая перспектива не устраивала.

Паук ждал ответа, новая игра увлекла его. У Паука такие деньжищи, конечно, были. В погоне за деньгами он не брезговал ничем. Шарился по карманам курток в школьной раздевалке, отбирал мелочь у малолеток и, что особенно плохо, доставал железные монетки из Вечного огня на городской площади. Закреплял на конце проволочного прута комочек гудрона, плавил его на язычках пламени, а потом опускал в раструб Вечного огня и тыкал им в поблескивающие на дне монеты. Монеты прилипали к гудрону, и Паук вытягивал их наверх, после чего они перекочевывали к нему в карман. Самым сложным потом было оттереть с монет черные пятна гудрона, но этим обычно занимались прихвостни Паука.

– Ну, так как? – насмешливо спросил Паук. – Будешь спорить? Или зассал?

– Не зассал. Спорим!

И он протянул руку. Паук сжал его ладонь своими толстыми пальцами, посмотрел ему в глаза и сказал:

– Имей в виду, Стасик: если не отдашь проигранный пятерик, мы тебя закозлячим. И весь район узнает, что ты опущенный.

– Лучше о себе позаботься, – дерзко сказал Стас. – Не расплатишься – всем расскажу. С тобой потом ни один настоящий пацан дружить не будет, потому что заподло.

Стас выдернул руку, поправил на плече сумку и зашагал к дому. Там он опустился возле черного окна подвала на корточки, просунул туда голову, попытался нашарить какую-нибудь опору, но не нашарил, потерял равновесие и кубарем скатился в подвал.

Падение было мягким – Стас упал на что-то вроде кучи старого тряпья, но сверху ему на голову свалился портфель с учебниками. Удар на пару секунд оглушил его, а затем случилось что-то совсем уж немыслимое. Прямо под Стасом что-то зашевелилось, застонало, заворчало, как ворчали старые псы.

Стас подскочил на месте и хотел заорать, но почему-то сдержался. Стыд быть опозоренным оказался сильнее страха. Изо всех сил пялясь глазами во тьму, Тасик стал пятиться и пробормотал срывающимся от ужаса голосом:

– Кто здесь?

– А ты кто? – спросил в ответ тихий, хриплый голос.

– Я… Стас, – пробормотал Тасик, обмирая. – Данилов.

Он сглотнул слюну и спросил дрожащим голосом, чтобы сразу же расставить все точки над «i»:

– Ты мертвец?

– А ты? – спросил голос из тьмы.

– Я – нет.

– Слава богу. – В голосе зазвучала усмешка. – Я вроде тоже.

– Значит, ты не собираешься меня убивать?

– Нет. Хотя это стоит обдумать.

Глаза Тасика немного привыкли к темноте, и он различил силуэт человека, сидящего на деревянном ящике. Стас собрал волю в кулак и проговорил:

– Если вздумаешь на меня напасть, я буду защищаться!

– Я не стану на тебя нападать, – пообещал незнакомец.

Он немного помолчал, потом спокойно спросил:

– Так что ты здесь делаешь, Стас Данилов?

– Я поспорил с Колькой Пауком, – признался Тасик. – О том, что пройду через весь подвал и вылезу с той стороны.

– Вот оно что. И как?

– Что «как»?

– Ты знаешь, куда идти? Просто здесь очень темно, и, если ты не знаешь, куда конкретно тебе нужно идти, ты можешь заблудиться.

– Я не знаю, куда мне идти, – признался Стас. – А ты?

– Что я?

– Можешь меня проводить?

– Довольно дерзкая просьба, если учесть, что ты свалился мне на голову. Но так и быть, провожу. Только ты должен дать слово, что никому обо мне не расскажешь.

– Хорошо. Не расскажу.

– Поклянись здоровьем своей матери.

– Матери?

– Да.

– Кля…нусь.

Некоторое время незнакомец, скрывающийся в темноте, молчал, а затем сказал:

– Верю. Ну, пошли!

И он поднялся с ящика.

Через десять минут Стас, к изумлению Паука и его банды, выбрался из черной дыры окна с другой стороны дома. Вылез, отряхнул с одежды пыль, посмотрел Пауку в глаза и сказал:

– С тебя пятерик.

Паук прищурился и несколько секунд молчал. А потом вдруг усмехнулся и уважительно проговорил:

– А ты четкий пацан!

Паук закинул лапищу на плечи Стасу, приобняв его, посмотрел на свою банду и объявил:

– Теперь Стасис – мой кореш. Кто на него дернется – будет иметь дело со мной. Все поняли?

– Все, – с готовностью отозвались дворовые хулиганы.

– Вот так.

Пацаны с благосклонными ухмылками стали хлопать его по плечу, приговаривая: «Мужик! Четкий пацан! Наш человек!»

С тех пор Стас мог появляться в любом из окружающих дворов, не рискуя получить от дворового хулиганья по шее. Другом Коляну Пауку он так и не стал, но иногда, когда Стас возвращался из школы домой, Паук, сидевший на лавочке со своей сворой, подзывал его, жал ему руку и спрашивал:

– Ну, как оно ничего?

– Нормально, – отвечал Стас. – А у тебя?

– Тоже все в ажуре. Ну, давай, брат!

– Давай!

Они снова жали друг другу руки, и Стас шел по своим делам, слыша за спиной голос Паука:

– Четкий пацан! Берите пример!

Но та история имела и другое продолжение. Через два дня в соседнем дворе пропала семилетняя девочка. Ее изуродованное побоями тело нашли спустя неделю – в том самом подвале, где Стас повстречался с таинственным незнакомцем.

Взрослые поговаривали, что девочку похитил и замучил какой-то бродяга.

Узнав об этом, Стас три дня ни с кем не разговаривал, почти ничего не ел и практически не спал. Мать всполошилась не на шутку, даже врачей вызывала. Врачи никакой болезни у Стаса не обнаружили.

А когда на четвертый день он снова обрел способность жить, есть и говорить, первыми его словами были такие:

– Когда я вырасту, я стану милиционером. Переловлю и посажу в тюрьму всех убийц! Клянусь!

Став взрослым, Стас Данилов выполнил первую часть клятвы. Но до выполнения второй было еще далеко.

2

Стас часто вспоминал о том путешествии в подвал. Вспомнил он о нем и сейчас.

Разгуливать по улицам поселка при свете дня Данилов не решился. Здесь любая собака с легкостью опознает в нем чужака и поднимет вой.

Перво-наперво Стас разузнал, все ли в порядке с Машей. Удостоверившись, что она хорошо устроилась, он принял решение дождаться темноты под сенью деревьев (благо до темноты оставалось всего часа полтора), ну а потом уже раздобыть машину, вытащить Машу из дома доктора Тихонова и увезти ее из этого проклятого места.

Стас рассудил, что, обнаружив побег, тревогу майор поднимать не станет. И уж тем более не будет снаряжать на поиски «московского беглеца» своих орлов-полицейских, один из которых в данный момент валялся на полу камеры с грязным носовым платком во рту. По крайней мере, не на ночь глядя.

Майор дождется утра. Ну а к этому времени Стас уже будет во всеоружии.

Так или примерно так рассуждал Данилов, когда, закутавшись в пальто, быстрой походкой прошел по переулку и свернул к лесу, который начинался сразу за поселком, почти от самого подножия холма.

Оказавшись в лесу, Стас первым делом разыскал родник (вернее сказать – родник сам попался ему на глаза) и хорошенько напился. Данилова также мучил и голод, но он не собирался идти на поводу у шкурных потребностей организма. В конце концов, через час-полтора он проберется в дом доктора Тихонова и уж там Маша вволю накормит его.

Продравшись через кусты, Стас нашел дерево с густой кроной, соорудил под ним что-то вроде крохотного шалаша из сломанных веток, устроился в нем и приготовился ждать. Стены шалаша укрывали Данилова от ветра, поэтому особо он не мерз.

Стас решил использовать вынужденное бездействие для медитации. Буддизмом он увлекался не так уж давно, но некоторые духовные и физические практики дзена успели прочно войти в его жизнь.

Вскоре Стас погрузился в глубокую медитацию.

В тот момент он не думал, не знал и не мог знать, что планам его не суждено сбыться и что через полтора часа он окажется не в теплом доме доктора Тихонова, а в месте столь жутком и смрадном, что его вполне можно назвать адом. И в окружении таких тварей, о существовании которых он не мог даже догадываться.

3

Лара и доктор Тихонов сидели за кухонным столом и раскладывали пасьянс. У Лары были изящные карты с японскими цветами на обратной стороне, а у Игоря Силовича – обычные, с клетчатой «рубашкой». Старики соревновались, кто первым сложит пасьянс. Серая кошка ходила по столу мягкими осторожными шагами, с любопытством принюхиваясь к картам.

Маша сидела в кресле с чашкой чая в руке и что-то писала в своем блокноте.

– Кстати, Машенька, – заговорил, не отрываясь от карт, доктор Тихонов, – я часа полтора назад встретил вашего друга.

– Какого друга? – не поняла Маша.

– Того, с которым вы приехали.

Маша взволнованно приподнялась в кресле:

– Стаса отпустили?

Игорь Силович, задумчиво глядя на карты, медленно покачал головой:

– Не думаю. Он появился передо мной на улице, отвел меня под дерево и расспрашивал про вас. Я сказал ему, что вы забрали вещи у Леванта и остановились у меня. Потом он сказал, что скрывается от майора Воробьева и его головорезов. По всей вероятности, ваш друг сбежал.

Щеки Любимовой заалели.

– Это на него похоже, – произнесла она.

– Я сказал, что разгуливать по городу небезопасно, потому что его любой здесь может узнать, – продолжил Тихонов. – Он со мной согласился. Велел передать, что придет за вами ночью. Еще сказал, что майор Воробьев загнал его машину на полицейскую стоянку, но он ее обязательно вернет, и тогда вы сможете уехать из поселка.

– Ах, Игорь, как это все ужасно, – сказала Лара, пристраивая короля к даме. – Человек вынужден скрываться от людей, как дикий зверь. И когда уже ты разберешься с этим гадким майором Воробьевым?

– Он представитель власти, Ларочка.

– А ты? Разве ты не представитель власти?

– Я не…

– Готово! – воскликнула Лара и отпрянула от стола, давая мужу насладиться сложенным пасьянсом.

– Ты победила, – выдохнул Игорь Силович. И добавил с улыбкой: – Впрочем, как всегда. Я не знаю никого, кто бы мог сравниться с тобой в этом деле.

Лара что-то прощебетала в ответ, старики засмеялись, потом она поднялась из-за стола, сообщила, что страшно устала, после чего пожелала всем спокойной ночи и отправилась спать.

Как только она ушла, Игорь Силович повернулся к Маше и спросил:

– Вы, кажется, курите?

– Да, – ответила она.

– Угостите сигаретой?

– Я думала, врачи не курят, – улыбнулась Маша.

– У врачей ничуть не меньше дурных привычек, чем у обычных людей, – мягко проговорил Тихонов. – Я редко курю, практически никогда. Но порой очень хочется. Слаб человек, слаб.

Маша достала из сумочки пачку «Ричмонда» и протянула доктору. Тихонов вытащил одну коричневую сигаретку, сунул ее в морщинистый уголок своего рта.

– Вы не против, если мы пройдем на террасу? – произнес он затем.

– Нет, конечно. Идемте!

Маша положила блокнот в сумку и поднялась с кресла.

Прежде чем выйти на террасу, они накинули на себя верхнюю одежду. На улице было темно и ветрено. С водохранилища тянуло едва ощутимым запахом водорослей. К этому запаху примешивались более тонкие запахи листвы и хвои.

– У нас весьма специфический поселок, но вас это не должно удивлять, – сказал Тихонов, поглядывая на тусклые уличные фонари. – Мы, по большому счету, отрезаны от мира. Но нам это нравится.

– Нравится?

Он кивнул:

– Да. Мы к этому привыкли. Мы стали самодостаточными, как Америка.

– Приму к сведению, – улыбнулась Маша.

Они немного покурили молча.

– Какие у вас планы на завтра? – осведомился доктор. – Уедете из поселка?

– Сперва хочу побродить по окрестностям.

Он посмотрел на нее с легким удивлением. Потом доброжелательно проговорил:

– Что ж, надеюсь, прогулка будет удачной. В любом случае, какими бы ни были ваши планы, наш дом в вашем полном распоряжении. Может, даже поживете тут месяцок.

— Это вряд ли.

– Ну, чем черт не шутит, – улыбнулся доктор Тихонов. Он передернул плечами и бросил окурок в мокрую траву под террасой. – Спасибо за сигарету. Теперь пойду погреюсь, мои старые кости не выносят ветра и холода.

– Я с вами.

Маша поступила со своим окурком так же варварски, как доктор со своим, и вошла вместе с Тихоновым в дом.

…Через полчаса старики легли спать и дом затих. Маша перебралась из кухни в свою комнатку, расположилась в маленьком кресле и положила на колени блокнот.

Снаружи завывал ветер. Он дул с севера и нес в поселок зиму. От этого завывания Маше было не по себе.

Ей предстояло объединить все услышанное за день в одну историю. Собрать частички мозаики так, чтобы получился отчетливый рисунок. Ну, или хотя бы набросок такого рисунка.

Итак, девушка по имени Илона Сафронова выходит замуж, но по несчастному стечению обстоятельств гибнет в тот же день, упав с утеса в воду.

Судя по свадебной фотографии, Илона знала или догадывалась, что это последний день в ее жизни. Слишком уж откровенным ужасом веет от ее глаз, лица, искаженных губ. А сломанный цветок у нее в руке – это откровенный призыв о помощи.

Но знала о предстоящей смерти не только она. Гости (а некоторых из них Маша встречала сегодня на улицах города) тоже были в курсе.

Все ждали ее смерти – это несомненно. Как несомненно и то, что никто из них в этом Маше не признается. По какой причине не признается, вот в чем вопрос?

Причина должна быть очень веская. Первое, что приходило в голову, это сговор.

Маша принялась чертить в блокноте схемки.

Следующий факт – совпадающие даты смерти на многих надгробиях. Тысяча девятьсот девяносто пятый год, сентябрь. В тот же месяц того же года погибла племянница бизнесмена Рутберга – пятнадцатилетняя Кира Рутберг. В тот же месяц того же года началось наполнение НПО местного водохранилища до проектной отметки, хотя до этого проект считался замороженным.

Теперь нужно связать все эти факты воедино. Но как это сделать?

Маша достала из сумки пачку сигарет и зажигалку. Потом, держа сигарету в руке, откинулась на спинку кресла и глубоко задумалась.

Лишь через пять минут она вышла из задумчивости, поднялась с кресла, набросила плащ и прошла на террасу. Выщелкнув из зажигалки огонь, она прикурила от пляшущего на ветру язычка пламени и оглядела спящий поселок.

Где же Стас? На улице давно стемнело, а его все нет. Вероятно, он пытается вернуть себе машину. Ох, не наделал бы глупостей. Впрочем, Стас Данилов – парень сообразительный и ловкий. Он только на вид раздолбай, но при желании умеет быть собранным и действовать четко и продуманно.

Любимова выпустила в черный воздух облачко белесого дыма и рассеянным взглядом оглядела небольшой внутренний двор. Еще днем она приметила небольшой кирпичный сарайчик, очень аккуратный. К нему от главного входа была проложена бетонная дорожка.

Маша курила, размышляя о разных вещах, но взгляд ее то и дело возвращался к сарайчику. Само собой. И, глядя на него, Любимова чувствовала в душе какое-то неуютство или даже беспокойство.

Не отдавая себе полного отчета в своих действиях и положившись в основном на интуицию, Маша вернулась в комнату, порылась в сумке и нашла то, что искала – маленький светодиодный фонарик, который она всегда носила с собой. Затем достала кое-что еще, вещицу, подаренную ей когда-то Стасом Даниловым, и положила ее в карман кофты.

Потом она снова вышла на террасу, беззвучно прошла до лестницы, спустилась вниз и направилась к сарайчику. Мозг ее продолжал лихорадочно работать, сопоставляя факты и догадки, даже когда она дергала за холодную металлическую ручку двери.

Сарайчик оказался закрыт. Маша ожидала этого. Она достала из кармана подарок Стаса. Это была универсальная отмычка, вещь довольно сложная и требующая умелого обращения. Слава богу, Маша умела ею пользоваться (опять же благодаря навязчивым и веселым урокам Стаса).

На то, чтобы открыть замок, Маше понадобилось около минуты.

Приоткрыв дверь, она осветила утробу сарайчика фонариком и, к своему удивлению, поняла, что это вовсе не сарайчик, а нечто среднее между рабочим кабинетом и архивом. У одной стены стоял железный стол. Другую было не видно за стеллажами и громоздящимися на них тетрадями.

Маша, взяв фонарик в зубы, принялась просматривать тетради. Вскоре она поняла, что это такое – черновики медицинских отчетов, начиная с осени тысяча девятьсот девяносто пятого года и кончая прошлым месяцем.

Отчеты были жутковатые. Но они дали Маше ответ на один из мучивших ее вопросов. Просматривать папки пришлось бегло, но Любимова поняла, что в Хамовичах начиная с тысяча девятьсот девяносто пятого года люди слишком часто умирали от кровоизлияния в мозг. Причем это касалось людей и старых, и совсем еще молодых.

В 1995-м смерть от кровоизлияний прокатилась по Хамовичам, подобно цунами. В списке фигурировали одиннадцать человек, из них двое – дети.

В 1996 году таких смертей было девять. В 1997-м – семь. В 1998-м – снова одиннадцать. С годами статистика не претерпевала больших изменений.

Маша продолжила изучение тетрадей. В одной из них она обнаружила множество газетных вырезок, одни были приклеены к страницам, другие – сложены между страниц. Маша, держа фонарик левой рукой, правой принялась листать страницы и разворачивать газетные вырезки.

Здесь было несколько интервью с доктором наук Львом Львовичем Рутбергом. Цитаты из интервью были вынесены в заголовки и отдельные выноски, выделенные жирным шрифтом: «КОГДА-НИБУДЬ МИР БУДЕТ ЛЕЖАТЬ У НОГ УЧЕНЫХ». «ИСТИННЫЕ ХОЗЯЕВА МИРА – УЧЕНЫЕ!» И тому подобное.

К некоторым статьям прилагались фотографии Льва Рутберга. Несмотря на то что газетные страницы пожелтели, снимки сохранились хорошо. Он в самом деле был очень похож на своего брата-бизнесмена, но лицо его было утонченнее, в глазах, упрятанных за стекла очков, было больше блеска и азарта. На одной из фотографий Рутберг, одетый в белый халат, пожимал руку какому-то чиновнику в костюме-тройке.

Другая фотография, очень старая, еще советских времен, запечатлела сразу двух братьев. Они подписывали какой-то документ, и оба выглядели довольными. Илья Львович Рутберг был одет в деловой костюм и аккуратно причесан. Сжимая в пальцах правой руки ручку фирмы «Паркер», другой рукой он показывал фотографу знак «о’кей» и смеялся. Лев Рутберг, одетый в белый халат, ставя под документом свою подпись, был более сдержан, но на его красивом лице тоже лежала печать довольства, а глаза, спрятанные за стекла очков, улыбались.

Маша просмотрела еще несколько страниц. Здесь были статьи, рассказывающие о сооружении водохранилища. «Очередной трудовой подвиг советских людей! Строительство плотины началось в 1990 году и, как рапортует начальник стройки, будет ударно закончено через полтора-два года!..»

