Джоан Ито Барк

Хризантема

1

Осень 1965 года

Ветер с грохотом покатил пустой мусорный бак по темной улице Токио, подбросил в воздух и швырнул о садовую стену. Шум разорвал тяжелые оковы снотворного, и Мисако вознеслась в ночной тьме, сухим листом кувыркаясь в воздухе над скопищем незнакомых людей. Они махали руками и звали ее; резкие голоса выкрикивали имя Хидео, твердили что-то такое, что никак не хотелось слышать. Плотно зажав уши, она отдалась на волю ветра и полетела, крутясь и переворачиваясь, еще дальше ввысь, в непроглядный чернильный мрак.

Наконец, наигравшись, ветер опустил ее на илистый берег бушующей реки. Черная вода заливала ноги, проливной дождь барабанил по голове. Кровь оглушительно застучала в ушах, по телу прошла волна тошноты.

Выпростав руку из-под одеяла, Мисако нащупала выключатель, и белый потолок, покачнувшись, обрел резкость. Она рывком села в постели, обвела комнату испуганным взглядом. Никакой воды, все знакомо и привычно. Гроза бушевала снаружи, за окном, дождь тяжело долбил по крыше, побеги бамбука стучали по запертым деревянным ставням. Мисако откинулась на подушку и попыталась отделить сон от реальности.

Буря была настоящая, о тайфуне предупреждали еще днем. Поэтому они со свекровью нисколько не удивились, когда Хидео сказал по телефону, что переночует в конторе. Во время непогоды или забастовок на железной дороге большинство токийских офисов превращались в импровизированные гостиницы. Впрочем, Мисако подозревала, что на работе его удерживал не столько риск опоздать на следующее утро, сколько ночной турнир по маджонгу. Мать же Хидео, напротив, приходила в восхищение от трудолюбия сына и рассыпалась в похвалах каждый раз, когда он задерживался, что случалось в последнее время все чаще.

Женщины пообедали, посидели у телевизора. Вечер тянулся как обычно, но потом случилось страшное. Шел уже двенадцатый час, Мисако доставала постельное белье из стенного шкафа, как вдруг перед глазами вспыхнуло отчетливое видение. Тускло освещенные стены в темно-красных тонах, ее муж и незнакомая женщина, обнаженные, сплелись в объятиях на высокой европейской кровати. Хидео стонет и мерно раскачивается, прижимаясь к телу женщины.

Пораженная ужасом, Мисако упала на колени. Стеганое одеяло, невинно лежавшее рядом на соломенной циновке татами, внезапно обрело черты жаркой багровой комнаты из видения, а хлопчатобумажный матрас футон для супружеской постели будто стал частью кровати, на которой страстно извивались любовники.

Это длилось всего секунду-другую, но Мисако успела разглядеть все подробности, включая полупустую бутылку виски на столике у кровати и даже знакомую родинку на левом плече Хидео. Ноги женщины сомкнулись у него на спине.

Мисако стало дурно. Отчаянно пытаясь забыть ужасную картину, она проглотила сразу две таблетки снотворного и, проваливаясь в глубокое забытье, успела еще вспомнить широкие уродливые ступни неизвестной соперницы.

Сливаясь с шумом грозы, снизу из прихожей донеслось два удара стенных часов. Мисако уткнулась в подушку, чтобы заглушить рыдания и не потревожить свекровь, спавшую за тонкой перегородкой. Видений не случалось давно, практически с детства. Мать в свое время объясняла их чрезмерным воображением девочки, однако в ее теории концы с концами не сходились, поскольку обычно то, что видела Мисако, как потом выяснялось, происходило на самом деле. Тем не менее доказать что-либо матери было невозможно, она лишь сердилась и обвиняла дочь во лжи.

Мисако, как могла, старалась обуздать свой странный дар, изо всех сил зажмуривалась и думала о чем-нибудь другом. Мать говорила, что подобную чепуху лучше всего отгоняют арифметические упражнения. Дважды два — четыре. Четырежды четыре — шестнадцать. Восемью восемь — шестьдесят четыре. Постепенно девочка настолько овладела этим приемом, что могла заставить видения исчезнуть в тот же миг, как они являлись. С возрастом она уже применяла его почти машинально, не ощущая практически ничего, кроме внезапно возникшего желания повторить таблицу умножения. Однако в последнее время что-то изменилось, и секрет, погребенный в течение долгих лет, постепенно вновь стал выходить на поверхность. Вначале незаметно, в виде смутных предчувствий: она шла открывать гостю, который еще только подходил к дому, или, когда раздавался телефонный звонок, заранее знала, кто звонит.

Однажды, проходя мимо соседского дома, где жила одинокая старушка, Мисако вдруг ощутила сильное волнение. Ощущение беды было столь сильным, что она открыла калитку и поспешила на задний двор. Соседка лежала на земле и корчилась от боли: она упала и сломала бедро. Все соседи удивлялись счастливому случаю, благодаря которому Мисако услышала крик и пришла на помощь, но никто не принял во внимание, что уловить от калитки слабый голос женщины из дальнего конца сада просто невозможно. Мисако же, со своей стороны, больше всех хотела верить, что ей это все-таки удалось.

Тем не менее до сих пор отрицать очевидное можно было сравнительно легко. Теперь же, после жуткого видения с Хидео и незнакомкой… Мисако стиснула зубы. Вот почему муж так равнодушен к ней в последнее время!

— Будь он проклят!

Слова вырвались сами собой. Она испуганно зажала рот рукой. Буря за окном внезапно показалась ей союзницей: свекровь в таком шуме ничего не расслышит, даже если постарается. «Будь он проклят!» — повторила Мисако, не отнимая руки. Как бы ни расстраивала ее мысль о возобновившихся видениях, она нисколько не сомневалась: сцена, возникшая перед глазами, соответствовала действительности. Хидео провел ночь не в офисе, а в гостинице для любовников с какой-то женщиной. Как могли его привлечь такие отвратительные ноги? У Мисако ноги совсем другие, стройные и изящные.

Легкая дробь дождевых капель по крыше пробила сигнал к отступлению. Гроза заканчивалась. Из-за перегородки донесся храп. Скоро рассвет, и в храме, должно быть, вот-вот ударит утренний колокол. Мисако тихонько открыла раздвижную дверь спальни и на цыпочках спустилась по лестнице в ванную.

Кафель обжигал холодом босые ноги, но вода в закрытой кадке еще сохранила тепло. Мисако сбросила спальное кимоно и присела перед низким зеркалом, чтобы заколоть повыше густые волосы, ниспадавшие на плечи. Овальное личико, большие глаза, красные и припухшие… Вид собственных глаз, посаженных глубже, чем обычно у японцев, как всегда, огорчил ее. Школьный учитель однажды заметил, что Мисако могла бы сойти за филиппинку, а ей вовсе не хотелось походить на иностранку.

Она собрала волосы в аккуратный пучок на затылке, потом набрала деревянным ковшиком воды из кадки и вылила себе на плечи, блаженно впитывая тепло застывшим телом.

В соседнем квартале монах в черной клеенчатой накидке не спеша пересекал храмовый дворик. Крупные капли дождя сыпались на землю, разлетаясь брызгами. Монах вскарабкался по узкой лесенке на крытую башню-звонницу и подошел к большому бронзовому колоколу. Откинув капюшон с выбритой головы, он слегка дотронулся до тяжелого бруса, висевшего рядом с колоколом, и сверился с наручными часами. Еще минута. Монах склонил голову и начал молиться.

Мисако присела на деревянную скамеечку и принялась тереть руки и плечи грубой мочалкой. Струйки мыльной воды стекали между маленьких грудей и по бедрам.

Время. Монах качнул брус и ударил в колокол, возвещая новый день. Заунывный печальный стон разрезал дождливую серость утра и разнесся по саду.

Мисако подняла голову и улыбнулась. С тех пор как она себя помнила, звон колокола был ее самым любимым звуком, его напев успокаивал боль и приносил в душу мир. Она закрыла глаза и прислушалась. Но приятное чувство длилось лишь до тех пор, пока она не начала намыливать ноги, сразу вспомнив женщину из видения.

2

В то самое время, как Мисако сидела, погрузившись в теплую воду и горестные раздумья, ее дед медитировал в буддийском храме в северной префектуре Ниигата. Когда на рассвете молодой монах ударил в массивный колокол, в маленьком городке Сибата стояла ясная погода. Мощный звук пронизал утренний воздух и деревянные стены домов, тревожа сознание дремлющих горожан.

Звон достиг и кельи настоятеля, однако не его слуха. Во время медитации сквозь запертые двери разума ничто не могло проникнуть. Первый утренний свет протянулся яркой блестящей лентой от небольшого высокого окошка, но священник не замечал, как лучи медленно движутся по пожелтевшим татами, разбавляя полумрак призрачным сиянием.

Старик настоятель сидел скрестив ноги, большие пальцы сложенных на коленях рук плотно прижимались друг к другу. Темно-желтая лысая голова торчала из нескольких слоев черного кимоно, как у древней черепахи из слоновой кости, выглядывающей из панциря. Невидящие закрытые глаза были обращены к парадной нише токонома, в которой покоился ящичек, обтянутый белым шелком, и потрепанный свиток с изображением Будды на блекло-голубом облаке. Звон колокола замер в отдалении, а священник продолжал сидеть, словно безжизненная фигура на старинной бурой фотографии. Прошло несколько минут, прежде чем он открыл глаза и расцепил руки. Решение было принято.

— Разве возрасту не положены привилегии?

Слова, произнесенные шепотом, повисли в сумрачной пустоте, будто адресовались духам предшественников настоятеля на высоком посту. Лица с портретов давно умерших предков молча взирали с высоты потускневших от времени стен.

Уже почти месяц урна с человеческим прахом находилась в его келье. Это было неслыханно, и оба молодых священника то и дело шушукались за спиной настоятеля. Накануне один из них, Тэйсин, нервно потирая пухлые руки, умолял перенести наконец урну в помещение за алтарем.

— Пускай постоит еще день-другой, — ответил старик. — Я хочу, чтобы прах был здесь, мне нужно подумать. День-два, не больше.

— Но что еще мы можем сделать? — не понимал Тэйсин. — Кремация прошла по всем правилам, должные молитвы прочитаны, уважение душе погибшей оказано. Неопознанные останки…

— Да-да, верно, — нетерпеливо кивнул настоятель, жестом отпуская подчиненного.

Останки были обнаружены в бурном августе 1964 года, когда мощный тайфун и небывалые ливни опустошили округу. Наводнения и оползни привели к многочисленным жертвам. Раздувшаяся от дождей река разбилась на множество мощных потоков, которые вгрызались в берега, размывали и уносили с собой ослабевший грунт. Жидкая грязь растекалась повсюду, хороня под собой почти созревший урожай риса, разрушая мостовые, переворачивая автомобили и затопляя дома.

Путь разрушения пролег от реки через некоторые кварталы города, захватив, в частности, и территорию музея, бывшего поместья Симидзу, принадлежавшего феодальным правителям из рода Сибата. За последние три сотни лет величественный особняк и сад в старом киотском стиле успели повидать немало войн, смут и землетрясений, пережив поочередно периоды расцвета, заброшенности, полного запустения и бережной реконструкции. Буря 1964 года принесла новые беды, покрыв все вокруг толстым слоем ила.

На второй день после бури господин Сайто, директор музея, стоял на веранде, слушал завывания ветра в разбитой крыше усадьбы и печально качал головой, обозревая разрушения. Ужасно. После стольких лет реставрации все придется начинать сначала.

Цепкий бамбук легко перенес бурю, но древние сосны ветер вывернул из земли и опрокинул в садовый пруд. Вздыхая, директор отдавал распоряжения, инженер делал отметки в блокноте. Очистку территории следовало начать именно с пруда, превратившегося из произведения искусства в бурлящую грязную клоаку.

Пруд наполнялся из широкого ручья с хорошо укрепленными берегами, который протекал вдоль южной стены сада. Свежая вода, подаваемая по трубе, стекала по нескольким живописно расположенным камням, образуя небольшой водопад. Жидкую глинистую массу, наполнявшую теперь водоем, предстояло откачивать до тех пор, пока на поверхности не покажутся мусор и обломки, принесенные наводнением, чтобы можно было аккуратно достать их, не поранив тех декоративных рыб, которым удалось уцелеть. Часть ила с лужаек предполагалось счистить лопатами в тот же пруд и дать осесть на дно, а затем постепенно вновь наполнить его водой. Пострадавшей травой и мхом должен был заняться мастер-садовник из Киото, который прежде руководил работами по реконструкции сада.

С трудом вытаскивая резиновые сапоги из топкой грязи и перелезая через поваленные деревья, директор добрался до пруда и остановился на берегу. Рабочий опускал в большой пластиковый мешок очередную мертвую рыбу, красного карпа ценной породы. Мусора в пруду оказалось удивительно много, в основном пивные бутылки и всевозможные жестянки. Отдельно от общей кучи лежали старая соломенная сандалия и грубо обработанный кусок дерева, похожий на обломок старинной лодки.

— Обувь и предметы из дерева не выбрасывайте, — распорядился директор. — Вынесите только мусор, а все, что может иметь историческое значение, оставьте. Если будете сомневаться, показывайте мне. А еще я хочу точно знать, сколько погибло карпов.

Неделей позже вздувшийся гофрированный шланг насоса начал откачивать илистую массу. Широкая проволочная решетка отгораживала более глубокую часть пруда, где скопились выжившие рыбы. Через каждые два часа насос выключали, чтобы проверить результаты.

Во время одной из таких остановок перепачканный в глине рабочий подошел к директору и почтительно протянул ему что-то завернутое в мешковину.

— Простите, Сайто-сама, по-моему, вы должны первым на это взглянуть.

Директор стащил с руки грязную перчатку и принял сверток. Внутри оказался потемневший человеческий череп.

— Где вы его нашли?

— Под каменным мостом. Там воды едва по колено. Я думал, это рыба, и подцепил лопатой.

Сайто задумчиво повертел череп в руках.

— Интересно… Покопайте там вокруг, может, найдете еще что-нибудь от этого бедняги, — произнес он с ноткой волнения.

Директор музея уже давно осаждал руководство префектуры Ниигата просьбами объявить усадьбу Симидзу памятником культуры особого значения. Если найденные останки представляют историческую ценность, они станут важным дополнительным аргументом.

— Ничего удивительного, — добавил он, глубокомысленно кивнув, — учитывая, свидетелем скольких событий был наш сад.

Новость быстро разнеслась по всему поместью, немало способствовав поднятию духа очистной бригады. Перерыв на чай прошел куда оживленнее, чем обычно. Директор поставил копать под мостом еще одного человека и сам осматривал каждую лопату поднятого грунта. К концу дня на соломенной циновке у пруда лежала уже целая куча человеческих костей. Общая работа почти застопорилась — все только и делали, что обсуждали находку.

— Похоже, все, — объявил наконец Сайто.

— Для мужчины костей что-то маловато, — покачал головой один из рабочих.

— В те времена люди были мельче, — возразил другой. — Тем более в грязи пролежал столько, может, скукожился.

— Это дело экспертов, — важно заметил директор. — Скоро мы получим ответы на все вопросы. Ждал столько лет, подождет еще денек-другой.

Раздался общий смех, и рабочие разошлись по домам, спеша поделиться сенсацией с близкими.

К радостному возбуждению директора примешивалась и некоторая тревога. Историческая находка, без сомнения, пришлась кстати, однако в давние времена в округе ходили слухи о призраке молодой девушки, посещавшем сад. Возобновление подобных сплетен было крайне нежелательно. Традиционные чайные церемонии, проводившиеся в чайном домике у пруда, приносили существенную часть доходов музея, а лишние разговоры могли подорвать репутацию этого места как символа покоя и умиротворения.

Через несколько дней тщательно отмытые и высушенные кости, разложенные на столе в правильном анатомическом порядке, заняли место в музейном хранилище. Они составляли большую часть человеческого скелета, за исключением фрагмента ноги и нескольких мелких костей. В местной газете появилась небольшая заметка об археологическом открытии, хотя в центре внимания по-прежнему оставались загубленные рисовые поля и судьба жертв наводнения. Требовался не один год, чтобы крестьянское хозяйство в здешних местах полностью восстановилось.

Еще через месяц, в сентябре 1964 года, осмотреть находку прибыл доктор Ногути, главный хирург-ортопед из университетской клиники Ниигаты. Старинный друг директора, он приехал не официально, а по частному приглашению. Напившись чаю в павильоне, они с Сайто прошли через сад к зданию экспозиции.

— У меня есть предположение, — сказал директор, — что останки могут принадлежать воину из армии Мидзогути, возможно охраннику, который защищал усадьбу во время революции. Хорошо бы определить хотя бы приблизительно время смерти этого человека.

Откинув кверху стекла очков, державшиеся на пружинистом механическом креплении, доктор склонился над столом и внимательно осмотрел череп.

— Воина можно сразу исключить, — усмехнулся он. — Больше смахивает на юную девицу.

Директор смущенно кашлянул.

— Не слишком приятная новость, — поморщился он. — А вы уверены? Кости очень старые, не могли они как-нибудь сжаться от пребывания в воде?

Доктор Ногути повертел череп в руках.

— Нет, насколько мне известно, старые кости могут раскрошиться, но никак не уменьшиться. Я уверен, что это останки молодой женщины. Базилярный шов еще не совсем зарос… Точно сказать затрудняюсь, думаю, ей было лет пятнадцать-шестнадцать… — Он вдруг издал гортанный звук, выражавший изумление. — О! Как необычно!

— Что такое? — оживился директор музея.

Доктор наклонил череп и указал на небольшую дырочку.

— Вот видите, это наружное слуховое отверстие височной кости. Оно имеется у каждого, иначе мы не могли бы слышать. А теперь взгляните на правую сторону. — Он перевернул череп и протянул директору.

— Здесь отверстия нет, — удивленно произнес тот, — а я сначала и не заметил. Наверное, такое редко встречается?

— О да, крайне редко, — кивнул доктор. — Вы и не могли заметить, пока как следует его не отмыли, тем более если раньше никогда не имели дела с черепами. Я сам не такой уж специалист, но полагаю, что подобный дефект можно встретить не чаще чем один раз на миллион. В самом деле удивительно.

— И что это может означать?

— Ну, прежде всего, естественно, девушка была глуха на одно ухо. Есть вероятность, что у нее вообще не было ушной раковины на правой стороне — такие врожденные дефекты почти всегда сопровождаются внешними уродствами. Иногда вместо уха бывает лишь кожный клапан. Разумеется, имея на руках один только череп, точно сказать нельзя.

Директор снова приуныл.

— Факт, конечно, интересный, однако возраст костей он определить не поможет, не так ли?

Доктор со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы.

— Увы, — покачал он головой. — Одни кости. Сохранись здесь даже остатки плоти, все равно скорость разложения зависит от множества факторов, которые очень трудно учесть. Вот если бы одежду нашли, другое дело. Может быть, поискать, не осталось ли поблизости обрывков ткани?

— Я никак не ожидал, что все это так сложно, — вздохнул Сайто. — Думал, вы посмотрите на скелет и сразу…

— Мне очень жаль. — Доктор положил череп на место и внимательно пригляделся к тазовым костям. — Могу лишь заключить, что это останки девушки, вполне здоровой, если не считать проблемы со слухом. Возможно, специалист по судебной медицине скажет больше. Попробуйте связаться с коллегами из музеев Токио, они чаще меня имеют дело с подобными случаями.

— Да-да, — разочарованно покачал головой директор. — Значит, женщина. А я-то надеялся получить новые исторические факты.

Повышенный интерес приятеля к полу находки рассмешил гостя.

— К моему великому сожалению, не могу обрадовать вас новостью, что перед нами самурай, погибший от удара меча. Совершенно уверен, что это юная девушка с хорошими зубами и глухая на одно ухо. Загадка лишь в том, как она оказалась в пруду.

Сайто что-то вежливо промычал и взглянул на часы.

— Может быть, продолжим обсуждение за обедом? — предложил он. Доктор в ответ с улыбкой поклонился. — И еще… Доктор Ногути, я буду очень вам признателен, если вы пока сохраните в тайне нашу находку. У меня и в самом деле есть в Токио однокашник, к которому можно обратиться… — Он снова вздохнул. — Тут еще столько работы, тайфун совершенно расстроил весь наш график реставрации.

— Да, — с серьезным видом кивнул доктор. — Я понимаю.

Он изо всех сил старался выказать сочувствие, хотя думал больше о теплом сакэ и обеде с превосходным рисом, только что собранным с полей Ниигаты.

Ничего исторического в костях так и не нашли. Заключение токийских специалистов не помогло пролить свет даже на их возраст. Сто лет, пятьдесят — точно никто не мог сказать. Ситуация начала тяготить директора музея. На очередной званый обед он пригласил начальника местной полиции.

— У нас и без того довольно хлопот, чтобы заниматься еще и историей, — поморщился тот, принимая из рук Сайто чашечку сакэ. — Кости лежали в пруду слишком долго. Любое расследование только подогреет старые слухи о привидениях. Даже если это убийство, виновника самого давно уже нет в живых. Одним словом, полиции тут делать нечего. Надо кремировать останки и забыть обо всем.

Сайто согласился и подлил служителю порядка еще сакэ. Он и сам был рад избавиться от ненужных хлопот, потому даже не упомянул об отсутствии слухового отверстия в черепе. В конце концов, какая разница? Девушка давно умерла, к чему поднимать лишний шум вокруг ее останков?

Дед Мисако присутствовал на обряде кремации как настоятель ближайшего к саду храма. Директор поведал ему историю находки, умолчав, правда, об анатомических подробностях, и попросил совета. Подумав, священник предложил перенести прах таинственной девушки в помещение за алтарем, где уже хранилось несколько урн, в основном с останками неопознанных жертв войны.

Директор охотно согласился и, пожертвовав солидную сумму в пользу храма, отбыл с легким сердцем. Теперь, почти через год после страшного наводнения, урна с прахом — ящичек, обернутый белым шелком, — должна была наконец обрести последнее упокоение на пыльных полках в окружении старинных потрескавшихся буддийских статуй. Раз в год, к празднику Обон, когда принято почитать мертвых, на полки ставят цветы и пищу, жгут благовония и читают молитвы. Безымянной душе не на что будет жаловаться.

Директора музея такой исход вполне устраивал, но пожилой настоятель никак не мог решиться и по-прежнему держал урну у себя. Он и сам не знал толком, почему не хочет расстаться с кремированными костями, неизвестно кому принадлежавшими, разве что… Память то и дело возвращалась к странному происшествию, которое случилось давным-давно, когда Мисако была еще совсем маленькой.

Сжав лицо в морщинистую маску, старик силился вспомнить точную дату. Сорок четвертый год… стояло жаркое лето. Он возвращался домой и увидел, что навстречу бежит внучка. Она часто играла в саду поместья с подругой, отец которой работал там смотрителем. По лицу девочки текли слезы, она выкрикивала на ходу:

— Дедушка! Иди скорее! Женщина… она упала в большой пруд! Я сама видела!

Подхватив внучку на руки, священник со всех ног бросился в сад. Совсем запыхавшись, у входа он увидел подругу внучки и ее отца, инвалида войны, подметавшего дорожку. Согнувшись почти вдвое, тот с трудом управлялся с короткой соломенной метелкой.

— Ее вытащили? — крикнул священник еще издалека.

Однорукий выпрямился, и на его лице отразилось смущение. Потом он бросил взгляд на Мисако и усмехнулся.

— Ваша внучка, похоже, решила пошутить. Мне она тоже сказала, но такого просто не могло случиться, иначе я бы обязательно увидел. Не слепой же я, в конце концов! Работаю здесь с самого утра, дети играют рядом… Да и в сад никто не входил, никаких женщин, совершенно точно.

Священник поставил Мисако перед собой на дорожку и, присев на корточки, строго взглянул ей в глаза.

— Ты сказала неправду, Мисако-тян?

Опустив голову, малышка пролепетала дрожащим голосом:

— Нет, дедушка, она упала в пруд, вон там, — и махнула рукой в сторону большого камня, образовывавшего узкий мостик.

— Может, ей привиделось? — предположил смотритель. — Моя дочь все время была с ней и ничего не видела. Они вместе рисовали рядом с бамбуковой рощей, и вдруг она стала кричать, что кто-то упал в пруд. Но кто? Там никого больше не было.

— Кто упал в пруд, Мисако-тян? — спросил дед.

— Девушка… молодая госпожа, — ответила она, размазывая слезы по щекам.

Девочка была явно расстроена и сильно утомлена. Под глазами ее обозначились темные круги, чего дед никогда раньше не замечал.

— Ты знаешь, кто она?

Мисако медленно покачала головой. Слезы продолжали капать, взгляд был жалкий и беспомощный.

— Никакой девушки не было, вообще никого! — упрямо твердил смотритель. — Можете не сомневаться. Ваша внучка, должно быть, заснула за рисованием и видела сон, или ей явилось привидение.

Священник повернулся к подружке.

— Скажи, Сатико-тян, ты видела сегодня в саду незнакомую госпожу?

Девочка, стесняясь, молча покачала головой.

— Понятно, — вздохнул он. — Значит, Мисако-тян и в самом деле увидела все во сне. В таком случае прошу прощения за беспокойство. — Он низко поклонился смотрителю и его дочери. — Мисако-тян, ты тоже должна извиниться. Ну же, скажи как положено!

Мисако обратила к нему долгий взгляд, потом поклонилась подружке и ее отцу.

— Гомен насаи, — произнесла она тихо.

— Ничего страшного, — ответил однорукий и добавил с нервным смешком: — Сон, просто сон, забудь о нем, Мисако-тян. Приходи завтра играть.

Случай произошел очень давно, однако был далеко не единственным. В то время Мисако, живя при храме, не раз странно себя вела. Дед понимал, что с ребенком не все в порядке, и даже обсуждал это со своей дочерью Кэйко, но шла война, и странности легко объяснялись нервным напряжением, общей слабостью и скудостью пищи. Да и поводов для беспокойства тогда было столько, что взрослым было не до чудачеств девочки.

После войны овдовевшая мать Мисако вышла замуж за врача, который после смерти жены остался один с двумя маленькими сыновьями. Девочка росла в новой семье в нескольких кварталах от храма, в доме для персонала частной клиники, и настоятель вспомнил о происшествии в саду лишь много лет спустя благодаря случайному разговору с дзэнским монахом.

Встретились они летом шестьдесят третьего года, когда дед Мисако посетил Киото. Монаха звали Кэнсё. Старому священнику еще не приходилось видеть человека столь огромного роста и вдобавок с такими пронзительными светлыми глазами. Стоял жаркий и невыносимо душный вечер, какими печально славится древняя японская столица. Четверо священнослужителей сидели на татами, глядя в сад и пытаясь поймать хотя бы легкое дуновение ветерка.

Кэнсё всецело завладел вниманием слушателей. Он говорил о разных диковинных случаях, оживляя речь выразительными жестами жилистых рук, и часто повторял слово «парапсихология». Настоятель впервые за свою долгую жизнь участвовал в беседе, в которой употреблялись такие длинные иностранные слова. Он никогда раньше не размышлял о подобных вещах и теперь ловил каждое слово, как мальчишка, поглощенный сказкой про духов. Кэнсё рассказывал подлинную историю о человеке, который нашел пропавшего ребенка, сосредоточив внимание на предмете его одежды. Через некоторое время этот человек смог точно указать безутешным родителям, где находится их сын. Оказалось, что мальчик заблудился и упал в глубокий овраг. Поисковая партия отыскала и спасла его уже через несколько часов.

— Неужели такое возможно? — изумленно ахнул старик.

— Полагаю, что да. Это называется «ясновидение». Парапсихология как раз и изучает подобные вещи. — Высокий монах с явным удовольствием выговорил трудное слово. — В ясновидение верят очень многие. Я читал, что русские уже проводят научные эксперименты, чтобы найти доказательства.

— Не принимайте эти байки всерьез, — усмехнувшись, махнул веером один из монахов. — Звучит, конечно, увлекательно, но он же из Камакуры, там его храм. Слишком много иностранцев, все их влияние. Приезжают посмотреть большую статую Будды и рассказывают всякую чушь.

— Может, и так, — добродушно рассмеялся долговязый монах. — Надеюсь только, что того человека успеют найти, когда я сам упаду в овраг.

Собравшиеся подхватили его смех. Кто-то завел разговор на другую тему, более привычную. Старый настоятель почувствовал разочарование, ему хотелось побольше узнать о ясновидении.

Позже вечером он нашел великана в саду, где тот любовался луной.

— Я не вспоминал об этом долгие годы, — признался старик. — Похоже, моя внучка обладает таким даром… во всяком случае, обладала в детстве.

— Ясновидением? — удивленно воскликнул Кэнсё.

— Не могу сказать, что вполне уверен, — смутился священник, — но она часто говорила вещи, которых знать никак не могла.

— А теперь с вашей внучкой такое случается?

Старик покраснел от смущения.

— Она вышла замуж и живет в Токио, мы видимся редко. Может, с возрастом и прошло, не знаю. Видите ли, мать старалась ее от этого отучить…

— Очень интересно, — заметил рослый монах, почтительно склоняясь к хрупкому старику. — В Японии люди вообще очень редко признаются в необычных способностях, у нас не принято выделяться.

— Да, вы правы, — серьезно кивнул настоятель и вновь смутился.

Пожалуй, не следовало заходить так далеко. В конце концов, странности Мисако остались в прошлом. Он решил больше не развивать эту тему. Кэйко наверняка рассердится, если узнает, что он обсуждал ее дочь с посторонними.

— К сожалению, мне сегодня вечером что-то не по себе. Такая жара… Возраст, видимо, сказывается. Возможно, нам удастся побеседовать как-нибудь в другой раз… — Он замялся. — Надеюсь, вы не обидитесь.

— Конечно, конечно. Поговорим в другой раз, — вежливо поклонился монах и скороговоркой добавил: — Говорят, красные осенние клены в Ниигате просто бесподобны. Если вы позволите мне навестить вас как-нибудь осенью, то я с удовольствием послушал бы еще про вашу внучку. Я искренне убежден, что люди, наделенные чудесным даром ясновидения, на самом деле существуют, и должен, к стыду своему, признаться, что испытываю почти непреодолимую тягу к таким рассказам.

— Хай, хай,[1] — произнес старик в тиши пустой кельи. — Листья снова меняют цвет в Сибате. Самое время для визита.

План приобрел реальные очертания. Договорившись с монахом из Камакуры, нужно будет пригласить из Токио внучку и провести службу за упокой души девушки, чьи останки нашли в пруду — в том самом пруду, на берегу которого Мисако играла в тот день. Было ли это случайным совпадением или ее чудесный дар — реальность?

Старик, кряхтя, поднялся на ноги. Прожитые восемь десятков лет дают право навязывать свою волю молодому поколению, даже если оно сочтет тебя старым дураком, выжившим из ума. Принятое решение словно вдохнуло в тело новые силы. Настоятель отодвинул раздвижную перегородку сёдзи и вышел в коридор, чувствуя себя почти молодым.

Кухня источала приятные знакомые запахи. Толстяк Тэйсин нарезал лук, на газовой плите уютно булькала кастрюлька с похлебкой, а рядом с ней горшочек с рисом, крышка которого слегка дребезжала. Увидев настоятеля на кухне, Тэйсин удивленно поднял голову.

Возле допотопного настенного телефонного аппарата с заводной рукояткой висела на гвозде записная книжка в черном потрепанном переплете. Старик недолюбливал всякую технику, поэтому, вежливо поприветствовав помощника, попросил отыскать номер дзэнского монаха из Камакуры и дозвониться, а пока сел на стул — единственный в храме — и стал терпеливо дожидаться, сложив руки на коленях. Час стоял ранний, и заспанный телефонист не сразу ответил, но вскоре монах был на линии. Настоятель поспешно вскочил, принял трубку из рук Тэйсина и, то и дело кланяясь кухонной стене, заговорил:

— Хай, Кэнсё-сама! Прошу прощения, что беспокою так рано, мне хотелось застать вас до утренней службы. Еще раз благодарю за новогоднее поздравление! Надеюсь, вы в добром здравии.

— Хай, хай, сэнсэй! — послышалось в трубке. — Я также благодарю вас за поздравление и надеюсь, что вы чувствуете себя хорошо.

— Хай, — снова поклонился старик. — Крайне сожалею, что пришлось вас потревожить в такой час, но у нас произошло нечто необычное, и мне очень нужно посоветоваться. Возможно, вы помните нашу с вами последнюю беседу, когда вы выразили желание посетить Ниигату в сезон красных кленов. Я подумал, что вы могли бы оказать нам честь своим визитом в ближайшее время.

— О, как любезно с вашей стороны! — воскликнул Кэнсё. Он смутно припоминал ту встречу в Киото. Пожилой настоятель храма из Ниигаты и его родственница… Ах да, ясновидение! — Прекрасно помню, речь шла о вашей одаренной внучке, не так ли?

— Как приятно, что вы помните! — отвечал старческий надтреснутый голос. — Я не хотел бы обмануть ваши ожидания… — Священник смущенно запнулся, вдруг снова почувствовав себя глупо, и продолжил, уже более твердо: — Однако думаю, что посещение нашего скромного храма покажется вам интересным.

— Нисколько не сомневаюсь, — заверил монах. — Э-э… к сожалению, будущая неделя у меня крайне загружена. Я мог бы приехать завтра и остаться на день-другой, если для вас это не слишком скоро…

— Что вы, что вы, завтра очень удобно! — В голосе старика прозвучала такая радость, что Тэйсин, хлопотавший у плиты, невольно обернулся. — Сообщите нам время прибытия, и моя дочь встретит вас с поезда. Выходить нужно на станции Ниицу, не доезжая одной остановки до Ниигаты. Город Сибата в сорока минутах езды от Ниицу.

Они обменялись еще несколькими любезными фразами и распрощались. Все шло по плану. С сияющим видом старик повернулся к помощнику.

— Сразу после завтрака позвоните, пожалуйста, моей дочери. Пусть зайдет в храм. Скажите, что это срочно, но не упоминайте о моем звонке в Камакуру, хорошо?

Не дожидаясь ответа, он вышел из кухни и зашаркал по коридору к своей келье. Теперь нужно обдумать, как говорить с Кэйко. Она должна добиться, чтобы Мисако немедленно выехала в Сибату. Организовать это будет непросто. Дочь властна и своенравна, вся в покойную мать. Начнет задавать вопросы… Ему не хотелось пока посвящать Кэйко в подробности плана. Надо вести себя очень осторожно. Может, сыграть на сочувствии? Упомянуть о своем преклонном возрасте — это всегда срабатывало…

Расчет оказался верным. Услышав о срочности, Кэйко была в храме уже в девять утра. Велев подать чай, настоятель заговорил о том, как соскучился по внучке.

— Я уже стар и в последнее время все острее это чувствую. Мисако не часто навещает нас, а дни мои близятся к концу…

— Ты говоришь так, будто вот-вот умрешь! — шутливо запротестовала Кэйко, пытаясь скрыть тревогу.

— Любой в моем возрасте должен быть готов к смерти, — возразил старик с деланным раздражением. — Я хочу увидеться с моей единственной внучкой, и поскорее. Пожалуйста, попроси ее приехать завтра, если она может.

— Завтра? — удивленно подняла брови Кэйко.

Отец никогда раньше так себя не вел. Она внимательно вгляделась в его лицо в поисках признаков болезни. Вроде бы все нормально.

— Хорошо, я позвоню ей вечером, только объясни — почему такая срочность? Ты заболел?

Настоятель строго взглянул на дочь и сложил большие пальцы рук, как Будда. Потом произнес, искривив губы в легкой улыбке:

— Сейчас для тебя важнее быть любящей дочерью, чем примерной матерью. Матерью ты будешь еще много лет, а видеть живого отца тебе осталось недолго.

— Маа! Какие страсти! — воскликнула Кэйко и язвительно добавила: — Что-то ты чудить начал на старости лет.

— Хай, — поклонился он с серьезным видом. — Так и есть, начинаю чудить. Что поделаешь, старость.

Настоятель вдруг улыбнулся. Такой ясной улыбки на лице отца Кэйко не видела очень давно.

3

Мисако жила с мужем и овдовевшей свекровью в фешенебельном квартале токийского округа Сибуя. Дом был большим по японским меркам, с просторной прихожей, где на отполированном до блеска паркете гостей ждали тапочки для переобувания.

Две парадные комнаты на восемь татами каждая выходили окнами в небольшой сад. Циновки татами из туго сплетенной соломы, окаймленные плотной тканью, имели форму прямоугольника размером примерно метр на два. Большую часть времени легкие перегородки с цветочным рисунком, разделявшие оба помещения, оставались раздвинутыми, создавая обширное, не загроможденное лишней мебелью пространство. Главным украшением первой комнаты была токонома — парадная ниша, отделанная дорогим деревом, в которой помещался старинный самурайский меч. В другой стоял низкий деревянный стол изысканной работы, окруженный шелковыми подушками, а в углу — черный лаковый шкафчик-алтарь. Сад, начинавшийся сразу за широкими раздвижными окнами, дополнял мирную и спокойную атмосферу этого места, предназначенного главным образом для гостей.