Маша скользнула взглядом по этим заметкам и перелистнула еще несколько страничек. Потом еще… И еще… Статьи про Рутберга, про водохранилище, в одной статье вскользь был упомянут консервный завод, в другой сообщалось об открытии завода минеральной воды… Потом она увидела пару вырезок, посвященных гибели Киры Рутберг…

Маша перевернула еще одну страницу, и взгляд ее упал на маленькую вырезку, пожелтевшую и очень затертую. В ней сообщалось о том, что егерь Егор Демидов и его шестнадцатилетний сын Иван погибли при пожаре.

Маша читала строку за строкой, впитывая информацию.

«Сгорели в собственном доме… Пожар возник вследствие короткого замыкания… Во время городского праздника… Люди пытались оказать помощь…»

Маша перечитала эти строки несколько раз. Затем отняла взгляд от страницы и задумалась.

«В тот день люди праздновали День города, – вспомнила она слова Ильи Львовича Рутберга. – Как я уже говорил, в то время наш поселок еще считался городом. Люди пили от радости, мой брат – от горя. Они готовились к новой жизни, он – доживал свои последние минуты… Горькая ирония судьбы…»

Тысяча девятьсот девяносто пятый год представлялся Маше чем-то вроде отправной точки всех последующих событий, как положительных, так и жутких. Значит, было что-то такое, что связывало все эти события воедино. Убийство Киры Рутберг, гибель егеря Демидова и ученого Рутберга. Даты на надгробиях… Водохранилище…

Из задумчивости Машу Любимову вывел звук проезжающего мимо автомобиля – урчание мотора, шелест шин.

Пора было поспешить.

Она аккуратно сложила тетради на полки, стараясь не нарушить порядок. Затем повернулась и быстро выскользнула из кирпичного сарайчика. Дверь за собой она просто защелкнула.

4

Полицейская машина едва не сбила Нину Чадову с ног. Девушка отпрыгнула в сторону и сердито крикнула:

– Смотрите, куда едете!

Затем повернулась и быстро зашагала по темной, едва освещенной фонарями улице по направлению к лесу.

Сидевший в машине майор Воробьев снял фуражку и бросил ее на заднее сиденье, затем высунул голову в окно и позвал:

– Нина!

– Чего вам?

– Остановись!

Нина продолжала идти.

– Да остановись, говорю!

– Зачем? – огрызнулась она через плечо.

– Есть разговор. Да постой ты, чертяка!

Нина остановилась, резко повернулась к машине и крикнула:

– Ну, что вам всем от меня надо?

– Сядь в машину, – спокойным голосом приказал майор Воробьев.

– Зачем!

– Садись, говорю! Или хочешь, чтобы я надел на тебя наручники и сунул в машину насильно?

– Вы не имеете права!

– Да ну?

Несколько секунд полицейский и девушка смотрели друг другу в глаза. Потом Нина отвела взгляд и нехотя зашагала к машине. Майор распахнул перед ней дверцу.

– Забирайся.

Нина села рядом с Воробьевым и насупилась.

– Что так поздно делаешь на улице? – осведомился майор Воробьев.

– Не ваше дело, – огрызнулась Нина.

Он нахмурился.

– Ты мне, дочка, не хами. Лучше скажи: тебе не стыдно?

– Чего?

– Накрасилась, как городская проститутка. И юбку напялила выше колен. Не боишься задницу-то простудить?

– Моя задница – что хочу, то и делаю.

Майор Воробьев усмехнулся:

– С этим не поспоришь. Давай-ка пристегнись.

– Зачем?

– Затем, что правила требуют. Пристегнись, сказал!

Нина строптиво фыркнула, но подчинилась. Воробьев тронул машину с места.

– Куда мы едем? – спросила девушка.

– Туда, где тебя ждет твой суженый.

Нина округлила глаза от изумления:

– Кто-о?

– Твой сводный брат Степка. Ты ведь шла к нему на свидание?

Нина справилась с изумлением, покачала головой и проговорила с желчной усмешкой:

– Это вы что-то попутали, дядь Вить.

Майор Воробьев дружелюбно улыбнулся.

– Я обо всем знаю, дочка. О том, что ты в него втюрилась, да и он… Если хочешь знать мое мнение, ничего страшного в этом нет, вы же не кровные брат с сестрой. Я желаю вам обоим счастья, поэтому хочу помочь. К тому же… Степка сам попросил меня.

Лицо Нины снова вытянулось от удивления.

– Степа вас попросил?

Майор кивнул:

– Угу. И не смотри на меня такими глазищами. Степан – мой крестник. Я всегда говорил, что, если у него возникнут трудности, он может ко мне прийти. И он пришел. Скажу прямо: я не одобряю ночных встреч вдалеке от дома. Но надеюсь, что все это закончится веселой свадьбой.

Нина все еще не могла прийти в себя.

– Это правда? – недоверчиво спросила она после паузы.

– Что именно?

– Что Степан попросил вас привезти меня к нему?

– Правда, – кивнул майор. – Ты же знаешь, гулять по улицам в это время небезопасно. Он заботится о тебе. Ну, и я, в меру своих сил, тоже. Кстати, мы подъезжаем. Он ведь здесь назначил тебе встречу?

– Да, – рассеянно проговорила Нина.

– Думаю, он уже ждет. Вот как мы поступим, дочка. Я подожду вас в машине… недолго, минут двадцать. А потом отвезу по домам.

Нина захлопала глазами.

– Дядь Вить, а вы здоровы? – спросила она.

– Знаю, знаю, – устало проговорил Воробьев. – Знаю, что это на меня не похоже. Вы, ребята, думаете, что я зверь, изверг, волкодав. И того не понимаете, что у меня тоже есть чувства. Пойми, дурында, ты же мне как родная. И Степка тоже. Я вас с пеленок знаю.

Нина оттаяла.

– Спасибо вам, дядь Вить, – проговорила она дрогнувшим от благодарности голосом.

Майор добродушно хмыкнул.

– Да не за что. Иди уже. Только недолго там, договорились?

– Договорились.

Нина вышла из машины и зашагала к зарослям ракитника. В кармане ее куртки лежала записка от Степы, отпечатанная на машинке. (Степка любил старые пишущие машинки и даже сам чинил их на заднем дворе бакалейного магазина.) Он просил Нину прийти сюда, в это место, для важного разговора, и Нина… Нина чувствовала себя окрыленной.

…Майор Воробьев посидел немного в машине, а затем открыл дверцу, выскользнул из салона и двинулся следом за Ниной.

Подошел к ней вплотную и спросил:

– Что? Нету?

Нина вздрогнула от неожиданности и рассеянно ответила:

– Нету.

– Может, опаздывает?

– Может.

Майор поежился от холодного ветра.

– Слышь, Нинок, – снова заговорил он каким-то странным, приглушенным, будто чужим голосом. – Ты меня прости.

– За что? – не поняла Нина.

Майор посмотрел ей в лицо, непонятно и совсем невесело усмехнулся. И вдруг Нина все поняла. Глядя ему в лицо испуганными глазами, она стала пятиться и сипло пробормотала:

– Нет. Этого… нельзя.

– Прости, Нинок.

Майор Воробьев начал наступать. Тогда Нина развернулась и бросилась бежать, но он быстро настиг ее и повалил не землю. Она стала биться и кричать, но Воробьев ткнул ее лицом в траву и сильно прижал.

– Не брыкайся, – сухо сказал он. – Так будет лучше.

Левой рукой он задрал ей полы куртки и юбку. Потом бесцеремонно спустил ей штаны.

– Тише, девочка, тише… Ты уж прости, но все должно выглядеть натурально.

Нина уже не кричала, а лишь слабо стонала. Майор, продолжая держать девушку, огляделся. Нина попыталась высвободиться, но в этот момент Воробьев навалился на нее всем телом и изо всех сил вдавил ее голову в мокрую землю. Она забилась в его объятиях, как пойманная птица, но майор держал крепко.

Нина продолжала биться еще минуты две, майор взмок от напряжения, но наконец девушка затихла. Воробьев выдержал для верности еще минуту, а затем разжал руки. Девушка не шелохнулась. Он потрогал пальцами ее шею – пульса не было.

Воробьев неуклюже поднялся на ноги и шумно перевел дух. Потом достал из кармана пачку сигарет, вытряхнул одну и сунул в рот. Прикурил от тяжелой бензиновой зажигалки.

В лесу было тихо. Лишь ветер шуршал кронами деревьев.

Сделав несколько затяжек, Воробьев достал из футляра, висевшего на поясе, спутниковый телефон, нажал на кнопку вызова и прижал его к уху. Ждать пришлось недолго.

– Да, – отозвался спокойный голос.

– Это я.

– Слушаю.

– Я все сделал.

– Как прошло?

– Как по маслу.

– Хорошо. – Голос был таким же спокойным, как и в начале разговора. – Что насчет парня?

– Можете про него забыть. Теперь он не отвертится.

Майор свободной рукой достал изо рта сигарету, стряхнул нагоревший столбик пепла и сказал в трубку:

– Можно спросить, док?

– Да.

– Вам его не жалко?

– Я предупреждал его о том, чтобы он держал язык за зубами.

– Это верно, – согласился майор.

– Единственное предназначение идиотов – путаться под ногами. Но рано или поздно этому приходит конец.

– Это уж точно, – сказал майор.

– До связи.

Воробьев опустил телефон, посмотрел на распростертую на земле мертвую девушку. Потом вздохнул и отвернулся. Сунул телефон в футляр, отшвырнул окурок, повернулся и зашагал к машине, даже не озаботившись тем, чтобы хоть немного «подчистить» место преступления. Об уликах он не волновался. Все будет сделано так, как должно быть сделано.

* * *

На улице царила ночь. Машина майора Воробьева стояла под фонарем. Сам майор неторопливо ее обошел, постукивая ногой по колесам. Потом посмотрел на тускло освещенное окно, перевел взгляд на небо, потом – на холмы, покрытые деревьями и окутанные беспроглядной тьмой.

Он что-то тихо пробормотал и зашагал к полицейскому участку.

Войдя в здание, Воробьев опешил. Впрочем, ему хватило нескольких секунд, чтобы понять, что тут произошло.

– Где ключи? – гаркнул он на сержанта Лорию.

Тот что-то невразумительно замычал в ответ.

– Черт! – выругался майор и в сердцах ударил по железному пруту клетки кулаком.

Он достал из футляра телефон и набрал номер.

– Слушаю, – ответили на том конце провода.

– У меня неприятная новость, – сказал Воробьев. – Москвич сбежал из камеры.

– Я уже в курсе.

– В курсе?

– Да. У меня есть свои источники информации. Как это произошло?

– Он заманил одного из моих парней в камеру, избил его и забрал ключи.

– А как насчет пистолета?

Майор посмотрел на пустую кобуру сержанта Лория, сжал трубку сильнее и хрипло ответил:

– Этот сукин сын забрал пистолет.

Последовала пауза, затем спокойный голос произнес:

– Он может наделать шуму.

– Ему некуда податься. Завтра мы с парнями прочешем лес. И собак с собой прихватим.

– Хорошо. Разберись с этим как можно скорее.

Связь разъединилась, в телефоне послышались короткие гудки.

Глава 9

1

– Что здесь происходит? – спросила Маша, подходя к группе сгрудившихся вокруг чего-то людей.

На Машу оглянулись сразу несколько человек, но никто ей не ответил.

Она нашла зазор в толпе и воспользовалась им.

– Я говорил тебе, Константин Михалыч – следи за своим сыном! – выговаривал кому-то майор Воробьев.

Маша протиснулась сильнее. Она увидела бакалейщика. Он стоял у витрины своего магазина, ссутулившись над майором Воробьевым. Старик Чадов был бледен, не просто бледен – лицо его приобрело землистый оттенок. Выглядел он так, словно за минувшую ночь из него выпустили остатки жизни, как выпускают воздух из надувного шарика. Но глаза – его глубоко запавшие глаза сверкали из-под бровей, и, когда он смотрел на майора Воробьева, в них стояло столько ненависти, что, если бы она была ядом, ею можно было бы отравить весь поселок.

– Концерт окончен, – сказал майор. – Расходитесь и занимайтесь своими делами. Константин Михалыч, ты тоже иди. Нечего отсвечивать на улице. Тут ветрено, а пальтецо у тебя заношенное – гляди, чтобы не продуло до смерти.

Народ стал расходиться, и старик Чадов, постояв в угрюмой растерянности еще несколько секунд, развернулся и, прихрамывая, зашагал к своему магазину.

Не прошло и двух минут, как Маша и майор Воробьев остались на улице одни.

– А, это вы, – проговорил майор, скользнув по лицу Маши холодным взглядом. – Я смотрю, вы здесь прижились. – Он достал из кармана сигареты. – Я должен задать вам несколько вопросов. Вы вчера разговаривали со Степаном Чадовым?

– А к чему этот вопрос?

– Отвечайте, да или нет?

– Я со многими встречалась. И с ним в том числе.

– О чем вы с ним говорили?

– О природе, – холодно сказала Маша. – О погоде.

Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза. Потом майор усмехнулся и сунул в губы сигарету.

– А что случилось? – спросила Маша.

– Ничего особенного, как сказали бы у вас в Москве. – Он прикурил от зажигалки и снова посмотрел на Машу: – Хотя для нас случай экстраординарный.

– Какой случай? Объясните толком.

Воробьев, пристально глядя на Машу своими светло-голубыми глазами, выпустил в ее сторону облако табачного дыма.

– Сегодня ночью Степан Чадов попытался изнасиловать свою сводную сестру, а когда это не получилось – убил ее.

– Как убил?

– Задушил.

Мария была шокирована, до глубины души изумлена. Степан Чадов убил сестру? Пытался изнасиловать, а потом задушил?

Это не укладывалось в голове. Маша привыкла доверять своим инстинктам, но вчера, во время беседы с парнем, она не почувствовала исходящей от него лютости и жестокости, не почувствовала «запаха зла», к которому привыкла за долгие годы работы в уголовном розыске. Вот майор Воробьев не просто пах злом, а прямо-таки вонял.

Впрочем, и лучшую ищейку порой подводит нюх.

– Где он сейчас? – спросила Маша.

– В больнице. При задержании он оказал сопротивление. И сильно пострадал.

– Вы его избили?

– Можно и так сказать. Парень – настоящий отморозок.

Любимова посмотрела на майора исподлобья.

– Вы и правда в это верите? – тихо произнесла она.

– Мы нашли прямые улики. Ему не отвертеться.

– Могу я…

– Не можете, – отрезал майор. – И больше никаких вопросов на эту тему.

– Вы обещали выпустить моего друга сегодня утром, – сухо произнесла Маша.

– Да ну?

Майор Воробьев улыбнулся, и от улыбки его повеяло опасным холодом, как зловонием из раскрывшейся пасти крокодила.

– Я бы рад, но не получится. Ваш приятель сбежал из-под стражи, избив моего сотрудника до полусмерти.

– Избив до полусмерти? Что за глупости!

– Это не глупости. Это преступление. Ваш дружок сбежал. Но далеко он не уйдет. Через пару часов мы начнем прочесывать лес и обязательно его найдем. И не дай ему бог оказать нам сопротивление.

Маша слегка побледнела.

– Что же творится в вашем поселке? – с хмурой задумчивостью проговорила она и чуть прикусила губу.

– До вашего приезда все было в порядке.

Он выдохнул струйку дыма – на этот раз в сторону.

– Ваш «Опель» на полицейской стоянке. Если вы пообещаете уехать из поселка прямо сейчас, я дам вам в сопровождение машину, и она проводит вас до самой трассы.

– Я не могу уехать, – сказала Маша.

– Из-за вашего дружка? – Майор взглянул на губы Маши и усмехнулся плотоядной усмешкой. – Что ж, это ваше право. – Он снова посмотрел ей в глаза. – Сидите и ждите, пока мы поймаем вашего дружка и наденем на него наручники. Но у меня есть одно условие: не слоняйтесь по поселку и не доставайте людей вопросами.

– А то что?

– Ночь в камере – не самое легкое испытание для городской фифы навроде вас.

– Вы мне угрожаете?

Майор Воробьев осклабился:

– Разумеется. А разве это можно понять как-то иначе?

– Я буду делать то, что считаю нужным. А сейчас… – Маша привычным жестом достала из сумочки полицейское удостоверение, раскрыла его и подняла к лицу майора. – Распорядитесь, чтобы мне дали спутниковый телефон. Я должна связаться с начальством.

Майор округлил глаза:

– Майор полиции! Мать честная! Ну, удивили! – Но удивление на лице Воробьева сменилось откровенной насмешкой. – Дамочка, неужели вы думаете, что мы сразу вас не вычислили?

– Вы знали, что я – сотрудница ГУВД Москвы?

– А то. Конечно, знали.

– Тогда к чему весь этот цирк?

– Цирк, говорите? – Он жестко прищурился, отчего глаза его стали похожи на две бойницы в бетонной стене. – Ну, вот что, дамочка. Спрячьте ваш документик и больше не показывайте. Здесь вам не Москва, и здесь он не имеет никакой силы.

Маша вынуждена была признать правоту майора. Она убрала удостоверение в сумку.

– Так вы дадите мне позвонить?

Он покачал головой:

– Нет.

– Почему?

– Я не знаю, с кем вы будете говорить и о чем. Вдруг вы собираетесь тут кого-нибудь ограбить? Или убить. И для этих целей вызовите сюда банду московских головорезов.

– Вы бредите?

– Один ваш головорез уже избил сотрудника районной полиции. И скрылся с места преступления, прихватив табельное оружие моего парня. Может быть, вы – киллеры и вам дали задание устранить главу поселкового совета?

Любимова стиснула зубы. Она испытывала неловкость и раздражение из-за того, что вынуждена продолжать этот разговор.

– На этом пока все, – сказал майор, почти откровенно посмеиваясь. – Если вы мне понадобитесь, я вас вызову. Или приеду за вами. Но чтобы этого не случилось – сидите тихо и не высовывайтесь. А за дружка вашего не бойтесь. Разыщем и вернем. – Воробьев швырнул окурок под ноги и насмешливо закончил: – Ну а целым или нет – зависит только от него.

2

Вернувшись в дом доктора Тихонова, Маша переоделась в джинсы и водолазку. Выгребла из сумочки все ненужное, оставив фонарик, складной швейцарский нож, баллончик с ОС-газом и еще пару-тройку вещей, которые могли пригодиться в походе. Свои светлые, вьющиеся волосы она зачесала назад и скрутила в короткий хвост. Потом обулась, надела плащ, подхватила сумку и вышла из дома.

«Хамовичи. Невеста. Ищи на холме».

Эти фразы из блокнота беспрестанно вертелись у Маши в голове.

«Ищи на холме».

Да, именно на холме. Теперь уже Маша в этом не сомневалась. Разгадку всех здешних тайн нужно искать именно там.

По пути к холму она зашла в бакалею (вместо старика Чадова там сидела какая-то хмурая, невзрачная женщина) и купила хлеба и копченой говядины. Попросила все это нарезать, после чего упаковала в пакет, а пакет сунула в сумку.

Секунду поколебавшись (воду или что-нибудь другое?) взяла еще пол-литровую бутылку зеленого чая «Nestea». (Купить здешнюю минеральную воду она не смогла себя заставить, слишком велико было предубеждение.)

Расплатившись, Маша вышла из магазина и зашагала к поросшему лесом холму. Пройдя с километр, свернула с улицы к редкому пролеску, отделяющему поселок от холма, и углубилась дальше.