Жизнь обитателей дома проходила в основном в столовой и кухне, куда можно было попасть с другого входа, через деревянную раздвижную дверь с колокольчиком, которой пользовались члены семьи, близкие друзья и посыльные из лавок. Паркет в жилых комнатах был похуже, пол устилали небольшие разномастные коврики. В конце этой части дома помещалась просторная ванная, отделанная мелкой белоснежной плиткой.

Второй этаж занимали две спальни на восемь татами, просторные, полные воздуха и света. Большие окна, из мебели лишь несколько зеркальных комодов. Спальные футоны на день убирались в стенные шкафы. Теснота царила лишь в нижней столовой, где помещались европейский стол с восемью стульями, шкаф китайской работы, телефонный столик и телевизор. Висячая ширма из бамбука отгораживала крошечную кухоньку.

Мисако стояла у кухонного стола, нарезая огурцы. Старшая госпожа Имаи смотрела вечерние новости в столовой. Стол был накрыт к ужину на троих: чашки для риса, тарелки, палочки для еды, стаканы, красиво расставленные на цветастой пластиковой скатерти.

Время приближалось к семи, и красный глазок новой электрической рисоварки уютно мигал, показывая, что ее содержимое не остывает. На плите кипел чайник, в салатнице аппетитно поблескивали маринованные овощи. Голоса из телевизора доносились едва слышно, будто через длинный узкий туннель. Мысли Мисако были далеки от проблем очистки Токио после ночной бури. Глупо готовить три порции салата и жарить три рыбины, прекрасно зная, что Хидео не появится к ужину. У нее не было на этот счет ни малейших сомнений. Снова телефонный звонок, снова пустые отговорки…

Она машинально перевернула палочками рыбу на металлической решетке, и облачко ароматного дыма взмыло вверх к вентилятору над плитой. Зачем покупать еду на троих, когда можно было прямо сказать свекрови, что Хидео не придет? Но тогда матушка Имаи непременно спросит, откуда у невестки такая уверенность. Сердце Мисако вновь, как в детстве, сжалось от невозможности объяснить другим людям то, что она и сама толком не понимала.

Новости закончились, раздался телефонный звонок. Мисако вздохнула и убавила газ у плиты, ожидая, пока свекровь возьмет трубку.

— Ах, как жаль, Хидео, просто до слез обидно! — причитала та. — Мисако готовит такую вкусную рыбу, пальчики оближешь, а ты опять работаешь допоздна. Бедный, ты и так устал, всю прошлую ночь провел в конторе, там, наверное, неудобно…

Мисако молча взяла две чашки с салатом и вышла, раздвинув бамбуковую занавеску. В душе медленно закипала ярость. Привычными размеренными движениями она поставила на стол чашку, затем другую. Не хмуриться, не выказывать чувства. Взять тарелку Хидео, его стакан, палочки для еды, отнести назад на кухню. Снова стук деревянного занавеса… Стены медленно плыли перед глазами, все вокруг приняло красноватый оттенок. Оставшись одна, Мисако оперлась о край стола, изо всех сил стараясь подавить гнев. Свекровь продолжала тараторить: «Я скажу Мисако, она сейчас не может подойти, очень занята… Ты просто убиваешь себя работой, я ужасно волнуюсь…»

Пропади он пропадом! Уже почти не появляется дома. Теперь ясно, где он проводит ночи. Мисако хотелось запереться в спальне и побыть одной, предстоящий ужин в обществе матери Хидео казался пыткой. Как скрыть то, что творится в душе, когда не терпится сказать о номере в гостинице, об уродливых ногах той шлюхи, выкрикнуть свекрови в лицо всю правду о срочной работе, которой занимается ее драгоценный сынок.

Вечерний комедийный сериал подоспел кстати: старуха то и дело заливалась хохотом, ей было не до разговоров. Они всегда ели с включенным телевизором, Мисако уже привыкла притворяться, что смотрит. Как же везет тем, кто выходит замуж за младших сыновей, им не приходится жить в одном доме со стариками. Быть хозяйкой в своем доме, даже если это всего лишь тесная квартира, — настоящее счастье.

Мисако закусила губу, вспомнив, что отец Хидео был как раз вторым сыном, и ее свекрови самой никогда не приходилось унижаться перед старшими. Кроме того, семья была зажиточной, и всю работу по хозяйству выполняли слуги. Но теперь, через двадцать лет после войны, какое право имеет эта женщина обращаться с ней, как со служанкой!

Госпоже Имаи тоже не слишком нравилось жить с невесткой. Старая хозяйка выглядела весьма неплохо для своих пятидесяти девяти и гордилась, что морщин у нее на лице куда меньше, чем у сверстниц. Она была слегка полновата, но густые волнистые волосы с легкой сединой, красиво зачесанные наверх со лба, выглядели очень привлекательно. Ей нравилось считать себя красивой, энергичной и открытой, и Мисако, вечно тихая и замкнутая, с большими задумчивыми глазами, вызывала у нее сложные чувства. В невестке словно было двойное дно, на ее лице иногда появлялось странное выражение, от которого по спине бежали мурашки. Свекровь тщетно пыталась проникнуть в мысли молодой женщины, так и остававшейся для нее чужой.

После смерти мужа, переложив хозяйственные заботы на невестку, старшая госпожа Имаи заскучала. Развлекали ее лишь подруги и редкие визиты к младшей сестре, да еще дважды в месяц уроки классического пения, которые давала бывшая гейша, умевшая играть на сямисене. Практически все остальное время пожилая женщина проводила у телевизора. Особенно она радовалась, когда передавали ракуго, комические монологи в традиционном стиле, и в прежние времена даже сама их исполняла, усаживаясь на подушку и кладя, как положено, перед собой веер. Многие, в том числе покойный супруг, считали, что у нее настоящий талант, но теперь все осталось в прошлом. Не выступать же перед Мисако, в конце концов.

Невестка была какой-то уж слишком серьезной. Сама атмосфера в любимом старом доме сделалась с ее появлением унылой и мрачной, и лишь надежда на появление внуков мешала матушке Имаи откровенно высказаться по этому поводу. Когда родится ребенок, жизнь, конечно, пойдет по-другому, однако ждать предстоит еще неизвестно сколько…

Вскоре после девяти Мисако вдруг почувствовала, что сейчас позвонит мать. Она отложила вязание и взглянула на телефон. Свекровь сочувственно цокала языком, поглощенная на сей раз злоключениями сиротки из телевизионной драмы. Мисако схватила трубку после первого же звонка.

— Что-то случилось? — спросила она, едва поздоровавшись.

— Нет, — ответила Кэйко, — просто дедушка просит тебя приехать на несколько дней, похоже, для него это очень важно.

— А он сказал зачем?

— Я толком не поняла. Говорит только, что совсем состарился и давно тебя не видел.

— Как странно, — улыбнулась Мисако, — дедушка никогда не отличался особой сентиментальностью.

— Да, я тоже удивилась. Вызвал меня утром к себе в храм и велел тебе передать. Наверное, плохо себя чувствует. Так или иначе, приглашение кстати, ты сто лет у нас не была.

— А когда он хочет, чтобы я приехала?

— Как можно скорее, завтра.

— Завтра?

Голос Мисако зазвенел от удивления. Матушка Имаи навострила уши.

— Если ты занята, — продолжала мать, — дед, конечно, поймет, но если можешь, то почему бы не сделать ему приятное? Ты знаешь, он в последнее время меня беспокоит, стал вести себя как-то странно.

— В каком смысле? — Мисако остереглась повторять слово «странно», видя, что свекровь прислушивается.

— Потом, не хочу говорить по телефону. Когда приедешь, расскажу.

Мисако на секунду задумалась. Какой смысл оставаться в Токио? Муж едва ли будет о ней скучать. Несколько дней передышки — как раз то, что нужно.

— Хорошо, приеду завтра.

— Я понимаю, это неожиданно… Хочешь, дай трубку Хидео, я сама ему объясню, — предложила Кэйко.

— Он сегодня задерживается на работе… Хидео возражать не будет, я знаю.

— Хорошо, тогда позови госпожу Имаи. В любом случае, будет невежливо, если я не поговорю с ней.

— Моши-моши, здравствуйте! — жизнерадостно проворковала свекровь, беря трубку.

После обычного обмена любезностями матери быстро пришли к общему согласию. Мисако вполне может провести день-другой в Ниигате, и нет никаких причин откладывать отъезд. Поезда идут часто, билеты сейчас купить просто. Матушка Имаи была сама любезность. Ну конечно, она справится с хозяйством без Мисако — не так скучно будет, ха-ха-ха!

Старушка была в восторге. Наконец-то удастся вволю пообщаться с сыном наедине, без невестки, которая ловит каждое слово. Можно сколько угодно обмениваться шутками, совсем как в старые добрые времена, да и серьезные дела обсудить. Напомнить ему, как одиноко она себя чувствует после смерти отца, как мечтает увидеть наконец внуков… Сколько можно ждать, Мисако уже скоро тридцать. Пять лет как женаты, а детей все нет.

— Решено, я Мисако так и передам, — подытожила она.

Однако невестка непременно хотела еще поговорить с матерью. Разговор о предстоящей поездке явно доставлял ей удовольствие, в голосе звучало такое счастье, что матушка Имаи скривила рот.

Вот чертовка! — подумала она, притворяясь, что увлечена передачей. А по дому ходит туча тучей. Ну и пускай убирается в свою Ниигату, хоть немного поживем без ее кислой физиономии. И о чем только думал Хидео, не мог выбрать жену повеселее да чтоб детей рожала! Вот они, эти браки «по любви»…

Хидео вернулся уже после двух ночи. Спотыкаясь и распространяя запах сардин и пивного перегара, он с трудом взобрался по узкой лестнице в спальню. Мисако натянула на голову одеяло и притворилась, будто спит. Она знала, что старуха всегда дожидается возвращения сына и сейчас наверняка замерла, приложив ухо к тонкой перегородке. В комнате горел ночник, и Хидео мог видеть, что, хотя постель для него приготовлена, матрас отодвинут от постели жены. Даже в таком состоянии он должен был понять, что это означает.

— Ну и плевать! — пробормотал он, бросая в угол пиджак и стаскивая остальную одежду.

Мисако затаила дыхание. Через несколько минут раздался пьяный храп. Ей почудился легкий аромат чужих духов.

Из-за стены послышался шорох. Мисако тихонько выскользнула из-под одеяла и погасила ночник. Завтра она уже будет спать дома, далеко отсюда, в своей старой спальне!

На следующее утро Хидео уже в который раз продемонстрировал завидную способность возрождаться из пепла. Он сбежал по ступенькам танцующим шагом, поправляя на ходу накрахмаленные манжеты белоснежной рубашки, сел за стол и весело поздоровался с матерью, смотревшей передачу «Доброе утро, Япония».

— Бедный, не выспался, наверное, — вздохнула та, обернувшись, и снова уткнулась в телевизор.

Мисако вошла с подносом из кухни, раздвинув бамбуковую ширму.

— Доброе утро! — Она начала переставлять на стол чашки с рисом и супом.

— Привет! — буркнул Хидео.

— Мисако сегодня едет в Ниигату, — бросила свекровь через плечо, ни на секунду не отвлекаясь от новостей.

— Дедушка хочет, чтобы я посетила его храм, — объяснила Мисако, — вот я и решила съездить ненадолго в Сибату. Мама звонила вчера вечером.

Хидео что-то кисло промычал и развернул утреннюю газету.

— Да, — кивнула свекровь, мельком взглянув на сына, — госпожа Итимура считает, что Мисако стоит несколько дней провести дома.

Слово «дома» она произнесла с особенным выражением.

— А-а… — равнодушно кивнул он.

— Ты ведь не против, правда? — продолжала мать.

— Дозо,[2] — произнес Хидео, не отводя глаз от газеты. — Пусть едет, пожалуйста.

— Я скоро вернусь, — пообещала Мисако.

— М-м… — снова кивнул он и громко отхлебнул чаю.

— Суп совсем остыл, — пожаловалась матушка Имаи. — Мисако, ты не могла бы подогреть?

— О, извините! Хидео, тебе тоже подогреть?

— Нет времени, — отмахнулся он, — я только чаю выпью.

— Это всего минута!

Мисако подхватила на поднос обе чашки и кинулась на кухню, краем уха слушая лекцию старухи о том, как вредно оставаться без завтрака. Не успел суп согреться, как из столовой донеслось «пока». Мужа Мисако застала уже в прихожей.

— Я думала, мы успеем поговорить… — начала она.

— Не сейчас, — раздраженно перебил Хидео, натягивая туфли, — мне пора в контору. Я, знаешь ли, иногда работаю.

Он схватил портфель и выскочил. Раздвижная дверь с силой захлопнулась, едва не оборвав колокольчик.

— Чтоб ты провалился! — в сердцах выпалила Мисако, слишком поздно сообразив, что свекровь могла ее слышать.

Вздохнув, она поплелась на кухню. Суп перекипел и заливал плиту.

Лишь наверху, укладывая вещи, Мисако удалось немного успокоиться. Она складывала свитера и юбки в чемодан с таким ощущением, будто уезжает на каникулы. Дома, с матерью и отчимом, дышать будет легче, а здесь свекровь пускай сама решает, что готовить Хидео на ужин, и ждет его хоть всю ночь напролет! Представив себе госпожу Имаи, сидящую до утра без сна в ночном кимоно, она весело расхохоталась.

Два часа спустя Мисако уже выходила из дома, чувствуя себя птичкой, выпорхнувшей из клетки. Госпожа Имаи проводила невестку до двери в хорошем настроении, передавая приветы и пожелания семейству в Ниигате и не забыв присовокупить к ним коробочку рисового печенья. Впрочем, затягивать прощание она не стала и, едва закрыв дверь, поспешила к телевизору, где уже пять минут как началась ее любимая телевикторина.

Причиной равнодушия Хидео к жене была двадцатичетырехлетняя Фумико Хара. Чувственная толстушка, она предпочитала считать себя скорее пышной и сексуальной, нежели полной. Слово «сексуальный» наряду с другими полезными американскими словами она узнала в токийском колледже, где проходила двухгодичный неполный курс английского языка. При росте около среднего по европейским меркам, Фумико тем не менее была выше всех подруг и обладала гораздо более женственными формами, однако, познав радости секса, совершенно перестала стесняться своей исключительности. Она гордилась тем, что покупала бюстгальтеры четвертого размера в специальном магазине, обслуживавшем в основном иностранцев. Подобно большинству молодежи, Фумико обожала все иностранное, особенно американское.

Когда мужчины говорили о ней, слово «сексуальная» звучало чаще всего. В целом она пользовалась большим успехом. Еще в детстве Фумико пришлось выслушать много дерзостей от мальчишек по поводу «больших сисек», а в метро нахальные подростки частенько норовили прижаться к ней и даже потрогать. В те времена она старалась носить мешковатые блузки, усиленно зубрила английский и не пропускала ни одного американского фильма.

Едва закончив колледж, Фумико познакомилась с иностранным журналистом, американским евреем, и тут же закрутила с ним интрижку. Разумеется, от родителей связь следовало таить, и ей пришлось немало поупражняться в фантазии, изобретая поводы для поздних возвращений. Когда журналист через полтора года отбыл к себе домой, успехи Фумико как в английском языке, так и в технике интимных отношений достигли потрясающей высоты.

Роман с Хидео начался еще летом, в июне. Вопреки предположениям Мисако, любовница ее мужа работала не в баре, а в бюро путешествий, офис которого располагался неподалеку от конторы Хидео в районе Муромати. Они познакомились, когда Хидео пришел заказывать коллективную экскурсию для сотрудников своей компании. Молодых людей потянуло друг к другу как магнитом. Фумико всегда предпочитала иностранцев, однако этот красивый, высокий, с иголочки одетый японец покорил ее с первого взгляда. Его очаровательная улыбка, открывавшая ровные белоснежные зубы, сводила ее с ума.

Хидео, в свою очередь, не сводил глаз с яркого красного свитера, который так выгодно подчеркивал бюст девушки. Короче говоря, на следующий день в бюро путешествий пришлось наведаться еще раз — за дополнительной информацией. В тот день они впервые сходили вместе в кафе. Хидео открыто любовался новой знакомой. Полные красные губы, блестящие черные волосы, свободно ниспадающие на спину… Такая яркая — и так не похожая на его хрупкую, изящную жену. Веселая, жизнерадостная, сексуальная. С самой первой встречи его не оставляло желание залезть ей под свитер и взять в руки эти чудесные божественные чаши, убедиться, что они настоящие. Хидео ни разу не приходилось ухаживать за женщиной с бюстом голливудских стандартов. Груди Фумико не выходили из головы, преследовали, как наваждение. Поймав себя на том, что машинально рисует их на промокательной бумаге, он решился пригласить девушку поужинать.

Они встретились дождливым вечером после работы, и Хидео предложил сходить в свое любимое заведение в районе Акасака, где подавали суси. Садясь в такси, он случайно задел рукой ее грудь и вздрогнул. Сердце забилось. Хидео отнюдь не был новичком в любви, однако это ощущение оказалось для него совершенно новым.

За ужином Фумико не прихлебывала горячее сакэ по маленькому глоточку, как другие знакомые девушки, а опрокидывала чашечки одну за другой, почти не отставая от своего спутника. Ресторан молодые люди покидали в довольно разгоряченном состоянии. Пока Хидео расплачивался, Фумико накинула пальто и зашла на минутку в дамскую комнату. Дождь на улице уже кончился, они шли рука об руку по улице, обмениваясь шутками и хихикая. Внезапно девушка, радостно вскрикнув, как маленькая, потянула Хидео к витрине с игрушками, хотя, насколько он мог судить, ничего особенного там не было, да и магазин, по-видимому, был закрыт.

Они стояли, вглядываясь сквозь толстое стекло, когда Фумико вдруг взяла его руку и засунула себе под пальто. Тело Хидео пронизал электрический разряд: ладонь легла на гладкую нежную выпуклость, пальцы ощутили твердый сосок. Вот зачем, оказывается, она отлучалась — чтобы расстегнуть блузку и снять бюстгальтер! Люди шли по улице за их спинами, а Фумико все прижимала к себе его ладонь, заставляя содрогаться от возбуждения. Такого с ним еще ни разу в жизни не происходило, пришлось даже немного опустить плащ, перекинутый через руку, чтобы прикрыть оттопырившиеся брюки.

Фумико запахнула пальто и улыбнулась, глядя в глаза Хидео. Не говоря ни слова, он схватил ее за руку и потащил вперед, к мерцающей вывеске гостиницы на углу. Как только дверь номера, выдержанного в темно-красных тонах, закрылась, отрезая любовников от внешнего мира, они набросились друг на друга, яростно срывая одежду. Позже Хидео признавался, что никогда не хотел женщину так сильно, как в тот вечер, и все другие его свидания — ничто по сравнению с тем первым, в гостинице с Фумико. Даже нежные и изысканные супружеские отношения с Мисако остались в памяти лишь бледным воспоминанием. После той ночи молодые люди стали постоянными клиентами гостиницы для влюбленных «Красная вишня» в Акасаке.

4

Поезд двигался среди беспорядочного нагромождения унылых городских многоэтажек, которые постепенно сменились аккуратными пригородными кварталами и наконец — однообразным сельским пейзажем, утыканным здесь и там небольшими фермами. Пришло время сбора урожая, и крестьяне трудились под неярким октябрьским солнцем, оставляя за собой четко очерченные раны обнаженной почвы на рисовых полях.

Мисако задумчиво смотрела в окно вагона. Узкая лента земли между Токио и Ниигатой казалась ей теннисным кортом, по которому она всю жизнь только и делает, что перелетает, как мячик, туда и обратно. Она путешествовала в этих поездах летом и зимой, в любую погоду, во всяком настроении. Поездка в столицу на экзамены в университет, долгая, тягостная, пугающая. Радостные возвращения домой на каникулы. Похороны бабушки. Лихорадочные метания туда-сюда в разгар приготовлений к свадьбе. И вот теперь что-то вроде бегства — в поисках передышки от тягот семейной жизни.

Намерения деда оставались пока загадкой, но Мисако было приятно, что он настоял на ее приезде. С ним были связаны все ее детские воспоминания. Как терпеливо учил он ее красиво писать иероглифы, когда после повторного брака матери с доктором Итимурой Мисако продолжала ходить на уроки в храм. Она увлекалась каллиграфией до сих пор: даже старшая госпожа Имаи хвалила работы невестки и повесила одну на стене в столовой. Улыбнувшись мыслям о дедушке, Мисако со вздохом откинулась на спинку сиденья.

Поезд въехал в горный туннель, самый длинный на маршруте, и в вагоне стало темно. Впереди был курорт Минаками, известный своими горячими источниками. Непривычное, почти двухминутное пребывание под землей встревожило некоторых пассажиров, они начали нервно покашливать и ерзать на сиденьях. Перемена общего настроения подействовала и на Мисако, вызвав в памяти ее самое первое путешествие в Ниигату. Случилось оно почти четверть века назад, но перед глазами четко стоял образ маленькой девочки, прижавшейся к матери на полу в тесной толпе чужих людей.

Воспоминание, полное пугающих звуков и неприятных запахов, врезалось в память еще и благодаря рассказам матери:

«Мы не всегда жили в Ниигате, Мисако-тян. Сестра твоего дедушки вышла замуж и переехала в столицу, и это она, тетя, договорилась о моем браке с твоим отцом. Так я тоже оказалась в Токио, и ты родилась уже там. Потом отцу пришлось стать солдатом и идти воевать, тебе тогда было всего три годика, а когда пошли слухи, что американцы собираются бомбить Токио, мы решили укрыться у дедушки с бабушкой в Ниигате. Самым трудным оказалось добраться туда, потому что поездов из-за войны было мало, а все, кто имел родственников в провинции, тоже хотели уехать. Целая толпа людей с огромными узлами. Ужасное путешествие, и только ты меня всю дорогу радовала, Мисако-тян. Ты была такой хорошей девочкой, ни разу даже не заплакала, и это придавало мне духу».

В детстве Мисако частенько просила еще раз рассказать ту историю, и теперь одно лишь воспоминание о словах матери помогло ей успокоиться. Она задремала, пропустив великолепные горные виды, которыми привыкла любоваться.

В храме кипела работа — готовились к визиту дзэнского монаха из Камакуры. Помощник настоятеля Тэйсин то и дело отирал пот с раскрасневшихся щек, вытряхивая постели и выбивая пыль из матрасов бамбуковой палкой. Он пребывал в приподнятом настроении, улыбался и напевал под нос обрывки старинных песен. Сейчас служитель Будды чувствовал себя в родной стихии, ему нравилось общаться с людьми, и редкие случаи, когда храм принимал гостей, были для него великим удовольствием.

Своим веселым и открытым нравом Тэйсин заслужил всеобщую любовь в округе. Навещая прихожан, чтобы прочитать сутры над умершими родственниками, он всегда умел рассеять печаль уместной шуткой и легкой болтовней за чашкой чая. За ним закрепилось прозвище Вака-сэнсэй, Молодой Учитель, хотя Тэйсин доживал уже четвертый десяток и служил в храме пятнадцать лет. Его собеседники и не подозревали, что улыбки жизнерадостного толстяка скрывали постоянную болезненную тревогу. Он панически боялся смерти — не своей, но старого настоятеля.

Лишенный и малой толики честолюбия, Тэйсин никогда не мечтал подняться выше должности простого монаха. Тем не менее его нынешний формальный сан назывался фуку-дзюсёку, то есть сменить настоятеля на высоком посту должен был именно он. Судьба распорядилась так, что наследника в обыденном смысле, сына или внука, старик не имел, хотя сам принял бразды правления храмом от своего отца. За годы службы Тэйсин проявил аккуратность и благочестие, заслужил уважение прихожан. Старейшины храма давно уже настаивали, чтобы молодого монаха формально приняли в семью Танака и назначили официальным преемником, однако старик настоятель не любил спешить, и лишь в 1962 году, когда скончалась его супруга, он решился наконец объявить Тэйсина фуку-дзюсёку. В тот торжественный день Тэйсин испытал первый приступ нервного голода. Несмотря на то что он уже и так выполнял многие функции, выходившие за пределы обязанностей простого священника, положение и ответственность, сопутствовавшие новому сану, пугали и подавляли его. Он чувствовал неуверенность и внутреннюю пустоту. Разве это возможно — ему, деревенскому увальню, занять место Учителя, которого он так почитал? Теперь, чего доброго, прихожане начнут подталкивать его к женитьбе. Настоятелю храма положено иметь семью — женскую работу в храме должна выполнять женщина, а не добровольцы из паствы.

Тэйсин уныло размышлял обо всем этом, и ему вдруг отчаянно захотелось чего-нибудь сладкого. Поесть он всегда любил, но теперь желание стало непреодолимым и мучило его почти каждую ночь, не давая спокойно уснуть. В широком рукаве кимоно монах прятал печенье, и чем больше дряхлел старик настоятель и шушукались между собой старейшины, тем больше требовалось сладостей. Когда в храм приняли нового младшего священника, работы стало меньше и напряжение несколько ослабло, однако Тэйсин настоял на том, чтобы сохранить кухонные обязанности за собой, опасаясь лишних пересудов: мол, святые отцы недоедают из-за отсутствия женщины на кухне.

Новичок, принявший вместе с духовным саном имя Конэн, служил в храме уже два с половиной года. Совсем молодой, хрупкого сложения, он страдал от угрей, причинявших ему сильное душевное беспокойство. Он настолько стеснялся обезображенного прыщами лица, что с трудом мог вымолвить несколько слов. Это сильно затрудняло общение, однако нисколько не влияло на трудолюбие нового священника. Особенно старый настоятель ценил в нем то, что Конэн никогда не жаловался и безропотно выполнял всю работу, которую ему поручали. Выслушивая нередкие жалобы на скрытность новичка, старик шутил, что Тэйсин-сан болтает за десятерых.

В свободное время Конэн обычно забирался на большой камень на заднем дворе, где и проводил время в одиночестве. Он курил сигарету за сигаретой, держа их между большим и указательным пальцами и глубоко затягиваясь, пока не оставался лишь крошечный окурок.

Тайным увлечением нового помощника настоятеля было пускание колец из дыма, в котором он достиг удивительных успехов. После каждой затяжки Конэн внимательно прищуривал глаза и наблюдал, как очередное творение медленно плывет по воздуху, поднимаясь к высоким кронам величественных сосен. Мимолетность всего существующего очаровывала молодого монаха. Он с удовольствием мыл чашки, которые вскоре снова должны были наполниться рисом, расчищал граблями дорожки, которые завтра точно так же покроет палая листва… И в то утро Конэн, помогая подготовить храм к приезду гостя, старательно чистил туалеты, мыл кафель в ванной и протирал влажной тряпкой деревянный пол, думая о том, что не пройдет и нескольких дней, как все это вновь станет таким, как прежде.

— Мне нравится заниматься обычными делами, без которых не обойтись, — признался он как-то Тэйсину во время одного из редких приступов красноречия. — Я хочу служить Будде рядовым солдатом.

Старик настоятель самолично срезал красную камелию в храмовом саду и поставил в керамическую вазу. Затем пошел в библиотеку и достал старинный свиток, на котором изящно выведенные иероглифы складывались в строки:

Уйду в никуда

И пришел ниоткуда.

Как пуст этот путь.

Старик прочел написанное вслух и нахмурился. Дзэнское стихотворение ему не слишком нравилось, но свиток был одним из бережно хранимых сокровищ храма и вполне подходил для украшения комнаты гостя.

Рано утром Тэйсин, отпирая ворота, встретил пожилую женщину из числа старейшин. Он отвечал за отношения с прихожанами и никогда не упускал случая приобщить их к делам храма. С улыбкой поклонившись старушке, монах радостно поведал ей о предстоящем визите досточтимого гостя. Слухи быстро распространились по городку и к девяти утра дошли до Кэйко, которая тут же бросила все дела и поехала в храм, гадая, что затеял отец.

Настоятель подметал ступени парадного входа.

— Какой такой досточтимый гость? — осведомилась она подозрительно. — Я слышала, он из дзэнского монастыря в Камакуре?

— Мы чтим всякого гостя, — заметил старик. — Кто тебе сказал?

— Медсестра из клиники, — раздраженно пояснила Кэйко.

Отец будто не заметил ее настроения и продолжал мерно махать метлой.

— Ясно. Тэйсин, как всегда, распустил язык. Слишком много болтает.

— А ты слишком мало, — парировала Кэйко. — Почему я всегда последняя узнаю о том, что происходит в храме?

Он усмехнулся, не прекращая работы.

— Один из моих знакомых решил навестить старика. Почему я должен посвящать в это всех и каждого?

— Я не все, а родная дочь, которая беспокоится об отце, и вдобавок не последний человек в храме! Едва я успела по твоей просьбе вызвать внучку из Токио, как вдруг оказывается, что в храме гости. Зачем Мисако ехать сюда, да еще так срочно, если у тебя совсем не будет времени с ней общаться?

Старый настоятель со смиренным видом прислонил метлу к высокой деревянной двери.

— Как хорошо, что ты пришла, Кэйко, — произнес он мягко. — Я как раз собирался просить тебя встретить моего гостя на станции в Ниицу, он прибудет сегодня в час дня. Не слишком удобно заставлять его трястись на автобусе, тем более что он не знает здешних мест.

— Было бы удобней, если бы ты сказал это вовремя, — язвительно фыркнула Кэйко, — тогда можно было бы договориться с Мисако, чтобы она села на тот же поезд, а теперь мне придется ездить дважды. Или ты думаешь, у меня в клинике мало работы?

Отец отвесил дочери низкий поклон.

— Прошу прощения. — Повернувшись к двери, он исчез внутри храма, продолжая на ходу бормотать себе под нос: — Упреки, жалобы, вечно одно и то же…

Кэйко не пришлось напрягать слух, чтобы разобрать эти слова, запечатлевшиеся в памяти с детства. Улыбнувшись, она взяла метлу и продолжила прерванную работу, которую ей приходилось делать несчетное число раз. С тех пор как мать заболела и умерла, дочь настоятеля почти каждый день приходила в храм и старалась чем-нибудь помочь. В последний год со стариком стало трудно общаться, но все же ей было приятно жить по соседству и чувствовать себя в русле семейной традиции. Хоть и маленький, всего с тремя служителями, храм принадлежал семье Танака, а Кэйко была верной и любящей дочерью.

Когда закончу, подумала она, закажу им сасими к ужину. Досточтимому гостю из Камакуры едва ли подобает есть то, что готовит Тэйсин-сан.

5

Проводник громко объявил станцию Нагаока. Мисако стряхнула дремоту и робко огляделась по сторонам. Не годится показывать окружающим открытый во сне рот, следовало хотя бы прикрыть лицо носовым платком. К счастью, соседнее кресло оставалось свободным, а пассажир по ту сторону прохода уткнулся в журнал комиксов. Она встала и пошла в туалет. Воздух в вагоне был душный и серо-желтый от табачного дыма.

Возвращаясь на место, Мисако взглянула наверх, где лежал ее синий чемодан, и гнев, который она испытывала к Хидео, немного остыл. Этот чемодан был куплен специально для свадебного путешествия. Приятные воспоминания заставили ее улыбнуться. Они с Хидео любили друг друга и решили пожениться сами, а не по сговору родителей. Их первая встреча случилась в гостях у знакомых, в тот год, когда Мисако получила диплом и благодаря связям отчима устроилась на работу в фармацевтическую компанию. Там она подружилась с одной из сотрудниц по имени Юрико и как-то раз воскресным вечером, когда запланированная партия в теннис не состоялась из-за дождя, пила у нее дома чай. Они как раз собирались отправиться в кино, когда домой вернулся брат подруги и привел своего приятеля Хидео. В кино идти Мисако сразу расхотелось. Хидео был красив, как киноактер, она смущалась и краснела, глядя на него.

Четверо молодых людей провели ненастный вечер за маджонгом. Брату Юрико было неинтересно играть с девушками, но Хидео не возражал. Ему сразу понравилась стеснительная большеглазая красотка из Ниигаты. Когда игра закончилась и прибыли заказанные суси, Мисако окончательно поняла, что влюбилась.

Хидео вез ее домой по залитым дождем улицам Токио. Потом они долго не могли расстаться. Он коснулся ее щеки и пригласил поужинать вместе в пятницу. Мисако согласилась, зная, что в следующий раз они поцелуются, совсем как в американских фильмах. Этого поцелуя она ждала всю неделю, и он случился, в той же машине и точно такой, как в ее мечтах. Губы дрожали, сердце трепетало, она едва не лишилась чувств. Как в «Лунной реке»! Иногда мечты все-таки сбываются…

Мисако с улыбкой смотрела на сельские пейзажи, мелькавшие за окном. Любовь, лучшее время в ее жизни. Все было и в самом деле как в кино. Хидео, красивый и обаятельный, с блестящими перспективами в фирме своего дяди, казался идеальной партией. Правда, мать, как женщина здравомыслящая, питала некоторые сомнения, которыми делилась с мужем, однако доктор Итимура лишь посмеивался: «Слишком красивый? Ну и что, разве это недостаток для будущего зятя?»

Семья Хидео хотела традиционной синтоистской свадьбы, дед уговаривал Мисако выбрать буддийский обряд, но она настояла на том, чтобы венчаться в церкви, в белом европейском платье с фатой. После войны это вошло в моду, и так поступали многие, и даже нехристиане. Новобрачная отдавала дань японским традициям уже после венчания, облачившись для торжественного приема в изысканное сложное кимоно. Так сказать, и волки сыты, и овцы целы. Впрочем, свадьба — лишь начало, а вот жить потом вместе долго и счастливо получается не всегда…

По вагонному стеклу сползали одна за другой капельки дождя. Мир за окном тонул в скорбном сером тумане. Мисако почувствовала, что замерзла. Скинув туфли, она встала ногами на кресло и сняла с полки чемодан. Свитер лежал поверх других вещей, как и нужно. Неожиданностью оказалась пара черных сандалий дзори в прозрачной пластиковой упаковке. Мисако решительно не помнила, как их укладывала, да и нужды в подобной обуви на этот раз не предвиделось. За исключением особо торжественных случаев, она обычно брала с собой лишь повседневную европейскую одежду. Черные дзори принято надевать только с траурным кимоно. Мисако вздрогнула от неожиданности, потом решительно отодвинула всю одежду, лежавшую сверху… и обнаружила черное траурное кимоно и широкий пояс оби. Гладкий шелк ответил на прикосновение ледяным холодом.

Ошеломленная, Мисако опустилась на сиденье рядом с раскрытым чемоданом. Голова шла кругом. Как сюда могло попасть это пугающее облачение? Понятно теперь, почему чемодан такой тяжелый. Чья-то злая шутка? Неужели свекровь? Исключено, ведь она все утро провела внизу у телевизора…

Мисако сжалась в кресле, хмурясь и кусая губы. Сама она точно не брала ничего подобного. С какой стати? В Сибате никто из знакомых в последнее время не умирал и никакой погребальной службы в храме не намечалось.

Внезапный приступ страха отозвался в сердце острой болью, на лбу выступил пот. Захлопнув чемодан, Мисако полезла в сумочку за носовым платком. Видение, а теперь еще и это… Что-то непонятное происходит, уж не тронулась ли она умом? Или с дедом беда приключилась? Когда?

Она вдруг резко выпрямилась. «Может, он умирает?» Вопрос невольно сорвался с губ, и молодой человек, сидевший через проход, отложил комиксы и удивленно уставился на нее. Мисако сконфуженно отвернулась к окну. Прижав лоб к ледяному стеклу, она провожала глазами размытые цветные пятна мелькающих пейзажей. Что-то случилось. В Ниигату ее вызвали не просто так.

Радость возвращения домой омрачилась неясной тревогой. Мисако любила дом, где прожила большую часть жизни вместе с матерью, отчимом и сводными братьями. Доктор Итимура, второй муж матери, был ей фактически отцом, она его так и звала, потому что родного отца, ушедшего на войну, даже не успела запомнить.

Семья Итимура обитала в домике при небольшой частной лечебнице, основанной еще покойным отцом нынешнего доктора. Сам он выбрал специализацию гинеколога, и общая лечебница превратилась в женскую клинику и родильный дом. По иронии судьбы первая супруга доктора умерла от осложнений после вторых родов.

По окончании положенного срока траура мать господина Итимуры принялась подыскивать сыну новую жену, и на глаза ей попалась овдовевшая дочь священника, привлекательная и скромная. У молодой женщины уже был ребенок, но госпожа Итимура нуждалась прежде всего в матери для своих осиротевших внуков, и Кэйко показалась ей подходящей кандидатурой. Невестка должна быть трудолюбивой, а детство, проведенное в буддийском храме, — хорошая школа. Хлебнув достаточно горя с первой невесткой, мать доктора не желала больше связываться с испорченными городскими красотками. Когда пришло время, доктор Итимура, примерный сын, безропотно отправился на званый обед-смотрины и одобрил выбор. Все вышло как нельзя лучше. Ему досталась красивая жена, которая стала любящей матерью для его маленьких сыновей. Госпожа Итимура получила желанную невестку, хорошо воспитанную, покорную и трудолюбивую. Кэйко продолжала делать то, к чему привыкла с детства, но в куда более обеспеченной и благополучной семье. О таком счастье она и не мечтала. Мисако же приобрела нового отца, двух братьев, бабушку и дом в придачу, светлый и веселый, так не похожий на унылый темный храм. Жизнь стала спокойной и безоблачной, и странные видения Мисако, тревожившие мать, почти прекратились.

Кэйко, одетая в коричневый твидовый костюм, ждала дочь на той же платформе, где несколько часов назад встречала гостя. Нос с легкой горбинкой и скошенные вниз уголки глаз придавали ее лицу выражение некоторой надменности. Отцу следовало бы предупредить о необычной внешности дзэнского монаха, думала Кэйко, вспоминая о прошедшей встрече. Его гигантский рост заставил глазеть всех окружающих, а она сама едва дар речи не потеряла и не могла без оторопи смотреть на эти диковинные светлые глаза и продолговатую физиономию с заостренным подбородком.

Заметив Мисако, выходившую из вагона, Кэйко испытала второе потрясение за этот день. Смертельно бледная, с изможденным лицом, дочь выглядела совершенно больной. Однако прежде чем мать успела вымолвить хоть слово, Мисако кинулась к ней с вопросами:

— Как дедушка? Он при смерти?

— Что за чушь! — раздраженно воскликнула Кэйко. — Все в порядке с твоим дедом! Сегодня утром подметал ступеньки в храме, совсем как молодой. При смерти? С чего ты взяла? Разве я говорила, что он болен?

Мисако следила за глазами матери и поняла, что та говорит правду.

— Прости, мамочка, — вздохнула она с облегчением, — просто я задремала в поезде и видела скверный сон.

Пришлось лгать, ничего не поделаешь.

— Представляю, что это был за сон, — фыркнула Кэйко. — Бедняжка. Не обращай внимания, все это глупости, забудь. Дед прекрасно себя чувствует и ждет тебя не дождется. Кстати, он выглядит куда здоровей тебя, ты похудела, что ли…

— Да нет, аппетит у меня нормальный, — улыбнулась Мисако, — вот и сейчас есть хочу.

— И славно! Погоди, увидишь, каких крабов с Хоккайдо я купила на завтра! Пообедаем все вместе, отец будет счастлив.

— Чудесно! — воскликнула Мисако, беря мать под руку.

Кэйко внутренне сжалась, но не отстранилась, чтобы не обижать дочь. Ох уж эти городские иностранные привычки!

Мисако продолжала болтать на ходу.

— Какая я глупая, что верю всяким снам, — весело щебетала она. — Ах, мамочка, неужели я снова окажусь дома, с тобой и папой!

— Ну и ну! — ехидно заметила Кэйко. — А я-то думала, что твой дом в столице, или мне приснилось, что ты теперь принадлежишь к семье Имаи?

Мисако лишь рассмеялась в ответ, хотя слова матери оставили у нее в душе неприятный осадок. Да, семья Итимура формально больше не считает ее своей, а что же Имаи? Едва ли они так уж счастливы своему приобретению. Однако молодой женщине не хотелось портить привычно жизнерадостную атмосферу родного дома мрачными раздумьями. Главное, дедушка здоров. Сомневаться не приходится, раз он сам подметал ступеньки, а траурную одежду она, скорее всего, машинально положила сама, потому что подсознательно беспокоилась о его здоровье. Слишком уж неожиданным показался этот срочный вызов. Положила и забыла, ей и раньше приходилось делать странные вещи, а потом удивляться.

Наступил вечер, и в мире Мисако вновь воцарились радость и благополучие. Знакомая с детства комната, уютная и надежная, помогала не обращать внимания на черные мысли, которые таились в дальних уголках разума. Лежа в теплой постели, Мисако на мгновение вспомнила о Хидео и той женщине из багровой гостиницы, но родные стены помогли тут же изгнать ненужные мысли. Лучше вспомнить себя шестнадцатилетнюю, веселые игры с лучшей подругой Сатико, те времена, когда не нужно было ни о чем беспокоиться, кроме завтрашних уроков. Если думать только об этом, то все будет хорошо, даже снотворного не понадобится. Никаких больше видений и кошмаров. Ничто больше не нарушит ее покой, даже удар грома, хоть он и такой громкий, что, кажется, гроза разразилась прямо здесь, в спальне! Мисако натянула одеяло на голову и захихикала как девчонка.

Близкие раскаты грома заставили Тэйсина испуганно поднять взгляд на массивные потемневшие балки кухонного потолка. Стоя над раковиной, монах промывал рис для утренней трапезы.

— Хоть бы завтра развиднелось, — проворчал он.

Дверь со двора отворилась, и в кухню заглянул Конэн, отряхивая капли дождя с рукавов кимоно. Тэйсин накрыл котел тяжелой крышкой и мельком глянул на вошедшего.

— Все льет?

— Угу, — буркнул тот, сбрасывая промокшие сандалии.

— Учитель расстроится, — вздохнул Тэйсин, засовывая нос в глиняный горшок с соленьями. — Он хотел завтра показывать гостю Сибату. Как думаешь, к утру дождь закончится?

— Кто знает.

— Вот беда-то, — охнул толстяк и кинул в рот щепоть капусты. — Неплохо, — причмокнул он, — сегодня утром делал. Хочешь попробовать?

Но молодой монах уже покинул кухню и шел по коридору. За дверью настоятеля виднелся свет, слышались приглушенные голоса. Учитель и гость вели неспешную беседу.

— Завтра с утра осмотрим музей и сад, — говорил старый священник гостю из Камакуры. — Историческое место, знаете ли. В давние времена там находился буддийский храм; когда триста лет назад в Сибате обосновались первые феодальные правители, землю отняли и храм перенесли…

— Кажется, по приказу самого Мидзогути?

— Совершенно верно, Мидзогути Хидэкацу-сама. Вы поразительно хорошо осведомлены об истории нашего скромного городка.

Кэнсё смущенно потупился.

— Должен признаться, я навел кое-какие справки перед отъездом. Извините, что прервал ваш рассказ. Пожалуйста, говорите дальше.

— Так вот, — продолжал настоятель, — князь Мидзогути возвел резиденцию, а потом, как указано в летописи, вызвал знаменитого садовника из Киото, так что сад был разбит в киотском стиле, с обширным прудом в форме иероглифа суй — «вода»…

Старик наклонился и медленно провел пальцем по циновке, чертя воображаемые каллиграфические линии. Потом прикрыл глаза, наблюдая внутренним взором рождение сада. Высокий монах уважительно наклонил голову и стал вслушиваться в перестук дождевых капель по крыше.

Хозяин и гость сидели, скрестив ноги, на подушках, по обе стороны от хибати — переносной жаровни с углями. В нише, где стояла урна с прахом, обтянутая белым шелком, горели благовония. Тонкая струйка ароматного дыма поднималась плавными кольцами к электрической лампочке без абажура, освещавшей бритые головы служителей Будды.

Настоятель открыл глаза и вновь заговорил, не поднимая взгляда от сложенных на коленях рук:

— В тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году, когда разгорелось противоборство между сёгуном и императором Мэйдзи, многие князья в Ниигате поддержали сёгуна, однако дом Мидзогути остался верным императорскому престолу, и его люди выступили навстречу приближавшейся армии противника. Бой был жестоким, замок в Сибате сгорел дотла, а князь Мидзогути со своими самураями укрылся в резиденции. Их положение казалось безнадежным, однако простые горожане пришли на подмогу, вооружившись самодельными бамбуковыми копьями, и враг отступил. Мой отец был молод тогда, он помнил ту победу и часто рассказывал мне о ней…

Старческие слезящиеся глаза под косматыми белыми бровями вновь закрылись. Кэнсё хотел задать вопрос, но побоялся разрушить хрупкий мостик памяти, перекинутый в прошлое. Наступила тишина, в которой он вдруг различил новый звук, прежде незаметный. Отыскивая его источник, монах поднял взгляд к потолку — там чем-то шуршала крыса. С темных портретов, висевших рядом на стене, смотрели вниз старик с тяжелыми бровями и женщина с узким изящным лицом — очевидно, родители настоятеля. Именно здесь, за древними стенами, охранявшими, как скорлупа ореха, жизнь стольких поколений, молодой священник мог поговорить о бурных событиях, кипевших снаружи. Должно быть, когда он шепотом передавал новость о битве, дождь так же, как и сегодня, барабанил по окнам и дальние предки этой крысы так же точно шуршали в углах.

— Хай, — кивнул настоятель, возобновляя рассказ. — После революции Мэйдзи вся жизнь пошла по-другому. Как вы знаете, самураи были отстранены от власти, и многие из них, лишившись хозяев, превратились в бродяг. Доходы семейства Мидзогути резко сократились. Знаменитый сад и особняк переходили по наследству от одного родственника к другому, постепенно приходя в упадок. В конце концов они достались богатому землевладельцу, потомку одного из слуг Мидзогути… Идея устроить там частный музей возникла лишь после войны. К несчастью, прошлогодний тайфун уничтожил большую часть того, что успели восстановить за последние десять лет. Сильный ветер и наводнение нанесли саду страшный ущерб, даже старые кости выбросило водой со дна пруда… Вот пепел от тех костей…

Старик кивнул в сторону ниши. Казалось, мысли о таинственном прахе отняли у него последние силы. Тяжело вздохнув, он вновь прикрыл глаза.

Словно дождавшись своей очереди, дождь застучал громче, дополняя и разукрашивая монотонное бормотание рассказчика в причудливой оркестровке. Через минуту морщинистые веки открылись, и священник продолжил:

— Я часто спрашиваю себя, зачем мне старые кости… очень часто. Какие чувства вызывает во мне эта урна и почему? Думаю, виноват сад… и моя память. Тут все до такой степени пропитано историей… Поговаривают и о призраках. За прудом, возле бамбуковой рощи, даже летом пробирает дрожь от холода. И еще… — Он подался вперед и добавил, понизив голос до хриплого шепота: — С моей внучкой в том месте произошел один неприятный случай…

Удар грома расколол ночь, ливень выдал новую порцию оглушительной барабанной дроби. Дав грохоту немного утихнуть, настоятель принялся обстоятельно излагать историю, случившуюся с маленькой Мисако в давние времена в саду Сибаты. Закончив, он снова вздохнул и будто нехотя добавил:

— Моя дочь сказала тогда, что не нужно обращать на это внимание, она была уверена, что у девочки просто слишком развито воображение.

— А что вы сами думаете, сэнсэй? — спросил Кэнсё. — Воображение или нет?

Старик задумчиво пожевал губами.

— Никто не видел, чтобы женщина падала в пруд. С другой стороны, когда речь идет о Мисако… В детстве она часто говорила вещи, которых никак не могла знать, совсем как тот человек, о котором вы рассказывали тогда в Киото.

— Понимаю, — медленно произнес монах.

— Однажды весной, в конце войны, — продолжал старый священник, — мы с женой грелись возле хибати.[3] Стояли холода, топлива было не достать, но кто-то из прихожан поделился углем, а моя дочь Кэйко отварила несколько бататовых клубней. Мы молча их ели, и вдруг со стороны алтаря донесся детский голос. Не могу передать, какое это было потрясение — внезапно услышать из уст ребенка песнопения из погребальной сутры. Вместе с женой и дочерью мы бросились к алтарю и нашли там маленькую Мисако — она пыталась повторить молитвы, те самые, что читаю я во время обрядов в честь усопших. И как только она сумела запомнить такие сложные слова? Кэйко очень рассердилась и стала кричать на девочку, та ударилась в слезы. Оказалось, она молилась за отца, потому что его убили на войне. Я попытался ее успокоить и спросил, откуда ей это известно. Мисако ответила, что видела сама, как отец лежит на поле боя с окровавленной головой. Кэйко совсем вышла из себя, обвинила внучку в неуважении и дурацких фантазиях, однако вскоре действительно пришло извещение о том, что зять погиб. Конечно, могло случиться и совпадение… но если так, то подобных совпадений в детстве Мисако было слишком много.

— Как интересно! — воскликнул Кэнсё.

Монах с трудом сохранял спокойствие. Он все более убеждался, что внучка старика и в самом деле обладает сверхъестественными способностями.

— Хай, я тоже подумал, что вас это должно заинтересовать, — согласился настоятель. Он перевел дух, явно испытывая сильное волнение. — Должен признаться, Кэнсё-сэнсэй, что, приглашая вас, я руководствовался чисто эгоистическими соображениями. Завтра по моей просьбе Мисако также посетит храм. У меня есть план в отношении вас обоих, но боюсь, что сегодня не смогу изложить вам все подробности…

— В этом нет необходимости, дзюсёку-сама, — вежливо вставил высокий монах, видя усталость хозяина. — Я и так утомил вас. Буду счастлив по мере моих скромных сил оказаться полезным вашему преподобию.

Гость низко поклонился, потом встал и, подойдя к нише с урной, опустился на колени и отвесил еще один церемониальный поклон.

— Спокойной ночи, — произнес он тихо, задвигая за собой сёдзи.

Услышав его шаги по коридору, из кухни выглянул толстяк Тэйсин.

— Спокойной ночи, — наклонил голову Кэнсё, направляясь к спальне.

— Спокойной ночи, — почтительно ответил Тэйсин и поспешил в келью старика.

Он ждал, когда гость уйдет, чтобы постелить постель и помочь старику отойти ко сну. Конэн уже ударил в колокол, но звук был едва слышен с улицы в шуме дождя.

Комната, отведенная для монаха из Камакуры, хотя и выглядела бедновато, была чистой и уютной. Матрас со свежей постелью, низкий письменный столик с лампой под раздвижной рамой окна. Кэнсё опустился на колени перед столом, делая заметки в маленькой черной тетрадке. То и дело он прикрывал глаза, стараясь точнее припомнить слова настоятеля.

Тем временем жизнь в храме постепенно замирала, его обитатели один за другим проходили мимо двери, каждый в свою спальню. Наконец раздался щелчок выключателя, в коридоре погас свет, и лишь дождь продолжал монотонно стучать по крыше.

Закончив писать, монах долго сидел в темноте, погруженный в медитацию, пытаясь уловить дух прошлого, различить древние тени, все еще бродившие здесь, среди освященных веками стен.

За ночь полоса грозовых туч успела миновать Ниигату, и первые рассветные лучи наполнили мерцающим радужным блеском гирлянды из дождевых капель, повисшие на крышах и ветках деревьев. Когда старик настоятель и его гость вышли на улицу, новый светлый день предстал перед ними во всем великолепии.

Следуя указаниям Учителя, Тэйсин позвонил смотрителю сада Симидзу и предупредил о визите, и когда два священника только еще спускались с крыльца, тот старательно подметал дорожку, а его жена кипятила воду для чая.

Старый настоятель хорошо выспался и пребывал в прекрасном настроении. Он двигался мелкой шаркающей походкой, слегка ссутулившись и сцепив руки за спиной. Монах держался рядом, делая шаг и почтительно ожидая, пока старик поравняется с ним. Чтобы расслышать тихий голос спутника, великану приходилось наклонять голову.

— Вы только посмотрите на ту иву, — кивнул старый священник, — все еще свежая, зеленая. Удивительное дерево — первое распускается весной и позже всех желтеет в конце года. Его нежная листва трепещет даже от самого легкого ветерка и поэтому служит символом полного единения с природой…

Кэнсё что-то вежливо промычал в знак согласия. Ему не терпелось поскорее узнать, что же такое задумал хозяин. Чувствовалось, что старик пытается донести до его сознания нечто важное и труднообъяснимое, и он старался не пропускать ни слова, однако желание вновь поднять тему вчерашней беседы оказалось сильнее.

— Возможно, — неловко начал Кэнсё, — дзюсёку-сама заговорил об иве, потому что это дерево в народных сказках связывается с привидениями?

Едва промолвив эти слова, он готов был откусить себе язык. Как глупо! Разве можно начинать так сразу!

Последовало неловкое молчание. Старик ни на мгновение не сбился с шага, однако обычная сдержанность в словах ему все-таки изменила.

— Привидения? — нахмурился он. — Какие привидения? Разве я говорил о привидениях? Сказки тут совершенно ни при чем! Мне нет никакого дела до призраков, которые бродят летними ночами и пугают людей страшными рожами… Впрочем, — добавил он уже спокойнее, — ваше смущение объяснимо. Простите, что завожу разговоры о том, чего сам толком не понимаю. Если я и говорю иногда о духах и призраках, то только потому, что не знаю, как их иначе назвать, а с раскрашенными привидениями из театра кабуки это никак не связано.

Кэнсё растерянно почесал бритую голову.

— Извините за глупое замечание, — проговорил он, — я вовсе не собирался превращать в шутку ваш вчерашний рассказ.

— Что вы, я вовсе не обиделся, Кэнсё-сэнсэй! — Старик заглянул в глаза высокому монаху, обнажив в улыбке пожелтевшие зубы. — Я рассказал о случае из детства Мисако вот по какой причине: меня не оставляет чувство, что он как-то связан с костями, которые здесь недавно нашли. История, поведанная вами в Киото, произвела на меня сильное впечатление, и мне кажется, что такие вещи в самом деле возможны… Не хотелось бы думать, что я был несправедлив тогда к внучке.

— Начинаю понимать… Простите мне мое нетерпение, — поклонился монах.

Они перешли проспект и двинулись по узкому переулку. Старик вдруг захихикал:

— Глупо, конечно, с моей стороны. Не время сейчас говорить об иве, осенью она не так уж и интересна… Ага, вот мы и пришли, теперь направо.

Через узкую речку с быстрым течением был перекинут деревянный мост. Старые доски жалобно скрипнули, приняв на себя вес рослого монаха. Кэнсё поглядел вниз: в кристально чистой воде плавно извивались длинные нити водорослей. Он подал руку старику, помогая сойти с моста на дорожку, усыпанную гравием. Еще несколько шагов — и за бамбуковой рощей показались большие деревянные ворота, увенчанные новой соломенной крышей.

Смотритель с супругой встретили гостей с почтением, хотя официальный час открытия наступал еще нескоро. «Добро пожаловать!» — хором произнесли они, кланяясь так низко, словно приветствовали самого князя Мидзогути. Впрочем, по их лицам едва ли можно было судить об истинных чувствах. Щеки молодого монаха зарделись от смущения. В отличие от старого настоятеля он происходил не из рода священнослужителей и не привык к чрезмерным знакам уважения, часто оказываемым духовенству.

Старик поблагодарил смотрителя за согласие принять посетителей в неурочное время.

— Я хотел показать гостю сад пораньше, пока здесь еще пусто, — объяснил он с виноватой улыбкой.

— Пожалуйста, пожалуйста, смотрите сколько угодно! — поклонился смотритель. — Я отпер для вас большой дом, оттуда самый лучший вид на сад.

— Я подам горячий чай, — добавила жена.

Обменявшись с пожилой четой любезными фразами, священники двинулись дальше по дорожке. С верхушки высокой сосны донеслось воронье карканье.

— А вот это, — указал старик на частокол из тонких стройных стволов, поднимавшийся по левую сторону, — тот самый бамбук, из которого горожане делали копья, чтобы отразить войска сёгуна. Его здесь посадили специально, чтобы использовать как оружие в случае необходимости. Вы, вероятно, слишком молоды, чтобы помнить, но в годы последней войны вышел указ сажать такой же бамбук на случай, если придется драться с американцами.

— Вот как… — Кэнсё вежливо кивнул, опасаясь сделать неуместное замечание.

— За бамбуковой рощей и ручьем в длинном строении располагалась казарма, — показал настоятель, — а в той стороне резиденция самого Мидзогути.

— Понятно, — снова кивнул монах.

Дорога вела еще через одни ворота, на этот раз крытые старинной потрескавшейся черепицей.

— Давайте остановимся ненадолго и полюбуемся садом, — предложил старик, сворачивая на тропинку из мха и плоских камней.

Дом стоял справа, деревянные сёдзи, обтянутые рисовой бумагой, были раздвинуты, открывая две просторные комнаты в традиционном стиле. Настоятель поднялся по трем каменным ступеням, сбросил сандалии и удобно устроился на татами.

— В моем возрасте трудно пройти мимо места для отдыха, — заметил он с улыбкой и хлопнул ладонью по соломенной циновке. — Присаживайтесь.

Кэнсё послушно уселся рядом. От пруда медленно наползала легкая утренняя дымка, словно ощупывая шевелящимися пальцами нежные краски осени. Огромное старое дерево простирало спутанные ветви над водой.

— Та небольшая веранда над прудом — чайный домик? — спросил Кэнсё.

— Беседка для любования луной, насколько я знаю, — ответил старик и усмехнулся. — Хотя чай можно пить где угодно. Специальный павильон для чайной церемонии дальше справа, в конце сада. Видите крышу среди деревьев?

— А где… — Монах замялся.

— …нашли кости? — закончил его спутник. — Вон там, прямо, возле самого моста. Здесь туман мешает, но если вы пройдете дальше, увидите. Там еще один большой камень у водопада, около него.

— Вы говорили, скелет оказался неполным… Значит, в воде могут быть еще кости?

— Скорее всего, — кивнул старик, — и как раз поэтому я хочу провести здесь поминальную службу, в которой примете участие вы и моя внучка.

— Ах вот как? — Монаху не удалось скрыть удивление.

Старый священник задумчиво смотрел на воду.

— Знаю, что так не принято, но мне очень захотелось, и я решил просить вас и Мисако оказать мне эту услугу… — Он улыбнулся и взглянул в глаза собеседника. — Надеюсь, вы не откажетесь исполнить прихоть старика.

Великан улыбнулся в ответ. Ну конечно, он не возражает. Хоть ситуация и необычная, нет ничего плохого в том, чтобы гость присоединился к хозяину в молитве за чью-то душу. Кроме того, ему представлялась возможность пообщаться с настоящей ясновидящей.

— Буду счастлив оказаться полезным, — ответил он с деланным спокойствием.

— Спасибо, что уважили старика, — поклонился настоятель.

— Мне очень приятно посетить вместе с вами это замечательное место. — Кэнсё с улыбкой поклонился в ответ, затем встал и подошел к двери. — Думаю, заупокойная служба — это правильное решение, поскольку часть останков по-прежнему находится здесь. Я с радостью соединю свои молитвы с вашими.

— Молитва есть молитва. — Старик сложил руки и смиренно наклонил голову. — Мы все следуем дорогой Будды, хоть и по-разному.

— Хай, — улыбнулся дзэнский монах. — Когда вы собираетесь совершить обряд?

— В понедельник утром, послезавтра… если, конечно, вы сможете пробыть у нас так долго.

— А ваша внучка, Мисако-сан, она согласится?

— Мисако придет в храм завтра, и я поговорю с ней. Уверен, она не откажет любимому деду.

Кэнсё спустился по каменным ступеням.

— Я бы хотел еще погулять по саду. Вы не составите мне компанию, сэнсэй?

— Пожалуй, нет, лучше подожду обещанного чаю. Поищите дерево сазанка, это разновидность камелии, оно очень древнее и скоро распустится белыми цветами.

— Непременно. — Монах вынул из рукава кимоно небольшую тетрадь в черном переплете. — Хочу записать кое-что, — объяснил он, потом поклонился и зашагал по дорожке.

Отрешенно наблюдая, как гость проходит мимо большого красного валуна с острова Садо, старый настоятель вдруг почувствовал страшную усталость. Он тяжело вздохнул. Что скажет Кэйко, когда узнает о его новой затее? Может быть, это уже старческий маразм?

После ночного дождя утренний воздух был пронизан свежестью. На соснах вновь закаркали вороны. Серебристо-оранжевый карп с громким плеском выпрыгнул из воды. Старик прикрыл веки, глубоко вздохнул и сложил руки, сведя вместе большие пальцы. Его обоняние уловило слабый аромат кедра. Яркий кленовый лист, раскачиваясь в полете, медленно опустился на дорожку. В саду поместья Мидзогути наступал новый сезон.

Мисако испытала невероятное удовольствие, проснувшись сама, без будильника, после ничем не потревоженного сна. Под родительским кровом царили радость и любовь, все неприятности остались в Токио вместе со свекровью.

— Доброе утро! — весело поздоровалась она, входя в столовую и лениво потягиваясь.

Мать читала утреннюю газету. Она взглянула на дочь поверх очков.

— Как спалось?

— М-м… замечательно, — широко улыбнулась Мисако.

— Ну и славно.

Кэйко сидела за низким столиком котацу, покрытым стеганым покрывалом. Под столиком, снабженным подставкой для ног, стоял электрический обогреватель. Котацу был одной из тех приятных деталей провинциальной жизни, которых Мисако так не хватало в столице.

Приподняв покрывало, она устроилась напротив матери.

— Ну вот, — улыбнулась та, снова подняв взгляд, — сегодня ты уже совсем наша Мисако, а не та бледная и вымотанная особа, что сошла вчера с поезда.

— Я так хорошо сплю дома, — вздохнула Мисако. Она и в самом деле выглядела свежее и моложе, тени под глазами совсем исчезли. — Я собиралась встать пораньше и позавтракать с отцом, но…

— Ничего, увидишь его за обедом. Завтрак я приготовила, чай еще горячий, сиди здесь, я сейчас принесу. Побудешь для разнообразия маминой дочкой.

— Ах, как приятно…

Кэйко рассмеялась и вышла из столовой. Мисако выглянула в наполненный солнцем садик, залюбовавшись огромным кустом камелий, покрытым блестящими красными цветами. Вдохнув всей грудью свежий прохладный воздух, она ощутила необыкновенный прилив энергии, которая словно поджидала ее здесь, рожденная тысячами счастливых моментов прошлого.

Когда мать внесла поднос с дымящимся супом и рисом, Мисако встретила ее улыбкой. Сидя напротив друг друга, они принялись болтать, совсем как прежде, в старые времена, словно и не было прошедших лет. Новости о сводных братьях, жизнь городка, приезд монаха из Камакуры. Мисако захихикала, услышав описание гостя.

— Он такой длинный, бледный, и глаза странные, совсем светлые, — сказала Кэйко.

— Похоже, дедушкин гость не слишком тебе нравится.

— Что, разве похоже? Вовсе нет.

— Во всяком случае, мамочка, твои слова никак не похожи на комплимент. Я представила себе что-то похожее на соевый росток.

Кэйко расхохоталась вслед за дочерью.

— Ну и шуточки у тебя! Да нет, не то чтобы не нравится, просто вид у него такой… Неуютно как-то становится. И держится он странно, на журавля похож. Просто жуть берет…

Она остановилась, заметив, что смех Мисако оборвался. Лицо дочери вытянулось, она подняла руку, словно умоляя о тишине. Глаза ее были обращены к телефону.

— О нет! — простонала Кэйко. — Я и забыла, что ты у нас тоже не от мира сего. Только не говори мне, что он сейчас зазвонит. Пора бы уже вырасти из детских игр.

Мисако смотрела на мать, бледная как смерть.

— Не хочу с ней говорить, — вдруг выпалила она. — Скажи, что меня нет.

Резкий телефонный звонок заставил ее вздрогнуть.

— Доченька, пожалуйста, не заставляй меня лгать! — вздохнула Кэйко. — Мне все равно, кто это, говори сама, что хочешь.

Мисако сложила руки на груди и затрясла головой, словно капризный ребенок.

— Тогда пускай звонит!

— Мисако, возьми трубку! — прикрикнула мать. — Это может быть дедушка, да кто угодно! Не можем же мы остаться без связи на все время, пока ты здесь.

Звонки разрывали душу. Мисако с усилием встала и подошла к аппарату.

— Алло, — тихо произнесла она.

Голос на том конце провода звучал пронзительно и гневно.

— Я хочу знать, почему ты не предупредила меня, что Хидео не придет ночевать! Я тут ложусь костьми, чтобы приготовить ужин твоему мужу, а тебе два слова трудно сказать? Ты же все знала еще до отъезда!

— Я не знала, — возразила Мисако. — Хидео ничего не сказал. Он убежал утром, даже не попрощавшись, разве вы не помните?

— Не лги! — взвизгнула свекровь. — Он сказал тебе еще до того, как ты спустилась!

Кэйко нахмурилась. Ей было слышно каждое слово.

Матушка Имаи продолжала шуметь:

— Я позвонила Хидео в контору, и он ясно сказал, что ты все знала! Он рассчитывал, что ты передашь мне, потому и не позвонил вечером! А я-то старалась, особенный ужин для него готовила…

Госпожа Имаи была женщиной немалых габаритов и переживать умела также с размахом. Вчера она так переволновалась, что забыла про телевизор и бродила по дому до полуночи, не находя себе места, разговаривала сама с собой и ежеминутно бросалась к двери, ловя каждый звук снаружи, а потом всю ночь ворочалась без сна, ожидая шагов сына по лестнице. Когда наконец уже утром она дозвонилась в офис, Хидео ничего не оставалось, как обвинить во всем жену. Мать так истерически кричала в телефон, что коллеги начали пересмеиваться. Это было унизительно, и он сказал бы что угодно, лишь бы заткнуть ей рот.

Раздался щелчок отбоя, Мисако, в свою очередь, повесила трубку. Лицо ее пылало гневом.

— Как он смеет обо мне врать!

— Иди сюда, садись и рассказывай! — распорядилась Кэйко. — Если в доме Имаи не все в порядке, я должна узнать об этом немедленно.

6

Тэйсин усердно скреб бамбуковыми граблями цветастый ковер осенних листьев у ворот храма. Монах был одет в выцветшие черные рабочие брюки и куртку, но настроение у него было самое праздничное. Солнечные лучи, просеянные сквозь густую крону могучего гинкго, обдавали его словно золотистым душем.

«Как славно осенним днем, чудесным осенним днем. Листья, как в поле цветы, загорелись огнем», — напевал он в такт движениям, сочиняя на ходу новые слова для популярной народной песенки и поджидая внучку настоятеля.

Да, денек еще тот, думала тем временем Мисако. В мрачном настроении она крутила педали велосипеда, не обращая внимания на солнечную погоду и яркую листву, усыпавшую узкие улочки Сибаты. После телефонного звонка ей пришлось рассказать матери о своих подозрениях насчет Хидео, хотя, разумеется, она не стала упоминать о видении, где муж был с любовницей. Нет смысла ворошить старое осиное гнездо, мать все равно не поверит.

— Твои подозрения пока высосаны из пальца, — фыркнула Кэйко, — забудь о них. Даже если ты права, это ненадолго. Мужчины имеют свои слабости, но всегда потом возвращаются в семью. И не рассчитывай, что свекровь тебя поддержит, долг требует от нее оставаться на стороне сына и семьи Имаи. Кроме того, какие ты можешь привести доказательства? Выставишь себя ревнивой стервой, только и всего. Просто забудь, я тебе советую, все наладится, вот увидишь.

И весь разговор. Потом мать сменила тему и стала расхваливать груши, которые только что купила. «Возьми несколько с собой в храм, деду понравятся», — сказала она и пошла на кухню.

Теперь пакет с грушами лежал на багажнике велосипеда вместе с букетом цветов и церемониальными сладостями для могилы бабушки.

Перед воротами храма маячила знакомая фигура толстяка Тэйсина. Прислонив грабли к ограде, он принялся кланяться, улыбаясь во весь рот. Похоже, специально ждал. Мисако с улыбкой помахала рукой. Милый, милый Тэйсин-сан, подумала она. Добродушный монах всегда ей нравился, он умел сказать нужные слова, утешить, рассмешить.

Когда молодая женщина наконец остановила велосипед у ворот, Тэйсин радостно запрыгал вокруг нее, как счастливый ребенок.

Гостя из Камакуры Мисако удалось увидеть лишь после обеда. Она беседовала с дедом за чаем, сидя на татами в маленькой комнатке возле кухни, когда монах гигантского роста робко заглянул в дверь.

— А, Кэнсё-сама, входите, входите! — оживился старик. — Познакомьтесь, моя внучка, приехала из Токио.

— О! — почтительно наклонил голову монах, опускаясь на колени.

Хотя мать и подготовила Мисако к необычному виду гостя, она смутилась и покраснела от неожиданности. Сдвинувшись на коленях с подушки, на которой сидела, молодая женщина положила ладони перед собой на циновку и коснулась лбом пола, задержавшись в формальном поклоне. Эти секунды помогли ей успокоиться и взять себя в руки.

Кэнсё ответил таким же формальным поклоном, после чего обратился к ней с вежливыми словами, принятыми при первой встрече.

Лицо престарелого настоятеля светилось от радости.

— Будьте проще, — с улыбкой проговорил он, махнув рукой. — Мисако, предложи гостю чай.

Так вот он, значит, какой, этот странный священник, от которого матери не по себе. Мисако подливала кипятку в чайник, стараясь не смотреть в лицо великана.

— Ваш дедушка рассказывал мне о вас, Мисако-сан, — сказал монах, принимая с поклоном чашку.

— А мне о вас рассказывала мама, — улыбнулась в ответ Мисако.

Наверняка что-нибудь не слишком лестное, подумал он, чувствуя жар в ушах от смущения.

— Надеюсь, не одно только плохое, — произнес Кэнсё.

— Ну что вы… — солгала она с вежливой улыбкой, старательно отводя глаза. — Только хорошее. Правда.

Явное смущение гиганта вызывало жалость. Угораздило же человека таким родиться! Мисако пододвинула гостю коробочку с печеньем.

— Дозо, — произнесла она с поклоном. — Пожалуйста, попробуйте, я привезла его из Токио, Тэйсин-сан очень любит.

— Спасибо, — кивнул монах, протягивая к печенью длинную костлявую руку.

Старик сидел в своей обычной позе, сложив руки на коленях, и с улыбкой слушал, как молодые люди обмениваются репликами. Изредка он вставлял собственные замечания, постепенно переводя разговор на первую встречу с дзэнским монахом и рассказы про чудеса.

— Случаи ясновидения известны, их изучает парапсихология, — самодовольно выговорил он.

— Да, я знаю, — кивнула Мисако.

Она подозрительно прищурилась, переведя взгляд с деда на странного гостя. Должно быть, они долго беседовали на эти темы, раз дедушка уже пользуется иностранными словами.

Кэнсё понял ее взгляд и почувствовал укол совести.

— Я в некотором роде… э-э… увлекаюсь такими вещами, — объяснил он, залившись краской. — Боюсь, даже надоедаю людям своими рассказами. — Он вдруг рассмеялся, потирая выбритую голову. — Удивительно, что вы об этом вспомнили… так, ничего интересного.

— Напротив, чрезвычайно интересно! — с жаром возразил настоятель. — Почему бы вам не рассказать Мисако?

— Да нет, что вы… — вежливо запротестовал монах, махнув рукой. — Мисако-сан будет скучно.

— Ошибаетесь, — покачал головой старый священник. — В раннем детстве моя внучка и сама проявляла некоторые способности такого рода. Помните, я говорил, как она узнала о гибели отца? Правда ведь, Мисако?

— Я уже плохо помню… — Она смотрела в чашку, ощущая растущую неловкость.

— Мне было бы крайне интересно услышать о вашем даре, Мисако-сан, — вежливо произнес великан. — Надеюсь, когда-нибудь вы согласитесь рассказать.

— Может быть, — тихо ответила она. — Еще чаю?

— Да, пожалуйста.

Он пододвинул пустую чашку, и Мисако наполнила ее лишь наполовину, надеясь, что гость поскорее уйдет и можно будет поговорить с дедом наедине. Неужели ее вызвали в Ниигату только для того, чтобы встретиться с этим дзэнским монахом?

Настенные часы ударили три раза. В комнату заглянул Тэйсин. Увидев открытую коробку, он захихикал и потер пухлые руки.

— Мое любимое печенье! Спасибо, спасибо, Мисако-сан, вы никогда обо мне не забываете!

— Угощайтесь, пожалуйста! — С приходом толстяка Мисако почувствовала себя увереннее. — Я привезла еще коробку, специально для вас.

— Вот спасибо! — Тэйсин уселся и запихнул в рот сразу целое печенье. — Восхитительный вкус! — воскликнул он, протягивая руку за следующим.

— И где же в Токио продается такая вкуснотища? — с улыбкой осведомился гость.

— В одной очень древней лавочке возле вокзала Уэно, — ответила Мисако. — Я бы ни за что не посмела явиться в Ниигату без этого печенья: Тэйсин-сан не пустил бы меня дальше ворот!

Раздался общий смех, и разговор благополучно перешел на Тэйсина, его знаменитый аппетит и токийские сладости.

Загадка траурного кимоно разрешилась после чаепития, когда дед с внучкой снова остались наедине. Настоятель в подробностях поведал историю о костях, найденных в саду Симидзу, и о своем намерении провести дополнительную заупокойную службу на берегу пруда. Он откровенно признался, зачем пригласил священника из Камакуры участвовать в обряде.

— Он лучше нас разбирается в таких случаях. Помнишь, что ты видела в саду, когда была маленькая? Я хочу узнать, нет ли связи между тем видением и останками.

Мисако не верила своим ушам. Она многие годы не вспоминала о девушке, упавшей в пруд, да и не хотела больше вспоминать.

— Но, дедушка, это же случилось так давно! Я была совсем маленькая…

— И все же случилось, — возразил он. — Мы с твоей матерью тогда не поверили, однако времена меняются. Теперь я думаю, что у тебя и в самом деле было видение и твой дар связан с той иностранной наукой. Ты можешь видеть то, чего другим не дано.