Первое, что она увидела, миновав пролесок, это заросли орешника, растущего вдоль поросших широколиственным лесом склонов широкого лога, спускающегося к поселку.

Прошагав еще немного, она остановилась. Среди молодых деревьев Маша увидела то, что осталось от канатной дороги и фуникулера. А осталось немного – груда ржавого железа и гнилые деревянные щиты, сваленные в овражек.

Маша холодно усмехнулась и с иронией спросила себя: «В конце концов, ты ведь не думала, что фуникулер работает?»

Небо тяжело нависало над лесом. Деревья выглядели неприветливо, как ощетинившиеся ветвями гиганты. Под ногами росла бурая, жесткая трава. В отдалении остервенело и монотонно стучал по дереву дятел.

Маша вдруг почувствовала себя какой-то заброшенной и одинокой, вдали от всего, что ей близко и что она любит. Ощущение одиночества заставило ее сердце сжаться. Чувство одиночества было сильным, почти невыносимым, таким, что у Маши на миг перехватило дыхание.

– Спокойно, – тихо произнесла она вслух. – Все наладится. Все закончится хорошо.

Через некоторое время ей удалось взять себя в руки. Маша двинулась дальше. Вскоре она нашла тропинку и уверенно двинулась по ней, взбираясь все выше и выше по склону холма.

Лес был лиственный, густой, с хорошим подлеском, и передвигаться по нему было бы чрезвычайно трудно, если бы не вьющаяся между деревьями тропка. На лужайках и проплешинах торчали белые меловые скалы.

Прошагав минут десять, Маша увидела родник. В облачке водяной пыли он вырывался из-под скалистой глыбы и, журча, прыгая с камушка на камушек, уходил вниз.

Маша подошла к роднику, опустилась на колени, зачерпнула пригоршню воды и сделала глоток. Вода была вкусная, сладковатая и очень холодная, почти ледяная, такая, что у Маши заныли зубы.

Несколько секунд она думала, не вылить ли ей из бутылки чай и не наполнить ли ее этой чистой, волшебной водой. И совсем уж было решилась, даже бутылку из сумки достала, но вспомнила вдруг тетради доктора Тихонова и, нахмурившись, запихала бутылку обратно.

Нет, этой водой не стоит злоупотреблять. По крайней мере, до тех пор, пока она не выяснит, в чем тут дело.

Маша вернулась на тропу и продолжила путь наверх.

Прошло еще минут десять, склон стал более крутым, и Маша почувствовала первые признаки усталости. Она остановилась, чтобы немного отдохнуть, и взглянула наверх. Меловые скалы по-прежнему там и тут торчали между деревьев.

Путь наверх обещал быть долгим. И утомительным. Тропинка была почти не видна, и Маша опасалась, что она вот-вот исчезнет и дальше придется продираться через высокую траву и черные, колючие, цепкие, как когти, ветви кустарников.

Немного отдохнув, Маша продолжила подъем. Пройдя еще метров двести, она внезапно что-то почувствовала – что-то вроде дуновения неведомой опасности, словно невидимая летучая мышь пролетела у нее перед лицом, задев его своим холодным, кожистым крылом.

– Ерунда, – сказала себе Маша. – Это просто нервы.

И тут она услышала звук, от которого кровь на миг застыла у нее в жилах. Это был вой. Не то волчий, не то собачий. Или еще чей-то… Маша, будучи городским жителем, плохо разбиралась в подобных вещах, но почему-то была уверена, что выл именно хищник, и в вое этом была не только тоска, но и ярость.

Маша обернулась и посмотрела вниз. Не вернуться ли назад, пока еще есть такая возможность?..

Колебалась она недолго. Стиснув зубы и заставив себя успокоиться, Маша продолжила путь наверх.

Перцовый газ в ее баллончике был не простой, а из тех, которые выдаются только сотрудникам полиции – с повышенной концентрацией. Однажды Маша была свидетелем того, как из такого же вот баллончика сотрудник ОМОНа прыснул в морду огромному, разъяренному ротвейлеру. И свирепый зверь, еще мгновение назад готовый разорвать человека на куски, превратился в перепуганного щенка. Он замотал головой, заскулил, принялся тереть морду лапой, а потом развернулся и пугливо затрусил прочь, продолжая трясти головой, словно получил по ней удар дубинкой.

«А ведь у лесных зверей нюх более тонкий и деликатный, чем у домашних собак, – размышляла Маша, – следовательно, адская смесь из баллончика подействует на них сильнее».

Это соображение немного ее успокоило.

Она снова стала карабкаться наверх и снова услышала вой, но на этот раз гораздо ближе, чем прежде. Игнорировать присутствие хищника было больше нельзя. Маша остановилась, достала из сумки баллончик с газом и, держа его наготове, пристально и подозрительно оглядела деревья и кусты.

За спиной у нее что-то шелохнулось. Маша быстро повернулась на звук и выставила перед собой баллончик. Возле засохшего куста акации стоял здоровенный коричневый пес.

Пес смотрел Маше в глаза, и в этом не было ничего хорошего. В какой-то книге она читала когда-то, что звери избегают прямого взгляда. Если же хищник пристально на вас смотрит, то в этот миг он подобен снайперу, взявшему вас на прицел. Это значит, что через секунду-две последует и «выстрел» – нападение, прыжок, и зубы зверя сомкнутся на шее противника или жертвы.

Маша не хотела быть жертвой. Она тоже пристально уставилась псу в глаза, потом разомкнула пересохшие от страха губы и проговорила громким, уверенным голосом:

– Даже не думай. Понял меня?

Пес зарычал, чуть пригнул голову и прижал уши к черепу.

– Пожалеешь, – с угрозой сказала ему Маша.

Пес сделал несколько шагов по направлению к Маше, остановился и припал к земле.

– Ладно, – сказала тогда Маша, прилагая все усилия, чтобы не отвести взгляд и не отступить назад. – Ты сам напросился.

Она откинула ногтем скобу баллончика, и тут пес, словно и впрямь что-то понял, сдался – мотнул головой и отвел взгляд. А затем развернулся и скрылся в кустах.

Маша опустила баллончик и облегченно вздохнула.

Но радоваться долго ей не пришлось. Послышался треск сучьев, и на поляну выскочили сразу три зверя.

«Конец!» – подумала Маша.

Она снова выставила перед собой баллончик, уже не веря в победу. Псы зарычали и двинулись на нее.

Но в эту секунду на поляну вышел человек.

3

Глаза Маши округлились.

– Стас! – изумленно выдохнула она.

– Он самый! – расплылся в улыбке Данилов. Затем глянул на собак и жестко проговорил: – Оставить! Она своя!

Псы некоторое время стояли неподвижно, глядя на Стаса и словно размышляя – стоит ли ему доверять, и уж тем более – стоит ли его слушаться; глаза их холодно и опасно поблескивали. Наконец все три пса молча развернулись и рысью побежали в лес и вскоре скрылись из виду.

– Ну, привет, Любимова! Баллончик-то опусти!

Маша опустила руку и облегченно и радостно вздохнула.

– Как же я рада тебя видеть, Стасис. Почему ты не пришел ночью?

– Я пришел сейчас, – весело сказал он. – И, кажется, вовремя. Надеюсь, ты тут без «провожатых»? Хотя, если бы были провожатые, собачки бы их заметили.

– Я одна, – сказала Маша. – Чьи это собаки?

– Объясню чуть позже, – ответил Стас. – Давай присядем.

Они сели на обломки меловой скалы. Выглядел Стас скверно. Грязный, небритый, темные волосы всклокочены, в прядях застряли травинки и сосновые иголки. Пальто в грязных полосах. Левый рукав надорван и на нем видны пятнышки засохшей крови.

– Что с тобой случилось? – спросила Маша.

– Сейчас расскажу. Но сначала дай сигарету. Подыхаю от недостатка никотина.

Маша вынула из сумки пачку и протянула Стасу. Он поморщился.

– Коричневые, ароматизированные. Как ты только куришь такую пижонскую дрянь?

– С удовольствием, – сказала Маша.

Стас закурил, затянулся, выпустил дым, посмотрел на Машу и произнес заметно приободрившимся голосом:

– Ты уже знаешь, как я сбежал из камеры?

– Да, – ответила она. – Майор Воробьев сказал, что ты избил полицейского до полусмерти. Но мне кажется, он преувеличил.

– Избил? – Данилов усмехнулся и качнул головой. – Нет. Просто аккуратно положил на пол и обездвижил. Внутренние органы целы, внешние тоже не пострадали, включая безмозглую голову. После побега я отправился на поиски машины. Нашел ее на полицейской стоянке, но эти гады слили весь бензин. А когда я заглянул под капот, понял, что они и в моторе поковырялись. По улицам я бродить не решился. Мало ли на кого наткнусь. – Стас поморщился. – Ох, не люблю я эти «тихие городки периода застоя». Чем тише, тем опаснее.

– В этом ты прав, – согласилась Маша. – Ночью кто-то изнасиловал и убил девушку, дочку бакалейщика. А утром полиция арестовала ее сводного брата.

– Ну, дела… – Стас затянулся сигаретой и выдохнул вместе с дымом. – Я сразу понял, что в этом «тихом омуте» полно чертей. В тот момент, когда майор Воробьев решил пересчитать мне ребра.

– Он тебя бил?

– Ну, а как же без этого. – Стас снова глубоко и с наслаждением затянулся. – В общем, после побега я решил затихариться до темноты в лесу. Соорудил шалаш, залег туда. Там-то… меня и вырубили.

– Кто?

Стас повернул голову и посмотрел Маше в глаза.

– Ты удивишься, если я скажу.

– Я люблю удивляться.

– Помнишь девчонку со свадебной фотографии?

– Конечно.

– Ее зовут Илона Сафронова. Во время свадьбы ее сбросили с утеса в воду.

– Сбросили? – Маша удивленно приподняла бровь. – Я слышала другую версию. Мне сказали, что она сама упала в воду и что ее потом долго искали.

Данилов хмыкнул:

– «Сама», как же. Натурально – сбросили. У них там сильное стоковое течение. А высота от утеса до воды – метров пятнадцать. Ударишься головой об воду – обратно уже не выберешься. К тому же перед тем как скинуть девчонку в воду, ей перерезали горло.

Лицо Маши дрогнуло.

– Откуда… ты все это знаешь? – тихо спросила она.

– Она мне сама рассказала.

– Кто?

Стас посмотрел на Машу спокойным взглядом и ответил:

– Илона. Она ведь выжила.

Маша оцепенела.

– Так ты не знала? – удивленно спросил Стас.

Любимова покачала головой и глухо ответила:

– Нет.

– Девчонке повезло – рана оказалась неглубокой, течение выволокло ее на мелководье. А там о ней позаботились.

Стас снова затянулся, затем притушил окурок о каблук ботинка и швырнул его в траву.

– Кто? – спросила Маша. – Кто о ней позаботился?

– Вот это самое удивительное. Ее выволокли из воды собаки. Те самые, которых ты собиралась накрыть перцовым облаком.

Маша инстинктивно повернула голову и посмотрела на кусты, в которых скрылись клыкастые твари.

– Ничего не понимаю, – сказала она. – Откуда они взялись?

– Илона жила рядом с консервным заводом. Вернее – рядом со складом готовой продукции. Склад охраняли собаки. По дороге в школу Илона каждый раз проходила мимо склада. Она, видишь ли, любит собак, поэтому каждое утро останавливалась на пару минут у забора и угощала их тем, что Бог послал. Косточками из бульона, мясными обрезками… Это продолжалось пару лет. Сторожа обращались с псами грубо, кормили их всякой дрянью, давали пинка под зад, а Илона не только кормила псов, но и разговаривала с ними, гладила их сквозь прутья решетки.

Стас вздохнул и оглядел лес.

– Хорошо здесь… Не то что в городе… В общем, собачки здорово привязались к девчонке, – продолжил он после паузы. – В тот день, когда Илону отправили в заплыв, они сбежали со склада, добрались до водохранилища и вытянули девчонку из воды. Вот такая вот история.

– Ты веришь, что все так и было?

– Верю, – сказал Стас. Покосился на Машу и с ухмылкой уточнил: – Теперь ты обзовешь меня дураком и забросаешь грязью?

Маша покачала головой:

– Нет, не обзову. Ты сказал, что Илона «вырубила» тебя?

– Да. Стукнула палкой по голове. И правильно сделала. Я ведь был вооружен. Когда я пришел в себя, она мне все объяснила. Собачки стояли рядом со мной, оскалив зубки, поэтому я вынужден был выслушать ее рассказ, не перебивая. А это, скажу тебе, было непросто. У девчонки повреждены связки, и говорит она очень невнятно. Кроме того, она целый год прожила в лесу одна… Если не считать собачек, конечно. Поэтому в голове у нее – полный компот.

– Где она сейчас?

– В паре километров отсюда. В меловой скале есть небольшая пещерка. Там она и прячется.

Маша качнула головой:

– Непостижимо. Как она сумела выжить?

– Псы остались с ней. Они одичали. Охотились в лесу, наведывались в поселок, рылись в помойках, таскали домашних кур… В общем, с голоду не подохли и девчонке не дали помереть.

– Но почему она не пошла к людям?

– Потому что люди перерезали ей горло и сбросили ее в воду. Она боится людей. А из своей пещерки выбирается только по ночам.

– Но кто конкретно это сделал? Кто пытался ее убить?

Данилов вздохнул.

– Ох, Маша, тут у них такие страсти-мордасти, что впору кино снимать. Оказывается, люди в поселке живут сумасшедшие – причем все, поголовно и беспросветно. Не знаю, в чем тут дело, но они – что-то вроде сектантов или раскольников. Я толком не понял… Как я тебе уже сказал, с раздельной речью у Илоны большие проблемы. Вместо фраз – жеванка из слов. Но кое-что я уловил. Особенно когда она по десятому разу пыталась все мне пересказать. А дело, в общем, в следующем. Они тут верят в каких-то духов. Или в привидений – это я тоже толком не уяснил. Духи эти рыскают по лесу в поисках наживы, иногда спускаются в поселок. А живут они в водохранилище, под утесом. Никто из жителей Хамовичей не может уехать из поселка. Духи им не дают. Они, эти духи, вообще довольно злобные твари. Илона говорит, что лет пятнадцать-двадцать назад (точно не понял) духи прокляли весь поселок. И с тех пор время от времени приходят, чтобы убить кого-нибудь и забрать его душу. Ну а жители время от времени пытаются их задобрить. И для этого раз в год швыряют в воду девушку, а перед этим выдают ее замуж. Это у них вроде как ритуал такой.

– Тебе не кажется, что все это…

– Похоже на бред? – Стас покачал головой. – Нет, уже не кажется. Только не смотри на меня как на сумасшедшего. Просто подумай сама: девчонку в воду швырнули? Швырнули. Собаки ее спасли? Спасли. Добавь к этому то, что мы увидели собственными глазами. Майора Воробьева и его головорезов в погонах. Жителей, которые боятся поднять глаза от земли… Говорю тебе, Любимова, здесь точно что-то не так.

Маша помолчала, тщательно обдумывая все, что услышала.

– Только представь себе, какой градус сумасшествия тут царит, – проговорил Стас хмуро.

– Девушка не обманывала, когда говорила про то, что духи убивают людей, – сказала вдруг Маша.

– Что?

– Начиная с тысяча девятьсот девяносто пятого года в Хамовичах каждый год случается несколько странных смертей. Люди умирают от кровоизлияния в мозг. Старые, молодые – независимо от возраста.

– Ты считаешь, что их… – Данилов сделал над собой усилие, чтобы договорить. – Убивают духи?

– Я этого не говорила. Местные жители считают, что «духи» прокляли поселок. Наша задача выяснить, что это за «духи» и по какой причине они так безжалостно обращаются с жителями поселка.

– И как же мы это сделаем? – осторожно поинтересовался Стас.

Маша задумалась.

– В девяносто пятом году в поселке произошло убийство, – сказала она, помолчав. – Киру Рутберг, племянницу владельца местных заводов, нашли в лесу с перерезанным горлом. Думаю, нам нужно выяснить, как «духи» связаны с Кирой Рутберг.

– Слишком много убийств для одного поселка, – проворчал Данилов. – Слушай, а может, в поселке орудует маньяк?

Маша медленно покачала головой.

– Водохранилище, духи, лаборатория на холме… Нет, Стас, тут дело обстоит сложнее. Мы с тобой вмешались в какую-то историю, которая длится уже больше пятнадцати лет.

Любимова поднялась с мелового камня, на котором сидела.

– Стас, отведи меня к Илоне. Я хочу с ней поговорить.

– Да. Конечно. – Он тоже поднялся на ноги. – Отсюда до пещеры еще километра полтора. Придется продираться через кусты, но тебя ведь это не испугает?

— Меня уже ничто не испугает, – сказала Маша.

Стас поддакнул:

– Да уж, думаю, что напугаться сильнее, чем за прошедшие несколько часов, мы уже не сможем.

Оба были не правы.

4

Когда они добрались до пещеры, собаки были уже там. Они сидели у входа, как верные охранники, преграждая дорогу любому, кто попытается войти в мрачную утробу их логова.

При появлении усталых и вымотанных оперов одна из собак вскочила и зарычала.

– Тише, ребята, тише… – хрипло проговорил Стас и вытер рукою потный лоб. – Вы же помните – я свой.

Собака, стоявшая перед ними, перестала рычать и нехотя отошла в сторону, давая им проход.

– Ты пока постой тут, – сказал Стас своей спутнице. – А я пойду предупрежу Илону о том, что у нас будет гостья.

– Хорошо, – сказала Любимова, с опаской поглядывая на собак, которые сидели на траве и молча смотрели на них своими желтовато-карими глазами.

Стас перевел дух и вошел в пещеру.

– Илона, это я – Стас! – громко сказал он. – Помнишь, я тебе рассказывал про свою подругу? Она очень добрая и она во всем мне помогает. Помнишь?

В ответ послышались странные звуки, которые лишь с большой натяжкой можно было назвать членораздельной речью. Маша уловила в тональности этих звуков испуг и ярость.

– Ну-ну-ну, – примирительно проговорил Стас. – Не надо так волноваться. Говорю тебе: она моя подруга, и она очень добрая. Она не причинит тебе вреда. Наоборот – она хочет тебе помочь. И она может это сделать. Клянусь тебе!

Стас замолчал, и в ответ из утробы пещеры снова полились эти жутковатые звуки – не то обезьяний лепет, не то человеческая речь.

– Вот и молодец, – сказал Данилов одобрительно. – Я знал, что ты умная девочка. К тому же – у тебя есть собаки. Если что-то пойдет не так, они вмиг разорвут ее на части.

Последняя реплика не слишком-то понравилась Маше. Она скосила глаза на трех собак, которые сидели в нескольких метрах от нее. Вид у них был свирепый. А глаза… Маша поежилась… Глаза смотрели слишком холодно и разумно для собак. Словно они оценивали ее шансы на выживание и прикидывали, за сколько минут смогут обглодать ее кости.

– Маш! – негромко окликнул ее Данилов. – Маш, приди в себя!

– Что? – вздрогнула она.

– Можешь войти, только без резких движений.

– Хорошо.

…Сперва Маша ничего не разглядела. В ноздри ей ударило зловоние… Но когда глаза немного привыкли к полумраку, она увидела девушку, сидевшую на охапке сухой травы.