— Похоже, ты помнишь о том случае больше, чем я сама, — в сердцах бросила Мисако.

Старый священник, казалось, не заметил ее раздраженного тона.

— Факты есть факты, — произнес он со спокойной улыбкой. — Девушка утонула в пруду, сомневаться не приходится. Пусть нам неизвестно, кто она, следует провести заупокойную службу. Согласен, это необычно, но и случай сам необычный, вдруг твое детское видение все-таки неслучайно?

— Почему именно сейчас? — продолжала Мисако упираться. — Прошло столько лет… Ты никогда, никогда не верил в мои видения!

— В прошлом году нашли кости, и с тех пор тот случай из твоего детства не дает мне покоя. Что я могу сделать для души, которая, возможно, пыталась докричаться до меня через посредство моей внучки? Только прочитать сутры. — Старик развел руками. — Я всего лишь невежественный деревенский монах, а Кэнсё-сан и ты получили образование и вдобавок наделены особым даром.

— Но…

Мисако передумала возражать. Ей ни разу не приходилось видеть глаза деда такими блестящими и полными жизни. В его голосе звучала мольба, которая трогала сердце.

— Разве скромная заупокойная служба может кому-нибудь повредить?

— Нет, конечно, — смутилась она. Раз ему так важно, почему бы не пойти навстречу? — Если хочешь, я буду присутствовать, только с мамой объясняйся, пожалуйста, сам. Ей это не понравится, ты знаешь.

Настоятель нахмурился.

— Все в свое время. — Момент душевной слабости прошел, старческий голос вновь обрел командные нотки. — Пока я не хочу, чтобы она знала подробности. Не говори ничего лишнего, а то вмешается, чего доброго.

— Дедушка, как я могу такое обещать!

Он надул губы, как обиженный ребенок. Мисако невольно хихикнула.

— Ну ладно, — вздохнула она, — попробую.

— Очень тебя прошу. — Дед с улыбкой поклонился. — А теперь мне надо отдохнуть.

С видимым усилием упершись в пол руками, он стал подниматься на ноги, словно дитя, которое только учится ходить. Мисако бросилась помогать, ощущая хрупкие старческие кости под тканью кимоно. Ее охватила волна нежности.

— Спасибо, спасибо, — кивнул он, гладя руку внучки. — Дальше я сам. Труднее всего вставать и садиться.

— Тебе нужно пойти прилечь.

— Хай, хай.

Поддерживая старика под локоть, Мисако проводила его до кельи. Переступив порог, она вздохнула, обводя взглядом стены. Столько лет прошло, а ничего не изменилось. Все та же мрачноватая торжественность, аромат благовоний, строгие лица предков смотрят с портретов. В любое время суток комната выглядела так, словно принадлежала к другой эпохе. Единственное узкое, вытянутое горизонтально окошко находилось высоко на стене напротив расшатанной раздвижной двери. Послеполуденное солнце отбрасывало на потертые татами косой широкий луч янтарного света, в котором плясали тысячи крошечных пылинок, и их танец, живой и веселый, не вязался с суровой обстановкой кельи.

Мисако подошла к стенному шкафу, вытащила темный клетчатый футон и расстелила на циновке. Обернутый шелком ящичек в нише токонома невольно притягивал взгляд. Как же, должно быть, важен для деда прах неизвестной женщины, если он держит его при себе.

— Постарайся уснуть, — ласково сказала Мисако, помогая старику улечься.

Он выглядел усталым и как будто съежился. Молодая женщина заботливо поправила легкое стеганое покрывало, задержавшись на коленях у постели.

— Спасибо, Мисако-тян, — прошептал дед. Она невольно улыбнулась, услышав детское уменьшительное обращение. — Завтра побудь дома, отдохни как следует, а в понедельник утром приходи. Пораньше, в пять часов.

— Как, в понедельник? — удивленно воскликнула Мисако. Она думала, что обряд назначен на завтра. — В понедельник я должна уезжать обратно в Токио…

— Что такое один день по сравнению с целой жизнью? Завтра неблагоприятный день для заупокойной службы, а в понедельник будет удобно, потому что в музее выходной и нам не придется спешить. Еще не хватало, чтобы посторонние задавали вопросы. Попроси у матери машину, не стоит привлекать внимание по пути в сад. В этом городе слишком много праздных зевак.

— Как все странно… — вздохнула Мисако.

Старик уже закрыл глаза. Она тихо задвинула за собой сёдзи и направилась в кухню.

Цветы для бабушкиной могилы стояли в ведерке с водой возле двери. Тэйсин оставил на кухонном столе бамбуковую вазу и ножницы. Мисако принялась составлять букет, временами останавливаясь и размышляя о затее деда. Нет сомнения, что он все тщательно продумал заранее. Еще бы! Иначе зачем бы она положила в чемодан траурную одежду — если, конечно, тот дар, о котором говорил высокий монах, в самом деле существует. Стало быть, знала в глубине души, что ей предстоит…

Закончив, Мисако аккуратно завернула обрезки стеблей и листьев в газету, раздосадованная, что не в силах контролировать собственный разум.

— Это ужасно, — вырвалось у нее. — Просто сумасшествие какое-то.

На кладбище она вошла через заднюю калитку. Дорожка вела мимо старых сосен, памятники стояли по обе стороны, некоторые участки были порядком замусорены остатками ритуальных приношений. Могильный камень рода Танака, высокий и узкий, с именем, выгравированным изящными иероглифами, был украшен семейным гербом в виде цветка сливы.

Рядом уже ждали старинное деревянное ведро с водой и бамбуковый черпак — Тэйсин и об этом позаботился. Мисако поставила цветы и стала зажигать курительные палочки. Привычный ритуал, она проделывала его сотни раз, но сегодня сосредоточиться на молитве оказалось трудно. Мысли то и дело возвращались к деду, перед мысленным взором возникали его прикрытые сморщенные веки и кустистые седые брови. Он совсем стар, подумала она, словно обращаясь к покойной бабушке, и вовсе не так здоров, как хочет показать…

Мысль оборвалась, словно натянутая струна. Оборачиваться не было нужды: Кэнсё появился у могилы и в сознании молодой женщины в один и тот же момент, все равно как если бы похлопал ее по плечу. Поддавшись внезапному приступу гнева, она сделала вид, что не заметила монаха, и невольно поежилась от невежливости своего поступка.

— Простите, что потревожил вас, — удивленно произнес он после неловкой паузы.

Мисако обернулась.

— Вы хотите поговорить о предстоящей церемонии в саду Симидзу, не так ли?

— Да, — ответил Кэнсё, пораженный явной враждебностью в ее голосе.

— А вы сами что об этом думаете? — Мисако взглянула монаху в глаза.

Он слегка смутился под ее взглядом, потом произнес с низким поклоном:

— Я глубоко уважаю мнение вашего дедушки и рад помочь ему всем, чем могу.

— Он ведь рассказал вам, что случилось со мной в детстве в том саду, правда?

— Да, — кивнул монах. — Мне очень жаль, если вам это неприятно.

Мисако снова отвернулась к могильному камню.

— Тогда я была еще совсем маленькой, — объяснила она. — Все могло быть лишь игрой воображения. Боюсь, дедушка придает слишком большое значение фантазиям ребенка.

— Вы на самом деле считаете то происшествие фантазией? — спросил Кэнсё.

Голос его прозвучал спокойно и вежливо. В первый момент Мисако не знала, что ответить, и робко взглянула на собеседника снизу вверх. Монах улыбался, сцепив руки за спиной, но в его сутулой журавлиной позе угадывалась какая-то трогательная беззащитность.

Мисако опустила глаза, глядя на землю под ногами, усыпанную сосновыми иглами. Потом, залившись краской, отвесила низкий поклон.

— Кэнсё-сан, извините меня, пожалуйста, за грубость. Мое поведение непростительно. Иногда я совсем теряю контроль над собой.

Потупившись, она машинально ковыряла землю носком туфли.

— Вам не за что извиняться, Мисако-сан. Я хорошо понимаю ваши чувства, но раз уж дедушка так решительно настроен, может быть, мне удастся помочь вам обоим?

Вздохнув, Мисако покачала головой.

— Наверное, вы разбираетесь в таких вещах лучше, чем кто-либо другой, и все-таки я не вижу, чем вы могли бы помочь. Да, у меня порой случаются видения, и я знаю, что это ненормально, плод больной фантазии.

— Не могли бы вы рассказать мне про ту девушку в саду?

Закусив губу, Мисако попыталась оживить полузабытые воспоминания.

— В тот день мы с подружкой рисовали на берегу пруда… Я подняла голову и заметила молодую женщину, которая появилась словно бы из ниоткуда. Никого не было, и вдруг она сидит на мостике — на корточках… И еще… что-то было привязано у нее к спине, будто младенец. Потом она наклонилась вперед и опрокинулась в воду, головой вниз.

— А подружка тоже ее видела?

— Нет.

— Ваш дедушка полагает, что это не просто фантазия.

— Только теперь, — усмехнулась Мисако, — а тогда они говорили, что я все выдумываю.

— А тот случай — когда вы узнали о смерти отца?

— Похоже, вы всё про меня знаете.

Монах смущенно почесал бритую голову.

— Прошу прощения. Конечно, подробности вашей жизни меня не касаются…

— Извините, — поклонилась Мисако. — Я чересчур болезненно реагирую на некоторые темы. Вы спрашиваете с добрыми намерениями, я понимаю.

— Нет, это я виноват, уж слишком меня интересуют всякие чудеса. Ничего, вот проведем завтра службу, ваш дедушка успокоится, и все.

Мисако продолжала задумчиво ворошить сосновые иголки.

— Для вас, священников, заупокойные службы — дело привычное, а мне, боюсь, будет нелегко возвращаться туда после стольких лет, вновь испытывать те же чувства.

— Вы как будто опасаетесь чего-то.

— Да! Я боюсь новых видений. Ненавижу! Они испортили мне детство. Мне казалось, что теперь, когда я выросла, все осталось в прошлом, однако в последнее время они опять стали случаться. Что, если завтрашняя церемония еще усилит эту мою способность? Я не желаю знать то, что мне не положено! Почему я не могу быть как все?

Кэнсё улыбнулся.

— Я тоже хотел бы быть как все, — сказал он, пытаясь шуткой разрядить напряженность, — однако же взгляните на меня.

Он выпрямился во весь свой гигантский рост, вытянул руки в стороны и зловеще выпучил глаза. Мисако не выдержала и рассмеялась, прикрывая рот рукой. Монах тоже принялся хохотать.

— Ах, Мисако-сан, — вздохнул он, — мне и самому пока не удается обрести уверенность в себе, но время — самый лучший учитель. Когда-нибудь вы примиритесь с вашим чудесным даром и сможете жить в свое удовольствие, спокойно и счастливо.

Она низко поклонилась и пошла прочь. Это был единственный способ скрыть слезы, навернувшиеся на глаза. Монах неуклюже плелся следом по узкой тропинке.

Велосипед стоял, прислоненный к ограде кладбища. Мисако выкатила его на дорогу и обернулась, чтобы попрощаться.

— Спасибо, Кэнсё-сэнсэй, мне уже пора, — произнесла она.

Священник поклонился в ответ.

— Сайонара, Мисако-сан. Надеюсь, скоро увидимся.

— Сайонара.

Монах провожал взглядом удалявшийся велосипед. Хрупкую фигурку в свитере и синей юбке легко можно было принять за девочку-подростка, которая возвращается из школы. Когда Мисако скрылась за углом, Кэнсё медленно зашагал в сторону храма, пытаясь справиться с обуревавшими его чувствами.

7

В тот вечер монах из Камакуры, казалось, растерял все навыки медитации. Даже когда ему удавалось освободиться от мыслей о Мисако, ее большие невинные глаза продолжали маячить где-то на краю сознания и при малейшем ослаблении концентрации вновь вспыхивали, как две ослепительные звезды на черном небе. Тогда он тяжело вздыхал.

Над храмом висела полная осенняя луна. Старое ветхое здание не могло служить защитой от ее сияния, которое проникало сквозь окна и щели. Кэнсё поднялся с циновки и принялся вышагивать из угла в угол. Отодвинув оконную раму, он выглянул в серебристый сумрак, расчерченный тенями. Ночь, пронизанная безмолвной музыкой лунного света, будто обрела новое, таинственное измерение. От неземной красоты захватывало дух, однако священник осознавал, что вовсе не луна и скромный монастырский садик играют здесь главную роль. В его груди прочно угнездилась томительная боль, которую ему уже доводилось ощущать прежде, много лет назад.

Кэнсё снова уселся на татами, скрестив ноги, выбрав место, где серебристые лучи озаряли желтоватый пол, и поднес к глазам длинные костлявые пальцы, разглядывая их в призрачном свете. Руками можно было управлять, складывать, поворачивать так и сяк — в отличие от чувств. Вопреки его воле в глубине души стремительно прорастали семена любви и желания.

— Мисако, — прошептал монах и вздрогнул, словно от боли.

Он не мог позволить себе роскошь даже произносить ее имя. Только не сейчас, в этих волшебных серебряных лучах.

Приняв позу лотоса, он зажмурил глаза и снова попытался медитировать, собирая все силы, чтобы оставить по ту сторону сознания лунный свет и обжигающий внутренний огонь. Плотно закупорив оба окна, соединявшие его с физическим миром, священник обернул свой взор внутрь, в бездонную пустоту, и представил, как волна энергии поднимается снизу, переполняя тело и пульсируя в голове и конечностях. Потом ощущение затихло, он начал проваливаться сквозь огромное темное облако и падал медленно и долго, давая возможность безмолвному внутреннему богу залечить его душевные раны.

Кэнсё, монах из Камакуры, родился далеко на севере, на острове Хоккайдо. С самого рождения стало ясно, что он не такой, как другие дети. Отец, в ужасе от того, что ребенок может задержаться в развитии, что было бы жестоким ударом для школьного учителя, ставившего образование выше всего на свете, дал ему имя Дайгаку, что означало «высшее знание». Однако, к великому облегчению родителей, мальчик заговорил и проявил неплохие способности.

Главные неприятности доставлял Дайгаку его рост. Он был выше не только всех одноклассников, но и старших учеников. Знакомые советовали родителям раскормить сына и отдать в обучение к тренеру по борьбе сумо; отца подобные предложения лишь оскорбляли. Мать, впрочем, немало старалась, чтобы мальчик набрал вес, но сколько бы чашек риса и лапши в него ни впихивали, тело оставалось столь же костлявым. Таким он и вырос — долговязым и странно бледным. В школе к нему прилипло прозвище Мояси, что означало «соевый росток». С годами Дайгаку привык относиться к своей внешности с юмором — иначе было бы просто не выжить.

Почему же он так отличался от других детей? Этот вопрос мучил его не переставая. В конце концов, не находя своих черт ни в отце, ни в матери, мальчик решил, что он не родной сын, а приемный. Родителей его также нельзя было назвать коротышками, и излишней полнотой они не отличались, но все же не шли ни в какое сравнение с ним самим, а кроме того, ни один не обладал такими светлыми глазами и мягкими волосами каштанового оттенка.

Мать знала правду, однако поделилась ею лишь много лет спустя, лежа на смертном одре. В то лето Дайгаку исполнилось двадцать лет. Она болела долго и однажды, когда сын сидел на татами у ее постели, взяла его за руку и сказала, что хочет поговорить о чем-то важном.

— Но сначала, — произнесла она дрожащим голосом, — поклянись, что никому не скажешь.

Дайгаку сразу понял, о чем пойдет речь, и тут же выпалил, что знает о своем усыновлении.

— Что за чушь ты несешь! — возмутилась мать. Ее голос даже немного окреп от негодования. — Ты наш родной сын, зачатый и рожденный в этой самой комнате!

Устыдившись, он стал просить прощения и поклялся, что сохранит тайну. И тогда мать призналась, что вина лежит на ней самой. Она полукровка, японка лишь наполовину, а значит, он, ее ребенок, на четверть иностранец. Залившись слезами, она умоляла сына не нарушить клятву и не рассказывать о семейном позоре даже родному отцу.

В молодости ее мать, бабка Дайгаку, была гейшей в маленьком провинциальном городке и как-то во время хлопотливого новогоднего сезона была послана в портовый город Хакодате. Там ей пришлось развлекать гостей на вечеринке в честь команды прибывшего русского корабля. Один из офицеров, высокий и темноволосый, с голубыми глазами, привлек внимание молодой девушки. Принимая от нее чашечку сакэ, он застенчиво улыбнулся. Призыв его экзотических глаз кружил голову. Гейша выпила в тот вечер больше обычного, забыла о всякой осторожности и решилась на тайное приключение. До тех пор у нее был лишь один интимный партнер, да и то с ведома хозяйки заведения. Он регулярно пользовался ее услугами и аккуратно платил по счетам. Когда русский корабль отчалил, молоденькая гейша заподозрила, что беременна, и пришла в ужас, ведь младенец был зачат от иностранца!

Ее постоянный покровитель был единственным сыном владельца лучшего ресторана в родном городке девушки. Придерживаясь свободных взглядов, он не раз предлагал ей нарушить традицию и выйти за него замуж. Хитрая певичка тут же углядела свой единственный шанс. До смерти боясь неудачного аборта, она решила рискнуть и, вернувшись домой, дала согласие на брак. Молодой человек ни о чем не догадался, он тут же оплатил все долги девушки и выкупил ее из дома развлечений.

Долгие месяцы будущая мать провела в страхе, не зная, каким окажется ее дитя. Неудивительно, что роды произошли преждевременно. Однако родившаяся девочка, хорошенькая, здоровая и черноволосая, выглядела совершенно нормально. В городке никто не знал о визите русских и ничего не заподозрил. В те дни жители провинции в большинстве своем никогда не видели иностранцев, чаще всего представляя их огненно-рыжими, с огромными носами и копытами на ногах.

Рассмотрев младенца повнимательней, мать все же обнаружила некоторые черты сходства со случайным любовником, но через несколько дней успокоилась. Для непредвзятого наблюдателя девочка выглядела самой настоящей японкой — на северном Хоккайдо не так уж редка светлая кожа и почти круглые глаза. Таким образом, все обошлось. Семья зажила счастливо, бывшая гейша благополучно произвела на свет еще шестерых детей. Профессиональные навыки позволили ей стать отличной хозяйкой, и ресторан преуспевал.

И лишь когда старшая девочка подросла, вышла замуж за школьного учителя и сама родила, мать осознала, что старый грех еще не похоронен и вполне может стать достоянием гласности. Глаза новорожденного внука были необычно светлыми, а волосы на младенческой головке — каштановыми с рыжеватым оттенком. Волей-неволей пришлось покаяться перед дочерью, взять с нее клятву молчания и обещание никогда больше не иметь детей. Молодая мать была убита горем, что вполне понятно. Кто мог угадать, как повернется колесо генетической рулетки в следующий раз? Родив рыжеволосого носатого урода, она рискует навлечь немыслимый позор на всю семью. Школьный учитель, узнав, что его жена полукровка, плод запретной любви к чужеземному моряку, тут же потребует развода. А что ждет несчастного мальчика, если история попадет в чужие уши? Выбора не было. Так Дайгаку, к великому огорчению отца, остался единственным ребенком в семье.

На следующее утро у Мисако голова шла кругом от разговора с долговязым монахом. То, что произошло на храмовом кладбище, оказалось очень важно. Теперь главный секрет ее жизни уже не так отягощал душу.

Проснувшись в хорошем настроении, она оделась и вышла на кухню, чтобы приготовить завтрак для родителей. По воскресеньям доктор Итимура совершал больничный обход позже обычного. Он вышел в столовую в домашнем кимоно, сел за котацу и попросил чаю.

— Хай, хай, — весело откликнулась Мисако, подражая гейше, и с поклоном поставила перед ним поднос, на котором дымились чашки.

— Ты меня совсем разбалуешь, — добродушно усмехнулся отчим, — твоя мать так не старается, когда хозяйничает одна.

— Вот и пользуйся случаем.

Мисако положила на столик свежую утреннюю газету и вернулась на кухню, наполненную ароматом соевого супа мисо и только что сваренного риса. В родительском доме царили покой и счастье.

Около полудня старая госпожа Имаи снова позвонила, совершенно неожиданно для Мисако — на сей раз обошлось без предчувствий. Тон у свекрови был извиняющийся, высокий голос прямо-таки источал сладость. Она даже добавила ласково-уменьшительное «тян» к имени невестки:

— Пожалуйста, прости меня, Мисако-тян, я сама во всем виновата.

Смирение было совсем не в правилах госпожи Имаи, тем более в обращении с невесткой, но обстоятельства этого требовали, уж очень ей хотелось, чтобы Мисако поскорее вернулась. Накануне вечером долгожданный ужин наедине с сыном совершенно не оправдал ожиданий. Хидео пришел мрачный и наотрез отказался обсуждать свою личную жизнь, так прямо и сказал. Он молча ел, уставившись в телевизор, где показывали боксерский матч. Это еще больше усугубило раздражение матери, лишившейся на целый вечер любимых шоу. Хидео полностью завладел телевизором и смотрел одну за другой спортивные передачи, требуя то и дело еще чаю или закусок. Перед сном пришлось готовить ему еще и лапшу. С тех пор как появилась невестка, старушка совсем отвыкла от домашней работы. Теперь она требовала, чтобы молодые немедленно переговорили между собой по телефону, и почти насильно всучила трубку сыну. Жизнь должна была вернуться в нормальное русло.

— Я не вернусь домой до вторника, — сказала Мисако. — Дедушка чувствует себя хорошо, но хочет, чтобы я пришла завтра утром на заупокойную службу.

Хидео отвечал лишь равнодушным «хай», так хорошо знакомым Мисако. Она постаралась поскорее закончить разговор, однако мать, вошедшая в гостиную, успела услышать несколько последних фраз и тут же стала выспрашивать про завтрашнюю службу.

— Думаю, тебе лучше спросить у деда, — ответила Мисако. — Я плохо разбираюсь в деталях.

— Речь ведь идет о той урне с прахом, что он держит у себя, да?

Закусив губу, Мисако молча рассматривала свои ногти.

Кэйко в крайнем волнении покачала головой.

— Вот ведь история! Никогда не слышала ничего подобного.

Мисако с улыбкой взглянула на мать.

— Ты сама сказала, что дедушка ведет себя странно, и просила меня доставить ему удовольствие… Он хочет, чтобы я пришла туда утром пораньше. Кстати, я должна попросить у тебя машину, дедушка велел.

— Ну-ну, — лишь произнесла Кэйко и вышла из гостиной.

Не требовалось никаких сверхъестественных способностей, чтобы догадаться, куда она сегодня собирается пойти.

После обеда Мисако решила прокатиться на велосипеде по городу. Главная улица, ярко освещенная солнцем, кишела прохожими, которые спешили за покупками. Миновав универмаг «Каванаби», Мисако повернула направо, в сторону храма, и вскоре, хотя и не собиралась туда, въехала в сад Симидзу. У моста через речку слезла с велосипеда и покатила его рядом с собой. Впереди возвышались большие ворота, недавно отреставрированные. Мисако подошла к окошку кассы и заплатила за вход.

Сад Симидзу был великолепен. В памяти он сохранился совсем не таким. Мисако не пожалела, что пришла. Впереди виднелась стайка девочек в цветастых кимоно, длинные шелковые рукава живописно развевались на ветру. Пройдя через другие ворота, Мисако заметила еще нескольких женщин в традиционных костюмах: дальше справа, в павильоне, шла чайная церемония.

Мисако повернула налево, в обход пруда. Крошечные листья осенних кленов расцвечивали землю яркими красными пятнами. В воду вдавался небольшой мысок, заросший камышом. С другого берега доносился детский смех. Мисако задумчиво ступала по камням дорожки, окаймленным зеленым мхом. Окружающая красота успокаивала.

Среди густой зелени в конце сада открывался узкий проход между двумя большими камелиями. Он вел на небольшую поляну, где была древняя башенка-звонница. Сам колокол во время войны сняли и переплавили, но внутри сохранились живописные изображения буддийских святых в одеждах небесно-голубого цвета. В детстве Мисако любила их разглядывать, и теперь ей не терпелось узнать, как картины перенесли прошедшие годы. Шагнув за кусты, она замерла от неожиданности. Там, прислонившись к большому валуну, стоял священник из Камакуры, записывая что-то в черную книжечку. Увидев Мисако, он по-детски счастливо улыбнулся.

— Вот и вы, Мисако-сан! А я вас жду.

— Кэнсё-сэнсэй! — Она удивленно подняла руки к лицу. — Что вы здесь делаете?

— Выполняю поручение. Учитель велел отыскать подходящее место для алтаря. Вы мне поможете?

— Постараюсь, — вздохнула Мисако, неохотно следуя за монахом, который вновь направился к открытому пространству сада.

— Думаю, вон там, — ткнул он длинным костлявым пальцем. — Алтарь должен стоять поблизости от места, где нашли кости. Мне сказали, это за прудом, у каменного мостика.

Мисако растерянно поморгала, переводя взгляд с пруда на монаха.

— Да, наверное, там лучше всего, — смущенно выговорила она.

Видно, дед твердо взял дело в свои руки. Не оставалось ничего другого, как следовать карме, колесу судьбы, которое пришло в движение еще в далеком детстве.

— Рассмотрим поближе, — сказал Кэнсё и двинулся вперед.

Чайная церемония уже закончилась, люди, вышедшие из павильона, прогуливались по дорожкам с узелками в руках, с удивлением поглядывая на молодую женщину в брюках и свитере в компании необычайно рослого монаха. Странная парочка увлеченно измеряла шагами землю на берегу пруда.

Небольшая ровная площадка за каменным мостиком, возле пересохшего водопада, где берег вдавался в воду изящной дугой, выглядела самой подходящей: алтарь и три человека вполне поместятся.

Мисако показала монаху то место на берегу, где любила рисовать в детстве. Они нашли неподалеку бамбуковую скамейку и сели отдохнуть. Кэнсё достал свою книжечку и вновь принялся что-то писать, а Мисако молча любовалась красотами сада, отмечая переделки и изменения.

Но как же он узнал, что она сегодня придет? Дождавшись, когда монах спрячет ручку и книжку, Мисако спросила его об этом.

— Я сама решила зайти сюда лишь в последний момент, — объяснила она.

Длинное лицо расплылось в довольной улыбке.

— Я не был уверен, что получится… В общем, я старался позвать вас, сосредоточился и… Мысленная концентрация, понимаете?

— Вы шутите? — нахмурилась Мисако.

— Вовсе нет, — испугался он. — Я проводил эксперимент. По-моему, у вас есть способности, вот я их и проверял — ваши и свои собственные.

— Не нравится мне все это. — Она поджала губы, почувствовав себя вдруг очень неуютно.

— Извините, я опять вас расстраиваю…

— Еще бы не расстроиться, когда происходят вещи, которые невозможно понять! — воскликнула она. — Терпеть не могу такого!

Монах откинулся на спинку скамейки, распрямив плечи и устало вытянув длинные ноги. Казалось, он сейчас зевнет.

— Ваши особые способности, знаете ли, имеют отношение к энергии.

— К энергии? Что за энергия?

— Обычная энергия, — пожал он плечами, — природная. Вам приходилось, наверное, видеть фотоснимки, сделанные специальной камерой, где вокруг играющих музыкальных инструментов видны цветные пятна, и вокруг танцоров тоже?

— Да, конечно, — кивнула Мисако, еще не понимая, к чему он ведет.

— Говоря попросту, — продолжал Кэнсё, — человек, обладающий сверхчувственным восприятием, как бы имеет в мозгу приемник, только очень тонко настроенный, способный улавливать энергию особых природных волн, которые большинство людей не замечает.

— Боюсь, я вас не вполне понимаю, — покачала головой Мисако.

— Ну вот, например… Я сосредоточился и послал вам сигнал, чтобы вы пришли сюда, и ваша чувствительная антенна приняла его. Вы не знали, что вас заставляет идти, но все-таки явились.

— Мне просто пришло в голову, что неплохо бы побывать в саду перед совершением обряда.

— В какой момент вы приняли решение?

— Не знаю, — нахмурилась она.

— А я знаю! — просиял Кэнсё. — В тот самый, когда я сел на траву там, за кустами, и позвал вас. Даже не думал, что получится, а оно получилось! Антенна сработала, понимаете?

Монах приставил к голове пальцы «рожками» и смешно пошевелил ими. Мисако прыснула со смеху.

— Ну и ну! В жизни не слышала ничего подобного.

— По правде говоря, — вздохнул он, вновь складывая руки на груди, — это не моя теория, хотя, мне кажется, в ней заключен глубокий смысл.

— А почему вы этим заинтересовались?

— В Камакуре можно встретить людей со всего мира… чего только от них не услышишь. Вообще-то тут есть и минусы, особенно для монаха. Иногда я даже чувствую себя виноватым, потому что интересуюсь вещами, далекими от моей религии. Кстати, началось все со знакомства с одним буддийским священником из Америки. Он гостил у нас в храме несколько месяцев, и мы подружились. У них в Калифорнии постоянно говорят о подсознании, интуитивном мышлении и прочих подобных вещах. От него я и узнал об энергии и антеннах. Он даже учил меня, как повысить их чувствительность.

Мисако прищурилась, глядя на воду.

— Я бы с удовольствием отломала свою и выбросила, — усмехнулась она. — Зачем усложнять себе жизнь какими-то видениями? Антенна… Вот, значит, в чем дело.

— Это очень упрощенное объяснение…

— Но почему я? — воскликнула Мисако. — С какой стати мне досталась какая-то антенна, когда все люди кругом нормальные?

Кэнсё пожал плечами.

— Не знаю. Мой американский приятель говорил, что в первобытные времена все люди обладали такими способностями. Они были нужны, чтобы общаться, чтобы выжить. А потом, когда развился язык и разные другие навыки, стали не нужны… Даже теперь, говорят, каждый младенец рождается с шестым чувством.

— Тогда почему я не потеряла его, как остальные?

— Опять-таки не знаю. По словам Учителя, у вас было очень необычное детство. Война, печальный храм с его заупокойными молитвами, частое одиночество… Возможно, ваш талант не пропал, а развился именно благодаря такому окружению. Я слышал, что чувствительность обостряется, когда человеку плохо.

— А у вас тоже выросла антенна?

Он рассмеялся.

— Признаюсь, я старался, хотя результаты пока не слишком обнадеживают.

— Не огорчайтесь, — вздохнула Мисако. — Видения — это не очень приятно.

— Наверное… — В глазах монаха заблестели огоньки. — Зато интересно. Считается, что они дают власть над людьми.

Мисако бросила на него изумленный взгляд. Она привыкла к тому, что видения не приносят ничего, кроме боли.

— Ну и как же можно повысить чувствительность?

Кэнсё задумчиво смотрел вдаль. Возле чайного павильона виднелось лишь несколько движущихся фигур. Сад почти опустел.

— Прежде всего, — начал монах, — вы должны ощутить свою собственную энергию. Потом следует научиться освобождать разум от всего лишнего, чтобы он стал способен воспринимать.

— Но каким образом?

— Мой друг учил меня, что надо сжать ладони вместе, как для молитвы, и стараться сконцентрировать внимание до тех пор, пока не почувствуешь, как жизненная энергия перетекает из одной руки в другую.

Мисако сжала руки и закрыла глаза.

Кэнсё продолжал:

— Энергия исходит из центра вашего тела, в области пупка. Вы чувствуете?

Она молча кивнула.

— Хорошо, — довольно произнес он. — В следующий раз попробуйте снова, когда останетесь одна. Старайтесь почувствовать поток энергии и не допускайте в свой разум никаких других мыслей.

— Должно быть, это очень трудно, — сказала Мисако, открывая глаза.

— Постепенно научитесь и тогда сможете управлять собой. Здесь нет никакой магии.

— А если ничего не выйдет?

Кэнсё вздохнул, потирая выбритую макушку.

— Тогда можно попробовать другой способ. Сядьте поудобнее, закройте глаза и представьте, что кругом полная темнота. Когда поле зрения полностью очистится, постарайтесь что-нибудь представить. Решите точно, что вы хотите увидеть перед собой, и сконцентрируйтесь. Продолжайте, пока не увидите каждую деталь, вплоть до мельчайших оттенков цвета.

— То есть если я захочу увидеть птицу или, скажем, цветок, то надо закрыть глаза и думать о них, пока они не появятся?

— Ну, пожалуй, для начала так… На самом деле все немного сложнее, боюсь, я не очень толково объяснил…

Он хотел продолжить, но Мисако уже закрыла глаза.

— Я хочу увидеть розу, красную розу!

Она сложила руки на коленях и изо всех сил пыталась сосредоточиться, думая о последних розах, которыми любовалась утром у матери в саду.

Кэнсё улыбнулся, наблюдая за стараниями молодой женщины, однако ничего не сказал, чтобы не портить ей удовольствия. Он молча разглядывал ее лицо, густые черные подрагивавшие ресницы. В груди снова заныло.

— Не получается, — сказала она, не открывая глаз.

Монах засмеялся.

— Не спешите. Попробуйте нарисовать розу воображаемой кистью.

Он понимал, что говорит ерунду, но ничего не мог с собой поделать, уж очень хотелось еще полюбоваться на прекрасное лицо.

Мимо прошли две девочки в школьной форме. Оглянувшись на бамбуковую скамейку, они захихикали. Вытянутые ноги монаха почти полностью перекрывали дорожку.

Потревоженная, Мисако открыла глаза.

— Ну что? — спросил Кэнсё, провожая школьниц недовольным взглядом. — Видели розу?

— Целых три, но не таких, как мне хотелось. Они стояли в вазе.

— Отлично, — усмехнулся он. — Когда придете домой, поищите вазу с тремя красными розами и, если найдете, обязательно дайте мне знать.

— Скорее всего, вы увидите их первым, — засмеялась Мисако. — Они в храме, у дедушки, я ясно их видела. Наверное, мама сегодня принесла.

Кэнсё нахмурился.

— Вы знали, что она собирается это сделать?

— Понятия не имела. Я думала о тех розах, что видела утром в саду, а они оказались в вазе у дедушки в комнате.

— Вы просто чудо! Я совершенно уверен, что их увижу.

— Чудо? — улыбнулась она. — Так меня еще никто не называл.

— Значит, все люди вокруг вас слепые, — с жаром произнес монах, поднимаясь со скамейки.

Щеки Мисако вспыхнули. Она пошла за монахом по направлению к воротам. Чайный павильон был уже пуст. Последние посетители — две школьницы, что недавно прошли мимо скамейки, — снова захихикали, оглянувшись на монаха, и убежали.

Как странно, подумала Мисако. И в самом деле, никто прежде не называл ее чудом, никому способность к видениям не казалась чудесной.

— Вы уверены, что хотите присутствовать на завтрашней службе? — спросил Кэнсё уже в воротах. Он снова шел ссутулившись, наклонив голову.

— Думаете, мне есть чего бояться? — ответила она вопросом.

Голос Мисако теперь звучал робко и доверчиво, словно у ученицы, обращающейся к учителю.

Он задумался.

— По-моему, все должно пройти хорошо, но если вы в самом деле видели тогда девочкой что-то ужасное, видение может повториться и вам будет неприятно.

Мисако закусила губу.

— Конечно, но что я могу поделать? Раз уж вы пришли выбирать место для алтаря, пути назад нет. Я не могу обидеть дедушку. Кроме того, теперь я знаю вас, сэнсэй, и ничего не боюсь, если вы будете рядом.

Священнику показалось, будто на него пролился дождь из ароматных цветочных лепестков. Ему пришлось выпрямиться, чтобы совладать с приливом нежности.

— Благодарю вас за доверие, — произнес он с поклоном. — Завтра мы будем лишь молиться, а молитва — это голос сердца, и ничего плохого от нее произойти не может. — Снова сгорбившись, он смущенно спросил: — Вам не трудно было бы прийти, не позавтракав, ограничившись чаем?

Мисако рассмеялась. Никогда не знаешь, чего ожидать от этого человека.

— Конечно, только зачем?

— Так лучше, — пожал он плечами, — энергия не тратится на усвоение пищи, и свежее себя чувствуешь.

— Как скажете, — улыбнулась она, подходя к велосипеду. Потом подняла на священника взгляд, полный восхищения. — Благодарю вас, сэнсэй. Я так много узнала сегодня.

У Кэнсё едва не подкосились ноги, к щекам прилила кровь.

— Тогда сайонара, увидимся завтра утром, — с трудом выговорил он.

— Я приду пораньше, — кивнула Мисако, забираясь на велосипед. — Сайонара!

Монах быстрыми шагами пересек мост и пошел в сторону храма. Мисако, перегоняя его, весело крикнула:

— Не забудьте посмотреть на розы в храме!

— Обязательно! — широко улыбнулся он.

Она игриво развернулась и сделала круг, объезжая его. Кэнсё попытался дотянуться до велосипеда, но Мисако ловко увернулась и умчалась. Заворачивая за угол, она обернулась и исчезла, оставив за собой лишь обрывок смеха. Он поспешил вперед, надеясь встретиться с ней взглядом еще раз, но не успел.