Выглядела девушка гораздо хуже, чем Маша себе представляла. Тощая, с ввалившимися щеками и грязной, шелушащейся кожей. Волосы сбиты в колтуны. Глаза смотрят испуганно и безумно, а потрескавшиеся губы беспрестанно что-то шепчут. Вместо одежды на девушке было надето какое-то грязное, замаслившееся тряпье. В пещере пахло собаками, гнильем… Повсюду валялись куски изгрызенных костей.

– Если тебе плохо, можешь выйти на воздух и подышать, – тихо сказал Стас.

– Да… Пожалуй, я возьму тайм-аут.

Маша повернулась и выбралась из пещеры.

С наслаждением вдохнула полной грудью прохладный, чуть влажноватый воздух леса. Запах деревьев и травы показался ей самым великолепным парфюмом на свете. За спиной у Маши, в пещере, Данилов сказал девушке несколько успокаивающих слов, а затем выбрался вслед за Машей.

– Есть еще сигареты? – спросил он.

– Да. Держи!

Стас закурил. Выпустил дым, покосился на Любимову и осторожно спросил:

– Ну, как?

– Ужасно, – ответила она. – Девочка совершенно истощена. Ее нужно срочно отправить в больницу.

– Кто бы спорил, – хмыкнул Стас.

Маша обернулась на черный зев пещеры, перевела взгляд на дымящего сигаретой коллегу и спросила:

– Ты можешь вывести ее на свежий воздух?

Он покачал головой:

– Нет. Она панически боится дневного света.

– Плохо дело.

– Да уж.

– Сколько же времени ты с ней беседовал, что сумел вытянуть столько информации?

– Сейчас она говорит хуже, чем обычно, – сказал Стас. – Думаю, она взволнована. Ты для нее новый человек.

Данилов докурил сигарету, бросил окурок под ноги и растоптал его каблуком.

– Как думаешь, убийство этой девушки… Нины Чадовой… связано со всем, что здесь происходит?

– Уверена, что да, – сказала Маша. – Думаю, с ней расправились за то, что она слишком много мне выболтала. И с ее братом, Степаном, тоже. Он собирался отвести меня в лабораторию.

– В ту, что на вершине холма?

– Да.

– И что мы, по-твоему, должны теперь сделать?

– Сами мы ничего не сделаем, Стас. Нужно добраться до спутникового телефона и вызвать помощь.

– Хороший план, – одобрил Данилов. – Только как это сделать?

– Я заручилась поддержкой местного воротилы – Ильи Львовича Рутберга. Он вполне адекватный мужик, хотя предпочитает дистанцироваться от местного населения.

– Которое пашет на его заводах?

– Угу. В принципе его можно понять. Для него Хамовичи – безделушка. Что-то вроде первого, но дорогого сердцу опыта.

– Или первой любви, – с сухой усмешкой проговорил Стас.

Маша качнула головой:

– Вот это вряд ли. Здесь погибли его племянница и брат. Не знаю, как насчет брата – с ним у Рутберга были сложные отношения, а вот племянницу Киру он, кажется, очень любил.

– А с братом почему не сложилось?

– Судя по всему, Лев Рутберг был порядочной сволочью.

– Это тебе его брат сказал?

– Отчасти. Остальное я прочитала сама – накопала в подшивке старых газет, которую нашла в сарае у доктора Тихонова. Брат Рутберга был ученым. И, кажется, очень хорошим ученым. Он руководил лабораторией. А после того, как финансирование было прекращено, а исследования свернуты, он взбесился. Мечтал продолжить исследовательскую программу, требовал у брата денег, чтобы возобновить работу, ну и так далее.

– А брат?

– А брат оказался более здравомыслящим парнем. Поэтому в помощи свихнувшемуся ученому отказал, а деньги вложил в реальное и прибыльное дело.

– В водичку и консервы?

– Угу. И в рыболовное хозяйство. В итоге Илья Рутберг преуспел, а Лев Рутберг спился, потерял дочь и, в конце концов, угорел в собственном доме. Так, по крайней мере, сказал Илья Львович.

Стас, задрав голову, посмотрел в направлении вершины холма и спросил:

– Что ты рассчитываешь найти в заброшенной лаборатории?

– Сама не знаю, – пожала плечами Любимова. – Но Глеб говорил о ней в бреду. Думаю, он сумел что-то узнать. Что-то важное.

Вдруг собаки, сидевшие у входа в пещеру, вскочили на ноги и насторожились. Одна из них зарычала, другие к ней присоединились. Шерсть на их холках встала дыбом.

– Что с собаками? – тихо спросила Маша.

– Не знаю, – отозвался Стас. – Они что-то почуяли.

И вдруг все три пса сорвались с места и понеслись вниз по склону. Секунда, другая – и вот они уже скрылись из виду. Прошло еще несколько секунд, и в отдалении послышался едва слышный собачий лай.

– Странно, – сказал Стас. – Они не успели бы так далеко убежать.

– Это не они, – сказала Маша. – Это другие собаки.

– Какие другие?

Любимова посмотрела на Стаса и отчетливо произнесла:

– Майор Воробьев угрожал устроить на тебя облаву. Думаю, он привел свою угрозу в действие.

– Не слишком ли много чести для одного заезжего опера? – с сухой ухмылкой поинтересовался Данилов.

– На мой взгляд – слишком. Но у майора Воробьева другая точка зрения. Нужно уходить и уводить девочку.

Стас покачал головой:

– Не получится. Девчонка не выйдет из пещеры.

Маша на секунду задумалась, затем сказала:

– У тебя есть пистолет. Давай попробуем сыграть на опережение. Привлечем внимание преследователей и уведем их подальше от пещеры.

– Придется прикончить пару собачек, – сказал Стас. – Знаю, что ты собак не жалуешь, но мне от этого как-то не по себе. Вот майора Воробьева я бы прикончил с легкой душой. Но ты ведь не разрешишь?

– Не разрешу. Но необязательно стрелять сразу на поражение. Дашь залп в воздух. Скорей всего, собаки испугаются звука выстрела и разбегутся.

– Будем надеяться, что так и будет. Пошли!

Стас зашагал первым. Маша последовала за ним.

5

Камни, трава, кусты, буреломы из веток… Все это здорово замедляло ход, дьявольски действовало на нервы и чертовски утомляло. Майор Воробьев остановился и крикнул:

– Погоди!

Двое полицейских удержали собак, рвущихся с поводков, и тоже остановились.

Майор Воробьев снял фуражку и вытер потную, плешивую голову платком. Потом снова нахлобучил фуражку, после чего достал из кармана плоскую металлическую фляжку, наполненную коньяком, быстро отвинтил крышку и сделал пару глотков. Крякнул, поморщился, снова закрыл фляжку и вернул ее в карман.

Собаки взволнованно тянули вверх по склону и лаяли. Один из псов, огромный черный мастиф, рвался сильнее других, но делал это без лая и яростного, возбужденного визга, молча и сосредоточенно, как подобает настоящему охотнику.

Майор Воробьев невольно залюбовался зверем. Пса звали Рекс. Он был свирепый, мощный и абсолютно бесстрашный. В прошлом году майор и его ребятки ходили с Рексом на медведя. Рекс тогда показал себя прирожденным бойцом – в то время как другие собаки принялись облаивать косолапого, Рекс улучил момент, прыгнул и вцепился медведю в глотку. А в следующую секунду майор прошил медведю череп – ружейной пулей двенадцатого калибра. Он не хотел, чтобы царь леса навредил Рексу, хотя… Еще неизвестно, кто из двух вышел бы из той схватки победителем.

– Собаки чуют след! – сказал лейтенант Гусев. – Похоже, наш беглец нашелся!

– Он где-то рядом, – согласился майор Воробьев. – И мы его поймаем.

– Товарищ майор, – взволнованно заговорил сержант Ломакин, – так, может, спустим собак?

Воробьев несколько секунд размышлял, потом кивнул:

– Давай.

Сержант спустил собак, и те с громким лаем устремились в лес. Черный Рекс – впереди всех.

Полицейские зашагали за собаками. Майор Воробьев, самый старший и грузный в этой группе, слегка приотстал. Минут пять он продирался через траву и кусты, поминутно чертыхаясь и кроя холм отборным матом.

Впереди послышался отчаянный визг.

– Эй! – гаркнул Воробьев. – Эй, чего там?!

Раздался треск ветвей, из кустов вывалились сержант Ломакин и лейтенант Гусев, а за ним выскочили две служебные собаки. Собаки были потрепаны и окровавлены.

– Что там происходит, дьявол тебя дери? – рявкнул майор.

– Товарищ сержант, собаки вернулись!

– Сам вижу, что вернулись!

– Они вернулись не все! Не хватает Рекса!

– Так какого хрена ты стоишь? – прорычал майор. – Беги вперед, посмотри, что там такое!

Сержант кивнул, повернулся и побежал вверх по склону, сокрушая по пути высокую сухую траву и кусты. Вскоре он скрылся из вида.

Майор Воробьев посмотрел на израненных собак. Они, испуганно поскуливая, крутились у его ног и у ног лейтенанта Гусева. Несколько секунд Воробьев с отвращением слушал их подобострастный скулеж, затем с силой пнул одного из псов сапогом в живот. Собака отлетела на метр, споткнулась, но тут же с громким визгом вскочила на ноги и бросилась вниз по склону, держа курс к поселку. Вторая собака, не дожидаясь, пока ее постигнет та же участь, скуля от страха и боли, ринулась за ней.

– Давайте-давайте! – рявкнул им вслед майор. – Валите домой, трусливые твари!

Он снова достал из кармана фляжку с коньяком, но отпить не успел. Вернулся сержант-кинолог.

– Товарищ майор, я нашел Рекса! – взволнованно сказал он.

– Где он? – прорычал Воробьев.

– Тут, недалеко.

– Пошли!

Трое полицейских быстро зашагали вверх по склону, по проложенной среди кустов просеке, путаясь сапогами в высокой траве. Идти и впрямь пришлось недалеко. Примерно через полсотни метров заросли разошлись, и глазам их предстала лужайка.

– Товарищ майор, это здесь! – хрипло проговорил сержант.

Но Воробьев уже и сам все видел. Лужайка была красной от крови. На траве валялись три чужих пса. Все три были убиты. Загрызены.

– А где Рекс? – спросил Воробьев.

– Вон он, под деревом! – сказал лейтенант Гусев.

Майор посмотрел туда, куда указывал лейтенант. Зрелище, представшее его глазам, могло смутить самую черствую душу. Огромный черный пес лежал под гнилым дубом и тяжело дышал. Морда его была перепачкана кровью. Кровь была и на брюхе. А еще – на боку. Сержант уже опустился перед псом на корточки и осматривал его.

– Твою мать… – выругался майор. Перевел взгляд на сержанта и спросил: – Сильно они его?

– Да, товарищ майор. У него шея прокушена. И живот тоже.

Воробьев снова крепко выругался, сплюнул себе под ноги от досады и сказал:

– Этот пес обошелся мне в тысячу баксов!

– Мы можем соорудить носилки из веток и спустить его в поселок, – неуверенно предложил лейтенант.

Воробьев посмотрел на Рекса долгим, задумчивым взглядом. Пес, перехватив взгляд майора, тихо и преданно заскулил.

– Не надо носилок, – сказал майор. – Все равно до поселка не дотянет.

Воробьев отвернулся.

– Добить его, чтобы не мучился? – осторожно спросил лейтенант.

– Сам отойдет, – проворчал Воробьев. Покосился на подыхающего пса и добавил яростным голосом: – Сволочь!

– Товарищ майор, без собак мы беглеца не найдем, – сказал лейтенант Гусев.

Воробьев задумался. Он устал. На душе у него было погано. Тащиться в гору не хотелось. Бродить еще несколько часов по лесу, проламываясь сквозь кусты… Нет, этим пусть другие идиоты занимаются, а с него хватит.

– Возвращаемся, – угрюмо сказал майор.

Он повернулся и, спотыкаясь и матерясь, побрел вниз по склону.

* * *

Стас Данилов опустил пистолет и взглянул на Машу.

– Ну, что? Кажется, пронесло?

– Да. – Машка была бледна, тушь с подведенных глаз размазалась, щеки запали. – Собаки Илоны нас спасли.

– Жалко собачек, – со вздохом сказал Данилов. – Что будем делать дальше, Марусь!

– Ты возвращайся к девушке. А я спущусь вниз.

Стас выкатил на Любимову глаза.

– Марусь, ты в своем уме? Они ж тебя схватят!

– У них для этого нет причин.

– Для того чтобы запереть меня в кутузку, у них тоже не было особых причин.

– Ты – мужчина. А значит, потенциально опасен. На меня им, по большому счету, плевать. Ты же видел этих остолопов: они ни в грош не ставят женщин.

– Это не значит, что они спокойно будут смотреть, как ты разгуливаешь по поселку.

– Я и не собираюсь «разгуливать». Я сразу пойду к Рутбергу. Он обещал оказать мне любую помощь, какая потребуется. Вот и пусть окажет.

– Ты ему доверяешь?

– Сама не знаю. Он выглядит приличным человеком.

– Маш, внешность обманчива. Я это знаю, потому что каждый день смотрюсь в зеркало.

– Все равно рискнуть стоит.

– Погоди. – Он проверил у пистолета обойму, снова защелкнул ее, затем протянул пистолет Маше: – Держи!

Она отрицательно покачала головой:

– Ты остаешься в лесу – тебе нужнее.

– Я остаюсь в лесу, а ты спускаешься в ад, – сказал Данилов. – Люди страшнее диких зверей, не мне тебе это объяснять.

Маша немного поколебалась, потом взяла пистолет, откинула полу плаща и сунула его за пояс брюк.

– Черт, совсем забыла! – Она достала из сумки пакет с хлебом и копченым мясом и протянула его Стасу: – Накорми девочку.

– Сделаю, – кивнул тот, забирая пакет и запихивая его в карман куртки.

– Ну, все, я пошла. Береги Илону!

– А ты береги себя!

Маша повернулась и двинулась вниз по склону.

Стас стоял, сунув руки в карманы куртки, и смотрел ей вслед. Лицо его было хмурым и недовольным. Когда Маша скрылась за деревьями, он вздохнул, вынул руки из карманов, пошарил вокруг взглядом, заметил сучковатую палку, шагнул к ней и поднял. Потом взвесил в руке и проворчал с ухмылкой:

– Оружие буддийских монахов. Будет чем поковырять в зубах у медведя, если он решит оторвать мне голову.

Используя палку как посох Данилов зашагал вверх по склону холма.

Глава 10

1

Маша Любимова подошла к пропускному пункту завода. В застекленном домике охраны сидели несколько человек в синих униформах с надписью «Служба безопасности» на левом кармане.

Маша склонилась к окошку и сказала:

– Здравствуйте! Я хочу встретиться с Ильей Львовичем.

Рыжий молодой охранник, сидевший у окошка, лениво поинтересовался:

– А вы кто?

– Мария Любимова. Господин Рутберг сказал, что я могу обращаться к нему в любое время.

На этот раз охранник окинул Машу любопытным взглядом, словно оценивал ее шансы на востребованность. Потом ухмыльнулся и произнес:

– Боюсь вас разочаровать, девушка, но он всем так говорит. Господин Рутберг сейчас занят, у него планерка с нашими «цеховиками».

Зрачки Маши сузились.

– Все, что от вас требуется, – это связаться с ним и рассказать про меня. Неужели это так сложно?

– Связаться? – Рыжий охранник хмыкнул и посмотрел на своих коллег. Те тоже заухмылялись.

– Я ее знаю, – объявил вдруг один из охранников, сидевших на диване. – Это журналистка. Ходит тут по поселку, все вынюхивает.

– Это у них так принято, – поддержал коллегу другой, – поговорят с человеком, а потом грязью его поливают. Вот и о нас что-нибудь напишет: «Грубые гориллы олигарха не пустили честную и храбрую журналистку на территорию завода».

Маша нагнулась к окошку и громко сказала:

– У меня мало времени! Позвоните Рутбергу, а потом можете зубоскалить сколько хотите!

Рыжий охранник покачал головой.

– Знаете что, девушка, – проговорил он снисходительным голосом, – идите-ка вы домой. Никто не приходит к господину Рутбергу просто так, господин Рутберг сам всех к себе вызывает. А вас в списке вызванных нет.

Щеки Маши слегка порозовели. Однако ретироваться она не собиралась. Немного поразмыслив (под пристальными, оценивающими, насмешливыми взглядами охранников), Маша решила, что ей придется перейти к угрозам, а для этого – «засветить» свою личность. Встретиться с Рутбергом нужно обязательно. И с Москвой связаться – тоже. Илона Сафронова и Стас все еще сидят в лесной пещере. И теперь у них нет таких сильных и отважных защитников, какими были собаки.

Маша вздохнула:

– Ладно, тогда попробуем по-другому.

С этими словами она раскрыла сумку, намереваясь достать удостоверение. Охранники слегка напряглись, а один из них положил пальцы на рукоять пистолета, торчащую из кобуры. Маша усмехнулась и раскрыла сумку пошире. Однако ее ждало разочарование – удостоверения в сумке не оказалось. То ли она оставила его в доме доктора Тихонова, то ли потеряла во время экстремального похода по лесу, но факт оставался фактом.

– Что-то потеряли? – спросил у Маши охранник, увидев выражение досады у нее на лице.

– Да, – ответила она. – Удостоверение.

– Клуба любительниц кройки и шитья?

Охранники расслабились и засмеялись. И в этот миг Маша выхватила пистолет и приставила его к голове рыжеволосого охранника.

Смех мгновенно оборвался, лица дюжих охранников вытянулись от изумления, в то время как их руки метнулись к оружию.

– Спокойно! – громко приказала Маша. – Никому не дергаться!

Но в руках у охранников уже появились пистолеты, и стволы их были направлены на Машу.

– А ну – брось ствол! – хрипло крикнул один из охранников, рослый, упитанный, почти толстый, со свирепым, небритым лицом. – Брось, сказал!

– Я не хочу его убивать, – отчеканила Любимова, продолжая держать рыжего охранника на мушке. – Но если вы меня вынудите, я это сделаю.

Рыжеволосый сглотнул слюну и пробормотал:

– Девушка, вы поосторожнее со стволом. Иногда пистолеты стреляют.

– Он точно выстрелит, если вы сейчас же не позвоните Рутбергу. Набирайте номер!

– Вы хоть понимаете, что делаете? – рявкнул другой охранник, худощавый и поджарый, как зверь. – Это же уголовное преступление! Вас посадят в тюрьму!

– Это не ваша забота, – холодно отрезала Любимова. И снова взглянула на рыжего. – Набирайте номер. Ну!

– Мы можем оказаться быстрее, – услышала она угрожающий голос толстого охранника.

– Вы в меня не выстрелите, – не глядя на него, отозвалась Маша.

– Почему?

– Потому что вашему боссу не нужны проблемы. Убийство журналистки – это слишком громкая тема. – Маша ткнула стволом пистолета охраннику в лоб. – Я сказала: набирайте номер!

– Хорошо, – смирился тот.

И протянул руку к коммутатору.

– Включите громкую связь! – скомандовала Маша.

Охранник подчинился. В динамике коммутатора что-то щелкнуло, а затем спокойный голос проговорил:

– Слушаю.

– Говорит охранник второго поста Семен Лосев, – дрожащим голосом произнес охранник. – Здесь у меня стоит девушка и говорит, что хочет встретиться с Рутбергом. Мы сказали, что Рутберг занят и посоветовали ей прийти в другой раз, но она… – Охранник скосил глаза на пистолет, облизнул сухие губы и договорил: – Но она не уходит. Кроме того, она вооружена, и в данный момент ее пистолет нацелен мне в лицо.

– Понял вас, второй пост, – ответил на всю эту тираду голос из динамика. – Как зовут девушку?

– Мария Любимова, – сказала Маша.

– Мария Любимова, – повторил охранник.

– Я свяжусь с Рутбергом. Оставайтесь на связи.

Воцарилось тягостное молчание. Охранники уже не пробовали переубедить Машу. Они ждали решения высшей инстанции. И вскоре оно последовало.

– Внимание второму посту, – отчеканил голос из коммутатора. – Оружием девушке не угрожать, она гостья Ильи Львовича. Пропустите ее и дайте сопровождение. Только заберите оружие. Конец связи.

Охранники облегченно вздохнули и убрали пистолеты. Тот, что был толще других, ухмыльнулся и сказал, вытирая рукавом пот с красного лба:

– В следующий раз мы наделаем в вас дырок еще до того, как вы раскроете сумку.

– Следующего раза не будет, – отрезала Маша. – Потому что сегодня же вас всех уволят.

Он прищурился:

– Нажалуетесь на нас?

Маша покачала головой:

– Нет. Просто ваше руководство просмотрит видеозапись… – Она ткнула дулом пистолета в сторону висевшей над головой видеокамеры. – И поймет, что вы полные кретины.

Лица охранников побагровели, но возражать они не посмели. Да и не знали – как.

Рыжеволосый дернул щекой.

– Не такие уж плохие мы работники, – сказал он, не глядя на Машу. – Просто не были готовы к тому, что хрупкая девушка будет угрожать нам пистолетом. Любой бы на нашем месте растерялся.

– Не волнуйтесь, я замолвлю за вас словечко перед Рутбергом, – пообещала парню Маша. – А теперь – пошли!

– Не так быстро. – Рыжий посмотрел ей в глаза и протянул руку. – Вы слышали про оружие.

Немного поколебавшись, Маша нехотя вложила пистолет в его широкую ладонь. Теперь она была безоружна и уязвима.

2

Илья Львович поднялся из-за широкого антикварного стола и шагнул ей навстречу.

– Рад вас видеть, Мария Александровна!

Бизнесмен был все таким же подтянутым, аккуратным и уверенным в себе, но на щеках его уже проступила серебристая щетина, а в глазах притаилась усталость.

– Мне рассказали об инциденте на проходной, – снова заговорил Илья Львович своим бархатистым голосом. – Примите мои извинения, Мария Александровна. Я сейчас же отдам распоряжение уволить охранников.

– Вот этого делать не стоит, – сказала Маша, усаживаясь в предложенное бизнесменом кресло.

– Почему? – поинтересовался Рутберг.

– Они не виноваты в том, что не убили меня, – улыбнулась Маша. – Сильному мужчине сложно выстрелить в женщину. Отсюда следует, что все они – сильные мужчины.

– Эти олухи повели себя непрофессионально, когда отказались доложить мне о вашем приходе.

– Они боялись вас разгневать. – Маша пожала плечами. – И были недалеки от истины. Я читала статью о том, как вы разделались с двумя журналистами, попытавшимися взять у вас интервью во время Европейского саммита. Кажется, одному из них вы сломали фотокамеру?

Рутберг сдержанно улыбнулся.

– В тот день я был в дурном настроении.

– Охранники – не гадалки, они не могут предугадать ваше настроение.

– Тоже верно.

Илья Львович не стал возвращаться на свое место, он присел на край стола и внимательно посмотрел на Машу.

– Что вас ко мне привело, Мария Александровна?

– Расскажите мне про егеря. И про убийство вашей племянницы. И про водохранилище, которое стали наполнять сразу после ее гибели.

Рутберг уставился на нее своими синими, внимательными глазами.

– Кто вам рассказал?

– Разве это так важно? – ответила Маша вопросом на вопрос.

Он прищурился.

– Пожалуй, нет. Что именно вы знаете?

– Я пришла сюда не для того, чтобы отвечать на ваши вопросы.

– Да… Конечно. – Илья Львович вздохнул. – Что ж, возможно, вы правы. Мы слишком долго скрывали правду. Пора обо всем рассказать. Вы не возражаете, если я выпью?

Маша пожала плечами:

– Как хотите.

Рутберг открыл верхний ящик стола и достал оттуда бутылку восемнадцатилетнего «Гленфиддика» и широкий стакан.

– Поддержите меня? – спросил он у Маши.

Она покачала белокурой головой:

– Нет.

– Ах да. – Бизнесмен улыбнулся. – Вы ведь предпочитаете белое вино. Если пожелаете – я распоряжусь, чтобы вам его принесли. У меня довольно большой запас хорошего алкоголя.

Маша посмотрела в глаза Рутбергу долгим взглядом. Он не отвел глаз.

– Вы наводили обо мне справки? – спросила она.

– Разумеется, – с коротким кивком головы ответил бизнесмен. – Белое вино, пряный кофе по-восточному, дорогие сигареты с элитными сортами табака… Кстати, если хотите, можете закурить. Как говорится – гулять так гулять.

Рутберг, усмехаясь, взялся за бутылку, а Маша достала из сумочки мятую пачку сигарет. Пока она прикуривала, Илья Львович успел плеснуть в стакан виски и сделать пару глотков.

Когда она выдохнула дым, он, внимательно глядя на нее, сказал:

– Вы не похожи ни на одну из тех женщин, которых я знал.

– Вероятно, вам не попадались женщины-полицейские, – предположила Любимова.

– Не попадались, – признал Рутберг. – Вы хотите знать подробности того жуткого преступления? Пожалуйста. Мою племянницу ударили ножом в шею. Накануне вечером кто-то видел Киру в компании ее парня Ивана, сына егеря Демидова. Подозрение пало на него. Однако доказательств не было, и парня отпустили. Отец Ивана был человек угрюмый и необщительный. К тому же у многих в поселке имелся на него зуб – он не давал спуску браконьерам.

Илья Львович отпил виски, облизнул губы и продолжил, задумчиво сдвинув брови:

– Помню, тот осенний день девяносто пятого года выдался аномально жарким. Солнце палило как летом, люди свихнулись от жары, а вечером был праздник – День города, а в связи с этим – народные гулянья. В толпе было много пьяных. Кто-то предложил поговорить с сыном егеря «по-свойски». Толпа поддержала. Посельчане окружили дом егеря и потребовали, чтобы он выдал им своего сына. Признаюсь, я и сам в тот вечер немного ошалел. И я тоже что-то кричал… Демидов послал всех к черту и сказал, что застрелит любого, кто вздумает вломиться к нему в дом. Угроза, как это часто бывает, подействовала обратным образом. Толпа пылала ненавистью. А к тому времени на берег водохранилища вывалил почти весь наш поселок. Кто-то кричал и пел песни, кто-то полез купаться. Акция «всенародного осуждения» превратилась в продолжение веселого праздника. Какой-то отморозок притащил канистру с бензином…

Рутберг остановился. Посмотрел на стакан виски тяжелым взглядом, словно видел в нем, как в хрустальном шаре, все события того вечера, затем сказал:

– Не думаю, что кто-то всерьез хотел поджечь дом. Это была просто бравада. Но – дом загорелся. Егерь Демидов и его сын Иван сгорели заживо… Люди расходились по домам ошеломленные. В гибели егеря и его семьи были виноваты все. Весь поселок.

Бизнесмен залпом допил виски и взглянул на Машу.

– Я неуверен, что мой рассказ как-то поможет вам.

Маша, однако, думала уже о другом. Она чуть прищурила свои золотисто-карие глаза и вдруг спросила:

– Илья Львович, что, если лаборатория до сих пор работает?

– Что?.. – не сразу понял Рутберг. – О чем вы?

– Что, если все эти годы там продолжаются исследования? Вы ведь сами говорили, что редко бываете в Хамовичах. У вас куча предприятий по всей стране. Здесь вы человек почти чужой.

– Я живу в Хамовичах уже двадцать лет.

– Да, но люди видят в вас чужака-миллионера, на заводах которого они вынуждена горбатиться с утра до вечера, чтобы прокормить свои семьи.

Рутберг на секунду задумался, но потом усмехнулся и покачал головой:

– Да нет, это совершенно бредовое предположение. Продолжить исследование мог только один человек на свете – мой брат. Все записи, журналы и архивы были у него, и все они сгорели вместе с ним.

– В вашем поселке гибнут люди, – с нажимом произнесла Маша. – Илону Сафронову пытались утопить, и теперь она прячется в лесу. Что-то происходит. И это «что-то» началось пятнадцать лет назад. Вы говорили, что Лев Рутберг просил у вас денег на продолжение исследования. Так?

– Так.

– И вы ему отказали. Но что, если он нашел другой источник финансирования? Что, если он успел создать высокочастотный прибор, над которым работал? Что, если он успел провести испытание и последствия этого испытания посельчане испытывают на себе до сих пор? Что, если испытания эти продолжаются?

Рутберг хмыкнул и потянулся за бутылкой.

– У вас слишком развитая фантазия, Мария Александровна.

– Я просто хочу докопаться до правды.

Рутберг наполнил стакан, задумчиво посмотрел на него и сказал насмешливым голосом:

– Загадка должна быть разгадана. Таково служебное кредо любого уважающего себя полисмена, верно?

– Лаборатория на холме…

– Она закрыта уже пятнадцать лет! – резко перебил Рутберг. Затем болезненно поморщился и сказал: – Простите, что говорю с вами таким тоном. Просто… мне больно и неприятно вспоминать о прошлом. Возможно, для вас мой брат – всего лишь сумасшедший ученый, персонаж низкопробного комикса. Но я его любил.

Некоторое время Маша Любимова молчала. Затем холодно проговорила:

– Вы позволите мне воспользоваться вашим спутниковым телефоном? Я хочу позвонить своему начальнику.

– Пожалуйста. – Илья Львович поставил стакан на стол, протянул руку, взял со стеллажа спутниковый телефон и протянул его Маше: – Держите.

Любимова взяла телефон, набрала по памяти номер и прижала трубку к уху. Гудок… Еще одни…

– Да, – отозвался знакомый голос.

– Андрей Сергеевич, это Маша Любимова!

– Слушаю вас, Мария Александровна.

Голос ровный, невозмутимый, отчужденный, и все же Маша была чертовски рада его услышать.

– Андрей Сергеевич, я сейчас в населенном пункте, который называется Хамовичи. Запишите, пожалуйста, координаты. Это важно.

– Хорошо, диктуйте.

Маша продиктовала. Затем сказала:

– Андрей Сергеевич, тут, в лесу, прячется девушка по имени Илона Сафронова, которую пытались утопить. Она скрывается в пещере, в лесу. Вместе с ней – Стас Данилов. Местные полицейские объявили на него облаву. Кроме того, вчера вечером здесь убили другую девушку – Нину Чадову. В убийстве обвинили ее сводного брата, но я уверена, что настоящие убийцы – местные полицейские, в частности – майор Воробьев.

Маша знала, что Старика трудно чем-нибудь удивить. Он и на этот раз остался абсолютно спокоен, корректен и холодновато-вежлив.

– Понял вас, Мария Александровна, – произнес полковник Жук невозмутимым голосом. – Вы сейчас в безопасности?

– Да. Я нахожусь в офисе у местного бизнесмена Ильи Львовича Рутберга.

– Хорошо. Оставайтесь, пожалуйста, там. Помощь скоро будет.

– Спасибо, Андрей Сергеич!

Она отключила связь. Во время разговора Рутберг, попивая виски, смотрел на нее с любопытством. А когда она положила телефон на стол, спросил:

– Пообещали выслать на помощь кавалерию?

– Да. Что-то вроде этого.

– Что ж… Возможно, это и к лучшему. Давно пора навести в этом поселке порядок.

Он допил виски и сказал:

– Через час я улетаю по делам. Меня не будет в Хамовичах очень долго. Вероятней всего, мы с вами больше не увидимся.

– Да, – произнесла Маша. – Наверное.

Илья Львович посмотрел на пустой стакан, как бы раздумывая, стоит ли выпить еще порцию или повременить. Потом вздохнул и сказал мягким голосом:

– Глядя на вас, Мария Александровна, я впервые пожалел о своем возрасте.

– Пожалели?

Он кивнул:

– Да. Будь я моложе хотя бы лет на десять, я бы предложил вам руку и сердце и сделал бы все, чтобы получить ваше согласие.

Любимова удивленно нахмурилась:

– Это шутка?

Рутберг покачал головой.

– Нет. – Помолчал немного, а затем, посмотрев Маше в глаза, тихо проговорил: – Как думаете, может быть, у меня и сейчас есть шанс?

Маша покачала головой:

– Нет.

– Тогда, быть может, мы как-нибудь вместе поужинаем? Просто ужин, и все. Ресторан выберете сами.

– В Хамовичах так много ресторанов?

Рутберг улыбнулся:

– Я говорил не о Хамовичах. Мы можем поужинать в Париже. Или в Риме. Или в Венеции. Час-два часа полета, и мы на месте. От аэропорта до ресторана нас довезет любая машина, какую вы пожелаете. Лимузин, спорткар, желтое такси с болтливым арабом-таксистом – все, что захотите. О визе тоже можете не беспокоиться, я все устрою. Ну, так как?

– Вряд ли я когда-нибудь настолько проголодаюсь, – сказала Маша.

Рутберг отвел взгляд и вздохнул:

– Жаль. Что ж, передавайте привет Глебу Корсаку. И кстати… – Он снова посмотрел на Машу. – Запишите мой телефон – на тот случай, если я вам все-таки понадоблюсь. Или если вам понадобится моя помощь.

Маша чуть прищурила золотисто-карие глаза:

– А вы, я вижу, никогда не теряете надежды.

– Пути Господни неисповедимы. Жизнь непредсказуема и жестока, а люди нуждаются в друзьях. Я хочу быть вашим другом, Мария Александровна, и надеюсь, что вы станете моим.

Маша на секунду задумалась, после чего кивнула:

– Да, пожалуй, это имеет смысл.

Она раскрыла сумочку, достала блокнот. Произнесла с легкой досадой:

— Не могу найти ручку.

Илья Львович достал из стаканчика перо и протянул Маше:

– Возьмите мою.

– Спасибо. – Она взяла позолоченный изящный «Паркер», украшенный стразами. – Диктуйте.

Рутберг продиктовал, Маша быстро записала, закрыла блокнот и протянула ему перо.

Илья Львович покачал головой:

– Оставьте себе. На память.

– Это же «Паркер»!

– Считайте это подарком. Возьмите, или я обижусь.

Маша не посмела перечить человеку, который позаботился о Глебе так, как не позаботился бы больше никто. Чувствуя досаду и смущение, она сунула ручку в карман плаща.

– Скоро ваши коллеги будут здесь, и ваши неприятные приключения закончатся, – сказал Илья Львович. – Хотите подождать их тут?

Еще пять минут назад Маша не собиралась никуда идти, но теперь, после всего, что наговорил ей Рутберг, она чувствовала, что больше не может находиться в его кабинете.

– Пойду прогуляюсь по поселку, – произнесла Маша. – Попью кофе в вашем «Кафе», выберу себе подарок в «Бакалее».

– Хотите – выделю вам охрану?

– Спасибо, но ваша охрана мне не нравится. Слишком много неприятных моментов с ней связано.

– Что ж, дело ваше. Будьте осторожны, Мария Александровна. Будьте осторожны.

– Хорошо. Я постараюсь.

3

Улицы поселка были безлюдными и мрачными. Впрочем, как всегда. В Хамовичах напрочь отсутствовало то, что принято называть «уютом маленьких городков». Вроде бы все именно такое, каким должно быть – дома, деревья, великолепный пейзаж из лесистых холмов, окаймляющих поселок. Даже водохранилище свое имеется. Но дома – серые и безликие, деревья – слишком аккуратные, улицы – слишком прямые, словно прочерченные по линейке. Все какое-то выхолощенное. Окна задернуты шторами, а то и вовсе закрыты ставнями. Заборы высокие, но из-за них не доносится детский смех.

– Эй, дочка! – окликнул Машу старческий голос.

Маша обернулась. Возле калитки ближайшего дома стояла согбенная старуха в старой серой куртке и черном платке, повязанном так, как только могут их повязывать вечно мерзнущие русские старухи.

– Что вам, бабушка?

– Ты журналистка из Москвы? – спросила старушка.

– Да, – ответила Маша.

– Здесь уже был журналист. Совсем недавно.

– Да, – сказала Маша, – он мой коллега. Вы с ним беседовали?

Старуха огляделась по сторонам, потом подняла руку и поманила Машу к себе крючковатым коричневым пальцем.

Маша подошла. Старуха снова посмотрела по сторонам, потом приблизила лицо к лицу Маши и тихо произнесла:

– Твой друг тоже про все расспрашивал. Особливо про погорельца.

– Про какого погорельца? – не поняла Любимова.

– Про дохтура.

Маша слегка опешила.

– Вы говорите про доктора Тихонова? – уточнила она.

Старуха покачала головой:

– Нет, про другого. Про того, который работал на горе. Давно, ишшо при советской власти.

– Доктор Рутберг?

Старуха кивнула:

– Он самый. Слышь-ка, милая, я твоего друга в дом не впустила. А тебя впущу. Ты похожа на мою воспитанницу, царствие ей небесное. Я, слышь, ее вынянчила на своих руках.

– Она умерла?

– Ее убили. Давно, еще в разруху. Дружок ейный, Ванька Демидов, приревновал Кирушу к какому-то приятелю и ножиком ее зарезал.

Маша удивленно подняла брови:

– Вы говорите про Киру Рутберг?

– Про нее, – кивнула старуха. – Пропала девка ни за грош. А все из-за парней. Все беды из-за парней, дочка. Никогда им не доверяй. Парень, он ведь как приблудный кот – в глаза посмотрит, замурлычет, потрется об тебя, а отвернешься – стащит кусок масла, и был таков.

Теперь настала очередь Маши оглядеться по сторонам. Она чуть наклонилась к старухе и тихо спросила:

– Вы сказали, что мой коллега хотел поговорить с доктором Рутбергом. Но ведь это невозможно. Доктор Рутберг сгорел в огне почти шестнадцать лет назад.

– Левушка сгорел? – Старуха ощерила гнилые зубы в улыбке и помотала головой. – Вот уж нет. Жив, горемыка. Про то, что здоров, не скажу, но помирать, кажись, пока не собирается.

Лев Рутберг жив?! Сердце Маши учащенно забилось. Перед глазами у нее промелькнули заголовки газетных статей и пожелтевшие фотографии – осанистый молодой ученый делает доклад, дает интервью, поигрывая ручкой, пожимает руку какому-то министру.

– Он… – Маша сглотнула слюну. – Он сейчас в вашем доме?

– Конечно, – удивленно сказала старуха. – Куда ж он денется? Может, и убег бы, кабы ноги двигались. Так ведь не двигаются. Хочешь с ним поговорить – заходи в дом.

В доме стоял застоявшийся старческий дух. Пахло лекарствами, грязным бельем и прогорклым маслом. Пройдя из прихожей в комнату, Маша увидела перед собой человека, сидевшего в кресле-каталке. Человек дремал. Левая часть его лица была обезображена страшными коллоидными рубцами. Вне всякого сомнения, это были шрамы, оставшиеся от ожогов.