Что за очаровательное создание, думал Кэнсё, пересекая улицу журавлиной походкой. Переполненный невыразимым ощущением счастья, он пошел медленнее. Здесь, на людной улице, хотелось задержаться подольше, наслаждаясь угасающим солнечным светом чудесного дня. Вернувшись в храм, он вновь станет монахом, но пока можно побыть просто мужчиной и хоть немного продлить нежное, удивительное и почти недоступное для него чувство — любовь к женщине.

8

Младший священник Конэн докуривал первую утреннюю сигарету, обратив взгляд на убывающую луну. В уме он прокручивал перечень дел на сегодня, более длинный, чем обычно. Тэйсин и монах из Камакуры встали раньше всех и занимались подготовкой к особой поминальной службе, которую пожелал провести Учитель. Таким образом, завтрак и прочие рутинные обязанности легли на плечи младшего в храме, даже толком не знавшего причину возникшей сумятицы.

— Ладно, — проворчал Конэн, раздавив крошечный окурок сигареты, — меня это не касается.

Бросив взгляд на наручные часы, он поспешил сквозь предутренний полумрак к звоннице.

Мисако не спала. Скорчившись под одеялом, она с ужасом ожидала наступления рассвета. Отдаленный стон колокола будто оплакивал уходившую ночь. Час поминальной церемонии в саду близился, и Мисако все больше охватывал страх. Она так и не поняла до конца причину столь необычной затеи, хотя организаторские способности деда не могли не вызвать восхищения. Он словно повернулся к ней совсем новой, неожиданной стороной. Даже возражения матери не смогли сломить его решимость.

Накануне утром Кэйко, узнав о предстоящем, и в самом деле сразу поехала в храм. В глазах ее сверкал огонь, в руке она сжимала последние розы из своего сада. Не успев осушить первую чашку чая, женщина выложила отцу все, что думала:

— Что это за поминальная служба, на которую ты заставляешь идти Мисако?

Он не выказал никаких признаков волнения, словно и не ждал неминуемого объяснения.

— Ты уже знаешь? Мисако рассказала?

— Нет, я слышала ее разговор с мужем по телефону. Она объясняла, почему ей придется задержаться. Выходит, у тебя были планы относительно нее, о которых я ничего не знала? Что за служба?

Старик пожал плечами.

— Обязанности священника, сама понимаешь. Нужно совершить отпевание неопознанных останков, и я хочу, чтобы Мисако присутствовала.

Кэйко подозрительно прищурилась.

— Каких останков?

Похоже, старый лис что-то скрывает…

— Мы здесь для того, чтобы служить, а не распускать сплетни. Если бы в твоем саду откопали чьи-нибудь кости, вряд ли ты стала бы болтать о них на весь город. Слишком много любопытных.

— Не понимаю. Речь идет об убийстве?

— Вот видишь! — воскликнул настоятель, наставив палец на Кэйко. — Именно поэтому и не следует болтать. Родная дочь и то сразу начинает строить ненужные догадки.

— Ты говоришь о тех костях, что нашли в саду Симидзу в прошлом году? — не унималась Кэйко. — Та урна с прахом, которую ты держишь у себя?

— Выходит, ты и об этом знаешь?

— О твоих странностях много судачат.

— При чем тут странности? Я всего лишь проявляю уважение к останкам неизвестного человека, найденным в историческом месте. Кости кремированы, и теперь должно пройти отпевание. — Косматые брови старого священника сдвинулись, он подался вперед, грозя пальцем дочери. — Ты поднимаешь шум из-за ерунды. Это одна из самых неприятных черт человечества, особенно его женской половины. Вечно вы все преувеличиваете.

— А почему службу не провели при кремации? — тут же снова прищурилась Кэйко.

— Провели, — вздохнул он, — но скелет не был полным. В пруду остались еще кости.

До чего же похожа на мать! Пристанет, не отвяжешься.

Кэйко задумалась, прихлебывая чай. Ответы отца ее нисколько не удовлетворяли, тем более что дело касалось ее собственной дочери. У Мисако и без того достаточно неприятностей в Токио.

— Отец, скажи мне правду, ты для этого вызвал сюда Мисако?

Старик натянуто улыбнулся. Откашлявшись, он опустил взгляд на сложенные на коленях руки и стал излагать заранее подготовленное объяснение, чувствуя себя слегка виноватым. Впрочем, Кэйко сразу обратила внимание на его повышенный интерес к рукам.

— Профессор из университета Ниигаты, — начал он, — определил, что останки принадлежат молодой женщине, и я решил, что будет уместно, если в ритуале примет участие Мисако, она ведь тоже молодая.

Аргумент был слабее некуда. Кэйко подняла брови.

— В Сибате сколько угодно молодых людей. Хотя бы вот Конэн-сан, он моложе Мисако и притом священник. Чем он тебе не подошел?

— Я же сказал, останки принадлежат женщине.

Голос Кэйко был полон подозрения.

— Ты только поэтому попросил меня вызвать Мисако?

Старик понял, что загнан в угол. Он не чувствовал такого раздражения, даже когда ссорился с покойной женой по поводу домашних дел. Ничего не оставалось, как напомнить о своем высоком положении.

— Не слишком ли много вопросов? Я что, должен, управляя храмом, объяснять дочери каждый свой шаг? Допустим, Конэн-сан нужен мне для чего-нибудь еще, или я просто-напросто хочу поделиться с внучкой жизненным опытом, прежде чем умру! С какой стати я обязан отвечать на все твои идиотские вопросы, а?

Ни разу за долгие годы Кэйко не приходилось слышать, чтобы отец говорил таким резким тоном. Расстраивать его еще больше ей не хотелось. Она поклонилась и попросила прощения. В ответ грозный настоятель лишь небрежно махнул рукой, будто сметая невидимую паутину. На уста его вернулась легкая улыбка. Разговор был окончен. Кэйко покинула храм, так и не сумев узнать того, что хотела.

За обеденным столом она вновь подняла беспокоящую ее тему. Доктор Итимура, не понимая толком, что тревожит жену, отделался вежливым «интересно». Потом Мисако как бы между прочим упомянула, что собирается завтра надеть для церемонии траурное кимоно. Кэйко едва не подавилась чаем.

— Что? — воскликнула она. — Ты хочешь сказать, что привезла его с собой?

— Ну да… — замялась Мисако. — Не специально, я ведь не знала, что будет служба. Не знаю даже, почему я его взяла, наверное, беспокоилась за дедушку.

Родители молча обменялись встревоженными взглядами.

— Маа! Просто ужас какой-то, — произнесла наконец Кэйко. — Порой мне кажется, что вы с дедом оба немножко сумасшедшие.

Наверное, так и есть, думала Мисако, облачаясь в траурное одеяние. Как быстро все меняется! Всего лишь два дня назад она старалась забыть то страшное видение с Хидео и понятия не имела о каком-то монахе из Камакуры с его теориями насчет энергии и человеческих антенн, а теперь вскакивает ни свет ни заря и, даже не позавтракав, согласно его наставлениям, готовится встретиться с загадочным духом из собственного детства.

Две темные фигуры двигались по еще пустым улицам Сибаты. Тэйсин пыхтел под тяжестью узла на плечах, долговязый монах нес большой ящик. Им предстояло установить алтарь для поминальной службы. Смотритель музейного сада уже ждал, зевая, у ворот с фонарем в руках. Он был в ночном кимоно, на которое для тепла накинул куртку. Ночное небо лишь слегка начинало светлеть, наливаясь желто-розоватыми оттенками.

— Странно, — проворчал он, наблюдая, как монахи переходят мостик.

Смотрителя ставила в тупик непонятная затея монахов, да он особенно и не старался понять, что они задумали. Директор Сайто сказал лишь, что возле пруда пройдет какая-то служба. Только уж больно рано собрались ее проводить.

Кэйко зашла в спальню дочери, чтобы помочь ей надеть церемониальное кимоно. На сей счет существовали особые правила, и каждая складочка должна была находиться на своем месте. Мисако уложила волосы в простом классическом стиле. Мать закончила завязывать пояс оби и отступила на шаг, чтобы полюбоваться эффектом. Кэйко всегда гордилась тем, как дочери идет традиционное платье, однако сегодня лицо ее оставалось хмурым.

— Маа, сколько лишнего беспокойства! Зачем понадобилось кимоно, вполне хватило бы темного свитера и юбки, а еще лучше надела бы фартук и готовила на кухне завтрак для мужа и пары ребятишек!

Мисако взглянула через плечо в зеркало, посмотреть, как завязан пояс, и ответила, печально улыбаясь:

— Да я бы и сама хотела иметь правильный дом с парой ребятишек, но, похоже, не суждено…

Мать вздохнула.

— Я дам тебе свое черное хаори, ветер сегодня насквозь пробирает.

— Как раз вовремя, — одобрительно кивнул старый настоятель, заметив Мисако, подъезжавшую к храмовым воротам.

Он сошел со ступеней, опираясь на руку Тэйсина. Высокий монах шел позади, прижимая к груди обеими руками ящик, обтянутый белым шелком. Конэн забежал вперед и с поклоном распахнул дверцу машины.

В пять минут седьмого они прибыли на стоянку возле сада Симидзу. Смотритель с женой поспешили навстречу, помогая старику выйти. Все пятеро обменялись поклонами. Мисако сняла куртку хаори и принялась складывать, чтобы оставить в машине.

— Давайте я отнесу одежду в чайный домик, — предложила жена смотрителя. — Когда служба закончится, может быть еще холодно. И чай приготовлю.

Старый священник также отдал ей верхнее кимоно и объявил, обращаясь к смотрителю:

— Мы будем проводить здесь службу, и нам никто не должен мешать.

Большие ворота захлопнулись. Мисако вздрогнула, вдруг почувствовав себя отрезанной от мира. Некоторое время двое священников и молодая женщина стояли молча, мысленно готовясь к предстоящему таинству. Они словно оказались на крошечном островке посреди океана. Потом старый настоятель принялся хриплым шепотом отдавать распоряжения. Сердце Мисако тревожно забилось.

— Пойдем друг за другом, — начал он. — Я, затем Мисако и вы, Кэнсё-сан. Мисако, ты понесешь урну.

Он ступил на дорожку. Мисако с поклоном приняла из рук монаха останки; едва дотронувшись до урны с прахом, она ощутила пронизывающий холод и невольно вздрогнула.

Дед неодобрительно прищелкнул языком.

— Мисако, тебе следовало надеть теплое белье! Молодые люди совсем разучились о себе заботиться.

— Я не замерзла, — смущенно возразила она, бросив взгляд в сторону Кэнсё. — Просто мне никогда не приходилось нести погребальную урну.

— Бояться нечего, — мягко сказал старик. — Я с тобой.

Повинуясь его взгляду, процессия тронулась в путь. Настоятель шел медленно, держа в сложенных руках четки. Мисако шла за ним, ощущая прохладу шелка, которым была обернута урна с прахом. С одной стороны она была тяжелее, видимо, содержимое ссыпалось на один бок. Мисако осторожно наклонила урну, стараясь выровнять ее вес, сама не зная, зачем это делает. В конце концов, какое ей дело до обгоревших кусочков чужих костей? Ответ пришел сам собой: первоначальный озноб отступил, вытесненный внезапным приливом нежного тепла, похожего на чувство, которое испытываешь к младшей сестре.

У вторых ворот процессия приостановилась. Сад впереди был пуст и мертвенно тих. Его невероятное спокойствие вызывало непонятную тревогу. Не слышалось ни одного из привычных звуков, не летали птицы, не стрекотали насекомые, даже рыб в пруду не было видно. Осенние листья неподвижно застыли на деревьях, словно на живописном холсте.

Оставив за спиной главное здание, старый священник свернул вправо, на тропинку, которая вела в конец сада. Он шел все так же медленно, не прибавляя шага. Позади остался чайный павильон, затем и давешняя бамбуковая скамейка. Фиолетовая парча, свисавшая с плеча настоятеля, выглядела чуждым пятном среди зелени, разбавленной желтыми и оранжевыми осенними оттенками.

Тэйсин с Кэнсё выполнили порученную им работу на совесть. Площадка была аккуратно устелена плетеными соломенными циновками. Сам алтарь представлял собой низкий столик, покрытый белым шелком. На нем стояли статуэтка Будды, два подсвечника в форме лотоса, немного простых цветов и блюдо со сладким печеньем. На пурпурной подушечке лежал небольшой гонг с деревянной колотушкой. На другом конце циновки находился черный с золотом лаковый поднос с бронзовой курильницей.

Внучке настоятеля не требовалось объяснений: ритуал был ей прекрасно знаком. Когда священники остановились перед циновками, она выскользнула из сандалий и в одних белых таби мелкими шажками приблизилась к алтарю, где встала на колени и осторожно поставила урну с прахом на столик. Затем, низко поклонившись, отодвинулась на коленях назад, уступая место священникам.

Кэнсё помог старику опуститься на колени перед алтарем, потом зажег свечи в подсвечниках и три палочки благовоний. Одна из палочек ярко вспыхнула; он загасил ее пальцами, поднял все три по очереди ритуальным жестом и поставил в курильницу. Бросил взгляд через плечо на Мисако, благоговейно склонившую голову на сложенные руки, и легко дотронулся до руки настоятеля в знак того, что все готово.

Старик глубоко вдохнул и сильно ударил в гонг деревянной колотушкой. Резкий звук взорвал тишину сада. Ворона, испуганно каркнув, взмыла в воздух с верхушки сосны.

Священники хором затянули сутру:

— Ки ме му ре дзю не рай. На мо фу ка си ги ко. Ходзобосацу ин ни дзи…

Снова прокатился удар гонга. Голоса монотонно тянули одну и ту же ноту. Священники набирали в грудь воздуха по очереди, чтобы ни на секунду не прервать песнопения. Дым от курильницы волнами поднимался вверх и висел над головами молящихся, образуя полупрозрачную дымку. Мисако вся отдалась гипнотическому ритму, в то же время не забывая об уроках Кэнсё и чувствуя тепло, перетекающее между сложенными ладонями. Она будто стала одним целым с поющими, молясь и думая только о неизвестной одинокой душе, явившейся ей в видении много лет назад. Постаравшись представить себя девочкой, рисующей на берегу пруда, она молча обращалась к той неизвестной, заряжая своими мыслями поток энергии, который согревал сложенные руки: «Мы думаем о тебе, любим тебя, дарим тебе наши молитвы и чувства. Наши умы и сердца слились воедино и обращены к тебе. Ты больше не одинока».

Стараясь собрать духовные силы, Мисако посылала зов в неизведанные пространства, отдавая, как могла, последние почести той жизни, что существовала прежде и окончилась здесь, на берегу. Возможно, та девушка жила поблизости, у нее были дом и близкие люди, которые так и не узнали, что произошло. Как, наверное, они горевали, когда она пропала! Теперь же от нее ничего не осталось, кроме пепла в урне да горстки костей на дне.

Глубоко погрузившись в свои мысли, Мисако чувствовала, как поток энергии течет от рук кверху, все выше и выше, через плечи к голове, и вновь низвергается водопадом, пронизывая будто жидким струящимся светом, излучая радужное сияние и заставляя дух отрываться от тела. Она больше не смотрела в спины священников, но парила в облаке благовоний, точно птица, глядя сверху вниз на алтарь, бритые головы молящихся и свою собственную, склоненную, с прической, стянутой черепаховым гребнем. Воздух вокруг звенел от песнопений.

В стороне, на мосту, кто-то был — девушка на коленях, возле кучки камней. Согнувшись, она перекладывала камень за камнем на лежавший рядом квадрат из темной материи. Встав на корточки, собрала концы ткани, с усилием закинула узел на спину, завязала на груди… Потом, помедлив немного, опрокинулась в воду.

Раздался оглушительный всплеск, от места падения кругами пошли темные волны, накатываясь на каменистый берег возле алтаря. Еще один всплеск — или это деревянный молоток снова обрушился на гонг? Песнопения смолкли.

— Наму Амида буцу, — произнес настоятель священную формулу, приподняв сложенные ладони. — Наму Амида буцу, — повторил он с низким поклоном в сторону алтаря, опершись руками на циновку. — Наму Амида буцу, — еще один поклон достался помощнику.

— Наму Амида буцу, — выговорил в свою очередь высокий монах, кланяясь в ответ Учителю, затем повернулся к Мисако, чтобы повторить поклон…

И тут в отлаженном ритуале произошел неожиданный сбой. Мисако никак не отреагировала на поклон: застыв неподвижно, она смотрела прямо перед собой, будто слепая. Сердце Кэнсё застучало — молодая женщина явно находилась в трансе. Монах напрягся, ожидая со страхом, что произойдет дальше.

Ни о чем не подозревая, старый священник возобновил чтение сутры: «Ис син те рай…» Снова прозвучал удар гонга, однако Мисако не шевельнулась, даже не моргнула. Кэнсё внимательно вглядывался в ее лицо, все то же милое личико, которым он накануне любовался, но в чем-то неуловимо изменившееся. Из-под знакомых густых бровей смотрели, казалось, совсем другие глаза, усталые, покрасневшие, отстраненные.

По телу молодой женщины пробежала дрожь. Тягучее пение наполняло ее сознание страстью и ритмом, медленно наращивая напряжение, как в кукольном представлении бунраку. Прежняя жизнь осталась там, внизу; теперь ею управляло какое-то непонятное темное существо, двигало руками и ногами, заставляло их дрожать, дергая за ниточки, словно у марионетки.

Старик наконец осознал, что молится один. Замедлив пение, он с недоумением обернулся. Не отрывая глаз от Мисако, Кэнсё тронул его за плечо.

— Продолжайте! — напряженно произнес он. — Что бы ни случилось, не прерывайте сутры.

Растерянно кивнув, старый священник неохотно подчинился. Дрожащим голосом он медленно выговаривал привычные слова, хотя смотрел только на внучку, не оборачиваясь к алтарю. Тем временем лицо Мисако последовательно, как в калейдоскопе, искажалось разными оттенками ужаса. Теперь черты ее изменились до неузнаваемости, рот с высунутым языком отчаянно хватал воздух. Старика охватила паника, он заторопился, выговаривая слова сбивчиво и почти неразборчиво, его собственное лицо, сморщившись от невероятного напряжения, превратилось в маску плачущего младенца. Сквозь его пение пробивался взволнованный голос Кэнсё, зовущий Мисако по имени. Все смешалось, происходящее было дико и непонятно.

— Нет, нет, так нельзя! Что случилось? — не выдержав, выкрикнул настоятель.

Мисако затряслась в судорогах, из ее уст вырвался болезненный стон. Старик в отчаянии протянул к внучке руки.

— Мисако-сан! Мисако-сан! — звал Кэнсё, нежно гладя девушку по щеке.

Другой рукой он сжимал плечо Учителя, стараясь успокоить его и удержать на расстоянии.

Снова застонав, она оттолкнула руку монаха. Изо рта ее потекла струйка слюны, из глаз брызнули слезы, пальцы вцепились в волосы, выдергивая из прически длинные пряди. Прозвучал еще один пронзительный душераздирающий вопль.

— Что случилось? — прохрипел старик.

Лицо его побагровело, он бросился к внучке, выкрикивая ее имя.

Вопль Мисако оборвался, она обмякла и опрокинулась навзничь, словно кукла. Дед оттолкнул монаха и, не удержавшись на ногах, упал на нее. Мисако больше ничего не видела, свет в ее глазах померк.

Смотритель, сидевший за завтраком с женой, вдруг наклонил голову набок.

— Что за шум? Вроде кричит кто-то?

Жена, не донеся палочками до рта маринованную сливу, прислушалась.

— Нет, ничего не слышу. — Она покачала головой. — Все тихо.

Он поднял руку, призывая к тишине.

— А я слышу. Крик такой, будто от боли.

— В саду никого нет, кроме монахов и женщины. Странно, — пожала она плечами, прожевывая сливу.

— Ну вот, опять крик! — Смотритель поставил на стол чашку с рисом.

— Иногда трудно понять, откуда доносятся голоса: из сада или с улицы, — успокоила его жена. — Может, детишки разыгрались… Так или иначе, если тем, из храма, что-то понадобилось, одежда и чай с закусками уже в павильоне.

Смотритель плеснул горячего чая в чашку с последними крошками риса, поболтал и выпил.

— Надеюсь, монахи пришли ненадолго. Не хотелось бы ждать их до вечера. Выходной, а они с самого утра явились, прямо беда!

— И не думай, — хмыкнула жена. — Видел, сколько они всего нанесли для своего алтаря? Первый раз вижу, чтобы такое делалось под открытым небом. Интересно, кто покойник. Странные дела творятся.

— Что да, то да, — усмехнулся муж, доставая сигарету из помятой пачки. — Ладно, может, их молитвы принесут удачу, хотя у нас и так нет отбою от посетителей. По воскресеньям соседи то и дело жалуются, что туристские автобусы перегородили улицу.

Покачав головой, он взял грабли и отправился расчищать дорожки от палой листвы.

Утреннее солнце ярко сияло, обещая прекрасный день. Внимание смотрителя привлекло приближающееся темное пятно у внутренних ворот. Опершись на грабли, он вынул сигарету изо рта и прищурил близорукие глаза. По направлению к нему от ворот двигалось что-то большое и черное, похожее на огромную ворону, летящую над самой землей. Смотритель осторожно пошел вперед, всматриваясь. Пятно приобрело более четкие очертания. Это был долговязый монах, он бежал, размахивая руками, а полы черной одежды нелепо болтались в такт огромным шагам. Монах что-то кричал на ходу, и, хотя слов было не разобрать, смотритель понял, что случилось что-то ужасное.

Ближайшая приемная врача находилась дальше по улице, за мостом. Узнав о несчастье с настоятелем, смотритель сразу же кинулся туда. Жена услышала громкие голоса и вышла из привратницкой, с удивлением провожая взглядом мужа, бегущего через мост.

— Что случилось? — воскликнула она, заметив Кэнсё.

Монах прислонился к стволу дерева, с трудом переводя дух.

— Дзюсёку-сама… потерял сознание, с ним плохо. Я перенес его в чайный домик. Пожалуйста, принесите одеяла… скорее!

Он повернулся и бросился назад. Смысл его слов не сразу дошел до женщины. В ужасе всплеснув руками, она побежала назад в дом, спотыкаясь на ступеньках. К тому времени, как ей удалось собрать одеяла, смотритель уже возвращался вместе с доктором. Стуча деревянными сандалиями по камням дорожки, она кинулась вслед за ними.

Старый священник лежал распростертый на безукоризненно чистых татами чайного домика. Голова его покоилась на свернутом шелковом хаори, принадлежавшем Мисако. Верхнее кимоно высокого монаха укрывало хрупкое старческое тело до самого подбородка, рукава раскинулись в стороны, как огромные черные крылья. Лицо старика было бледным и спокойным, он словно готовился улететь в таинственную неведомую страну.

Врач опустился на колени рядом с лежащим. Мисако, склонив голову, беззвучно рыдала. Кэнсё стоял на коленях рядом. Покачав головой, доктор достал из чемоданчика чистый белоснежный платок и накрыл лицо настоятеля.

— Он умер от инсульта. Я не совсем уверен, но похоже на то. Как это случилось?

Мисако подняла голову, готовая ответить, но монах опередил ее:

— Мы проводили в саду поминальную службу. Посреди молитвы лицо дзюсёку-сама вдруг налилось кровью, и он упал.

— С утра ему нездоровилось? — спросил доктор.

— Нет, он чувствовал себя прекрасно, — ответил монах и добавил: — Позвольте представиться, мое имя Кэнсё, я священник из храма в Камакуре, приехал с визитом, а это внучка дзюсёку-сама, госпожа Имаи, из Токио.

Мисако поклонилась, утирая слезы, и пробормотала свое имя.

— О да, конечно, — поклонился в ответ врач, — я хорошо знаю ваших родителей, помню вас еще до вашего замужества. Как летят годы… Сколько лет было вашему дедушке?

Слово «было» полоснуло ножом по сердцу Мисако.

— Восемьдесят три, — прошептала она.

— Ах, какая потеря! — Доктор снова взглянул на тело. — Его так уважали в городе.

— Большое спасибо. — Поклонившись, Мисако прижала к глазам носовой платок.

— Я понимаю, для вас это большой удар, госпожа Имаи… Вы бледны, мы поможем вам добраться до дома родителей.

— Ничего, я справлюсь. Мне очень неловко доставлять вам беспокойство.

Смотритель стоял на коленях позади доктора, его жена в растерянности застыла в дверях, все еще сжимая в руках стопку одеял. С полуоткрытым ртом она была похожа на рыбу. Потрясение от внезапной смерти и вид Мисако, которая словно вернулась только что с поля боя, привели ее в полный ступор. Растрепанные волосы, лицо, залитое слезами, распухшие глаза, распахнутый ворот кимоно. Глядя на молодую женщину, трудно было узнать в ней ту, что на рассвете входила в сад.

Сейчас жена смотрителя не чувствовала ничего, кроме ужаса, однако в ее душе уже проклюнулось зернышко удовольствия. Пока лишь крошечное и незаметное, оно выпустит росток и расцветет пышным цветом позже, когда в сад придут люди и захотят узнать, что произошло. Вся Сибата будет слушать эту историю, прихлебывая чай, сокрушенно качая головой и прищелкивая языком. Смотритель с супругой вмиг приобретут известность, ибо публика любит получать подробности из первых рук. Не пройдет и нескольких часов, как в привратницкую наперебой понесут сладости и сакэ.

Жена смотрителя закрыла рот, сложила одеяла на татами и села рядом с Мисако. Отвесив низкий поклон, она робко предложила обезумевшей от горя молодой женщине зайти к ней в дом и поесть горячего супу. Но Мисако даже не слышала ее слов.

9

Тэйсин весело нарезал овощи к обеду, когда зазвонил телефон. Взволнованный голос смотрителя сада Симидзу сообщил, что Учителю стало плохо во время службы, он скончался и тело его лежит в чайном павильоне. Священник лишь ошарашенно повторял: «Что? Что?», не веря своим ушам. Учитель умер! Оглушенный, Тэйсин сполз на пол, безвольно опустив руки и разбросав ноги в стороны. Несколько минут он сидел так, неподвижно тараща глаза, потом разразился слезами, ревя во всю глотку, как младенец.

Получив новости, Кэйко с мужем кинулись в сад. Доктор Итимура сразу забрал Мисако домой и уложил в постель, дав сильное снотворное. Дочь покойного осталась с монахом, чтобы сопровождать тело в храм. Выполнив печальный долг, она велела потрясенному и обессиленному Кэнсё лечь и хорошенько отдохнуть. Монах молча поклонился.

Формально власть в храме принадлежала теперь Тэйсину, однако в таком состоянии он не был способен отдать даже самые простые распоряжения. Твердость духа удалось сохранить лишь Кэйко. Глаза ее были сухи, движения деловиты. Она родилась, выросла в храме и до сих пор чувствовала себя здесь как дома. Каждый сантиметр старинного здания был ей знаком, она прекрасно знала, где что хранится и каковы были бы желания отца. В своем роде ситуация напоминала военные годы, когда они с матерью фактически управляли делами храма, в то время как монахи были заняты бесконечными поминальными церемониями в честь павших.

Конэн бил в колокол, удар за ударом, с короткими паузами. Жители Сибаты, заслышав звон, откладывали дела и гадали, кто умер. Близился полдень.

Ко времени послеобеденного чая внешняя стена была задрапирована черно-белой полосатой материей, а вдоль дорожки к главному входу стояли на треножниках большие венки из искусственных цветов. На воротах прикрепили бумажный знак с иероглифами мо и тю, что означало «траур».

Женщины-прихожанки суетились во внутренних помещениях, занимаясь уборкой и переговариваясь вполголоса. Начали поступать приношения в знак соболезнования: чай, благовония, сладости, фрукты и цветы.

Омывая тело отца, Кэйко поразилась, как оно иссохло. Вместе с директором похоронного бюро она с особым тщанием облачила покойного в погребальное кимоно и уложила на новый футон, с тем чтобы позже переместить в гроб. Матрас был повернут изголовьем к северу, в отличие от обычного положения спящего.

Кэйко бережно повесила отцу на шею пожелтевший от времени мешочек, где хранились его собственная высохшая пуповина, прядь детских волос и обрезки ногтей, сбереженные в свое время, согласно древней традиции, еще его матерью. Кроме того, вложила за отвороты кимоно фотографии его покойной жены и сыновей. Все это она делала почти без слез, но с большой любовью. С ее губ не сходила легкая улыбка, такая же, как у отца.

В те напряженные часы в памяти Кэйко оживали эпизоды далекого детства. Как-то раз, лет в шесть, она заболела, и отец сидел подле ее постели, вытирая разгоряченный лоб девочки влажным полотенцем. Тогда он был молод, лохматые брови еще не поседели, глаза смотрели ярко и живо. Маленькая Кэйко благодарно протянула руку, он ласково взял ее и сказал:

— Когда-нибудь ты сделаешь то же самое для меня, Кэйко-тян. Я буду слабый, а ты сильная. Ты поможешь нам с мамой, когда мы состаримся, правда?

— Да, папа, помогу, — пообещала девочка.

В ее широко открытых глазах сияла искренняя любовь. В тот вечер она заснула, чувствуя себя совсем большой, почти взрослой.

Кэйко нежно дотронулась до воскового лица покойного и наконец дала волю слезам.

— Конечно, папа, я все сделаю, — прошептала она.

Вместо того чтобы отдыхать, как распорядилась Кэйко, монах из Камакуры снова отправился в сад Симидзу, где с помощью смотрителя разобрал временный алтарь и возвратил все принадлежности на место, войдя в храм через задние ворота. Вернувшись за урной с прахом, которая оставалась в привратницкой, он прикрыл ее темной тканью, чтобы не привлекать внимания прохожих на улице.

Помещение за алтарем представляло собой, по существу, склеп, воздух здесь был спертый и наводил на мысли о кладбище. Живописные панели на низком потолке изображали Будду и святых. Старинные раздвижные двери были расписаны цветами и птицами. Вдоль стен шли полки с пыльными статуями разной степени сохранности, а также сосудами всех форм и размеров, где хранился кремированный человеческий прах и прочие следы давно ушедшей жизни. Одна из стен пестрела пожелтевшими фотографиями солдат и моряков — прихожан, погибших на войне.

Войдя в комнату, монах встал на колени и опустил урну рядом с собой на почерневшую от времени, потрепанную татами. Вытащил из рукава салфетку, тщательно протер свободное место на самой нижней полке, затем осторожно поставил туда ящичек, обтянутый белым шелком. Своим цветом он резко выделялся в общем сумраке. Тем не менее Кэнсё был удовлетворен: этот неприметный уголок как нельзя лучше подходил для неизвестных останков.

Во время поминальной молитвы Кэйко стояла на коленях справа от гроба. Скажи ей кто-нибудь накануне, что суеверная неприязнь, которую она чувствовала к долговязому монаху, всего за один день перерастет в нечто граничащее с восхищением, она бы только посмеялась. Поскольку бедняга Тэйсин совершенно расклеился и при подготовке к погребению лишь неразборчиво что-то бормотал сквозь слезы, гостю из Камакуры пришлось взять отправление положенных обрядов в свои руки. Дочери покойного доставляло большое облегчение видеть, что он постоянно держится рядом с толстяком и ненавязчиво подсказывает ему, что делать. В результате, несмотря на собравшуюся толпу и общую суматоху, первая ночь службы прошла как полагается.

Желающие проститься с настоятелем непрерывным потоком шли через храм, часто задерживаясь внутри большую часть ночи. Зал, где стоял главный алтарь, был настолько заполнен людьми, сидевшими рядами на циновках, что некоторым приходилось оставаться в коридоре. Цветы все прибывали и прибывали, заставляя молящихся потесниться, чтобы освободить место для новых ароматных букетов. Молитвы звучали не умолкая, над головами стоял дым от благовоний. Всюду мелькали белые платки, прижатые к глазам, люди качали головами, потрясенные трагическим событием, словно не веря в реальность происходящего.

Целая армия женщин в передниках сновала между кухней и залом, доставляя бесконечные подносы с чаем и печеньем. Другие мыли посуду, болтая между собой с певучим ниигатским говором. В кухню то и дело входили разносчики с корзинами съестного и очередными букетами цветов. В храме стояли такой шум и суета, что даже крысы опасались выходить из своих нор.

Как верный ученик, Тэйсин не желал отходить от гроба Учителя и ближе к утру так и заснул у его ног. Вначале он не собирался спать, хотел просто посидеть в одиночестве, когда все уйдут. Неразбериха, не прекращавшаяся с тех пор, как прозвучала ужасная новость, бередила его душу. Он по-прежнему стонал, не в силах унять страшную боль. Почему все случилось так внезапно? Как справиться с тяжкой ответственностью, обрушившейся на плечи? Лучше бы умер он сам.

В зале, где стоял алтарь, было тепло, в воздухе стоял густой тяжелый аромат цветов и благовоний. Тэйсин сидел, гладя рукой сосновые доски, и предавался тягостным мыслям. Умер! Учитель на самом деле умер! Монах в отчаянии опустил голову на гроб и затрясся в рыданиях. Так он плакал, пока сон не сморил его.

Приняв лекарство, которое дал доктор Итимура, Мисако проспала почти до четырех утра. Проснувшись с тяжелой головой, она долго не могла понять, где находится. Над ней маячила какая-то большая темная фигура, и, только приглядевшись, Мисако поняла, что это ее собственное кимоно, висящее на плечиках на гвозде, вбитом в стену. Траурное кимоно. «Дедушка!» — воскликнула она, услышав в ответ лишь размеренное тиканье часов в соседней комнате. Мисако села в постели, вглядываясь в серые тени, которые постепенно принимали облик знакомых предметов. Ощущая пульсирующую тяжесть в голове, она поднялась и вышла в коридор. Дверь в спальню родителей была слегка отодвинута, позволяя заглянуть внутрь. Постель матери оставалась неразобранной. Доктор Итимура спал на своей, но футон был явно разложен в спешке и не руками Кэйко. Рубашка и костюм доктора лежали сложенные в углу, носки валялись на полу возле постели. Должно быть, мать так и не возвращалась из храма.

Мисако прошла к себе и стала одеваться. На глаза навернулись слезы: значит, она пропустила всю первую ночь поминальной службы по деду. Отчим, похоже, вернулся совсем недавно.

Через четверть часа Мисако, умытая и причесанная, в теплых брюках и свитере, выходила из дома. На пороге, вспомнив о ледяных полах в храме, она надела еще одну пару носков. Затем, сняв с вешалки возле кухонной двери куртку матери, спустилась по ступенькам в предрассветный туман.

Некоторое время велосипед Мисако был единственным движущимся предметом на пустынной улице, потом впереди сквозь туман пробились желтые огни фар. Кэйко высунула голову из окна машины.

— Мисако, ты должна быть в постели, у тебя нервный шок. Так папа сказал. Поехали домой.

— Почему вы позволили мне столько спать? — не слушая мать, сердито возразила Мисако.

— Не беспокойся, никто не удивился, что тебя не было. После такого потрясения…

— Много народу пришло? — Мисако знала ответ, но ей хотелось услышать его.

— Целая толпа! Мы с тобой съездим в храм позже. Все идет как положено, прихожане у нас просто замечательные. А сейчас давай домой, я тебе все расскажу.

— Нет, я не могу. — Мисако решительно ступила на педаль, готовая сорваться с места. — Хотя бы посижу одна с дедушкой, пока никто опять не пришел.

— Погоди! — задержала ее Кэйко. — Вечером я говорила с матерью Хидео. Его самого не было дома, но она обещала, что приедет вместе с ним в четверг на похороны. Я сказала, что ты сегодня позвонишь.

— Спасибо. Ну, пока, увидимся.

Велосипед дернулся и покатил вперед. Кэйко, вздохнув, медленно двинулась сквозь туман по направлению к дому.

Младший священник Конэн так выбился из сил, что проспал время, когда нужно было бить в колокол. Кэнсё не стал его будить и тихонько направился во двор, чтобы сделать это самому. Он так и не ложился спать, но чувствовал себя полным сил. Какой-то невероятный прилив энергии не давал сидеть на месте, побуждая к активности. Проходя по коридору, монах заглянул в главный зал. Свернувшись калачиком и подложив пухлую руку под розовую круглую щеку, Тэйсин невинно похрапывал, привалившись к гробу Учителя. Кэнсё вздохнул. Да, нелегко будет этому добродушному увальню на месте практичного и прозорливого старого настоятеля. Монах подошел к спящему и слегка тряхнул его за плечо. Тэйсин встрепенулся, его взгляд был тусклым и безжизненным, как у слепого.

— Пойдемте, Тэйсин-сан, — мягко обратился к нему Кэнсё. — Я провожу вас в вашу комнату, вы ляжете в постель и отдохнете как следует. Здесь не нужно спать.

Толстяк растерянно моргнул и с трудом поднялся на ноги, опираясь на руку высокого монаха.

— Спасибо, — пробормотал он и поплелся к себе.