Правая часть лица сохранилась, и глядя на эту половину лица, Маша без труда узнала знакомые черты. Время обошлось с этим человеком более безжалостно, чем с его братом. Он выглядел старым, больным, сломленным.

Глядя на него, трудно было представить, что когда-то этот жалкий старик был светилом науки, гением, одержимым своей работой. Безумным профессором из фантастического фильма, который жаждал стать повелителем мира.

Маша взглянула на старушку и сказала:

– Он спит.

– Это ничего. – Старуха подошла к старику и положила ему на плечо узловатую, морщинистую руку. Чуть наклонилась и крикнула ему в ухо: – Левушка!

Старик открыл глаза и уставился на Машу. Левый его глаз был слеп и бел.

– Лев Львович, – громко проговорила Маша, все еще не веря до конца в то, что видит перед собой профессора Рутберга, – вы можете говорить?

– Он говорит, – сказала старушка. – Но понимаю его только я. Ты спрашивай, а я разъясню.

И Маша, не теряя времени, приступила к допросу.

– После того несчастного случая… – Она произносила слова громко и раздельно. – Вы никогда больше не поднимались в лабораторию?

Старик разлепил губы и что-то пробормотал.

– Он сказал: «Нет», – перевела старуха.

– Вы уверены, что лаборатория закрыта? И что исследования, которые там велись, свернуты? Вы в этом уверены?

Обожженный человек опять что-то промычал правой стороной рта.

– Он уверен, – сказала старуха. Она достала откуда-то платок и ловко подтерла вытекшую из угла губ инвалида слюну.

И вдруг плечи старика затряслись.

– Что случилось? – спросила Маша. И вдруг поняла. – Он… плачет?

– Он постоянно плачет, – ответила старуха. – Уж пятнадцать годков плачет, никак не остановится. Все пожар тот забыть не может. До того как страна распалась, он тут у нас всем заправлял. На холме работал, людей из правительства туда привозил. Все чего-то изобрести пытался. О, видала? – Старуха показала на инвалида кривым пальцем и ухмыльнулась. – Опять захныкал. Ну, просто дитятя.

Плечи инвалида дергались, по щекам текли слезы.

– А над чем именно он работал? – спросила Маша у старухи. – Чего хотел добиться?

– А чего они все хотят? – проворчала та в ответ. – В Царство Божье на земле шагнуть! Над людьми власть заиметь! Да только где уж им, горемычным. На глаза очки надели, а духовные очи сомкнули. Вот и у этого не получилось.

Плечи старика все еще немного подергивались, но сам он прикрыл глаза и опустил голову на грудь.

– Устал, – сказала старуха. – Надолго его теперь не хватает. Скажет слово, скажет другое, да и засыпает. Теперь уж до вечера не добудишься.

– А что он натворил?

– Божий промысел изменил. Природу звериную и человечью запутал.

– Как это?

– Да так. Звери здесь теперь опасные. С тех пор как водохранилище водой заполнили да егеря пожгли, что-то такое в округе приключилось – люди стали пугливы, как дикие звери, а звери – смелы, как люди. А уж какие умные стали, звери-то эти, про то и словами не перескажешь. Им только рук не хватает, а то сами себе дома бы строить стали. Там, в лесу… – Старуха махнула морщинистой рукой в сторону холмов.

Маша с сомнением посмотрела на старика. Ей хотелось продолжить разговор, расспросить его о сути исследований, о том, что именно произошло пятнадцать лет назад.

– Можно попробовать его разбудить? – спросила она у старухи.

– Попробовать-то можно. Но даже если разбудить – будет капризничать да кричать, как малый ребенок. – Старуха посмотрела на Машу мягким взглядом, как смотрят на неразумного, но еще не слишком испорченного ребенка. – Ты, слышь-ка, иди уже. Поговорила чуток, и будет. Пропиши в своей газете, что никто не должон лезть в Божье дело. И что любой, кто осмелится, вот так же и кончит, как Левушка. Поняла ль?

– Поняла, – ответила Маша.

– Ну, ступай себе с Богом.

«Сколько еще оживших мертвецов встречу я в этом поселке?» – невесело подумала Маша, вспомнив лица Илоны Сафроновой и Льва Рутберга.

Покинув дом старухи, она почувствовала неприятную сухость в горле и острое желание выпить. Бокал прохладного белого вина пришелся бы весьма кстати. Но только где его возьмешь в этой Богом забытой дыре?

С полминуты она стояла посреди улицы, под серым, безрадостным небом, поеживаясь от слишком сильных порывов ветра, и размышляя о том, что делать дальше.

Со стороны кафе ветер доносил запах свежеиспеченной сдобы, и голод говорил ей о том, что хорошего вина она там, конечно, не достанет, но выпить чашку кофе и съесть пару рогаликов сможет.

Чувство долга же требовало вернуться к бизнесмену Рутбергу и довести дело до конца.

Теплое кафе или контора Рутберга?.. Покой и уют или опасность и неопределенность? Отдых или последний рывок к финалу?.. Голод или чувство долга?..

После недолгого колебания чувство долга победило, и Маша зашагала обратно к офису Ильи Рутберга, прикидывая по пути, что она ему скажет, и с хмурой сосредоточенностью обдумывая последнее путешествие, которое она замыслила совершить.

Глава 11

1

Маша еще издали увидела, как две фигурки шагают по асфальтовой дорожке по направлению к вертолету.

– Илья Львович! – крикнула она.

Но Рутберг ее не услышал. Две фигуры в черных пальто и с кейсами в руках продолжали идти к вертолету. Маша быстро удлинила ремень сумки, перебросила его через голову, затем ускорила шаг, почти побежала и крикнула на ходу:

– Илья Львович!

Фигуры удалялись. Теперь Маша бежала, придерживая рукой сумку.

– Рутберг!

Обе фигуры подошли к вертолету, дверца которого распахнулась им навстречу, и собрались забраться внутрь.

– Черт! Рутберг! – что было мочи крикнула Маша.

Спутник Ильи Львовича оглянулся. Он увидел бегущую по полю Машу, сказал что-то Рутбергу и тот тоже оглянулся. Потом всучил свой кейс помощнику и зашагал навстречу Маше.

– Что случилось? – громко крикнул он.

– Уф-ф… – Маша пробежала еще немного и остановилась, переводя дыхание. Она вдруг представила себе, насколько плохо сейчас должна выглядеть. Распаренная от бега, встрепанная, хрипло дышащая. Ужас!

Рутберг подошел к ней, взял ее за плечи и тревожно посмотрел ей в глаза.

– Вы в порядке? С вами все хорошо?

– Да… – Маша глубоко вдохнула и медленно выдохнула, пытаясь восстановить дыхание. Затем вымученно улыбнулась и сказала: – Да, со мной все в порядке. Илья Львович, мы можем поговорить?

Бизнесмен поднял левую руку и глянул на циферблат часов.

– Вы торопитесь? – виновато спросила Маша.

Он опустил руку и улыбнулся:

– Торопился. Но на свете нет таких дел, которые не могли бы подождать. Так что с вами произошло?

– Мне нужна ваша помощь.

– Илья Львович! – окликнул Рутберга помощник, приближаясь к ним быстрой походкой. – Мы опаздываем!

Рутберг не отозвался. Он по-прежнему выжидательно смотрел на Машу.

– Дело касается лаборатории, – сказала она, глядя бизнесмену в глаза.

Рутберг вздохнул и опустил руки с плеч Маши. «Вы опять», – словно бы говорил его взгляд.

– Понимаю, что это звучит глупо, но… Я должна туда подняться!

Брови Рутберга сошлись на узкой переносице. Он опустил руки и хмуро произнес:

– Кажется, вы уже предприняли одну попытку.

– Да, но не слишком удачную. Подъем пешком занимает слишком много времени.

– Само собой. – Неожиданно Рутберг улыбнулся. – Простите, Мария Александровна, но я не вполне понимаю вашу одержимость.

– Скажем так, у меня есть веская причина так поступать, – сказала Маша, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

– Илья Львович, нам пора лететь! – снова окликнул бизнесмена помощник.

Рутберг молчал, явно колеблясь между желанием помочь Маше и необходимостью лететь на какую-то важную встречу, которая, быть может, сулила ему большую прибыль. Маша решила усилить нажим.

– Я понимаю, что прошу о многом, – произнесла она, по-прежнему глядя бизнесмену в глаза. – Но, если вы мне откажете, я снова отправлюсь туда пешком. И начну подъем прямо сейчас.

Рутберг чуть склонил набок свою красивую голову стареющего донжуана и иронично проговорил:

– Это похоже на шантаж.

– Похоже, – кивнула Маша. – Но у меня нет другого выхода. И нет другого способа подняться на вершину холма.

Еще несколько секунд Илья Львович молчал, затем вздохнул и сказал капитулирующим голосом:

– Вы из меня веревки вьете. Ну, хорошо, давайте спросим у пилота, сможет ли он забросить нас на этот «эверест».

Он взял Машу за руку, как отец берет дочку, и повел ее к вертолету. Она, не сопротивляясь, последовала за ним.

Помощник зашагал рядом с ними, бросая на Рутберга недовольные взгляды и время от времени открывая рот, чтобы что-то сказать или возразить, однако каждый раз губы его снова смыкались и он продолжал угрюмо идти рядом.

Наконец они подошли к вертолету.

– Гена! – окликнул Рутберг пилота.

– Да, Илья Львович! – мгновенно отозвался пилот.

– Мы сможем подняться на холм?

– Вы про который?

– Про тот, на котором расположена заброшенная лаборатория.

Пилот помолчал, покачивая шлемом и прикидывая в уме шансы, затем произнес:

– Не уверен, что там есть подходящая площадка.

– Но попробовать-то мы можем?

– Попробовать можем. Но у нас мало времени. Ветер крепчает. К тому же метеослужба обещает к ночи грозу.

– Ничего, прорвемся, – сказал Рутберг. Он повернулся к Маше: – Мария Александровна, забирайтесь в кабину.

Илья Львович посторонился, и Маша шагнула к открытой дверце.

– Помощь нужна? – спросил он.

Любимова качнула головой:

– Нет, я справлюсь.

Маше пару раз доводилось летать в вертолетах. О тех полетах у нее остались довольно живые и очень волнующие воспоминания. Впрочем, страха не было. Кроме того, несколько лет назад Маша на спор совершила прыжок с парашютом, причем прыгать ей тогда пришлось с самолета «Ан-2». Результатом того прыжка был стресс, не проходящий неделю, и бутылка французского шампанского, выигранная у Толи Волохова.

Маша благополучно уселась в кресло, Рутберг сел рядом с ней. Помощник тоже собрался было влезть в вертолет, но Рутберг покачал головой и закрыл дверцу у него перед носом.

– Зачем вы так с ним? – спросила Маша.

Илья Львович дернул уголком губ и иронично проговорил:

– Надоел. Такое ощущение, что он – мое второе «я». С утра до вечера он со мной рядом, навязчивый и верный, как моя тень.

Мотор вертолета взревел. Лопасти винта завращались, набирая обороты.

– Держитесь крепче! – крикнул со своего места пилот. – Поднимаемся!

Еще секунда-две, и вертолет оторвался от земли.

2

Это было головокружительное зрелище. Вертолет стремительно набирал высоту, превращая стену деревьев в зелено-желтый ковер под ногами. Все выше и выше. И вот уже внизу не склон, а вершина холма, поросшая лесом, с торчащими там и тут меловыми скалами, а на самой вершине – тоже словно скала, но страной формы, будто Римский форум в миниатюре, или скорее Лужники – вид с Воробьевых гор.

– Это лаборатория?! – крикнула Маша.

– Да! – так же громко ответил Илья Львович. – Скоро сядем!

Посадить вертолет в лесу оказалось делом непростым, но пилот был опытным и смелым. Маша вцепилась руками в страховочный поручень, опасаясь того, что стремительно надвигающиеся верхушки царапнут по стеклу, и оно треснет, распадется на куски, но все обошлось.

Багровое солнце почти скрылось за горизонтом. Погружающийся в сумерки лес выглядел таинственно и жутковато.

– Вот мы и на холме! – крикнул ей Илья Львович, когда вертолет приземлился. – Лаборатория рядом!

– Да! Хорошо! – крикнула в ответ Маша, перекрывая рокот мотора.

Наконец мотор утих.

– Приземлились! – оповестил их пилот.

Маша молчала, глядя на темные деревья за окном вертолета.

– Вы не передумали? – спросил у нее Рутберг.

– Что?

– Мы можем вернуться.

Маша покачала головой:

– Нет, это было бы глупо.

– Дело ваше.

Маша посмотрела на Илью Львовича, и внезапно перед глазами у нее встало обожженное лицо профессора Рутберга. Покрытая рубцами кожа, вытаращенный от ужаса правый глаз и второй, левый – белый, мертвый, словно его сварили в кипятке.

Машу передернуло.

– Что-то случилось? – внимательно глядя на нее, спросил Рутберг.

– Нет, ничего. Все в порядке. Давайте выбираться наружу.

Рутберг вышел первым, подал Маше руку и помог ей спуститься по трапу.

– Куда дальше? – спросила Любимова.

– Насколько я помню, лаборатория должна быть сразу за этими деревьями.

– Ну, так идемте скорее.

Маша устремилась вперед, обошла деревья, продираясь через колючую траву и кусты. Рутберг с треском прорвался следом. Внезапно оба остановились.

Взглядам предстала лаборатория. Здание оказалось небольшим, но выглядело эффектно и внушительно. Круглый купол, когда-то белый, а теперь грязно-бурый, делал лабораторию похожей на маленький планетарий или на вросшую в землю, обшарпанную летающую тарелку.

– Вот она – ваша лаборатория, – сказал Рутберг низким голосом. Нравится?

– Она выглядит так, словно в нее никто не заходил уже лет десять, – задумчиво произнесла Маша.

– Так и есть. Только не десять, а почти шестнадцать.

Порыв холодного ветра прошуршал по кустам и заставил Рутберга и Машу поежиться.

– Ветер крепчает, – произнес бизнесмен. – Теперь, когда вы все увидели своими глазами, мы можем вернуться в вертолет?

– Я хочу войти внутрь, – сказала Маша.

Илья Львович с сомнением посмотрел на дверь здания.

– Не уверен, что это удастся. Двери заржавели, их наверняка заклинило.

– Я все же попытаюсь.

Она зашагала к лаборатории.

– Мария Александровна, приближается гроза! – крикнул ей вслед Рутберг.

– Да, знаю! – бросила через плечо Маша. И продолжила путь.

Рутберг нехотя двинулся за ней. Сзади его нагнал пилот вертолета и пошел рядом. Он что-то тихо сказал Рутбергу. Тот так же тихо ответил.

Маша остановилась возле двери, подергала ручку.

– Ну, что? – без всякого энтузиазма спросил позади Рутберг.

– Не открывается, – сказала Маша.

– Значит, не судьба. Идемте к вертолету, Мария Александровна. Довольно с нас этих детских игр.

– Подождите.

Маша достала из сумочки универсальную отмычку, которую подарил ей Стас. Но вдруг замерла, услышав поблизости какой-то механический шум. Она повернулась в сторону шума. Он ей что-то напоминал.

– Что это?

Рутберг и пилот молчали. Несомненно, шум был знакомый, где-то Маша его уже слышала, но где? Внезапно шум умолк. И вдруг Маша поняла.

– Это что – канатная дорога? – срывающимся от изумления голосом проговорила она.

Маше никто не ответил.

– Это канатная дорога! – взволнованно воскликнула Маша. – Это там – на другом склоне холма! Вы слышали?

Ответом ей по-прежнему было молчание. Маша взглянула на Рутберга. Он был хмур и бледен. На Машу он не смотрел, зато на нее смотрел пилот, и во взгляде его не было ничего хорошего.

– Подождите… – В душе Маши засаднила неприятная догадка. – Значит, вы…

Маша осеклась. За спиной у нее зашуршали кусты, а вслед за тем на поляну вышел майор Воробьев. Он был в милицейской форме, фуражке и теплой куртке. В руке – металлическая фляжка. Завидев Рутберга, пилота и Машу, он пьяно осклабился и громко проговорил:

– Отлично, док! Уважаю! Здесь ее никто не будет искать.

– Майор! – глухо осадил его Рутберг.

– Я прочесывал лес, надеялся поймать ее дружка, – продолжил Воробьев, не расслышав. – Но не сложилось. Завтра поищем снова. Если найдем, будем стрелять на поражение – как вы и приказали.

– Майор, замолчи!

Только теперь, наткнувшись на пылающий гневом взгляд бизнесмена, Воробьев понял, что наболтал лишнего. Он глупо улыбнулся и произнес:

– Пардон. – Перевел взгляд на Машу и добавил: – Это я шутил. Люблю шутить. А вы тут… – Он стрельнул глазами в сторону Ильи Львовича. – Чего делаете-то?

– А вы? – спросил его Рутберг тихим голосом.

– Я? Да я так, мимо… – Язык майора слегка заплетался, а в глазах застыло выражение дерзкой растерянности, свойственное пьяным людям. – В общем, я это… удивился, когда увидел ваш вертолет. Решил подняться и проверить – не случилось ли чего. Я ж представитель власти, и… стало быть… про все должен знать.

– Вы поднялись сюда на фуникулере? – спросила Маша. – По тайной канатной дороге?

Майор перевел взгляд на нее, глаза его сузились, превратившись в две темные, холодные щели. Несколько секунд он молчал, потом глянул на Рутберга и проговорил тоном пьяного, развязного слуги:

– Ну, док? И что я ей должен ответить?

– Что хотите, – ответил тот глухим голосом. – Это уже неважно.

Майор Воробьев, в отличие от Рутберга, не смутился и не растерялся. Похоже, сложность ситуации доставила ему какое-то не то мазохистское, не то садистское удовольствие. Он посмотрел на Машу веселым взглядом и сказал:

– Н-да… Похоже, вы поднялись сюда не в добрый час, дамочка.

– Значит, лаборатория работает, – произнесла Маша.

Она дрожащими пальцами достала из сумки пачку сигарет.

– Дайте и мне одну, – попросил Рутберг.

Маша дала ему сигарету. Он неловко вставил ее в губы. Маша поднесла зажигалку, выщелкнула пламя, и бизнесмен прикурил от трепещущего на ветру огонька. Затянулся, сморщился, вынул сигарету и посмотрел на нее, как на какую-то гадость. Затем тихо произнес:

– Никогда не понимал курильщиков.

И швырнул сигарету в траву.

– Я знаю, кто вы, – сказала ему Маша.

Илья Львович посмотрел на нее усталым, лишенным сентиментальности взглядом.

– Правда?

Она кивнула:

– Да.

– И кто же я?

Маша глубоко затянулась сигаретой, пытаясь успокоиться, выпустила облачко дыма, подсветившего сумеречный воздух, и проговорила:

– Я расскажу вам историю. А вы скажете, похожа она на правду или нет. Идет?

Илья Львович молчал.

– В октябре тысяча девятьсот девяносто пятого года сын егеря Демидова убил дочку доктора Рутберга, – начала свой рассказ Маша. – Зарезал ее ножом из ревности. Однако улик против парня оказалось недостаточно, и его отпустили. Парень укрылся в доме своего отца, егеря Егора Демидова. В тот вечер в поселке был праздник. Все жители вывалили на берег водохранилища, многие были пьяны. Доктор Рутберг тоже был пьян. И полон желания отомстить за свою дочь. Он позвал всех идти штурмовать дом егеря, и призыв его был услышан. Народ двинулся к дому, стоявшему на берегу, прямо под утесом. Егерь отказался выдать своего сына, и тогда посельчане решили выкурить их из дома. Поджечь дом вызвался сам доктор Рутберг. К месту происшествия подъехал брат доктора – бизнесмен Илья Рутберг. Он приехал в самый последний момент, выскочил из машины и попытался остановить Льва Рутберга. Завязалась драка, факел упал в лужу бензина, вспыхнул огонь. Огонь перекинулся на одежду одного из братьев Рутбергов. Так все было?

Илья Львович по-прежнему молчал. Лицо его было угрюмым, глаза неприятно мерцали в сумерках. Пилот вертолета сунул руку в карман куртки. Майор Воробьев, насмешливо поглядывая то на Машу, то на Рутберга, прихлебывал из своей фляжки и вытирал рукавом губы после каждого глотка.

– Потом вспыхнул и дом, – продолжила Маша. – Егерь и его сын не вышли из дома и сгорели заживо. Один из братьев Рутбергов тоже сильно обгорел. Но это был не сумасшедший ученый, а его здравомыслящий брат-бизнесмен. Тот, который приехал на берег водохранилища, чтобы пресечь расправу над егерем и его сыном и урезонить своего ненормального братца.

Маша сделала паузу, посмотрела Рутбергу в глаза и отчеканила:

– Ваш брат получил страшные ожоги. Все завертелось, закружилось, началась суета. И тогда вам в голову пришла гениальная мысль. Вы, доктор Рутберг, выдали себя за своего брата, бизнесмена Рутберга. Вами двигал совсем не шкурный интерес. Вы жаждали продолжить исследования, а для этого вам нужны были деньги вашего брата. Те самые деньги, в которых он вам отказал.

Маша бросила окурок сигареты в траву.

– Вы стали бизнесменом Рутбергом и присвоили себе его капитал. Лаборатория на холме снова заработала. Но, прежде чем стать «бизнесменом Рутбергом», вы избавились от тел егеря и его сына, сделав это весьма оригинальным способом. Вы приказали продолжить заполнение плотины до НПУ и подняли уровень водохранилища еще на три метра. Дом егеря затонул вместе со своими мертвецами.

Рутберг смотрел на Машу так, как смотрят на иллюзиониста, выполнившего умопомрачительный трюк, который никому еще не удавалось сделать.

– Как вы догадались? – спросил он после паузы. – Как вы поняли, что я – это я.

– Фотографии в газете, – объяснила Маша. – На них доктор Рутберг держит авторучку в левой руке. А его брат, бизнесмен Рутберг, – в правой. Вы левша, а ваш брат – нет.

– Всего-то. – Рутберг усмехнулся. – Дьявол и впрямь кроется в деталях. Но ни один суд не возьмет в расчет эту «улику».

– Вы думаете?

– Я уверен. Впрочем, до суда дело не дойдет. – Рутберг тяжело вздохнул. – Вы правы. Я действительно сделал это не ради шкурного интереса. Я воспринял это как подарок судьбы. Брат отказался спонсировать работу лаборатории. Но когда в мое распоряжение попали все его счета и активы, я смог вложить средства в науку, смог продолжить свои исследования. Я вернул своих сотрудников в лабораторию, и мы продолжили работу. Поначалу я делал это на свои личные средства.

– То есть на средства своего брата.

– Но спустя несколько лет, – продолжил Рутберг, не обратив внимания на реплику Маши, когда наше государство окрепло, влиятельные люди снова обратили внимание на лабораторию. Они оказали мне поддержку, помогли расширить бизнес, избавили меня от многих хлопот, сопряженных с моей работой.

– И очистили вашу совесть от ненужных переживаний? – с холодной улыбкой сказала Маша. – Время от времени вы проводили испытания Прибора на жителях Хамовичей.

– Это был оправданный риск, – сказал Рутберг.

– Оправданный и разрешенный, – поправила Маша. – Эти испытания были частью исследовательской программы, не так ли? Ваши кураторы знали, что вы калечите сознание людей. И они с любопытством наблюдали за результатами экспериментов.

– Я никому не причинил зла.

– Скажите это тем, кто умер от кровоизлияния в мозг. Среди них были и дети.

– Их было мало. Очень мало.

– А как насчет девушек, которых каждый год посельчане топили в водохранилище?

– Я приучил себя смиряться с необходимыми жертвами.

– Вы превратили жителей поселка в сумасшедших, одержимых идеей возмездия за их грехи. Заставили их отказаться от благ цивилизации, закрыться от мира.

– Массовый психоз был побочным эффектом экспериментов, – пожал плечами Рутберг. – Но этот эффект не бесполезен, он поможет приоткрыть завесу над тайнами человеческого сознания. Излучение не только сделало людей послушными, но и задействовало древнейшие области мозга, отвечающие за коллективное бессознательное. Люди научились задумываться о своих поступках. Они научились брать на себя коллективную вину.

– И уверовали в то, что прокляты, – добавила Маша. – И что духи убивают их. Именно так они объясняли для себя внезапные смерти своих родственников и знакомых, причиной которых стало излучение. Посельчане отказались от алкоголя, но сделали это совсем не из-за тяги к здоровому образу жизни. Ими двигал страх наказания – ведь убийцы егеря и его сына были пьяны.

Рутберг дернул щекой.

– Я не понимаю вашего негодования, – сухо произнес он. – Я не делаю людей наркоманами, не заставляю их бросать свои семьи, не разжигаю в них кровожадные инстинкты. Раз в год они приносят жертву злобным духам, в которых верят. Это не слишком большая цена за всеобщее благоденствие, не так ли?

Маша покачала головой:

– Не так. Вам придется ответить за то, что вы сделали, доктор Рутберг. За смерть десятков людей. За измывательства над теми, кого вы превратили в послушных, но злобных марионеток. Вы за все это ответите.

Рутберг посмотрел на нее почти с сочувствием.

– Мария Александровна, как вы правильно заметили, моя работа курируется специальными органами, которые не допустят огласки. Мне грустно это говорить, но за вами никто не приедет.

Маша слегка побледнела. Она знала, что Рутберг говорит правду. Если опыты курируют люди из спецслужб, никто не даст Старику разрешение на задержание Рутберга, никто не позволит ему выслать сюда ОМОН, никто не даст ход делу. НИКТО СЮДА НЕ ПРИЕДЕТ.

– Вы… – Маша сделала над собой усилие. – Вы приказали убить Нину Чадову. Зачем было доводить дело до кровопролития?

– Вы ошибаетесь, – сказал Рутберг. – На моих руках нет крови этой девочки.

– Э нет, док, так дело не пойдет, – с холодной усмешкой проговорил майор Воробьев, отрываясь от своей фляжки. – Я прикончил девчонку по вашему приказу.

Рутберг посмотрел на майора брезгливым взглядом.

– Я всего лишь просил припугнуть ее, – сказал он ледяным голосом. – И того парня тоже. Всего лишь припугнуть, а не убивать.

– Припугнуть? – Майор ухмыльнулся. – Док, так дела не делаются. Решил что-то сделать – делай наверняка. Девчонка должна была заткнуться. Случись что – вас отмажут ваши московские боссы, а меня, грешного, никто выгораживать не станет. Да что там выгораживать – повесят на меня, грешного, всех собак!

Рутберг перевел взгляд на Машу.

– Мне жаль, что вы все это услышали, Мария Александровна. Правда жаль. Честное слово, я не знаю, как мне поступить. Что бы вы сделали на моем месте?

– Дала бы признательные показания и позволила их запротоколировать и обнародовать. Только так вы можете рассчитывать на снисхождение суда.

Рутберг внимательно выслушал Любимову, а потом надолго задумался. Наконец он произнес:

– Вы не оставили мне выбора, Мария Александровна. Майор, возьмите ее!

Майор Воробьев и пилот вертолета шагнули к Маше и схватили ее за плечи. Маша почувствовала, как все поплыло у нее перед глазами.

– За мной приедут, – сипло проговорила она. – Скоро здесь будет полно полицейских из Москвы. Вам не уйти от наказания.

Майор Воробьев хмыкнул, а Рутберг, глядя на Машу сочувствующим взглядом, медленно покачал головой и сказал:

– Помощь не придет, Мария Александровна. Вы это знаете. Не нужно крепиться, дайте выход вашему страху. Если хотите плакать – плачьте.

Маша стиснула зубы.

– Вы убьете меня? – негромко спросила она.

– Мы отдадим вас жителям поселка. Тем, о судьбах которых вы так печетесь. Кого пытаетесь защитить от меня.

– Сегодня двадцать шестое сентября, – пробормотала Маша. – День, когда были сожжены егерь и его сын.

– Совершенно верно, – кивнул Рутберг. – Вы знаете, что происходит в этот день, правда?

– Жители поселка приносят жертву своим мстительным духам.

– Верно. Это происходит на утесе, прямо над тем местом, где когда-то стоял домик егеря Демидова.

Маша посмотрела Рутбергу в глаза и отчетливо произнесла:

– А если я расскажу людям правду? Если я расскажу им про лабораторию и излучение, которому они подверглись? Если я расскажу, что никакого проклятия нет и все их страхи – мнимые?

– Они вам не поверят. Уже больше пятнадцати лет их посещают видения. Больше пятнадцати лет на их глазах ни с того ни с сего умирают люди. То, что Хамовичи – проклятое место и что часть проклятия лежит на каждом из них, нуждается в доказательствах.

Маша вспомнила лица прохожих на улицах поселка. Вспомнила их неприязненные взгляды, их сутулые плечи и быструю поступь. Поступь беглецов.

Пожалуй, Рутберг был прав. Всем этим людям полтора десятилетия промывали мозги, и это дало свои результаты.

– В прошлом году все пошло не так, – снова заговорил Рутберг. – Девушка выжила, и это стало причиной всех последующих неприятностей. В этом году жители не допустят повторения своей ошибки.

Рутберг посмотрел на циферблат наручных часов.

– Нам пора, – сказал он. – Ведите ее к вертолету.

Майор Воробьев наклонился к Маше и проговорил, обдав ее запахом перегара.

– Не надо было вам лезть в мужские дела, дамочка. Костью не вышли.

– Пошел к черту, сволочь, – ответила ему Маша, дав выход своей злости.

Воробьев усмехнулся, а затем резко ударил ее кулаком в живот. Она согнулась пополам, едва не задохнувшись от невообразимой боли. На глазах у Маши выступили слезы, дыхание в горле перехватило.

– Майор! – резко окликнул Рутберг. – В этом нет необходимости. Перестаньте!

– Ладно, – нехотя проговорил Воробьев. – Геныч, – обратился он к пилоту. – Поволокли эту гадину к вертолету!

И они грубо потащили Машу по траве, не дав ей отдышаться и обрести власть над своим парализованным болью телом.

– Что… – хрипло проговорила она, глядя на шагающего рядом Рутберга. – Что со мной сделают?

– С вами будет то же, что с Илоной, – сказал Рутберг. – С той лишь разницей, что выжить вам не удастся. Вам перережут горло, подвесят к шее камень и сбросят с утеса в воду. Рыбы обглодают ваше тело, а то, что от него останется после того, как сгниют веревки, унесет стоковое течение.

Голова Маши закружилась, к горлу подкатила тошнота.

«Только бы не расплакаться, – подумала она. – Только бы не расплакаться».

И, крепко зажмурив глаза, глубоко вдохнула воздух вечернего леса.

3

В руках у людей были пылающие факелы. Должно быть, так же они выглядели, когда шли вершить самосуд над сыном егеря.

Рутберг стоял в стороне от толпы, опустив голову и заложив руки за спину.

В небе прогремел отдаленный раскат грома. Начал накрапывать дождь.

Майор Воробьев выжидающе смотрел на Рутберга. Наконец тот поднял взгляд, посмотрел на майора и едва заметно кивнул.

– Тащите ее к утесу! – тут же проревел майор.

Толпа подхватила Машу на руки и вздернула над собой. Она чувствовала чужие пальцы на своем теле, на своих щеках, они терзали на ней плащ, забирались под кофту, стискивали ее шею и рвали ее волосы.

Однако, несмотря на весь ужас, Машу никак не покидало ощущение нереальности всего происходящего. Ее принесут в жертву духам? Мстительным бестелесным призракам убитого егеря и его мерзавца-сына?

Этого не может быть!

Конечно же, это происходит не с ней, не здесь и не сейчас, и вообще все это не по-настоящему.

– Это глупо! – крикнула Маша. – Мы живем в двадцать первом веке! Никаких духов нет! Не духи убивают вас, а жесткое волновое излучение! Это лаборатория на холме убивает вас!

Чьи-то жесткие, холодные пальцы влезли ей в рот, сдавили ее губы.

Машу несли к утесу, и чем ближе был этот утес, тем меньше надежды на спасение у нее оставалось. Она дернула головой, высвобождая рот, и крикнула из последних сил:

– Да послушайте же вы меня!

Ей никто не ответил.

– К утесу! К утесу! – снова проревел кто-то.

Маша уже не упиралась и не кричала, понимая, что все это – напрасная трата сил и энергии. Но сдаваться тоже было нельзя. Скоро ей заткнут рот и зарежут ее, как жертвенную овцу, а потом бросят в холодные волны водохранилища.

По небу снова пронесся раскат грома – да такой мощный, что толпа на миг остановилась.

– Боже! – снова крикнула Маша. – Кто-то должен это прекратить! Рутберг! Скажите им, чтобы оставили меня в покое!

Краем глаза она увидела высокую фигуру Рутберга в черном дорогом пальто с поднятым воротом. Он шел чуть в стороне от толпы, на бледном лице его плясали рыжие отблески факелов.

Ветер поднимался все сильнее. Пламя факелов судорожно плясало на этом ветру, обрывки пламени взмывали в воздух, рассыпались вокруг градом искр, падая людям на волосы, но никто этого не замечал.

Маша видела их и многих узнавала. Левант, доктор Тихонов, старуха в черном платке, Лара, унылые прохожие, которых она встречала на улицах, люди, которые сидели в кафе, – теперь все эти лица были искажены страхом, страстью, жаждой расправы и очищения.

Угрюмая, молчаливая толпа продолжала тащить Машу к утесу. И в эту последнюю минуту Маша вспомнила сына. Этот мир легко обойдется без нее, обойдутся друзья, обойдутся коллеги, даже Глеб без нее обойдется, но Митька… Она не может оставить его одного!

Новый порыв ветра взметнул ее волосы, по небу пронесся раскат грома, сверкнувшая молния высветила искаженные судорогой лица людей, а затем с неба хлынул дождь. Жесткие, холодные дождевые струи захлестали по Машиным щекам, заставили ее зажмуриться, задохнуться, вогнали едва сорвавшийся с губ крик обратно в гортань, наполнив раскрытый рот водой.

Маша закашлялась. Потом задержала дыхание.

«Что же это происходит? – пронеслось у нее в голове. – Почему я умираю так?»

Толпа остановилась. Маша услышала, как ревут где-то внизу волны, почувствовала влажное дыхание воды, словно там, в черной бездне, таился гигантский зверь, раскрывший мокрую, холодную пасть в ожидании своей добычи.

Несколько секунд ничего не происходило, а потом Маша увидела, скосив глаза, как к ней приближается, тяжело опираясь левой рукой на клюку, старик Чадов. Он был одет все в то же грязное пальто. Морщинистое лицо, заросшие серой щетиной, мокрые волосы, прилипшие к щекам, сведенный судорогой безгубый рот.

Яростные порывы ветра словно искажали темный воздух, искривляли реальность, а хлещущий дождь затягивал все дрожащей, холодной пеленой. Старик Чадов остановился в паре шагов от Маши и поднял правую руку. Маша увидела тускло блеснувшее лезвие ножа.

Он повернулся к лесу и крикнул, хрипло и картаво, как старый ворон:

– Мы просим у вас прощения!

– ПРОСИМ… ПРОЩЕНИЯ… – подхватил многоголосый хор толпы.

Все взгляды были устремлены туда, где черной стеной простирался лес, поднимаясь все выше по холму и заслоняя собой полнеба.

– Мы берем на себя всю вину! – снова прохрипел старик Чадов, обращаясь к лесу. – И мы приносим вам эту жертву!

– БЕРЕМ… ВИНУ… – покорным хором проревела толпа. – ПРИНОСИМ… ЖЕРТВУ…

Старик Чадов отвел взгляд от леса, прерывая диалог с невидимыми духами, чтобы делом доказать им всю искренность своего раскаяния. Держа нож в слегка отведенной руке, он тяжело шагнул к Маше. Факелы почти потухли, забитые дождем. Новая вспышка молнии озарила лицо убийцы.

«Вот как выглядит моя смерть», – пронеслось в голове у Маши.

И чувство тоскливой безысходности сдавило ей сердце ледяными тисками. Из глаз Маши, смешиваясь с дождем, покатились слезы.

Новый раскат грома оказался внезапным и резким, и вдруг Маша увидела, что на лбу у старика Чадова расцвел темный цветок, а потом почувствовала на своем холодном лице жаркие брызги чего-то горячего.

Старик Чадов покачнулся, а потом рухнул на землю, и нож выпал из его разжавшихся пальцев, быстро скатился по склону и полетел в воду.

По толпе пронесся ропот, и новый раскат – такой же резкий, как предыдущий, – ударил по ушам, и толпа стала распадаться, разверзаться, она выпустила Машу из своих цепких смертельных объятий, и Маша, потеряв опору, упала спиной на мокрую землю.

Она не сразу поняла, что происходит. И лишь услышав громкий, знакомый басовитый голос, начала осознавать, что реальность возвращается в отведенные ей рамки, и даже ливень стал слабее, словно опомнился от безумной одержимости и снова стал не библейским неукротимым потопом, а просто дождем.

Она видела бегущего прочь майора Воробьева, что-то черное выпрыгнуло из-за деревьев и обрушилось на плечи майора. Воробьев упал, забарахтался на земле, попытался сбросить с себя монстра и подняться на ноги, но огромный черный пес уже сомкнул клыки на его шее.

Маша отвела взгляд и увидела двух парней со знакомыми лицами, они держали Рутберга за руки. А он, Рутберг, словно обессилел, обвис у них на руках, состарился и потерял волю в жизни. Посмотрев на Машу, он слабо улыбнулся и пробормотал:

– Слава богу… Я рад…

– Чему это он рад? – услышала Маша знакомый бас.

«Я знаю этот голос», – пронеслось у нее в голове.

Потом она почувствовала, как обрываются последние нити, связывающие ее с реальностью, и в ту же секунду потеряла сознание.

Но на этом все не закончилось. Маша видела тысячи огненных точек, вспыхивающих во тьме, видела людей, марширующих строем, с факелами, вскинутыми над головой, видела пляску огня и тьмы, и из этой тьмы, прорезанной огненными всполохами, выплывали лица жителей поселка… Кто-то что-то кричал, кто-то пел, кто-то смеялся, потом вся эта толпа, размахивая факелами, двинулась к одиноко стоявшему дому – прямо под нависшим над ним меловым утесом.

Раздались крики, смех стал неистовым, оглушающе громким, потом факелы полетели в стены дома, подобно огромным огненным стрелам, и стены эти занялись пламенем. Маша услышала крик, увидела мечущихся по комнатам людей – мужчину и юношу… А вокруг все смеялись и кричали что-то радостное, и кто-то тушил корчащегося на песке молодого бизнесмена, забрасывал его пылающее лицо песком… А потом все кончилось – резко, словно кто-то включил в темной комнате свет.