Туманная дымка окружала долговязую фигуру Кэнсё, словно марлевая завеса. Поднявшись на башню, он повернулся к колоколу и склонил голову в молитве. Слова механически срывались с губ, почти не оставляя следов в сознании. Мысли бились, словно в клетке, среди событий вчерашнего дня. Энергия пульсировала в теле, не находя выхода и вызывая болезненное чувство. Неожиданная смерть Учителя, страдания Мисако, его собственная вина… И зачем только он поддержал желание Мисако участвовать в церемонии! Почему не предвидел опасность? Перед глазами стояло лицо молодой женщины, которая, очнувшись, нашла рядом с собой мертвого деда. Ужасно, ужасно! А ведь все могло сложиться иначе! Если бы…

Несмотря на утренний холод, все тело горело, как ошпаренное кипятком. Оттягивая ворот кимоно, монах по очереди высвободил руки и сбросил одежду с плеч. Оставшись обнаженным до пояса, он неподвижно застыл перед колоколом. Сжатые кулаки побелели от напряжения, худые ребра торчали наружу, лицо сжалось в маску разъяренного самурая, готового поднять меч. С утробным рыком он схватил веревку, качнул тяжелый брус и изо всех сил обрушил его на начищенную бронзовую поверхность. Колокол оглушительно взревел, словно протестуя. «Если бы! — крикнул монах в темноту. — Если бы!» Яростно дергая веревку, он бил снова и снова, даже не выжидая положенных полутора секунд между ударами, выпуская наружу накопившуюся энергию. Колокол отвечал мощным волнующимся гулом. Лишь к шестому удару возбуждение Кэнсё начало утихать, и звучание приобрело знакомый мелодичный тон.

Тяжело переводя дух и обливаясь потом, высокий монах спустился по лестнице во двор и упал на колени. Здесь он принялся колотить в землю кулаками, продолжая отчаянно восклицать: «Если бы! Если бы!» Внезапно сбоку мелькнуло что-то белое — он вздрогнул и резко повернулся, будто собираясь броситься на неведомого врага. Белым пятном оказалась пара носков, надетых на ноги Мисако. Она стояла всего в нескольких шагах, держась за руль велосипеда и вглядываясь сквозь серый туман.

— Кэнсё-сэнсэй! — позвала женщина тихо, словно не веря своим глазам. — Это вы?

— Мисако-сан! — испуганно воскликнул монах, лихорадочно подбирая свисавшее с пояса кимоно и проталкивая руки в рукава. — Как вы? — поспешно добавил он, стараясь скрыть смущение.

— Что вы делаете? Вы же простудитесь! Здесь холодно и сыро.

Он подошел поближе, пристально взглянул на молодую женщину сверху вниз и улыбнулся какой-то болезненной улыбкой.

— Я звонил в колокол, а потом решил сделать несколько упражнений… Думал, никто не видит.

— Колокол звонил неправильно, вы били слишком часто.

— Я знаю, прошу прощения. Наверное, глупо спрашивать, но как вы себя чувствуете?

— Папа не дал мне присутствовать прошлой ночью на отпевании дедушки, и я очень расстроилась.

Мисако развернула велосипед и покатила его, держа за руль, к двери кухни. Священник пошел рядом.

— Хорошо, что он дал вам поспать. Я так волновался…

Она не ответила и, лишь подойдя к высоким ступенькам входа, проговорила, опустив голову, будто обращалась к земле:

— Какой ужас, настоящий кошмар. Хочется проснуться, чтобы все это оказалось сном.

— Хай, я понимаю… Мне следовало отговорить вас идти на ту службу. Если бы… — Голос Кэнсё сорвался. — Простите меня.

Мисако разулась и поднялась на высокую ступеньку. Теперь она могла смотреть в небесно-голубые глаза высокого монаха, не задирая головы.

— Дедушка все затеял из-за моего детского видения. Если бы не я, ничего бы не случилось. — Слезы покатились по ее щекам. — Интересно, что вы теперь скажете о моем так называемом даре? Он вечно доставлял мне одни неприятности, и наконец… вот это.

Священник покаянно склонил голову, лицо его исказилось судорогой боли.

— Нет, вы тут ни при чем, Мисако-сан, я один виноват. Мне следовало предвидеть опасность и удержать вас.

— Так или иначе, дедушку уже не вернуть, — прошептала Мисако и затряслась в рыданиях, уткнувшись лицом монаху в плечо.

Некоторое время Кэнсё стоял неподвижно, словно окаменел, затем неловко обнял ее, крепко зажмурившись, чтобы удержать слезы. Наступило молчание. Наконец Мисако, всхлипнув, отстранилась. Он смотрел на молодую женщину, не в силах выговорить ни слова.

— Я пойду, — тихо сказала она, — мне надо быть с дедушкой.

Мисако повернулась, прошла через ярко освещенную кухню и исчезла в мрачных глубинах храма. Кэнсё продолжал стоять неподвижно. Когда силы вернулись к нему, он переступил порог и, сделав шаг, остановился в растерянности. Потом, машинально потирая руки, огляделся вокруг, не зная, чем заняться. Взгляд его привлек большой алюминиевый чайник, блестевший в свете голой лампочки под потолком.

— Соо да! Заварю-ка я чай, — воскликнул он, обращаясь к старинным круглым часам на стене. — Самое время. Мисако-сан замерзла, ей нужно согреться.

Сидя на корточках в туалете, над отверстием, расположенным вровень с полом, матушка Имаи тряслась в истерическом припадке. Боль в согнутом колене пронизывала все тело, и пожилая женщина с криком молотила кулаками по деревянной двери. Сегодня, как всегда, пришлось встать рано и, спешно набросив цветастый домашний халат, бежать в туалет, чтобы удовлетворить настойчивые позывы мочевого пузыря. Не менее настойчивым было стремление поскорее переговорить с сыном. Однако, заглянув тихонько в полумрак его спальни, она обнаружила, что Хидео домой не возвращался.

— О нет! — простонала она, привалившись лбом к холодным доскам. Растрепанные волосы свесились на глаза.

Как сообщить ему о новостях из Ниигаты, о смерти старого настоятеля? Ведь Мисако должна сегодня утром звонить.

«Бедняжка была с дедом, когда у него случился удар, — сказала Кэйко вчера по телефону. — Она пережила сильный шок, мужу пришлось дать ей успокаивающее и уложить в постель, пусть поспит до утра. Думаю, она захочет сама поговорить с Хидео, когда проснется».

«Какой ужас! — воскликнула матушка Имаи. От волнения голос у нее стал еще пронзительнее. — Как я вам сочувствую! Хидео ужасно расстроится. Он сегодня вернется поздно, у него важная деловая встреча, а завтра обязательно позвонит. Конечно же, бедной девочке нужно отдохнуть после такого потрясения, не стоит ее будить».

Она продолжала сыпать соболезнованиями, превознося до небес заслуги покойника. Потом, не зная, что еще сказать, клятвенно обещала приехать вместе с сыном на похороны. «Так неожиданно, подумать только! Кто бы мог поверить три дня назад, когда Мисако собиралась в Ниигату, что все так кончится».

Теперь, скорчившись в туалете, мать Хидео продолжала прокручивать в голове тот телефонный разговор. Сидеть было неудобно, больное колено жгло как огнем, но она вопила и била в дверь кулаками не столько от боли, сколько потому, что не знала, где находится ее сын и как с ним связаться. На самом деле сознание собственного бессилия и унижения терзало душу куда больше, чем физическая боль.

Приступ истерики закончился, однако и потом, споласкивая руки, матушка Имаи никак не могла успокоиться. Звук рыданий отдавался гулким эхом в стенах пустого дома. Изящные побеги фрезии дрожали в вазочке над раковиной, и отражение в зеркале казалось сквозь слезы призрачным и нереальным.

Даже телевизор в столовой не доставлял утешения. В такой ранний час он был способен только лишь бессмысленно пикать и показывать непонятные цветные рамки. Кипя от досады, матушка Имаи устремилась в гостиную, бухнулась на колени перед домашним поминальным алтарем и, отворив черные лаковые дверцы, вгляделась в фото покойного супруга, глаза которого безмятежно смотрели куда-то в пространство через ее плечо. Она зажгла, как положено, палочку сэнко, позвонила в ритуальный колокольчик и принялась, утирая слезы, сбивчиво излагать мужу свои многочисленные беды.

— Папа, Папа, мне так стыдно, но я должна признаться, что наш Хидео плохой сын, плохой. Он совсем не жалеет мать! Я почти год умоляю его установить нормальный европейский туалет, чтобы мне не приходилось сидеть скорчившись с моим больным коленом, но страдания родной матери — ничто для него. А теперь еще эта история с Мисако и ее родственниками из Ниигаты — просто стыд! Как я посмотрю им в глаза? Дедушка умер, а у меня нет возможности даже сообщить об этом Хидео, пока не открылся офис. А вдруг Мисако позвонит раньше? Где наш сын проводит все ночи? Я не верю, что на работе, больше ничему не верю! Скорее всего, в постели с какой-нибудь шлюхой, и Мисако наверняка тоже так думает. Если так будет и дальше, нас ждут большие неприятности. Очень большие, Папа. Наша семья может потерять лицо…

Женщина тараторила сквозь слезы, всхлипывая, сбиваясь. Ответом было лишь равнодушное молчание пустых стен. Лицо на портрете оставалось безмятежно-равнодушным. Когда слова наконец иссякли, она сложила ладони в молитвенной позе и склонилась перед алтарем. В ее сознании крутилась лишь одна мысль: «Что делать? Что делать?»

Резкий телефонный звонок прозвучал зловеще, как сигнал тревоги. Матушка Имаи вздрогнула и инстинктивно подалась к алтарю, будто искала защиты. «А если это Мисако? Что я ей скажу?»

Звонки в столовой продолжались, настойчиво, снова и снова. Она опять вгляделась в лицо на старой фотографии — теперь оно казалось усталым, даже несколько раздраженным. «Мисако знает, что меня всегда можно застать дома в это время. Как объяснить потом, если я не подойду?»

Телефон никак не хотел униматься. Матушка Имаи смахнула с глаз слезы и откинула со лба рассыпавшиеся волосы. Потом заставила себя встать и двинулась в столовую, медленно, надеясь, что он успеет замолчать, пока она дойдет. Утренние программы уже начались, и телевизор жизнерадостно верещал, передавая утреннюю гимнастику: «Раз, два, три! Раз, два, три!» Две улыбающиеся девушки в шортах изгибались и подпрыгивали под музыку. «Раз, два…» Она выключила звук и остановилась, глядя на телефонный аппарат. Подождав еще немного, дрожащей рукой подняла трубку и произнесла «алло», старательно имитируя заспанный голос.

— Ты что-то совсем разленилась сегодня, — послышался веселый мужской голос. К счастью, это оказался сын.

Хидео со всеми его хлопотами не хватало только смерти одного из родственников жены, и ему вовсе не улыбалось тащиться на поезде в Ниигату, да еще с матерью. Чтобы отказаться, повод всегда нашелся бы, однако на сей раз госпожа Имаи перехитрила непокорного сына. Даже не то чтобы намеренно, все получилось само собой: стремясь, по своему обыкновению, поделиться новостями со всеми, с кем только можно, первым она позвонила брату покойного мужа, дяде Хидео и в то же время его боссу. Хидео был официально предоставлен отпуск на два дня для поездки в Ниигату. Его любовницу Фумико это, разумеется, не обрадовало.

Мисако, со своей стороны, восприняла приезд Хидео как благоприятный знак для их отношений. Присутствие рядом красавца мужа даже смягчало несколько ее горе во время долгой церемонии. На похороны явился чуть ли не каждый второй житель Сибаты, очередь перед храмом растянулась на целый квартал. Уже второй день стояла не по сезону теплая погода, и яркий солнечный свет будто насмехался над унылым скопищем черных костюмов и кимоно.

Кэнсё с трудом подавлял чувство ревности при виде Мисако, сидевшей рядом с представительным, щегольски одетым мужем. Особенно его раздражала белоснежная накрахмаленная рубашка Хидео, на манжетах которой, выступающих из рукавов темного костюма, сверкали круглые золотые запонки. Рука об руку с супругом Мисако выглядела утонченной столичной дамой, особенно из-за губ, подведенных бледно-розовой помадой. Священнику ни разу не приходилось видеть, чтобы внучка покойного настоятеля пользовалась косметикой. «Это она для мужа накрасилась», — крутилось у него в голове. Даже чувство юмора, всегда раньше приходившее на помощь, сегодня почему-то не работало. Всю церемонию Кэнсё сидел мрачный как туча. Когда настал момент ехать в крематорий, он рассыпался в извинениях перед Кэйко, сказав, что важные дела заставляют его срочно вернуться в Камакуру. Нет, спасибо, он прекрасно сам доберется до станции. Искренние соболезнования всем присутствующим, в особенности Мисако-сан.

После кремации останки настоятеля вновь перенесли на главный алтарь, и в храме состоялись поминки с участием друзей и близких покойного. Мисако с матерью должны были подойти к каждому, налить сакэ и поблагодарить от имени всей семьи. Наблюдая, как Мисако движется по залу в черном кимоно, Хидео невольно залюбовался ее высокой изысканной прической и стройной шеей. Старые чувства вновь шевельнулись в нем.

Старшая госпожа Имаи сидела рядом, наслаждаясь свежими впечатлениями, сменившими скучную токийскую жизнь. Прежде она воспринимала деда невестки лишь как скромного провинциального священника, и толпа пришедших на похороны людей, явно боготворивших старика, сильно на нее подействовала. Одним словом, будет что рассказать сестре. Только бы у сына с невесткой все наладилось! Скорее бы, тогда жизнь снова потечет нормально.

— Ах, ты только взгляни, — умильно шепнула она на ухо Хидео, — как изящны ее движения! Разве не повезло тебе с женой?

Сознание вины росло в душе Хидео стремительно, как молодой бамбук. К концу поминок его лицо было красным от сакэ, а сердце полно нежных чувств к несправедливо заброшенной жене. Он принял решение немедленно порвать отношения с любовницей. Если не положить им конец, могут пострадать слишком многие. Надо решительно поговорить с Фумико сразу по возвращении в Токио. Закурив сигарету, он поклялся сам себе, что так и сделает. Все кончено, хватит прятаться по углам и грязным гостиницам, это ниже его достоинства.

Ночью он нежно обнял жену и попросил у нее прощения, хотя ни в чем и не признался. Мисако не смогла удержать слез счастья. Значит, Хидео все-таки любит ее. Мать была права: мужья устают от любовниц, а жены должны уметь прощать.

Они лежали в постели в спальне Мисако. Обнимались и шептали нежные слова, как прежде, в самом начале их отношений. «Начнем заново», — сказал он и старался быть как можно нежнее. Все шло прекрасно, но лишь до тех пор, пока его руки не коснулись маленьких твердых сосков, под которыми не нашлось ничего похожего на пышные холмы, ставшие уже привычными. Ему не хватало страстных прикосновений и стонов, на которые была так щедра любовница. Одним словом, лежа рядом с женой, он никак не мог отделаться от мыслей о той, другой женщине.

Потом, когда Мисако уснула, Хидео сел, скрестив ноги, на татами и с наслаждением закурил. Вредно для здоровья, но так приятно… Вкус сигареты чем-то напоминал Фумико. Как ни старался он убедить себя, что любит жену, ее ласки не смогли доставить ему удовлетворения. Все было пресно, обыкновенно, скучно. Он вытянул руку с сигаретой, любуясь красным огоньком, оживляющим сумрак спальни. Прекрасный, волшебный и в то же время обжигающий, чреватый многими опасностями. Скверные привычки: и сигареты, и Фумико — а куда от них денешься?

10

Они встречались дважды в неделю: иногда шли в гостиницу, иногда устраивались в квартире подруги. Любовница Хидео оставалась все такой же веселой и соблазнительной, однако в последнее время стала предъявлять излишние требования, настаивая, чтобы он получил развод и женился на ней. Он чувствовал себя так, будто попал в медленно сжимающиеся тиски. Какой-либо скандал совершенно исключался: могущественный родственник мог прийти в ярость и от куда меньшего проступка. С каждым днем преступная связь с Фумико становилась все более опасной, но Хидео по-прежнему был не в силах провести без любовницы хоть сколько-нибудь длительное время.

Нельзя сказать, чтобы он не пытался. Несколько раз говорил ей, что им нельзя больше встречаться. Она тут же ударялась в слезы, и разговор всякий раз заканчивался в постели. С точки зрения Хидео, они подходили друг другу как любовники, но любовь ли это? Сам он не смог бы ответить, что же касается Фумико, у нее никаких сомнений не было. «Я люблю тебя», — то и дело повторяла она, давая понять при каждом удобном поводе, что хочет выйти замуж и необходимость ждать делает ее несчастной.

В середине ноября дядя устроил Хидео разнос по поводу какой-то мелочи, и молодому человеку стало ясно, насколько непрочно его положение в компании. Семейный скандал из-за Фумико наверняка положит конец всей его служебной карьере. Откладывать решение больше было нельзя.

Он устроил себе короткую командировку, оставив в конторе, где работала Фумико, записку, что не может прийти в понедельник. В среду она позвонила и потребовала встретиться тем же вечером. «Надо поговорить». Хидео вздохнул и начал что-то лепетать о срочных делах, но Фумико оборвала его. «Нам надо поговорить, — упрямо повторила она. — Ты же не хочешь, чтобы я явилась к тебе на работу?» Хидео пришлось согласиться. Они назначили встречу в семь, в том же кафе, что обычно.

Хидео немного задержался в офисе и пришел в семь двадцать. Фумико сидела за столиком в кабинке, подкрашивая свои чувственные губы. Взгляд ее был устремлен в зеркальце. Даже будучи в плохом настроении, Хидео испытал возбуждение при виде ее красной шелковой блузки с расстегнутым воротом.

— Прости, что опоздал, — буркнул он, садясь напротив.

Фумико поднялась со стула.

— Пойдем, — произнесла она с улыбкой.

— Ты не будешь ничего есть? — удивился он.

— Моя подруга уехала, у нас есть квартира. Там достаточно выпивки, и я уже позвонила в китайский ресторан, заберем заказ по дороге.

Хидео безропотно последовал за ней. Разговаривать в кафе было все равно неудобно, а есть ему хотелось. Поговорить можно и потом, вдали от лишних ушей. Покончить со всем этим раз и навсегда.

За ужином он заметил, что Фумико необычно мало ест и почти не притрагивается к своему виски с водой, да и вид у нее какой-то хмурый.

— Что с тобой сегодня? — спросил он, взяв ее за руку. — Тебе нехорошо?

— Говоря по правде, у меня большие неприятности. — Казалось, она вот-вот заплачет.

Хидео нахмурился и отнял руку.

— Опять начнешь про развод? — сердито бросил он. — Сколько можно? Я не могу, Фумико, понимаешь? Просто не могу. Все слишком запуталось. Думаю, пришло время расстаться и забыть друг о друге. Нам нельзя больше встречаться.

Вот и все! Наконец-то он это сказал. Твердо, по-мужски. Фумико разразилась потоком слез, но к слезам Хидео был заранее готов. Он встал из-за стола, отвернулся и закурил сигарету, сердито выдохнув облако дыма.

Утирая слезы платком, Фумико заговорила. Ее дрожащий голос звучал так тихо, что Хидео едва расслышал слова:

— Слишком поздно… я беременна.

— Что ты сказала? — воскликнул он в ужасе.

— Слишком поздно. Я беременна, — выговорила она уже тверже.

— Черт побери!

Фумико смело встретила его взгляд.

— Можешь сердиться сколько хочешь, — бросила она гневно, — но у меня в животе твой ребенок, и вина тут не только моя!

Хидео кипел от ярости, и ему понадобилась вся сила воли, чтобы сдержаться.

— Я сто раз спрашивал тебя, Фумико, — начал он тихо, но твердо. — Ты убеждала меня, что принимаешь меры предосторожности, что волноваться не о чем… А теперь что? Как мне это понимать? Ты решила поставить меня перед фактом, чтобы заставить развестись?

— Предосторожности! — фыркнула она. — Они не всегда действуют, я узнавала. При чем тут я? Или ты думаешь, я сошла с ума, что решила завести ребенка без мужа? Что скажет моя семья?

Хидео глубоко затянулся, сел за низкий столик и раздавил окурок в пепельнице.

— Что ты собираешься делать?

Фумико яростно сверкнула глазами.

— Что я собираюсь делать? — переспросила она сквозь сжатые зубы.

— Да, — холодно кивнул он. — Думаю, это резонный вопрос.

— А что ты собираешься делать, позволь тебя спросить? — взвизгнула она. — Или ты хочешь сказать, что я одна должна выкручиваться?

— Послушай, давай говорить спокойно. Крик тут не поможет. В конце концов, такое случается сплошь и рядом. Я могу дать тебе денег на аборт. На работе скажешься больной, наплетешь что-нибудь родным и поживешь пару дней в гостинице. На прошлой неделе еще все было в порядке, так что срок небольшой. Одним словом, никаких проблем, аборты сейчас — обычное дело.

Она снова принялась всхлипывать.

— Ты говоришь будто о какой-нибудь сделке. Тебе правда этого хочется?

— Да, — твердо ответил он. — Другого выхода нет.

— Значит, ты никогда не собирался на мне жениться?

— Фумико, — вздохнул он с раздражением, — сколько можно тебе повторять: не будь я женат, все было бы иначе. Я не в силах ничего изменить, понимаешь? Мой дядя ни за что не согласится, а он глава семьи и мой начальник. Неужели ты хочешь стать женой безработного?

— Я тебе не верю! — выкрикнула она истерически. — Если бы ты любил меня, то нашел бы выход. А ты посылаешь меня на аборт, просишь, чтобы я пошла к врачу и убила твоего сына, единственного, которого тебе, может быть, суждено иметь!

— Почему сына? Откуда ты знаешь?

— Как бы то ни было, это твой ребенок, и он вполне может оказаться мальчиком. — Фумико прижала руки к животу. — Я уверена, что так и есть, женщины всегда чувствуют… А твоя тощая фригидная жена вообще никого тебе не родит, уж это точно! Когда-нибудь ты состаришься, останешься один, и некому будет даже вспомнить о тебе после смерти. Вот тут-то ты и пожалеешь, что убил сына! Кто тогда тебе поможет — твой хваленый дядя?

Хидео молча прикрыл глаза. Потом встал, сунул руки в карманы и отвернулся.

— Извини, — проговорил он наконец, — я виноват. Голос его дрожал. — Дай мне время подумать, хотя бы немного. Я пойду прогуляюсь, скоро вернусь, обещаю.

Не оборачиваясь, он взял со стола пачку сигарет, вышел и закурил, ежась от ночного холода на металлических ступенях. В голове крутилось слово «сын». О наследнике он мечтал давно, но у Мисако, похоже, и в самом деле проблемы. Правда, она говорила, что доктора ничего не нашли, однако женаты они шестой год, а детей все нет. Хидео горестно покачал головой. Брак их, надо признать, не слишком удался. Мисако очень мила и неплохая хозяйка, но им никогда не было весело вместе, во всяком случае, так, как с Фумико, не говоря уже о сексе. Неужели он не может хоть немного порадоваться жизни? Тем не менее развод — это просто немыслимо. Мать ни за что не согласится, для нее слишком важно, что скажут люди. С другой стороны, ей всегда хотелось внуков. Может быть, если рассказать о ребенке, она смягчится? В конце концов, какая разница, кто мать, если это его ребенок, да и отношения со свекровью у Мисако сразу как-то не заладились. Жалко, конечно, причинять боль жене, она такая нежная… если узнает, не станет бороться, просто уйдет. Ну что ж, может, оно и к лучшему. Она должна согласиться на развод, потому что знает, как он хочет сына. С какой стати ему отвечать за неспособность жены родить?

Мысли метались, он тщетно пытался привести их в порядок. Докурив сигарету, раздавил ее каблуком и поднялся по ступенькам наверх. Приглушенный свет едва разгонял мрак. Стол исчез, вместо него на полу из татами была расстелена постель. Фумико вышла из ванной и остановилась рядом с футоном, почти обнаженная, лишь с полотенцем вокруг бедер. Ее грудь и плечи сияли, будто натертые маслом, длинные черные волосы струились по спине. Здоровая, сильная, похожая на туземку с какого-нибудь тропического острова. Приподняв руками полные груди, женщина повернулась к Хидео, словно предлагая их ему.

— Скоро они наполнятся молоком, — тихо произнесла она, опускаясь на постель.

Хидео встал на колени и нежно погладил лицо возлюбленной.

— Я не хочу, чтобы ты делала аборт, — сказал он. — Роди мне сына, будь моей женой. Мы обязательно что-нибудь придумаем. Я не смогу жить без любимой, моей маленькой мамочки.

Они слились в страстном поцелуе. Потом Фумико нежно прижала его голову к груди и стала укачивать, как младенца.

В течение положенных семи недель после смерти отца Кэйко приходила в храм каждый день: возносила молитвы, жгла благовония, обновляла чашечки с рисом на алтаре и ухаживала за цветами. Разглаживая алтарное покрывало или сметая пепел, Кэйко сдвигала урну с прахом, потом ставила обратно и отступала на шаг, оценивая эффект.

— Ну вот, — произносила она ласково, словно мать, беседующая с ребенком, — теперь все чисто и красиво.

Лицо старика улыбалось в ответ с фотографии, украшенной черной лентой. Кивнув ему, Кэйко отправлялась искать Тэйсина, чтобы обсудить повседневные дела. Веря, что дух покойного ждет семь недель, прежде чем отправиться в дальний путь, она торопилась поскорее привести в порядок его земные дела. Отец не успокоится, если храм не будет в надежных руках, а способности Тэйсина вызывали сомнение. Страшно подумать, как прошли бы похороны, если бы не своевременное присутствие монаха из Камакуры. Нет, за всем, что делает Тэйсин-сан, придется пока тщательно присматривать.

Кроме всего прочего, дочери настоятеля не давал покоя зловещий ящик с прахом, обернутый белым шелком.

— Я нашла останки, из-за которых все случилось, в комнате за алтарем, — сообщила она мужу за чаем. — Их не должно быть в храме, и я этого добьюсь!

С того дня, как отец согласился принять злополучный прах, он стал вести себя странно, что привело к трагическому исходу. Однако убрать урну без разрешения Тэйсина означало подорвать его авторитет. Это совершенно исключалось, тем более сейчас, когда она так старалась помочь толстяку преодолеть слабость и нерешительность.

— Пока я буду молчать, — продолжала Кэйко, — но потом, когда жизнь наладится, обязательно подниму вопрос. Если урну увидит Мисако, то с ней неизвестно что может случиться. Я уверена, что Тэйсин-сан возражать не будет. — Она в сердцах хлопнула ладонью по столу. — Хватит с нас мистики!

Добряк доктор с удивлением поднял брови, впервые увидев Кэйко столь решительно настроенной.

— Хай! Я понимаю, — произнес он, подражая ее тону, тоже хлопнул по столу и рассмеялся. Однако жена в ответ лишь натянуто улыбнулась.

С мужем и свекровью Мисако, прежде чем они уехали, Кэйко имела серьезный разговор. Пригласила их к себе на чай и откровенно объяснила ситуацию:

— Моя дочь испытала глубокое потрясение, оказавшись свидетельницей смерти деда. Мы с доктором Итимурой серьезно беспокоимся за ее здоровье и надеемся, что вы о ней позаботитесь. Мисако ни в коем случае нельзя волноваться. Мы рассчитываем, что к церемонии сорока девяти дней она полностью поправится. С вашей помощью.

Тогда, в Ниигате, Хидео согласно кивал, однако в свете последующих событий исполнить просьбу Кэйко едва ли представлялось возможным. На повестке дня стоял развод, и старания матери, обильно расточавшей любезности невестке, только раздражали неверного мужа. Еще большую досаду вызывало поведение самой Мисако: в ответ на его попытки обострить отношения она лишь улыбалась, избегая любых споров.

К тому же все обстоятельства были против него. Как мог он заявить жене, по-прежнему оплакивавшей деда, что намерен поменять ее на восхитительно сексуальную беременную любовницу шестью годами моложе? В то же время Фумико продолжала его донимать, не желая дожидаться не то что сорок девять дней, а и сорок девять часов.

Говорить с матерью или дядей было еще страшнее. Мать точно его не поймет. Прожив худо-бедно с невесткой пять лет, оказаться лицом к лицу с новой? Выехать из родительского дома просто немыслимо. Нельзя нарушать долг перед матерью, да и денег не хватит, чтобы устроиться хоть сколько-нибудь удобно. Тем не менее решимость Хидео жениться на Фумико не ослабевала. Она лучше подходила ему во всех отношениях, а главное, могла родить сына, без которого он уже не представлял себе будущей жизни. В тридцать пять лет пора иметь нормальную семью.

Внезапное потепление отношений между матерью и Мисако было совершенно некстати. Вдобавок у них появились общие интересы: племянница матери, двоюродная сестра Хидео, собралась замуж, и женщины только и делали, что обсуждали приготовления к свадьбе. За завтраком вместо привычного разговора о том, почему он так поздно вернулся, шло беспрерывное перечисление нарядов, которые должна будет сменить невеста в ходе торжества.

— Сначала, перед выходом к гостям, — возбужденно верещала матушка Имаи, — она переоденется из белого свадебного платья в праздничное кимоно. Боже мой, ты бы видела пояс оби, который ей преподнесли родители! Тканный вручную в Киото, стоит целое состояние! Потом, после первого блюда, она выйдет и снова переоденется — в европейское вечернее платье, длинное, до пят!

— И еще, — подхватила Мисако, — я слышала, что к вечернему платью у нее в прическе будут настоящие орхидеи!

— Ну что за глупая болтовня! — сердито бросил Хидео, однако женщины в ответ лишь дружно захихикали.

Он с досадой швырнул на стол палочки для еды и вышел. В последнее время все его замечания вызывали лишь смех. Что делать? Такая горячая дружба между домашними в его планы никак не входила, наоборот, он рассчитывал, что привычные склоки послужат удобным фоном для решительного наступления. И вот теперь эта дурацкая свадьба, из-за которой в семье тишь да благодать!

Отношения между Мисако и старшей госпожой Имаи и в самом деле становились все более искренними и доверительными.

— Ну что ты всегда такая серьезная, — увещевала старушка невестку. — Живи веселее, ты слишком часто задумываешься. Займись чем-нибудь интересным, заведи увлечение. У женщины тоже должен быть собственный мир, не только у мужчины.

Нельзя сказать, чтобы Мисако не старалась. Она совсем перестала укорять Хидео за поздние возвращения и не жаловалась, даже если он вообще не приходил ночевать. Старалась уделять больше времени себе, заниматься физическими упражнениями. По средам ездила на поезде в Олимпийскую деревню, построенную для Игр 1964 года, и плавала в бассейне, проводя таким образом целых полдня вне дома.

Она снова начала играть в теннис со своей подружкой Юрико. Они встречались каждую субботу. Госпожа Имаи была только рада. Здоровье Мисако понемногу поправлялось: она лучше спала, обходясь почти без таблеток, и ночные кошмары вместе с видениями остались в прошлом.

Хидео, конечно, не мог не доставлять ей беспокойство вечной раздражительностью, однако теперь, когда мать все чаще принимала сторону невестки, справляться с мужем стало куда легче. Хотя интимные отношения между супругами так и не возобновлялись после той ночи в Ниигате, Мисако убеждала себя, что после пяти лет совместной жизни некоторое охлаждение вполне естественно. Ей и раньше не было по-настоящему хорошо с Хидео в его доме с постоянно подслушивавшей матерью. Тем не менее она решила пойти к врачу, уже другому, и выяснить наконец, можно ли ей надеяться когда-нибудь родить. Доктор заверил, что никаких нарушений не видит, и велел ежедневно измерять температуру с целью определить лучший момент для зачатия. Он посоветовал молодой паре, когда нужное время наступит, снять номер на ночь в гостинице для любовников. «Вам нужна спокойная романтическая обстановка», — сказал он. Тогда Мисако чуть не прыснула со смеху, но у нее возникла идея предложить Хидео провести выходные где-нибудь на курорте с горячими источниками, где никто не будет таиться за перегородкой.

Конечно, временами она подозревала, что связь мужа с той женщиной продолжается, но старалась выбросить неприятные мысли из головы. Юрико, выслушав опасения подруги, лишь усмехнулась, мол, мужчины всегда одинаковы: их ничто не привлекает слишком долго. К примеру, покупают себе кучу снаряжения для гольфа или рыбалки, а через месяц-другой оставляют пылиться в углу. Она убеждала Мисако, что Хидео наверняка уже и думать забыл о женщине с уродливыми ногами и совместное романтическое путешествие должно решить все проблемы.

Мисако и самой не хотелось думать ни о чем неприятном. Если Хидео хмурился, она отворачивалась, если на его белой рубашке обнаруживались следы губной помады, говорила себе, что они давние, просто в прачечной плохо отстирали. Однако эта тактика успешно действовала лишь до того ноябрьского дня, когда молодую женщину посетило очередное видение, настолько яркое и ошеломляющее, что выбросить его из головы она никак не могла. Однажды вечером Хидео, как обычно, позвонил и сказал, что вернется поздно. Мисако со свекровью поужинали и сели смотреть телевизор. Мисако вязала свитер, время от времени бросая взгляд на экран. Передача ее не очень интересовала, свекровь же была в полном восторге и смотрела не отрываясь. Речь шла о злоключениях какой-то старушки с северного Хоккайдо.

В очередной раз подняв глаза от работы, Мисако остолбенела. Картинка на экране не имела ничего общего ни с сюжетом передачи, ни даже со звучащим диалогом. В высшей степени эротическая, она просто не могла быть показана в такое раннее время. Обнаженная женщина в постели на коленях и мужчина, стоящий перед ней. У женщины полные красивые груди, он — вылитый Хидео. Даже голубая рубашка та же самая, что муж надел утром. Он тоже опустился на колени, и любовники стали жадно целоваться. Мисако в ужасе вскрикнула и зажмурилась. Матушка Имаи, не отрываясь от передачи, возмущенно шикнула. Вновь открыв глаза, Мисако увидела на экране лишь прежнюю несчастную старушку, ковылявшую по глубокому снегу.

Мисако была абсолютно уверена, что узнала Хидео и женщина с ним была та самая. На этот раз лицо ее было видно достаточно четко, никого из сотрудниц мужа она не напоминала. Как такое возможно? Вот бы поговорить с Кэнсё, он единственный, кто способен что-то объяснить. Но разве можно говорить на такую интимную тему, как супружеская измена, с посторонним мужчиной? Совершенно немыслимо! А если попробовать посоветоваться со свекровью — не рассказывая ей всего, конечно, и тщательно подбирая слова?

— Как должна вести себя жена, если она уверена, что муж завел любовницу? — спросила она на следующий день.

Матушка Имаи подняла брови и вздохнула. Она прекрасно понимала, что у Мисако достаточно поводов для беспокойства.

— От этого не застрахован даже самый прочный брак, — покачала свекровь головой. — Ты же понимаешь, мужчины — они как дети. Наш Папа много лет назад, когда Хидео был еще совсем крошечный, тоже связался с какой-то гейшей. Впрочем, в те времена такое было обычным делом. Я просто не обращала внимания, и все быстро закончилось.

— А что делать, если жене трудно не обращать внимания? — не отставала Мисако. — Теперь ведь все иначе… То есть я хочу сказать, что они ведь женились по любви.

Свекровь фыркнула.

— Ох уж эти новомодные веяния… Так или иначе, жена все равно не должна обращать внимание. Кроме того, содержать гейшу в наши дни слишком дорого. — Она рассмеялась, припомнив ту старую историю. — Так что, считай, вашему поколению даже повезло.

— А если она не гейша, а просто какая-нибудь девчонка из бара, официантка?

Мисако самой очень нравилась эта идея. Девчонка из бара казалась куда безопаснее гейши.

Матушка Имаи от души расхохоталась. В последнее время она чувствовала себя совершенно счастливой и очень хотела, чтобы хорошие отношения с невесткой продолжались. Разговор следовало закончить на легкой ноте.

— Надеюсь, ты не подозреваешь Хидео? — игриво спросила она. — Ты что-то снова принялась задумываться. Даже если бы это было и так, можешь не волноваться. Ты не кто-нибудь, а законная жена. В семье Имаи не разводятся.

— Иногда меня беспокоит, что Хидео возвращается так поздно, — промолвила Мисако, не отводя глаз от чашки.

Свекровь снова расхохоталась.

— Глупости! Любому мужчине иногда приходится работать допоздна. Опять же, в последнее время он задерживается реже, всего раз или два в неделю. Где ему найти время на любовницу?

— Надеюсь, что так, — кивнула Мисако, закусив губу.

Они сидели за столом, между ними стояла раскрытая коробка с фигурным печеньем. Матушка Имаи обхватила ладонями чашку с чаем и, помолчав немного, заговорила:

— Мисако, я давно уже хочу тебе сказать… Все проблемы оттого, что у вас нет детей. Чего ты ждешь? Роди ребенка, и тебе вообще не о чем будет волноваться.

Глаза Мисако наполнились слезами. Слова свекрови попали как соль на открытую рану. Былая неприязнь вновь всколыхнулась в душе.

— Вы что, думаете, это я не хочу ребенка?

— Мне просто кажется, что вы с Хидео не слишком для этого стараетесь.

Матушка Имаи понимала, что выбрала небезопасную тему, но ничего не могла с собой поделать. Стараясь не встречаться с невесткой глазами, она протянула руку за печеньем.