И Маша открыла глаза.

– Марусь, ты как?

Она увидела склонившегося над ней Толю Волохова. Рядом стоял с сигаретой в зубах Стас Данилов, осунувшийся, с горящими глазами. Чуть в стороне Маша увидела полковника Жука. Высокий, старый, в длинном светлом плаще, рука в кармане, а глаза с невозмутимым спокойствием смотрят на Машу. Его морщинистое лицо было задумчивым и строгим. Толя склонился над ней еще ниже и взволнованно прошептал:

– Старик попал этому гаду в лоб с тридцати метров, представляешь! И это на сильном ветру!

– Как вы себя чувствуете, Мария Александровна? – спросил полковник Жук вежливым голосом, лишенным, впрочем, какого бы то ни было участия.

– Я в норме, – слабо проговорила Маша.

– Они вовремя успели, – громко сказал Стас. – Еще бы чуть-чуть и…

– Они тут что, – спросил Толя, – все ненормальные?

Маша улыбнулась:

– Что-то вроде этого. – Она перевела взгляд на полковника и хрипло спросила: – Значит, расследования не будет?

Он сдвинул брови и ответил со своей обычной невозмутимостью:

– Поживем – увидим, Мария Александровна.

4

Москва была мокрой, пасмурной, но в то же время полной неизъяснимой прелести контрастов. Черный асфальт и огненные листья, мокрые крыши и красные кроны деревьев. Осень полностью вступила в свои законные права.

За окном кабинета накрапывал дождь, ветер и дождевые капли шевелили желтые листья клена, склонившиеся к самому стеклу. Ритмичный стук дождя действовал успокаивающе и навевал дрему.

– Что же все-таки с ними произошло? – спросил полковник Жук. – Я понимаю, что под влиянием излучения этих людей стали посещать галлюцинации. Но почему они вообразили, что прокляты? И почему стали поклоняться каким-то духам?

– Страх превратился в религиозный культ, – сказала Маша. – Это часто бывает. Быть может, только так и бывает.

Старик задумчиво повертел в пальцах карандаш, потом нахмурился и произнес:

– Не скажу, что меня устраивает это объяснение. Впрочем, данным феноменом должны заниматься не мы, а психологи. Наше дело – поймать преступников и посадить их в тюрьму.

– Об этом я и хотела сказать, – в тон начальнику проговорила Маша. – Андрей Сергеевич, что будет с Рутбергом?

– Точно не знаю, – ответил он.

– Но его не посадят, верно?

– Да. Вероятней всего. Он слишком ценный кадр.

Маша вздохнула и хмуро посмотрела на чашку с кофе, стоявшую перед ней на столе.

– Все в мире меняется, но одно остается неизменным: сильные не тонут, – грустно произнесла она.

– Как дерьмо, – простодушно заметил Толя Волохов.

Стас, сидевший рядом с Машей, хмыкнул и сказал:

– Анатоль, как вы можете так вульгарно выражаться?

Волохов показал Стасу кулак. Тот отвел взгляд и вздохнул, как бы поражаясь несовершенству мира, в котором живут настолько грубые и вульгарные типы.

Полковник Жук посмотрел на Машу и проговорил:

– Он уже не будет жить так раздольно, как прежде. «Старший брат» не прощает серьезных проколов и ошибок. Скорей всего, его запрут на каком-нибудь закрытом объекте, где он проведет остаток жизни, передвигая пробирки. Мечтам о власти придет конец, но удовлетворения от работы у него никто не сможет отнять.

– Что ж… Мы можем утешать себя тем, что сделали все, что могли, – сказала Маша.

– Слабое утешение, – заметил Стас. – Но ты права: другого у нас нет. Хотя нет, есть еще одно.

– Какое?

– Знаю, ты скажешь, что я не прав и что нельзя быть таким кровожадным, но я рад, что майора Воробьева постигла такая страшная участь.

Машу передернуло при одном воспоминании.

– Кстати, выяснилось, пса этого купил и вырастил сам Воробьев, – произнес Стас. – Одно непонятно – какого дьявола пес напал на своего хозяина?

– Наверное, взбесился, – простодушно предположил Толя Волохов. – А красивый был пес. Порода называется «канне корсо», итальянский мастиф. Я раньше о такой даже не слышал.

– Чего ж ты его застрелил, такого красивого?

– Я спасал человека, – пожал плечами Толя. – И действовал строго по закону.

– Не человека, – возразил Данилов, – а майора Воробьева. Это разные вещи.

– Тогда я еще не знал его имени.

Старик и Маша молча слушали их перебранку. Когда Стас замолчал, полковник Жук вежливо спросил:

– Вы закончили?

– Да, – сказал Стас. – Продолжайте, товарищ полковник.

– Спасибо, Станислав. Мария Александровна, вам удалось узнать, как свадебные фотографии Илоны Сафроновой попали в Москву?

– Да, – кивнула Маша. – Благодаря Степану Чадову. Полгода назад он был на заправке, той, что в нескольких километрах от Хамовичей, и там передал фотопленку некоему Егору Богдановичу Головко.

– Кто это? – спросил Стас.

– Угрюмый старикан в красной бейсболке. Тот самый, который поил нас отвратным кофе и кормил бутербродами с просроченной колбасой. Помнишь?

– Еще бы. – Данилов усмехнулся. – Такое не забывается.

– Я с ним побеседовала на эту тему. Спросила, почему же он не забрал из фотомастерской готовые снимки. И знаете, что он мне ответил?

– Что? – спросили в один голос Толя и Стас.

– Что его никто об этом не просил. Просьба была – передать пленку в фотомастерскую, но просьбы забирать снимки не было.

– Думаешь, Степан Чадов специально это сделал? – поинтересовался Данилов.

Маша посмотрела на него и сказала:

– Об этом, Тасик, ты спросишь у него самого. Когда врачи разрешат посещение.

Полковник Жук закрыл лежавшее перед ним дело и отложил его в сторону.

– Ладно, с этим выяснили, – проговорил он и обвел своих подчиненных спокойным, благожелательным взглядом. – Теперь давайте перейдем к другим делам.

Эпилог

На этот раз Лидка была не в халате, а в элегантной кофточке и мини-юбке, открывающей ее стройные ноги до самых бедер. Эффект, безусловно, был рассчитан на Глеба Корсака, хотя сам Глеб лежал на диване, под клетчатым пледом, и ничем не выказывал своего восхищения и даже, кажется, не смотрел на эти ноги, как бы Лидка ими не вертела.

К дивану подошел белый котенок с черной мордочкой. Оттолкнулся от пола задними лапками и легко взмыл Глебу на грудь. Там он уселся и принялся мыть черную мордочку черной лапкой.

– Ой, а это что у вас? – удивилась Лидка, отрываясь от бокала с вином. – Кошечка?

– Угу, – сказала Маша. – Глеб с дачи притащил. Говорит – соседи выбросили.

– Ой, как я люблю кошечек! А он не царапается?

– Царапается, – мрачно изрек Глеб. – Все кошки царапаются.

Лидка захихикала и протянула к котенку руку, но тот, вскинув голову, предупреждающе ударил по руке лапкой.

– Ну-ну-ну! – Лидка отдернула руку. – Ты чего такой дикий!

Тут же потеряв интерес к котенку, она снова повернулась к Маше, которая как раз поставила свой опустевший бокал на журнальный столик, и затараторила:

– Представляешь, Марусь, а я тут попала в историю!

– Что за история? – осведомилась Маша, доставая из пачки сигарету.

– Отправилась я со своим выводком в садик. Встали рано утром, парни мои сонные, да и я не лучше. Переходим дорогу – младшего несу под мышкой, старший бежит рядом вприпрыжку, а средний, Ванька, как всегда, тащится сзади… Марусь, плесни-ка мне еще рислинга! Он у вас такой вкусный!

Маша взяла бутылку и наполнила ее бокал.

– Ну, вот, – продолжила Лидка. – Перешли мы через дорогу, оборачиваюсь – а моего среднего, Ваньки, нет. Я туда-сюда – нету! И тут замечаю: лежит мой Ванька посреди дороги, на «островке безопасности», и дрыхнет как сурок. Представляешь, уснул на ходу, пока переходил дорогу!

Лидка засмеялась, Маша улыбнулась, Глеб философски хмыкнул.

– Лид, – обратилась к подруге Маша, – ты говорила, что тебе в восемь нужно уходить.

– А что, уже восемь?

– Да.

– Надо же, как время быстро пролетело. Хорошо мне у вас, народ! Завтра вечером снова зайду, если не прогоните.

– Не прогоним, – сказала Маша.

Глеб промолчал.

– Ладно, побегу!

Пару минут спустя, когда Маша, проводив Лидку, вернулась из прихожей, Глеб посмотрел на нее и насмешливо проговорил:

– Все-таки громкая у тебя подруга.

– Не то слово, – улыбнулась Маша.

– И очень активная.

– Угу. Прости, не знала, как ее выпроводить.

– Да все нормально.

Маша присела на диван, рядом с Глебом. Посмотрела на котенка, который вытянул передние лапы и положил на них голубоглазую черную головку с острыми ушками.

– Как мы его назовем?

– Не знаю.

Котенок зевнул и принялся точить когти о плед. Маша улыбнулась:

– Острый коготь. Слушай, а давай назовем его Самурай. Эй ты, Самурай!

Котенок посмотрел на Машу, зевнул и снова положил голову на лапы. Глеб засмеялся:

– Да какой он Самурай! Он просто Сема!

Котенок блаженно прикрыл глаза и заурчал, как маленький трактор.

– Митька приедет от бабушки – замучает, – сказала Маша.

– Этот котэ в обиду себя не даст, – возразил Глеб. – Правда, котэ?

– Сема, – поправила Маша. – Его зовут Сема. Пойду накормлю Семку консервами. А заодно сварю кофе. Ты будешь?

– Давай.

– Тебе как всегда – с двумя ложками сахара?

– Точно.

– А ты знаешь, что сахар – это яд.

– Милая, из твоих рук я готов принять даже яд, – дурашливо произнес Глеб.

Маша засмеялась, встала с дивана и ушла на кухню. Вскоре из кухни донесся свист кофеварки. Глеб посмотрел на котенка и сказал:

– Ну что, бродяга. Повезло нам с тобой, а? Какую хозяйку отхватили!

Котенок муркнул и лизнул Глеба в подбородок. В комнату вошла Маша, неся поднос с чашками в одной руке, а другую вытирая о свободную мужскую толстовку, в которой она обычно ходила дома.

– Включи музыку, – попросил Глеб.

– Сейчас.

Маша поставила поднос на столик и повернулась к стереосистеме. Легкое нажатие пальца – и в комнате, освещенной двумя настольными лампами, зазвучал скрипичный концерт Вивальди.

…Полчаса спустя Маша лежала на диване рядом с Глебом, на боку, подперев щеку рукою, и смотрела на Глеба.

– Знаешь… – тихо проговорила она. – Перед операцией хирург сказал, что ты не выживешь. Да и после операции он давал тебе немного шансов. Не знаю, что бы со мной было, если бы ты…

Она не смогла договорить фразу до конца. Глеб улыбнулся одними глазами.

– Маш, не надо о грустном. Я здесь, и я живой. И почти что здоровый.

– И за это я должна сказать спасибо сенатору Антипину.

– Пожалуй, так.

Маша вздохнула:

– Трудно представить, что он способен на хорошие поступки. Видел бы ты, как он с нами разговаривал.

– Этот парень отблагодарил тебя как мог. Врачи, которых он выписал из Швеции, и впрямь оказались лучшими в своем деле. И когда я окончательно окрепну, я отправлюсь к сенатору Антипину и пожму ему руку.

– Да я и сама рада, что ошиблась в нем, – сказала Маша. – Хотя… – Она дернула уголком губ. – Он все равно хам.

– Вижу, ты не сдаешься, – засмеялся Глеб. – Что ж, хочешь считать Антипина хамом – считай, но не забывай, что его «костоправы» поставили меня на ноги.

– Пока ты все еще лежишь, – шутливо напомнила Маша.

Глеб хмыкнул.

– Я могу встать, если хочешь. Гопак или ламбаду я, конечно, не станцую, но доковылять до магазина и купить сигарет вполне смогу.

Маша покачала головой:

– Даже не думай. Лежи и отдыхай. Ты должен восстановить силы. К тому же… мне нравится за тобой ухаживать.

– А мне нравится, что ты за мной ухаживаешь.

Некоторое время они молча смотрели друг другу в глаза. Потом Глеб мягко проговорил, любуясь ее лицом:

— Как же тебе все-таки удалось распутать такое сложное дело, Марусь?

Маша улыбнулась:

– Я пользовалась твоими подсказками.

– Какими подсказками? – не понял Глеб.

– «Хамовичи. Невеста. Пещера с собаками. Егерь. Огонь. Ищи на холме».

Глеб озадаченно сдвинул брови:

– Что это?

– Ты произнес все это в бреду. А я записала. Ты сумел в одиночку, без всяких подсказок, раскрыть тайну поселка Хамовичи и его жителей. Я всего лишь шла по твоим следам.

– Но я ничего не знал про лабораторию, – возразил он. – И про то, что доктор Рутберг занял место своего брата-бизнесмена. Я всего лишь выяснил, что в Хамовичах есть какая-то секта отморозков, которые приносят в жертву девушек.

– И все?

– И все.

– А как же «пещера с собаками, егерь, огонь»? И как же фраза «ищи на холме».

– Я не знаю, почему произнес эти слова в бреду, а уж тем более не знаю, что они означают.

Настал черед Маши озадаченно хмурить брови.

– Выходит, твое подсознание подкинуло мне пару зацепок, о которых ты даже не догадывался?

– Выходит, что так. – Глеб улыбнулся. – Да здравствует мое подсознание! Нужно будет почаще подключать его к работе.

Маша несколько секунд размышляла, затем сказала:

– Врешь, конечно.

– Я?

– Ты. Ну да ладно. Будем считать, что я и правда умнее тебя.

Он откинул с ее лица прядь светлых волос, посмотрел в ее карие глаза и произнес:

– Машунь, ты правда умнее.

Маша хмыкнула:

– Льстец.

– И скромнее, – добавил он. – Ты видишь то, чего не замечают другие. Это редкий талант. С твоим умом может сравниться только твоя фантастическая интуиция.

– А кто круче, я или миссис Марпл?

– Не знаю, кто из вас круче, но то, что ты красивее, это точно. У меня никогда не возникало желания поцеловать миссис Марпл, а тебя я хочу поцеловать каждый раз, когда вижу.

– Вот как? – Она чуть прищурилась. – Так что же тебе мешает?

– Ты права.

Глеб обнял Машу за шею и хотел притянуть ее к себе, но она его остановила:

– Подожди.

– Что?

– Остались неразъясненными еще несколько фактов.

– Каких?

– Излучение прибора делало жителей Хамовичей покорными, пробуждало у них общее чувство вины и ощущение проклятия, нависшего над поселком. Так?

– Так.

– На животных оно действовало по-другому – обостряло их инстинкты и в каком-то смысле делало их умнее. Так?

– Ну, так, – снова кивнул Глеб.

– Но почему здесь, в Москве, собаки и птицы все чаще бросаются на людей? И ведут себя при этом так, словно им сделали апгрейд?

Глеб на секунду задумался, потом пожал плечами и сказал:

– Не знаю, Маш. Некоторые тайны должны остаться нераскрытыми. Быть может, где-нибудь в Москве тоже есть лаборатория, в которой умники, подобные Рутбергу, проводят свои эксперименты.

Маша задумчиво наморщила лоб.

– И что теперь делать? Что будет дальше?

– Я знаю, что будет дальше, – мягко проговорил Глеб. – Иди ко мне!

Но Маша снова слегка отстранилась.

– Хочу тебе кое-что показать, – сказала она.

Маша протянула руку к сумке, лежащей на тумбочке, достала позолоченное самопишущее перо, украшенное стразами, и показала Глебу:

– Смотри!

– Что это? – спросил Глеб.

– «Паркер». Подарок одного знакомого. Вернее даже – малознакомого.

Глаза Корсака сверкнули азартным блеском, и это не укрылось от взгляда Маши.

– Дай посмотреть, – сказал он и протянул руку.

Маша положила перо ему на ладонь. Глеб поднес его к глазам и внимательно осмотрел. Потом поднял взгляд на Машу и уточнил:

– Твой знакомый – миллионер?

– Да. А как ты догадался?

Глеб снова опустил взгляд на перо, повертел его и так и этак.

– Красивая вещица, правда?

– Правда, – ответил Глеб.

– И стразы такие красивые, – продолжала любоваться подарком Маша.

– Красивые, – согласился Корсак. – Только тебя обманули.

– Что? В каком смысле?

– Это не стразы.

– А что?

Глеб молчал, продолжая разглядывать перо.

– Ты на что намекаешь? Корсак, ну не темни!

– Как ты знаешь, я был карточным игроком, а во время игры многие ставят на кон украшения – кольца, брильянтовые запонки, портсигары и тому подобное. Так что кое-что я в камнях понимаю. Так вот, эти «стразы» – двухкаратные брильянты, причем – чистейшей воды и сложной огранки.

– Черт! – выдохнула Маша. – Какая же я дура, что согласилась взять его!

Глеб усмехнулся:

– Почему дура? Как раз наоборот.

– Сколько оно стоит? – хмуро спросила Маша.

– Не дорого. Тысяч сто – сто пятьдесят. А может, все двести.

– Рублей? – глупо уточнила Любимова.

Глеб посмотрел на нее насмешливым взглядом:

– Да, Маня, с арифметикой ты точно не дружишь. И с головой тоже. Долларов, разумеется.

– Сто тысяч долларов?

– Может, и дороже. Но не меньше, это точно.

Маша растерянно моргнула:

– Что же мне делать?

– Я так полагаю, что вернуть ты его уже не сможешь?

Она покачала головой:

– Нет.

– Тогда живи и радуйся. Но только после того, как объяснишь мне, почему малознакомый мужчина подарил тебе пишущий инструмент стоимостью в квартиру?

Маша задумалась, потом пожала плечами и сказала:

– Наверное, потому, что я классная.

Глеб тоже задумался, потом кивнул и произнес:

– Ответ засчитан. Будем считать это гонораром за хорошо проведенное расследование. А теперь – иди сюда!

Он снова обнял ее за шею, посмотрел ей в глаза и сказал:

– Любимова, ты отличная добытчица. Когда в следующий раз намылишься ехать в дом к незнакомому миллионеру, знай – я заранее одобряю все твои действия. Только не забудь взять с собой пистолет – на тот случай, если миллионер будет слишком назойлив.

– Ты разбойник, Корсак.

– Я игрок, – возразил Глеб. – И ты всегда это знала.

Маша улыбнулась, склонила голову, и Глеб с нежностью поцеловал ее в губы.

1

НПО – необходимый полезный объем водохранилища.

2

Об этом рассказывается в романе «Иероглиф смерти».

Content

Евгения и Антон Грановские
Никто не придет

Глава 1

1

2

3

4

5

6

7

Глава 2

1

2

3

Глава 3

1

2

Глава 4

1

2

3

4

Глава 5

1

2

3

4

5

6

Глава 6

1

2

Глава 7

1

2

3

4

Глава 8

1

2

3

4

Глава 9

1

2

3

4

5

Глава 10

1

2

3

Глава 11

1

2

3

4

Эпилог

1