В глазах Мисако вспыхнул огонь. Ей хотелось крикнуть во весь голос: «Какой жене захочется стараться, если свекровь вечно торчит под дверью?» Пересилив себя, она заговорила про недавний визит к доктору:

— Он сказал, что у меня все в порядке, но я хочу еще пойти к другому, чтобы знать наверняка.

Свекровь тут же нахмурилась.

— Так у тебя есть какие-то опасения? Месячные не вовремя или еще что-нибудь?

Выражение ее лица привело Мисако в бешенство. Мало того что подслушивает, так еще и лезет не в свое дело! Хотя достаточно было ответить отрицательно и закончить разговор, ей вдруг захотелось подразнить старуху.

— Не знаю, — пожала она плечами. — Потому и иду к доктору. Вдруг я вообще не могу иметь детей? В конце концов, мы женаты целых пять лет…

Старая госпожа Имаи напряженно выпрямилась. До сих пор подобная мысль не приходила ей в голову.

— Значит, ты считаешь, что это возможно?

В голосе ее прозвучало такое возмущение, словно речь шла о невесть каком преступлении.

Мисако снова пожала плечами. Потом закрыла коробку с печеньем.

— Такая вероятность всегда есть. Посмотрим, что скажет другой доктор.

Она встала и понесла печенье в буфет, пряча ехидную улыбку.

— Ну что ж, передай своему доктору, что ты должна родить! — яростно фыркнула госпожа Имаи, включая телевизор. — Сходи к нему поскорее и лечись, если нужно. У меня должен быть внук, и я не могу ждать целую вечность!

Мисако тихонько выскользнула на кухню и, прислонившись к столу, сложилась вдвое от беззвучного смеха.

11

Церемония по случаю сорока девяти дней должна была состояться в понедельник двадцать девятого ноября. Свадьбу назначили на субботу, двадцать седьмое, и Мисако собиралась выехать в Ниигату на следующий день. Ехать ей предстояло одной, поскольку Хидео был в командировке вместе с дядей, а свекровь оставалась, чтобы следить за домом.

Вопрос о разводе так пока и не был поднят, Фумико кипела от негодования, подозревая, что Хидео решил пойти на попятный. Он не звонил уже больше недели, и молодая женщина ударилась в панику.

Среда на неделе перед свадьбой пришлась на государственный праздник. Большинство учреждений не работало, жители Токио гуляли, наслаждаясь солнечной погодой. Молодому человеку, поглощенному личными неприятностями, хотелось побыть одному. Он сказался больным и валялся в постели до полудня, а потом, дождавшись, пока мать с Мисако отправятся в Гиндзу за покупками, спустился в столовую и включил телевизор. Около двух раздался телефонный звонок. К досаде Хидео, это была Фумико.

— Ты с ума сошла, звонить мне домой? — заорал он. — Я же предупреждал! Только все испортишь…

— Не шуми, — спокойно ответила она, — если бы подошла женщина, я не произнесла бы ни слова, просто повесила бы трубку или сказала, что ошиблась номером.

— Все равно, зачем рисковать. Что-нибудь важное?

— Важное? — усмехнулась она. — А как же, наш ребенок, куда уж важнее. Нам надо сегодня встретиться.

— Черт побери, Фумико! Я не могу; когда угодно, только не сегодня.

— Можешь. Я сейчас на станции Сибуя, недалеко от твоего дома. Приходи в «Русскую чайную» на верхнем этаже универмага «Даива».

— Говорю же тебе, не могу! У меня сильная простуда, я в постели, чувствую себя ужасно.

— Ты почувствуешь себя еще хуже, если я заявлюсь к тебе домой.

— Ты шутишь!

— Никаких шуток, Хидео-тян. Через десять минут я позвоню в дверь, так и знай!

— Проклятье! Ты знаешь, я не люблю угроз. Кроме того, встречаться так близко опасно, нас увидят.

Фумико рассмеялась.

— Глупости! Здесь такая толпа, никто не заметит. Приходи, я жду.

Хидео с грохотом швырнул трубку. Нельзя же в самом деле допустить, чтобы девчонка пришла домой! Чертыхаясь, он побежал наверх в спальню одеваться.

Место для парковки пришлось искать полчаса. В чайную Хидео вошел с каменным лицом, держа руки в карманах. Фумико сидела за столиком, отхлебывая русский чай из высокого стакана.

— Привет, дарлинг! — сказала она с улыбкой. От угрожающего тона не осталось и следа.

Хидео со вздохом опустился на табурет. Обычно Фумико начинала щеголять американскими словами, когда старалась смягчить ссору.

— Имей в виду, я не потерплю угроз! — запальчиво начал он. — Поняла?

— Извини, — снова улыбнулась она, — я не хотела, просто совсем извелась… Пожалуйста, не будь таким мрачным, ты привлекаешь внимание.

Хидео с силой прижал ладони к столу, стараясь успокоиться.

— Как же с тобой трудно… Поверь, я делаю все, что могу.

Подошла официантка, и Фумико заказала еще чаю и пирожных. Хидео подождал, пока девушка отойдет, и снова заговорил:

— Эта простуда меня доконает, а тут ты еще пристаешь. Я же сказал, что придется подождать, пока пройдут сорок девять дней и свадьба. Момент теперь неподходящий, разве не ясно? Не могу я сейчас взорвать эту бомбу. Нужно время…

— Время! — Фумико в бешенстве выкатила глаза. — Да для меня сейчас каждый день на вес золота! Сегодня сестра заметила, что меня вырвало в туалете, и тут же доложила матери. Пришлось сказать, что я отравилась устрицами. А что будет завтра? Мать у меня не дура. Что мне делать? Я все время нервничаю, а это нездорово, нервничать при беременности!

Официантка принесла заказ.

— Что-нибудь еще? — спросила она.

Фумико отрицательно покачала головой. Хидео достал сигарету и закурил.

— У меня есть план, — задумчиво произнес он, — но для него нужно время. Дай мне, пожалуйста, еще несколько дней.

— Сколько именно? — прищурилась она.

— Не так уж много. Мисако едет в Ниигату в воскресенье, и вечером мне удастся поговорить с матерью наедине.

— С матерью? — удивленно воскликнула Фумико, забыв об осторожности. — С какой стати ты собираешься говорить о разводе с ней, даже не поставив в известность жену? — добавила она уже тише, подавшись вперед.

— Ты не знаешь всех обстоятельств, — ответил Хидео, глубоко затянувшись и выпустив облако дыма. — Мать у меня очень добрая, хотя порой склонна впадать в истерику. В ее время было не принято разводиться. Я скажу ей в воскресенье, и тогда до среды она успеет переварить новость и прийти в себя. Мне во вторник нужно будет уехать по делам, а жена вернется только в среду.

— Не понимаю, к чему такие сложности, — надула губы Фумико.

— Сложность в том, — объяснил он, — что их в последние дни водой не разольешь. Если сказать сейчас, они будут заодно, и я окажусь в одиночку против двоих. Если же хорошенько подготовить мать, то к возвращению жены из Ниигаты она примет мою сторону, я уверен.

Фумико жевала пирожное, сосредоточенно обдумывая его слова.

— А если, — спросила она после долгой паузы, — твоя мать тебя все-таки не поддержит? Тогда, значит, мне придется ждать зря? Ты же сам говоришь, что они теперь ладят друг с другом, не то что раньше.

Задрав голову, Хидео выпустил дым в потолок.

— В том-то и дело. Перемирия долго не длятся. Просто мать жалеет Мисако и старается, как может, отвлечь ее от мыслей о смерти деда. Болтает все время о свадьбе племянницы, о тряпках и тому подобном. Если я заговорю о разводе с женой, она первым делом кинется к матери, и тогда все пропало. Надо подождать, а мать я уломаю, не беспокойся.

Он самоуверенно улыбнулся и, наклонившись, нежно взял Фумико за руку. Она все еще дулась, вертя в пальцах ложечку.

Одинокая женщина, устроившаяся за соседним столиком с чашечкой чая и сигаретой, с большим интересом наблюдала за парочкой. Судя по выражению ее лица, она нисколько не скучала без компании.

Утром в день свадьбы Мисако сходила в соседний салон красоты, чтобы сделать прическу и правильно надеть черное праздничное кимоно томесоде, в котором положено появляться замужним дамам. Она терпеливо стояла в крошечной примерочной в два татами, пока пожилая хозяйка заведения обматывала ее слоями шелка, ни на секунду не переставая болтать. Эта женщина владела салоном уже много лет и знала всех в округе. Старшая госпожа Имаи была хорошей клиенткой: она приходила каждую неделю и никогда не упускала случая обсудить местные сплетни, что составляло для хозяйки одну из главных радостей в жизни. Особенно когда новость пахла скандалом.

— Теперь глубоко вдохните, проверим, не затянула ли я оби слишком сильно, — велела она, поправляя богато вышитый пояс, обмотанный вокруг изящной талии Мисако. — Маа! Настоящее чудо! Какая дорогая вещь! Наверное, супруг подарил? — На лице ее мелькнула лукавая улыбка.

— Нет, — смутилась Мисако, несколько задетая личным характером вопроса.

— Тогда, должно быть, свекровь? Редкой души человек и отличная клиентка…

— Этот пояс — часть моего приданого, — неохотно объяснила Мисако. — Родители подарили на свадьбу.

— Маа! — не переставала восторженно щебетать хозяйка. — Просто загляденье! Видно, вы из хорошей семьи. Родом из Ниигаты, не так ли? И такая красавица…

Чопорно выпрямившись, Мисако не удостоила ее ответом, что совершенно не смутило говорливую сплетницу.

— Сегодня ведь свадьба племянницы госпожи Имаи?

Мисако вымолвила лишь краткое «да». Повисло молчание.

— Ваша свекровь мне много рассказывала, — вновь заговорила женщина. — Я уверена, что вы и ваш супруг будете самой красивой парой среди гостей. Он такой видный мужчина, куда там жениху, а вам так идет этот шикарный наряд! Такого шелка днем с огнем не отыщешь, да и носить кимоно так, как вы, мало кто умеет.

Мисако всегда раздражали шаблонные льстивые комплименты торговцев, а сейчас почему-то особенно. К сожалению, приходилось терпеть: оби должен быть завязан, как положено, а хозяйка салона слыла настоящим мастером своего дела. Молодая женщина вежливо кивнула и произнесла: «Спасибо».

— Ваш уважаемый супруг все такой же красавец, нисколько не изменился. — Слова сыпались как горох. — Я видела его в эту среду в «Русской чайной» в районе Сибуя… с ним сидела еще какая-то интересная дама, из таких, знаете, современных красоток. У них был, судя по всему, очень серьезный разговор…

Мисако окаменела, едва сумев скрыть потрясение. Она сразу поняла, о ком идет речь. В зеркале отражалось самодовольно-лукавое лицо сплетницы, продолжавшей трудиться над сложным узлом пояса.

— Да, я знаю, — солгала Мисако. — Это была моя подруга, мы вместе ходили по магазинам, и им пришлось меня дожидаться. Я хотела вернуть одну вещь и получить назад деньги, что теперь не так просто делается. Вот они с мужем и пошли в чайную, я сама им предложила, вы же знаете, как мужчины не любят ждать. Такая полненькая девушка, да?

— Да-да, довольно полненькая, — кивнула хозяйка разочарованно. Впрочем, подозрения ее не угасли: уж слишком фамильярно Хидео брал ту девушку за руку. — С таким бюстом, как у нее, нечего и думать о кимоно. Как ни затягивай грудь, настоящего изящества ни за что не добьешься. Когда приходит такая клиентка, у меня просто руки опускаются. Бедняжки, их теперь все больше, все, что им остается, — это носить европейскую одежду… — Она любовно поправила складки кимоно у Мисако на груди. — Ну вот, теперь хорошо. Вы выглядите очаровательно.

Во время свадьбы Хидео обратил внимание, что Мисако изменилась. Вела она себя как обычно, но смотрела на него иначе. В глазах появилась холодность, которой он никогда раньше не замечал. Настроение у молодого человека испортилось, в душе росло сознание вины.

Она знает, повторял он себе снова и снова. О Фумико, обо всем. По окончании торжественных речей Хидео покинул свое место за столом и присоединился к веселой компании мужчин, угощавшихся сакэ, пивом и виски на другом конце банкетного зала. Напился он в тот вечер так, что двоим приятелям пришлось везти его домой. Втащив бесчувственное тело в гостиную дома Имаи, они положили его на футон, расстеленный прямо там, чтобы не подниматься по узкой крутой лестнице в спальню.

Рано утром в воскресенье, в очередной раз возродившись из пепла, Хидео вышел к завтраку, старательно изображая хорошее настроение. Ему предстояло проводить жену до поезда. Не будь матери, он бы, конечно, попробовал отвертеться, но рисковать вызвать ее неудовольствие никак не мог. Только не сегодня.

Жена за завтраком молчала, вид у нее был какой-то вызывающий. Несколько раз, как показалось Хидео, в ее глазах даже мелькнуло что-то похожее на ненависть. Он ощущал растущее раздражение и с трудом сдерживал желание послать ее подальше.

В машине они ехали в ледяном молчании, пока Мисако не попросила остановиться у кондитерской лавки. Неожиданная просьба заставила Хидео потерять контроль над собой. Он выругался.

— Извини, — сухо проронила Мисако, не отрывая глаз от дороги, — я всегда захожу сюда перед поездкой в Ниигату. Как можно ехать с пустыми руками?

Хидео взорвался:

— Почему ты вечно оставляешь все на последнюю минуту? Знала же, что поедешь сегодня!

— Я всегда покупаю это печенье по пути на вокзал, и тебе это прекрасно известно! — отчеканила Мисако. Ей уже было все равно. — У тебя нет никаких причин для грубости. Хватит того, что ты выставляешь меня на посмешище перед всеми соседями, встречаясь с любовницей чуть ли не у нас дома! Ну как, хороши пирожные в «Русской чайной» в Сибуя?

Машина резко свернула в переулок и, взвизгнув тормозами, остановилась перед кондитерской. Молодую женщину бросило вперед, она едва успела защититься ладонями, чтобы не разбить лоб о ветровое стекло. Мисако яростно повернулась к мужу, встретив холодный презрительный взгляд.

— Не трудись меня провожать, — бросила она, доставая чемодан с заднего сиденья. — Ты, похоже, совсем спятил. Сама доберусь, без тебя.

— Ну и проваливай! — рявкнул он.

Мисако изо всех сил хлопнула дверцей. Хидео нажал на газ и умчался, кипя от злости.

— Мерзавец! — крикнула она вслед.

Какой-то прохожий глянул на нее с изумлением и пошел дальше с ехидной улыбкой. Постаравшись взять себя в руки, Мисако вошла в магазин. Появившись оттуда с коробкой печенья, она огляделась по сторонам. Такси нигде видно не было.

Токийский вокзал Уэно кишел людьми, напоминая гигантский муравейник. Пробираясь сквозь толпу, Мисако ощущала струйки пота, стекавшие по спине. Такси пришлось ловить не меньше четверти часа. К счастью, она позаботилась о билете заранее, почти месяц назад, да и тогда оставались лишь места в первом классе.

Миновав билетный контроль, она, запыхавшись, вбежала в здание вокзала и кинулась вверх по ступенькам на платформу, расталкивая людей. Кондуктор уже размахивал красным сигнальным флажком. Мисако едва успела заскочить в вагон между закрывавшимися половинками двери. Чемодан зажало, дверь дернулась и на мгновение раздвинулась, позволяя втащить его внутрь. Поезд пополз вперед. Мисако без сил прислонилась к двери. Четвертый вагон, а билет у нее в шестой. Она вздохнула и прикрыла глаза. Пробираться на ходу через два переполненных вагона, да еще тяжелый чемодан плюс хрупкая коробка в руках…

Внутренняя дверь оказалась тугой, пришлось удерживать ее плечом, держа коробку в одной руке и втаскивая чемодан. Весь вагон таращился на одинокую женщину, но никто не предложил помочь. Раскрасневшись от усилий и смущения, она боком протискивалась по узкому проходу сквозь густой сигаретный дым. Открыть следующую дверь оказалось еще труднее. Развернувшись, Мисако изо всех сил уперлась в нее спиной, когда вдруг давление резко ослабло. Поняв, что дверь удерживает чья-то рука, она повернулась… и обмерла, встретив улыбающийся взгляд монаха из Камакуры.

— О! Мисако-сан! Позвольте, я помогу… — Он ловко подхватил чемодан.

— Это вы! — Она раскраснелась еще пуще оттого, что в неловком положении ее увидел знакомый.

— Я вижу, вы едва не опоздали на поезд, — добродушно усмехнулся Кэнсё. — Присаживайтесь на мое место, передохните немного.

Пассажиры обернулись в их сторону, наблюдая за долговязым монахом и молодой женщиной. Со всех сторон слышались перешептывания. Сосед Кэнсё, сидевший у окна, встал и предложил обменяться местами.

— Спасибо, очень любезно с вашей стороны, — поклонилась Мисако, протягивая свой билет.

Мужчина посмотрел и замялся.

— Но… — осторожно заметил он, — вы едете в первом классе, а здесь второй.

— Ничего страшного, — воскликнула Мисако. — Пожалуйста, вы окажете мне большую услугу.

— Все-таки… — продолжал он сомневаться.

— Пожалуйста! Сэнсэй мой добрый друг, мне бы очень хотелось сидеть с ним рядом, — настаивала она. — Мне все равно, в каком классе ехать. Пожалуйста, возьмите.

— Ладно, если так, то спасибо вам. — Мужчина подобрал портфель и книгу, поклонился и пошел вперед по проходу.

Пассажиры снова зашептались.

Мисако с улыбкой устроилась возле окна. Хотя с утра все шло наперекосяк, теперь, похоже, счастье не обошло стороной. Вот так встреча! Наконец-то можно задать все вопросы, накопившиеся с того трагического дня, когда умер дедушка. Воспоминания заставили ее тяжело вздохнуть.

— Как вы себя чувствуете? — заботливо осведомился монах. — Устали?

— Немного, пока бежала на поезд. Теперь все в порядке.

Некоторое время оба молчали, разглядывая мелькавшие за окном виды.

— Как погода в Камакуре? — спросила Мисако, думая совсем о другом.

— Превосходная, — ответил Кэнсё, — в самый раз, чтобы любоваться горой Фудзи.

Вернувшись домой, он прилагал все усилия, чтобы выбросить из головы мысли о внучке покойного настоятеля, однако после слов «добрый друг», сказанных в его адрес, сердце радостно забилось.

— Как жизнь в Токио?

— Как обычно, — пожала плечами Мисако, вновь отворачиваясь к окну и опуская завесу молчания.

Ей пришло в голову, что их неожиданная встреча в поезде вовсе не случайность, как и тогда в саду Сибаты.

На самом деле на этот раз монах ничего не планировал. Был момент, когда он даже решил не ехать в Ниигату на церемонию: слишком уж сильной оказалась его привязанность к молодой женщине. Он инстинктивно чувствовал опасность и стремился освободить душу от ненужных пут. Как говорил Будда, «уступи вожделению хоть немного, и оно начнет расти, будто младенец во чреве матери».

Как правило, дзэнские священники не принимали обета безбрачия, несмотря на то что семья считалась помехой для обретения сатори. Они предпочитали заводить жен и привлекать их к хозяйственным обязанностям в храме, ведя нормальную семейную жизнь и одновременно располагая большим временем для исполнения профессионального долга. Однако Кэнсё избрал безбрачие, сделав своим домом храм в Камакуре, а семьей — сообщество монахов. Для человека с его внешностью и происхождением это был разумный выбор. Впрочем, решение далось нелегко, потребовались бесчисленные часы медитации, в течение которых он мучительно бился в уединении и тишине над тайнами мироздания и собственной личности. Чтобы обрести мир и внутренний свет в простой и тихой жизни, следовало выиграть борьбу с многочисленными мирскими соблазнами. Кэнсё хорошо понимал, что его одержимость паранормальными явлениями, теперь неразрывно связанная с образом очаровательной Мисако, грозит полностью разрушить привычное размеренное существование, но никак не мог отречься от того, что считал своим долгом по отношению к молодой женщине. Ведь он не только присутствовал при трагической смерти ее деда, но и отчасти был в ней виновен. Ему следовало не потакать опасным планам наивного старика, а решительно пресечь их. Ах, если бы знать заранее…

Городские кварталы мелькали за окном поезда, словно потемневшие мазки старой краски. Пассажиры понемногу занялись обычными делами: кто разворачивал пакеты с едой, кто, достав книгу или журнал, углубился в чтение, а некоторые, откинув голову, уже сладко похрапывали. Мисако и Кэнсё изредка перебрасывались вежливыми фразами, тонувшими в оживленной болтовне двух женщин по ту сторону прохода.

Ссора с Хидео и последующая спешка оставили у Мисако ощущение душевного и телесного дискомфорта. Пройдя в туалет, она расчесалась перед зеркалом и стала подкрашивать губы, с удивлением осознав, что чувствует себя куда увереннее, чем прежде. Как ни странно, в этом монахе с его странными светлыми глазами было что-то успокаивающее. Как там мать их называла… глаза иностранца? Нет, скорее обезьяньи: с золотыми крапинками и полные озорства.

Мисако вернулась на место, едва сдерживая улыбку.

— Интересно, наша встреча — тоже результат ваших мысленных волн? — шутливо спросила она. — Вы не звали, случайно, меня в этот поезд, как тогда в саду?

Густо покраснев, Кэнсё смущенно провел рукой по бритой макушке.

— Нет, нет, что вы! Я тоже удивился.

— Так или иначе, я рада вас видеть, — промолвила Мисако с неожиданной теплотой. — Должна сказать, что вы очень помогли мне тогда в Ниигате, с тех пор я стала гораздо лучше себя понимать.

— Ну что ж, если у вас есть еще вопросы, я весь внимание. — Монах с улыбкой оттопырил руками свои большие уши.

Мисако хихикнула, смущенно прикрыв ладонью рот. Когда приступ смеха прошел, она сложила руки на коленях и робко спросила:

— Вы не будете возражать, сэнсэй, если мы поговорим о том дне, когда с дедушкой случилось несчастье?

— А вы уверены, что стоит? — нахмурился Кэнсё.

— Просто… Вы, наверное, так же как и я, не поняли, что произошло.

Он задумчиво провел рукой по бритому черепу. Неудержимое любопытство тянуло его расспросить Мисако о ее воспоминаниях, тогда как внутренний голос твердил, что мрачное прошлое лучше оставить в покое. И все-таки, ощутив молодую женщину рядом с собой, вдохнув ее запах, такой свежий и чистый, и взглянув в большие доверчивые глаза, полные ожидания, монах не выдержал.

Сердце его сжалось, он наклонился и шепнул:

— Да. Особенно когда вы вошли в транс. У вас что-нибудь осталось в памяти?

— В транс? — удивилась Мисако. — Мне показалось, я просто упала в обморок.

— Это потом, а сначала…

— Вы уверены, что не ошибаетесь? — Ее глаза широко раскрылись от удивления.

— Уверен, — кивнул монах. — Ваше тело оставалось на месте, но разум и душа витали где-то далеко.

— Да, теперь, когда вы говорите, я вспоминаю, как смотрела сверху вниз, будто парила над мостом.

— И что же вы видели? — оживился Кэнсё. — Вы запомнили?

— Да, — кивнула Мисако и, помолчав, продолжала: — Я видела, как мы все трое стояли на коленях и молились. Видела алтарь и тот ящик, обтянутый шелком… и в то же самое время — девушку на мосту. Она сидела на корточках и складывала камни в платок. Собрала их в узел, взвалила его на плечи и завязала концы на груди… Потом наклонилась и упала в воду, словно ныряльщица за жемчугом с корзиной на спине. Я слышала всплеск и видела волны… и пузыри. И еще голубой лоскут, уходящий в глубину.

Кэнсё слушал как зачарованный. Мисако потупилась, разглядывая руки. После долгой паузы она вновь заговорила:

— Ей, наверное, было очень плохо, раз она выбрала такую смерть.

— Да, — прошептал монах.

Он не находил слов. Дать понять, что верит видению? Но не подвергнет ли он тем самым Мисако новым опасностям?

— Мисако-сан, надо отдавать себе отчет, что реальность увиденного вами доказать невозможно…

Как отличались его слова и весь тон от авторитетной лекции, прочитанной в саду! Мисако поняла, что верный друг и наставник отстраняется, оставляя ее в одиночестве.

— Вы так многому научили меня, — проронила она.

— Мне лестно это слышать, — смутился Кэнсё, — однако я всего лишь профан, недостойный давать уроки. Конечно, ваш дар поистине чудесен… с другой стороны, ослабленный организм, находящийся под воздействием стресса, может стать жертвой игры воображения…

Его слова жгли огнем. Мисако, побледнев, отвернулась и прикрыла глаза. Если даже он, ее друг и учитель, не верит в истинность видений, то ей впору обратиться к психиатру.

Монаха охватил стыд, плечи его поникли, взгляд потух.

— Мисако-сан, простите меня, жалкого труса. Я говорил так, потому что боялся ваших вопросов, на которые у меня нет ответов. В глубине души я верю, что увиденное вами имело место в прошлом… но что, если я все-таки обманываю себя и вас? Простите меня, пожалуйста!

— Это я должна просить прощения, — еле слышно шепнула она.

Монах закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Оставим извинения. Доживем до завтрашней поминальной службы и тогда посмотрим. Может, и стоит забыть обо всем, пока не произошли новые неприятности… — Его пальцы дотронулись до руки Мисако, еле заметно, словно бабочка на мгновение села на цветок, и это прикосновение успокоило ее больше, чем тысяча слов. Она поняла: истинный друг всегда должен делиться своими страхами и сомнениями.

С облегчением откинувшись на сиденье, она вновь заговорила, уже легко, даже чуточку игриво:

— В конце концов, у нас нет выбора: все равно о девушке в пруду больше ничего нельзя узнать. Ни кто она, ни откуда… даже когда умерла, и то неизвестно.

— Нельзя узнать? — переспросил Кэнсё и, не удержавшись, смешно пошевелил двумя пальцами, прикрыв их другой ладонью.

«Антенна», — поняла Мисако и вздохнула с улыбкой:

— Я бы с удовольствием от нее избавилась. Ничего, кроме неприятностей, она не приносит… да все новые и новые.

— Что, еще были видения?

После минутного колебания Мисако проговорила, опустив глаза:

— Да, просто ужасные. Про моего мужа, его любовницу и наш рассыпающийся брак.

Монах смущенно почесал выбритую макушку.

— Мне не хотелось бы встревать в вашу личную жизнь.

— Я так или иначе должна с кем-нибудь поделиться, а кто, кроме вас, способен поверить? Так что, если вы, конечно, не возражаете…

— Вы можете рассказывать мне все, что считаете нужным, — быстро поклонился он. Еще одна бабочка коснулась крыльями ее руки, вселив в душу уверенность.

Мисако прикрыла глаза, собираясь с мыслями, потом начала свой печальный рассказ:

— Видите ли, сэнсэй, наш брак с Хидео не был традиционным. Мы поженились, потому что любили друг друга…

12

Ничто так не греет душу немолодого человека, как признание со стороны окружающих. Сразу проясняется взгляд, свежеет кожа… Так думала матушка Имаи, улыбаясь своему отражению в зеркале над умывальником и пощипывая щеки, чтобы вызвать румянец.

Великолепное настроение было следствием грандиозного успеха, который она имела на свадебном торжестве. Застенчивость помешала большинству присутствовавших дам встать и взять слово, однако матушка Имаи не колебалась ни секунды. Сразу после официальных речей она поднялась с места и завела песню — сильным, красивым голосом. Никому из гостей не досталось таких бурных аплодисментов, к которым присоединился даже сын, хотя дома она редко слышала от него слово похвалы.

А теперь в доме появился еще и европейский туалет, который специально купил Хидео, чтобы позаботиться о матери, о ее больном колене! С пятницы, когда туалет установили, матушка Имаи успела все уши прожужжать сестре, хвастаясь обновкой и тем, как изменился сын, каким стал внимательным.

Поехав провожать жену на поезд, Хидео вернулся домой только к вечеру. Он вошел в столовую, где мать смотрела телевизор, и торжественно водрузил на стол большой бумажный пакет — набор полуфабрикатов для праздничного обеда сукияки. Прежде сын никогда не ходил по магазинам, но сегодня он был так мил, так почтителен…

— Только для нас двоих, — весело подмигнул он матери, — как в старые добрые времена. Помнишь, как Папа любил готовить? Сегодня шеф-поваром буду я. Не возражаешь?

Она не возражала, она была в восторге. Они сидели за обеденным столом друг напротив друга, между ними стоял горшок с сукияки. Хидео поразил мать своими кулинарными способностями, точно угадав, сколько сахара и соевого соуса нужно добавить к мясу и овощам. Обед превратился в настоящую праздничную вечеринку с горячим сакэ, веселыми шутками и дорогими сердцу воспоминаниями об ушедших годах.

— Ах, если бы твой отец мог нас видеть! — вздохнула матушка Имаи. Глаза ее наполнились слезами, голова немного кружилась. Выпив сакэ, мать всегда впадала в сентиментальность, и Хидео прилежно наполнял ее чашечку. — Он бы так порадовался… Совсем как в прежние времена. — Подперев щеку ладонью, она печально смотрела на сына. — Только вряд ли бы он одобрил, что вы с Мисако то и дело дуетесь друг на друга… и уж конечно, был бы разочарован, что у него нет внуков… Кстати, она говорила, что может вообще не родить. Страшно подумать! Хидео, неужели это правда?

Такого поворота он не ожидал. То, что мать сама затронула нужную тему, было неслыханной удачей, упускать которую он не имел права. Хидео поспешно придал лицу уныло-траурное выражение.

— Ох, бедный ты мой, — всхлипнула матушка Имаи, откидывая со лба отбившуюся прядь волос. — Что ж ты до сих пор молчал?

Облокотившись на стол, он обхватил голову руками.

— Я… я не хотел тебя огорчать, мама. И потом, до последнего времени сам еще думал, что все наладится. Теперь я потерял последнюю надежду, наш брак рушится. Мы с Мисако больше не счастливы вместе.

Его слова болью отозвались в материнском сердце.

— Вот, значит, почему вы все время ссоритесь.

Еще больше подогревая ее сочувствие, Хидео издал горестный стон, достойный актера кабуки.

— Ну что ж, — тяжко вздохнула мать, — если так, ничего не поделаешь. Тогда, чтобы не дать угаснуть нашему роду, тебе придется кого-то усыновить. У твоего младшего кузена Йоши трое мальчиков, если хочешь, я с ним поговорю…

— Нет! — гневно воскликнул Хидео. — Никогда! — Он ударил кулаком по столу, тарелки жалобно зазвенели, на скатерть выплеснулась лужица соуса. — Я хочу иметь собственного сына, и я его получу! Я здоровый мужчина, с какой стати наша семья должна страдать из-за ущербности моей жены?

Матушка Имаи прищурилась.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Я разведусь с ней и женюсь на нормальной женщине! — бросил сердито сын.

Помрачнев, мать отодвинула чашечку с сакэ.

— Что такое? Ты собираешься развестись?

— Да, — решительно кивнул Хидео. — Я давно уже думал об этом, а теперь решил. Мы не подходим друг другу, наш брак был ошибкой.

— Ты с ума сошел! — воскликнула она, не веря своим ушам. Хмель быстро улетучивался. — Сам женился по любви, а теперь рассуждаешь об ошибках. Жена не машина, чтобы ее менять. Женятся на всю жизнь!

— Мама, пожалуйста, не оставляй меня, сейчас твоя поддержка мне очень нужна! — Хидео наклонился и нежно взял ее за руку. — Я уже нашел подходящую девушку, не делай нас обоих несчастными.

— Ах вот оно что! — взревела мать, отдергивая руку. — Ты хочешь развода, потому что завел себе какую-то девку!

— Она не девка!

— Еще чего! Нет и еще раз нет! В семье Имаи разводов никогда не было и не будет! Имей в виду, Мисако прекрасно знает о твоей подружке, однако ни словом не обмолвилась о разводе. Можешь спать с какой угодно шлюхой, а жена есть жена! Подумай, что скажет дядя!

Хидео театральным жестом оттолкнул тарелку.

— Дядя? Что скажет дядя? — саркастически переспросил он. — Тебя только это и волнует! А на мое счастье наплевать?

Матушка Имаи плохо переносила гнев сына, тем более обращенный на нее. Она тут же сбавила тон:

— Сыночек, я конечно же хочу, чтобы ты был счастлив, но новая жена — не выход. Ты еще мало знаешь эту женщину, а вдруг у нее тоже не будет детей? Сам подумай, чего она стоит, если заводит роман с женатым мужчиной… Небось, какая-нибудь официантка?

— Скажешь тоже! — возмутился Хидео. — За кого ты меня принимаешь? Она очень приличная девушка.

Мать залилась слезами.

— Нет, я не позволю тебе поступить так с Мисако! Пусть она бесплодна, но старается быть хорошей женой и дочерью.

Мрачный как туча, Хидео поднялся с места, выпрямившись во весь рост.

— Имей в виду, — грозно предупредил он, — если ты пойдешь против меня, я все равно получу развод и оставлю этот дом! Сниму квартиру, а ты будешь одна, так и знай!

— Идиот! — Едва сдерживая истерику, мать вскочила. Сакэ выплеснулось на скатерть.

В ярости пнув стол, он заорал:

— Я идиот? Я просто мужчина, и мне нужна нормальная жена, а не холодная доска вроде твоей драгоценной Мисако. Женщина, которую я люблю, уже носит моего ребенка, и он должен быть законным. Или ты предпочитаешь ублюдка?

Оглушенная, мать без сил упала на стул, рыдая во весь голос. Хидео сорвал с вешалки куртку и выскочил из дома, ожесточенно хлопнув раздвижной дверью. Колокольчик бешено затрясся, вторя своим звяканьем жалобным всхлипываниям старушки.

С широкой улыбкой на лице Хидео вывел машину из гаража и покатил к табачной лавке, где был телефон-автомат. Фумико сразу схватила трубку.

— Привет! — возбужденно заговорил он. — Соври там что-нибудь и срочно приходи, я буду ждать, где обычно.

— Что случилось? — с тревогой спросила Фумико.

— Все в лучшем виде! Ты не поверишь, насколько удался разговор. К утру мать будет как шелковая! Дам ей повариться до завтра, и она примет мою сторону. С Мисако тоже никаких проблем, она меня видеть не хочет. Мы крупно поссорились, она, оказывается, все о нас знает. Я ее провожал, но она выскочила из машины и поехала на вокзал одна.

— Замечательно! Только дай мне полчаса: мать дома, и если я сразу выскочу, будет донимать вопросами. Потерпи немного.

— Так и быть, потерплю, — самодовольно усмехнулся он. — Тогда сразу скажи, что не вернешься, и поедем в гостиницу. Не хочу сегодня идти домой, хочу быть с моей сладкой девочкой. Я так соскучился…

Фумико радостно рассмеялась.

— О'кей, — ответила она по-американски. — О'КЕЙ!

Мерцающее пламя двух больших свечей на алтаре заставляло тень монаха дрожать и колыхаться на плотно задвинутых сёдзи. Тэйсин верил, что, согласно учению Будды, дух покойного Учителя не покидает место, где он жил, сорок девять дней. Завтрашний день был последним, и эта мысль погружала сердце официального преемника старого настоятеля в непроглядный мрак. Еще один рассвет, и близкие друзья Учителя вместе с его семьей придут в храм для последнего прощания. Снова будут приношения, ароматный дым, а потом прах настоятеля упокоится в могиле предков. Сейчас Тэйсин мог в последний раз пообщаться с Учителем наедине, прежде чем тот окончательно перешагнет грань неведомого. За обедом безутешный толстяк объявил Конэну, который теперь должен был стать его официальным помощником, и гостю из Камакуры, что проведет ночь у алтаря, и монахи склонили головы в знак одобрения.

Ночной мрак, заполнявший келью, разгоняли лишь слабые огоньки свечей. Тэйсин сидел, скрестив ноги, перед алтарем. Покойный улыбался с крошечной фотографии, будто кивая верному ученику. Не в силах успокоиться, монах все время ерзал. Он пробовал сидеть неподвижно, сложив большие пальцы рук, как делал Учитель, однако не выдержал и получаса.

— Отец, отец… Как мне жить без вас? Если я не справлюсь, то ваш дух не найдет покоя. Ваша дочь — бесценная помощница, но теперь, боюсь, она не станет так часто приходить в храм. Разве подобает мне, жалкой деревенщине, занимать ваше место?

Всхлипнув, он замолк, и в комнате вновь воцарилась тишина. Учитель все так же улыбался с фотографии, не предлагая ни совета, ни утешения. Закрыв лицо руками, Тэйсин принялся раскачиваться взад-вперед. Он собирался провести ночь в молитвах, но получались одни только слезливые жалобы. Глаза слипались, хотя до утра было еще далеко, и все силы уходили на то, чтобы не заснуть. Поняв, что больше не может подавить зевоту, Тэйсин чуть не заплакал от стыда.

— Не понимаю, как он мог оставить дела в таком беспорядке, — вздохнула Кэйко, глядя на мужа и Мисако, сидевших напротив за столом. Обедали поздно: доктор ездил принимать роды. — Я совсем не уверена, что Тэйсин-сан сумеет заменить отца. Следовало подготовить более достойного преемника.

— По-моему, ты не совсем права, — возразил доктор Итимура, подбирая палочками ломтик рыбы. — Твой отец был о нем высокого мнения, во всяком случае, вполне доверял… Жаль, что твои братья не вернулись с войны.

— Я не уверена, что кто-нибудь из них пошел бы по стопам отца, — покачала головой Кэйко. — Они мечтали стать летчиками, а не монахами. А Тэйсин, хоть и был всегда предан отцу как родной сын, едва ли готов принять дела.

— Бедный дедушка, — проговорила Мисако, подкладывая в чашки горячий рис. — Ему надо было усыновить кого-то из племянников. Разве среди кровных родственников не нашлось никого, кто согласился бы продолжить фамилию Танака?

Кэйко с поклоном приняла чашку и вновь вздохнула.

— То поколение все сгинуло на войне. Двоюродные братья тоже погибли… Не помню никаких разговоров об усыновлении, но после войны, когда я овдовела, дедушка хотел, чтобы я вышла замуж за священника. — Она с улыбкой взглянула на мужа. — Мой выбор был для него большим разочарованием.

Доктор Итимура, высокий мужчина с интеллигентным лицом и пышными седыми волосами, зачесанными назад, шутливо поклонился.

— Очень тебе благодарен.

— Ты хочешь сказать, что вышла замуж вопреки желанию семьи? — спросила Мисако.

— Ну, я бы не стала так формулировать, — нахмурилась Кэйко, — однако дедушка был явно расстроен. Выйди я за священника, он стал бы формально членом семьи Танака и официальным преемником. Так обычно и делается, но мать приняла мою сторону. Отец уступил, хотя мечты своей не оставил. Он сказал мне однажды, что надеется выдать за священника тебя.

— Меня? — с удивлением воскликнула Мисако.

— Ну да, — улыбнулась мать. — Разве ты не помнишь, как он возражал против того, чтобы ты ехала учиться в Токио? А когда все-таки уехала, Тэйсин-сан и стал преемником.

— Мне он ничего такого не говорил, — подняла брови Мисако.

Кэйко рассмеялась.

— А что с тобой говорить? Вас с подружками интересовало только американское кино да болтовня про любовь.

— А как получилось, что и я ничего не знал? — спросил доктор Итимура, прожевывая рис.

— Потому что, дорогой мой, не было смысла тебе говорить. Мужчины всегда заодно. Ты представляешь, какая жизнь ждет жену священника? Работать с рассвета до заката, вечно считая гроши, тем более в наши дни! Вот почему после войны мать посоветовала мне принять твое предложение, и была права. Мне досталось счастье, неужели я захотела бы меньшего для собственной дочери?

— Век живи, век учись, — усмехнулся доктор, подливая сакэ в чашечку жены. — Впрочем, мне кажется, что ты и замужем за мной немало трудишься в храме, каждый день там бываешь. Тот же Тэйсин-сан, похоже, все больше попадает под твое влияние. А что дальше?

— Ну… — задумалась Кэйко. — Сейчас я езжу в храм, в основном чтобы поклониться праху отца и обновить цветы на алтаре. Иногда спрашиваю Тэйсина, как идут дела. В общем, он справляется, хотя пока еще не осознает, что теперь отвечает за все. Я уговаривала его переселиться в комнату настоятеля, но он отказывается, говорит, недостоин.

— Ему требуется время, чтобы обрести веру в себя, — предположил доктор Итимура.

Кэйко с сомнением поджала губы.

— Может, ты и прав… Вчера я была довольно резка с ним: сказала прямо, что не ему беспокоиться о мелочах, он теперь во главе и должен осознавать свое место. Только и делает, что возится с едой, а на кухне нужна женщина.

— Мама, как можно ругать его, Тэйсин-сан такой… — вскинулась Мисако.

— Должен же кто-то объяснить ему, как обязан вести себя настоятель!

— Ты так и сказала? — Доктор Итимура переглянулся с Мисако.

— Ну, не совсем так, просто сказала, что он должен быть сильнее и больше брать на себя ответственность. На самом деле ему нужна хорошая жена, прихожане давно об этом говорят, а он лишь отмахивается.

— Может, ему не хочется жениться, — пожала плечами Мисако.

— А с какой стати? — фыркнула Кэйко. — Тэйсин-сан — нормальный мужчина. Он слишком робок, но если найти подходящую женщину…

Мисако прыснула со смеху.

— Интересно, он сам догадывается о твоих планах?

— Разумеется, ему известно, чего хотят прихожане. Двум монахам со всеми хозяйственными делами не справиться. Когда им обоим приходится отлучаться, за храмом некому следить. Женщина разрешит все проблемы. Тэйсин-сан мог бы целиком отдать себя служению. Короче, если дела пойдут хорошо, после Нового года я поступлю так же, как в свое время моя свекровь: подберу подходящую девушку из крестьян, у меня есть кое-кто на примете. Здоровую, работящую и молодую: дети храму тоже не повредят.

Доктор Итимура и Мисако дружно расхохотались.

— И нечего смеяться! — одернула их Кэйко. — Я нисколько не шучу.

Поздно ночью над Сибатой заклубились черные тучи, принесенные ледяными массами воздуха с материка. Трепещущие деревья, подчиняясь жестокой силе, неохотно расставались с красочным осенним нарядом. Порывы западного ветра гнали крутящиеся листья по темным улицам, оставляя немногие мокнуть в лужах, а остальные выметая на опустевшие рисовые поля за чертой города.

Мисако мирно спала под родительским кровом, уютно свернувшись калачиком в теплой постели. Перед самым рассветом ей приснился сон, будто ее тело без всяких усилий поднялось и вылетело в предрассветный сумрак, колышась, словно длинный шелковый шарф, под порывами ветра. Силуэты зданий и деревьев туманными призраками проносились мимо: вот проплыла внизу знакомая дорожка, появились и остались позади тяжелые двери из темного дерева… Она смотрела прямо на алтарь, где дед улыбался с фотографии, обвитой черной лентой, рядом с погребальной урной. Неподалеку на татами спал младенческим сном толстяк Тэйсин. Пламя почти догоревшей свечи колыхалось и тонуло в блестящей лужице расплавленного воска.

Огонек мигнул в последний раз и потух. На верхней ступеньке алтаря возникла темная человеческая фигура. Казалось, она вышла из фотографии, из урны с прахом. Шагнула к скорчившемуся на циновке монаху, приблизилась… Лицо призрака отливало той же сероватой бледностью, что и в гробу семь недель назад.

Тень нависла над спящим Тэйсином, задержалась на мгновение и расползлась облаком тумана, оседая и словно втягиваясь в неподвижное тело монаха. Все происходило медленно, подобно движениям в классическом спектакле театра Но. Тэйсин поднял голову и обернулся. Кустистые белые брови, старческие слезящиеся глаза, легкая улыбка застыла на бледных синеватых губах. Он подался вперед, раскрывая руки в объятиях…

Мисако проснулась с криком, вся в поту. Сначала казалось, что она все еще у алтаря. В холодном воздухе мерещились клубы дыма от горящих благовоний. Лишь сев в постели, она узнала знакомые стены спальни, освещенные сероватым светом раннего утра.

Холод в спальне был настоящий, такого не случалось даже зимой. Зябко передернув плечами, Мисако потянулась за байковым халатом и случайно задела лицо рукавом ночного кимоно. Тщательно выстиранное еще накануне, теперь оно источало сильный аромат курительных палочек. Не веря своему обонянию, она собрала ткань в комок, уткнулась в него носом и вздрогнула от головокружительного сладкого запаха, напоминавшего о смерти. Волосы, кожа — все пропахло храмовыми благовониями.

Мисако с отвращением выскочила из постели и поспешила в ванную, поначалу даже не вспомнив о ночном кошмаре.

Проснувшись в пустом темном зале, Тэйсин почувствовал себя разбитым и продрогшим до костей. Левая щека его покраснела, на ней отпечатался плетеный узор татами. Потирая ноющие плечи, он поднялся на колени и только тогда вспомнил, что он здесь делал. Приступ острого стыда заставил его покаянно бухнуться головой в пол. Застыв в таком положении, монах предался горьким мыслям. Мало того что он показал себя недостойным памяти Учителя, так еще и теперь, проспав чуть ли не всю ночь, по-прежнему ни на что не способен. Никогда в жизни несчастный преемник настоятеля не ощущал такой смертельной усталости. Если к рассвету не удастся хоть немного прийти в себя, то он просто не сможет провести заупокойную службу.

Собрав все силы, Тэйсин поднялся и, с трудом переставляя ноги, поплелся к двери. Опершись на притолоку, долго отдыхал, потом направился по коридору к спальне настоятеля. Там вытащил из стенного шкафа футон, как мог расстелил его и вскоре уже спал как убитый, натянув на себя стеганое одеяло.

13

С тех пор как скончалась супруга старого настоятеля, в храмовой кухне хозяйничал исключительно Тэйсин. Утреннее солнце еще только собиралось стряхнуть с себя сумрачную пелену, а толстяк уже вовсю возился с горшками и сковородками, счастливо напевая себе под нос.

— С добрым утром, Конэн-сан! — неизменно жизнерадостно восклицал он при виде младшего священника, сонно бредущего через ярко освещенную кухню к звоннице.

Тот обычно ограничивался кивком и неразборчивым бурчанием. В отличие от Тэйсина его тело не спешило оживать после ночного сна, и все силы уходили на то, чтобы вставить ноги в сандалии и нашарить в рукаве утреннюю сигарету, прежде чем переступить сумрачную границу, разделяющую смерть ночи и рождение нового дня.

Однако сегодня, к его удивлению, кухня оказалась пустой и темной. Конэн застыл на пороге, напряженно вглядываясь в полумрак. На его памяти был лишь один случай, когда Тэйсин не смог продемонстрировать свое магическое действо с огнем, водой, ножами и кастрюлями. Тщательно выскобленные деревянные доски и ряды полок с аккуратно расставленной посудой казались безжизненным памятником ушедшему прошлому. Ни горшка с рисом, уютно пыхтящего на плите, ни острых запахов соевой пасты мисо и лука, ни радостного «с добрым утром»… Конэн снял с крючка у двери непромокаемый плащ и шагнул в сырую темноту ночи. Задержавшись на крыльце, привычно закурил.

— Тэйсин-сан, должно быть, совсем вымотался, — пробормотал он, сделав две глубокие затяжки.

Видно, просидеть всю ночь над прахом оказалось для толстяка слишком тяжелым испытанием. Загасив двумя пальцами сигарету, монах сунул остаток обратно в рукав и решительным шагом двинулся через двор к башне. Надо спешить: если Тэйсин еще не встал, рис придется ставить самому. Сегодня сорок девятый день, скоро в храме будет не протолкнуться, а между тем дел еще навалом, и ни одну мелочь нельзя упустить. Решительно набрав в грудь воздуха, он начал взбираться по узкой лесенке.

Барахтаясь на поверхности сна, Тэйсин беспомощно наблюдал сменявшие друг друга знакомые и незнакомые миры. Маленький мальчик — и это был он — сидел на полу перед листом рисовой бумаги и наносил на белоснежную поверхность влажные черные мазки большой кистью. Рука отца направляла его руку. Отца? Не может быть. «Ты не отец, мой отец простой крестьянин!» Слова отражались эхом в его голове, он метался в постели из стороны в сторону, отпихивая от себя жаркое одеяло, повторяя их снова и снова… Теперь он был младенцем, упитанным сонным младенцем, примотанным к спине маленькой девочки. Она мерно раскачивалась взад-вперед, напевая колыбельную песенку. Голос сестры, такой уютный, такой родной. Такая знакомая мелодия… «Тоёко-тян», — прошептал он, уткнувшись лицом в ее густые черные волосы, вдыхая их аромат, чувствуя руки девочки, поддерживающие его тело. Взад-вперед, взад-вперед… спи, усни… Сладкие воспоминания вдруг вытеснил резкий голос женщины, лежавшей рядом в постели. Он повернулся к ней и обмер: перед ним была жена старого Учителя. Он попытался растолкать ее, напомнить, что пора готовить завтрак, но тут все снова изменилось. Его собственная мать стояла на коленях и трясла мальчика за плечо. «Вставай, лежебока! — повторяла она. — Вставай!» Прежняя женщина куда-то исчезла, и он вновь ощутил прилив радости, слыша родной голос. Мать умерла давно, ему еще не было и шестнадцати, и вот она — сидит у постели, полная и улыбающаяся, в знакомом домашнем кимоно. И вновь ее смех, и пухлая рука на плече. «Я сготовила на завтрак такую вкуснотищу, а ты спишь как сурок. Вставай, лежебока, а то все проспишь!» Она снова встряхнула сына, и ее смех рассыпался колокольчиками…

Тэйсин рывком сел в постели.

— Мама!

Звук отозвался эхом от стен пустой спальни, но… что это? Пахнет свежесваренным рисом! Он протер глаза, ожидая увидеть стены крестьянской хижины. Потом, вздохнув, поплелся в туалет, постепенно сознавая, где находится. Сны, всего лишь сны, подумал он, наклоняясь над умывальником, и только тут вспомнил, какое преступление совершил прошедшей ночью. Прах сегодня перенесут в гробницу семьи Танака, а он, недостойный, оказался не в состоянии даже проститься с Учителем как подобает. К горлу подступил комок, в глазах потемнело. Безуспешно пытаясь удержаться за край раковины, Тэйсин застонал и тяжело осел на пол. Монах из Камакуры нашел его лежащим без чувств в луже рвоты.

С трудом разлепив веки, он пригляделся. Над постелью маячила знакомая сутулая фигура. Смутно припомнилось, как двое монахов, согнувшись над грузным телом, тащили его по коридору. Тут же всплыло в памяти и остальное. Он сел и глухо зарыдал, обхватив голову руками.

— Не расстраивайтесь так, — мягко произнес высокий монах. — Вы пережили сильное потрясение.

— Мне стыдно за свою слабость, — всхлипывая, выговорил Тэйсин.

— Нет, нет, не стыдитесь. Бывает, что лучшие из лучших теряют силы. Вы придете в себя, и все наладится.

— Я никогда не приду в себя. — Толстяк с отчаянием взглянул на Кэнсё. — Я подвел тех, кто на меня надеялся. Я слаб душою и во всем полагаюсь на Кэйко-сан. Мне не удалось даже заставить свое жалкое тело бодрствовать рядом с прахом Учителя.

Кэнсё принял формальную позу, положив руки на колени. На лице его застыло каменно-непроницаемое выражение, голос звучал тихо и строго:

— Тэйсин-сан! Перестаньте себя жалеть, будьте мужчиной. Учитель избрал вас, чтобы занять его место, и должным образом подготовил. Его мудрости нельзя не доверять. Вам следует лишь разглядеть в себе те качества, которые смог увидеть он. Учитель оказал вам высокое доверие, поверьте и вы в себя. Примите его волю и делайте то, что должно.

Высокий монах поклонился, встал и вышел из комнаты. Тэйсин сидел ошеломленный сказанным. Слова Кэнсё проникли в самую глубину сердца, наполнили его неведомой энергией. Впервые в жизни душевная боль не вызывала мучительного чувства голода. Он медленно поднялся на ноги и пошел в главный зал к алтарю, даже не заметив младшего монаха, который мыл пол у входа в ванную, и не расслышав, как тот звал его по имени. Из кухни тянуло съестным, но ему было все равно, перед глазами стояла лишь ободряющая улыбка Учителя на старой фотографии, обвитой черной лентой. Едва взглянув на нее, он упал ничком, распростершись перед алтарем.

В зале стояла мертвая тишина. Россыпи цветов и аромат благовоний дополняли друг друга в немой гармонии. Тэйсин молча молился, прося прощения и давая все новые и новые обеты. Облака дыма поднимались кверху, обретая причудливые формы. Большая хризантема медленно роняла лепесток за лепестком, они усыпали алтарь, словно снежные хлопья, и еле слышный шум от их падения напоминал мерные шаги призрака.

Доктор Итимура с женой и дочерью приехали в храм к восьми часам. Узнав, что Тэйсину стало плохо, доктор собрался осмотреть больного и был очень удивлен, увидев его в полном священническом облачении.

— Вам надо лежать в постели, Тэйсин-сан, — покачала головой Кэйко. — Службу может провести и Конэн-сан. Люди поймут вас и не осудят, от болезни никто не застрахован.

Тэйсин позволил измерить себе давление и прослушать сердце, однако ясно дал понять, что ложиться в постель не собирается.

— Давление сильно повышено, — заметил доктор. — Ваш обморок меня очень тревожит. Боюсь, я должен настоять, чтобы вы отдохнули.

— Извините, я никак не могу, — поклонился монах. — Кроме того, мне уже лучше.

Кэйко раздраженно поджала губы.

— Вы очень бледны и выглядите совершенно больным, — сказала она. — Ложитесь сейчас же!

— Нет, — отрезал Тэйсин с необычной для него твердостью. — Благодарю вас за заботу, но я должен принять участие в заупокойной службе. Уклониться от нее для меня просто немыслимо.

Кэйко закусила губу. Нет, не стоило так резко говорить с ним тогда, подумала она. С другой стороны, речь шла вовсе не о том, что он должен немедленно, еще не выздоровев, взвалить на себя всю ответственность! Доктор Итимура, очевидно, подумав о том же самом, неодобрительно взглянул на жену и покачал головой.

— Ну что ж, Тэйсин-сан, как хотите, — вздохнула она. В храме уже толпились прихожане, и продолжать дискуссию при посторонних значило потерять лицо. Служба была назначена на десять.

— Что бы ты ни говорила, как бы его ни оправдывала, все равно это ужасно! Я знаю, ты любишь Хидео, и все-таки нельзя так баловать сына! Ты его совсем испортила, и вот результат. Эгоизм и себялюбие, больше ничего. Мне очень жаль тебя расстраивать, но даже старшей сестре я должна сказать прямо, что не намерена благословлять то, как твой сын собирается поступить с женой. Просто скандал!

Старая госпожа Имаи сидела в европейской гостиной своей сестры, и на лице ее отражались все горькие истины, которыми осыпала ее собеседница над чашечками английского фарфора. После вчерашней размолвки Хидео вернулся лишь рано утром. Мать снова попробовала вразумить его. Он не удостоил ее ответом, быстро переоделся и убежал, не стал даже завтракать. Когда дверь за сыном захлопнулась, госпожа Имаи погрузилась в глубокое уныние.

Не в силах больше переживать в одиночку, она решила нанести ранний визит сестре и направилась к ней, как только смогла привести себя в порядок. В течение получаса, подавленно съежившись на заднем сиденье такси, безутешная мать убеждала сама себя, что поступает правильно, хотя вовсе не была в этом уверена.

«Мужчина не способен понять, что приходится переносить женщине, особенно в моем возрасте. Взвалить мне на плечи такую ношу, а потом оставить одну — как это жестоко! Молодая и то бы не выдержала».

Сестры сидели на массивных мягких стульях за кофейным столиком французской работы. По возрасту они отличались всего на четыре года, но казалось, что на все десять. Младшая была стройнее и богаче одета, на пальце ее, демонстрируя состоятельность мужа, сиял бриллиант в два карата. Дверь предусмотрительно заперли, чтобы не дать служанке подслушивать. Хозяйка дома, разумеется, знала о повышенной нервозности сестры, но, услышав неожиданную новость, не смогла сдержать чувства.

— Какой ужас! Как можно так обращаться с молодой женой! — воскликнула она, невольно подумав об опасностях, подстерегавших ее дочь, только что вышедшую замуж.

Госпожа Имаи вздрогнула, только сейчас осознав, какую совершила ошибку. Не следовало выкладывать сестре все. Вначале она собиралась сказать только, что Хидео хочет развестись из-за бесплодия жены, но увлеклась подробностями и сболтнула про беременную любовницу.

— Ужасно! — не унималась сестра. — Хидео ведет себя как избалованный ребенок. Надеюсь, ты все сказала ему по этому поводу?

Несчастная госпожа Имаи размазывала по лицу слезы кружевным платком, бормоча, что ей стыдно, но она ничего не может поделать.

— Если я не дам согласия, — всхлипывала она, — он сказал, что все равно разведется, женится на той женщине и уйдет из дома. Тогда я останусь совсем одна, а ты знаешь, что я такого просто не выдержу. — Ее губы дрожали, слова трудно было разобрать. — Я не могу оставаться одна, с самого детства, ты же помнишь. Папы больше нет, как я буду жить?

Сестра вскочила со стула и возбужденно забегала из угла в угол.

— Какая подлая угроза! Как он мог! Не понимаю, что случилось с молодым поколением. У них нет никаких ценностей, никакого чувства ответственности. В прежние времена сын ни за что не сказал бы такого матери.

Госпожа Имаи смотрела на нее с жалким видом.

— Что я могу поделать? Да, я испортила Хидео, разбаловала его… Ты ведь знаешь, у меня был выкидыш, потом умерла моя новорожденная девочка, а когда родился мальчик, я была так счастлива… Он все, что у меня есть.

Услышав призыв к сочувствию, сестра помрачнела. У нее самой не было сына, только две дочери.

— А что думает Мисако-сан? — спросила она.

Госпожа Имаи вновь залилась слезами.

— Не знаю. Сын ей ничего еще не сказал. Она вчера уехала в Ниигату, а разговор у нас с ним был вечером.

— Невероятно! — возмущенно фыркнула сестра, продолжая мерить шагами комнату.

— Сегодня сорок девятый день после смерти ее деда, она вернется в Токио завтра-послезавтра. — Госпожа Имаи снова прижала к глазам скомканный платок. — Как мне теперь смотреть в глаза невестке?

Младшая сестра достала из буфета пачку бумажных салфеток и бросила на стол рядом с чашками.

— Возьми, а то нос натрешь, покраснеет, — сказала она уже мягче, садясь напротив. — Послушай, в этом деле ты должна принять сторону Мисако-сан. Теперь она твоя дочь. Разве ее вина, что она не может забеременеть? Наверное, она сама страдает больше тебя. Стой за нее горой и не обращай внимания на пустые угрозы Хидео. Все это чепуха. Ты думаешь, просто в наши дни снять нормальную квартиру? Он столько наверняка не зарабатывает. Не позволяй ему обвести себя вокруг пальца, будь сильной!

Госпожа Имаи шумно высморкалась.

— А как же ребенок? — тихо произнесла она. — Та женщина беременна от Хидео, он сам сказал. Это мой внук…

— Ну можно ли быть такой наивной! — всплеснула руками сестра. Она взяла чайник и принялась подливать чай в чашки. — Даже не думай! Откуда ты знаешь, что она в самом деле беременна? Нельзя всему верить. Обычный трюк, чтобы заставить мужчину жениться, только и всего. Где доказательства, в конце концов? Нет никакого ребенка, и к гадалке не ходи.

— Нет ребенка?.. — повторила госпожа Имаи. Потом повесила голову и разразилась рыданиями.

На службу по случаю сорок девятого дня ни дочь, ни внучка покойного кимоно надевать не стали. Кэйко была в темном деловом костюме, Мисако — в черном платье с длинными рукавами, расширявшемся книзу. Стоя на коленях во время молитвы, она выглядела в нем особенно элегантно. Узкий белый воротничок придавал ей скромный и невинный вид, делая похожей на школьницу. Кэнсё был настолько восхищен, что не мог удержаться и то и дело украдкой посматривал в ее сторону. Ему показалось, что в прекрасных глазах Мисако появилось что-то новое, какое-то особенное сияние. Однако всякий раз, когда он смотрел, взгляд молодой женщины был обращен на Тэйсина.

В самом деле, сколько Мисако ни старалась, ей не удалось в тот день сосредоточиться на ритуале так, как того заслуживала память деда. Мысли о старике и о годах, проведенных вместе, посещали ее лишь на мгновение, тут же улетая, словно мелкие пташки, которые редко задерживаются на одной ветке. В то же время кошмар прошлой ночи, когда призрачная фигура покойного слилась с телом спящего монаха, никак не выходил из головы. Все было так реально, так убедительно! Слушая, как преемник настоятеля, обратившись к алтарю, читает нараспев сутру, Мисако не могла оторвать взгляд от его спины, будто ожидая, что к ней обернется родное улыбающееся лицо. Страх, испытанный прошедшей ночью, все еще сжимал сердце. Стоит ли рассказывать Кэнсё?

А с самого утра не переставая моросил холодный дождь. Храмовое кладбище представляло собой пропитанное влагой пространство, набитое до отказа людьми, цветами и молитвенными принадлежностями. Песнопения уже стихли, но голубоватые облака ароматного дыма продолжали подниматься к беспросветно серому небу. Переговариваясь вполголоса, люди начинали расходиться, сбиваясь в небольшие группки. Насилу прервав бесконечную беседу с двумя пожилыми прихожанками, Кэйко извинилась и поспешила в храм, чтобы проследить за приготовлениями к обеду.

Кэнсё отыскал взглядом Мисако. Они с Тэйсином стояли, склонив друг к другу головы, под одним зонтиком и серьезно разговаривали. Потом она достала белый носовой платок и вытерла толстяку лоб. В этом движении было что-то удивительно нежное, почти интимное.

«Конечно, — вздохнул высокий монах, — они же знают друг друга столько лет. Тэйсин ей все равно что дядя. Глупо ревновать!»

Он уже в который раз обозвал себя идиотом.

Судебный поверенный Юкио Фукусава сидел за столом в своей конторе и глубокомысленно кивал, слушая клиента, который собирался развестись и жениться на беременной любовнице. Оба мужчины были в белоснежных накрахмаленных рубашках и одинаковых серых костюмах, лишь галстук у юриста отличался более темным синим оттенком.

— Вот, собственно, и все, — закончил Хидео. — Я не хотел бы слишком травмировать жену, однако в силу сложившихся обстоятельств развод мне нужен как можно скорее.

Поверенный откинулся в кресле, поигрывая карандашом.

— По нынешним временам дельце не из простых… А у вашей жены за годы совместной жизни, случайно, не было… м-м… любовника… короче говоря, нет ли каких-нибудь обстоятельств, которые могли бы оправдать вашу неверность?

Хидео достал сигарету и нервно рассмеялся.

— Нет, ничего подобного, я точно знаю. И вообще, при чем тут неверность? Разве нельзя получить развод просто потому, что брак не удался? На мой взгляд, отсутствие детей — вполне достаточное основание.

— В наши дни уже нет. — Юрист снял очки и принялся протирать толстые линзы носовым платком. — Вам, наверное, приходилось слышать остроту, что после войны нейлоновые чулки и японки стали крепче. У женщин теперь больше прав. Есть дети или нет, развод получить гораздо сложнее. Случается даже, что мужчины вообще не хотят регистрировать брак, пока не родится сын. Может, и вам стоило в свое время…

— Вы хотите сказать, — раздраженно перебил Хидео, — что у меня нет шансов?

— О нет, Имаи-сан. Просто предупреждаю вас, что все не так просто, как вы думаете. Наличие любовницы не является законным основанием для развода, разве что ваша жена признает его таковым. Разумеется, в случае обоюдного согласия никаких проблем не возникнет, но если другая сторона будет возражать, придется подавать в суд по семейным делам, а это займет очень много времени.

— Насколько много?

— Как правило, заседания по делу проводятся раз в месяц, а сколько их будет, зависит от упорства вашей жены.

— Черт побери! — Хидео нервно затянулся сигаретой. — Ждать я не могу.

Он подавленно сгорбился на стуле, по-ребячьи надув губы. Коротышка в толстых очках говорил совсем не то, что он ожидал услышать. Может быть, пойти к другому?

— Ну что ж, — вздохнул он, — вы юрист, вам виднее. Что же мне делать?

Собеседник обнажил в улыбке лошадиные зубы.

— Ну, прежде всего избегайте любых домашних ссор. Нужно добиться, чтобы ваша жена подписала бумагу о согласии на развод и отказе от каких-либо материальных претензий к семье Имаи. Поэтому не раздражайте ее лишний раз. Ну и конечно, без расходов тут не обойдется. Лучше единовременная выплата, чем ежемесячное содержание. В конечном счете выйдет дешевле, к тому же новым женам не слишком нравится, когда мужья регулярно подкармливают своих бывших. — Фукусава подмигнул и достал сигарету. — Какую сумму вы могли бы себе позволить?

Хидео со свистом втянул воздух сквозь сжатые зубы, как делают японские мужчины, когда они чем-то озадачены.

— Мне нужно обсудить это с дядей, он возглавляет семейный бизнес. Я не знаю точно, что мне причитается после смерти отца.

— Приятного тут, конечно, мало, — понимающе кивнул адвокат. — К счастью, у вас нет детей; тем не менее вашей жене трудно будет устроиться на работу.

Некоторое время мужчины молча пускали клубы дыма.

— Да, раньше все было проще: в монастырь ее, и дело с концом, — продолжал человек с лошадиной улыбкой и сам засмеялся своей шутке. Хидео лишь нахмурился. Лицо поверенного посерьезнело, он доверительно подался вперед. — Самое лучшее, Имаи-сан, уговорить вашу жену согласиться на развод. Вы сразу решите все проблемы. Иначе предстоят большие и длительные хлопоты.

— Хотелось бы знать, насколько большие и насколько длительные, — буркнул Хидео.

Фукусава задумчиво покачал головой. Теперь настал его черед втянуть воздух сквозь зубы.

— С тех пор как женщинам разрешили заседать в суде, выигрывать процессы стало очень сложно. Им не очень-то по вкусу, когда мужчины разводятся с женами ради любовниц, а даже одного члена коллегии судей вполне достаточно, чтобы прижать вас к стене. — Он снова со свистом втянул воздух. — Сами понимаете, дело деликатное.

— Да, конечно, — кивнул Хидео, поднимаясь со стула.

Мужчины потушили сигареты каждый в своей пепельнице. Поверенный тоже встал, чтобы проводить посетителя. Он был почти на голову ниже Хидео. Раскланявшись, они расстались. Когда дверь закрылась, молодой человек вполголоса выругался. Адвокат должен сам решать все вопросы, а не перекладывать их на клиента. Убедить жену подписать согласие на развод! Да как к ней теперь подступиться? Она знает о Фумико, хотя еще неизвестно, насколько много. С другой стороны, он сам скорее сумеет ее задобрить, чем тупой адвокатишка.

— Черт! — в сердцах сплюнул Хидео, снова и снова нажимая на кнопку лифта, который застрял где-то наверху. — Здесь вообще что-нибудь работает? Черт!

14

Прихожанки, подвязав цветными шнурами длинные рукава кимоно, убирали со столов остатки угощения. Из кухни слышались смех и звяканье посуды. Кэйко с дочерью приводили в порядок алтарь, который должен был обрести прежний вид, как при жизни деда. Посмертная табличка и фотография покойного присоединились к принадлежавшим его жене, сыновьям и родителям в черном с золотом лаковом ларце, который стоял в отдельном помещении на восемь татами по соседству с главным залом.

С наступлением вечера жизнь в храме замерла. Напряжение, пронизывавшее воздух во время траурных семи недель, начало спадать. Нечто неосязаемое, словно легкое дуновение ветерка без звука и запаха, проникало из комнаты в комнату, давая отдохновение душам людей, наполняя их сознанием того, что человек, живший в этих стенах так много лет, упокоился с миром.

Мисако сидела в одиночестве перед поминальным ларцом и изучала надписи на табличке. «Шаку Тикен», — медленно выговорила она буддийское имя деда. Это означало мудрость, воплощение и откровение. Она вздохнула. Теперь все в руках преемника. У деда не осталось живых сыновей, но Тэйсин-сан был предан ему, как родной. Кроме того, есть дочь, которая характером поспорит с любым мужчиной.

«И внучка», — прозвучал внутренний голос.

И в самом деле, почему ей никогда прежде не приходило в голову, что она тоже несет ответственность за род Танака? Внучка, единственная продолжательница кровной линии. Мисако улыбнулась, вспомнив о том, что дед хотел выдать ее за священника. Как наивно с его стороны, она бы ни за что не согласилась. Такая преданность семье ушла вместе с эпохой Мэйдзи, девушки нового поколения все как одна хотели выйти замуж по любви и венчаться в европейской церкви в белом свадебном платье, как Элизабет Тэйлор в «Отце невесты». Какими мелкими и эгоистичными казались теперь все эти мечты! Брак по любви с состоятельным красавцем принес ей одно несчастье. Любящий муж, дети, уютный семейный очаг — все оказалось пустыми грезами… Склонив голову перед семейной гробницей, Мисако лила безмолвные слезы, не замечая, как подступавшая ночь высасывает из комнаты последние остатки света.

Доктор Итимура заехал в храм, чтобы проверить состояние больного. Мисако ждала его в компании монаха из Камакуры, грея руки над глиняной хибати. Решившись, она рассказала о своем ночном кошмаре, о том, как летела над застывшими ночными улицами, об алтаре и догоревших свечах, о призраке и спящем Тэйсине. Кэнсё слушал как завороженный, потом озадаченно покачал головой.

— Понятия не имею, что это может значить, — честно признался он. — Сны бывает очень сложно распутать. Удивительно, вы рассказываете так, будто присутствовали на самом деле.

— Все и было как наяву, — кивнула Мисако. — А если вспомнить про кимоно… Могу поклясться, оно и в самом деле пропахло дымом — так, будто я провела в храме не один час! Мне не почудилось, я ведь уже проснулась.

— Кимоно выстирано? — вдруг оживился монах.

Мисако в волнении поднесла руку ко рту.

— Я бросила его в корзину с грязным бельем. Прачка приходит дважды в неделю. Не знаю, может, уже и забрала.

Тэйсин взглянул на бумажный пакетик с порошком и кивнул.

— Хорошо, я выпью перед сном.

— Нет, примите сейчас, — возразил доктор Итимура. — Я принесу воды, а вы пока разложите постель. Я решительно настаиваю, чтобы вы как следует выспались, и не уйду отсюда, пока вы не уляжетесь. Завтра я договорюсь в городской больнице, чтобы вам провели всестороннее обследование.

— У меня столько важных дел… — запротестовал священник.

— Нет ничего важнее здоровья, — отрезал доктор. — Не желаю слушать никаких отговорок. Или вы предпочитаете, чтобы моя жена с вами поговорила?

Последний аргумент подействовал лучше всего.

— Хорошо, день уже почти кончился, — вздохнул толстяк. — Пожалуй, можно и поспать.

— Вот и замечательно, Тэйсин-сан, — улыбнулся доктор. — Завтра вы непременно почувствуете себя лучше и прямо с утра займетесь делами.

Кэнсё озабоченно потер руки над жаровней.

— Должно же быть какое-то объяснение… — Он задумался. — Если кимоно еще в корзине, проверьте его. Может быть, запах вам все-таки почудился.

— Тэйсин-сан прошлой ночью тоже видел что-то странное, — нахмурилась Мисако. — Он рассказывал мне после похорон. Говорит, проснулся совершенно разбитый. Кстати, вы заметили, как он изменился сегодня?

— Он всю ночь провел в главном зале у алтаря. Там кому угодно привиделось бы странное, особенно после такого потрясения.

Мисако еще больше помрачнела.

— Значит, вы считаете, что я преувеличиваю?

Кэнсё с радостью предложил бы какое-нибудь объяснение, чтобы успокоить ее, но и в самом деле ничего не понимал. Он вздохнул.

— Могу лишь повторить, что я всего лишь любитель и мало разбираюсь в подобных вещах. Мне приходилось, конечно, читать о бестелесных перемещениях, но…

— Бестелесных? — удивленно переспросила Мисако. — Это как?

— Ну, то есть когда душа покидает тело и путешествует по разным местам, — объяснил монах. — По-моему, у вас как раз такой случай.

— Неужели это возможно?

— Некоторые верят, — Кэнсё пожал плечами, — но мне, честно говоря, такая идея кажется слишком невероятной. — Достав из рукава салфетку, он вытер лоб. — Скорее можно предположить, что вы невольно уловили вибрации, которые излучал Тэйсин-сан, когда боролся со сном. Вы спали, но ваша антенна была настроена на храм, отсюда и сон.

— Но как же запах? — Мисако никак не могла успокоиться. — Ведь я его чувствовала, честное слово!

Монах прикрыл глаза рукой, погрузившись в размышления.

— Даже если ваша энергия или душа, как ни называй, летала прошлой ночью к алтарю, то тело ведь все равно оставалось в постели, и кимоно вместе с ним. Откуда тогда запах?

Мисако подавленно кивнула, всматриваясь в горящие угольки.

— А сны могут передаваться от одного человека к другому? Например, вчера я видела, как тень дедушки входит в тело его преемника, а сегодня Тэйсин-сан сказал, что во сне переживал эпизоды из прошлого, и не только своего.

— А какие именно эпизоды? — заинтересовался монах.

— Там было все перепутано, но в один из моментов он был мальчиком, которого отец учил писать кистью иероглифы. В детстве его ничему подобному не учили, потому что никто не умел, а дедушка как раз занимался каллиграфией со своим отцом.

Кэнсё снова надолго задумался.

— А вы не заметили, Тэйсин-сан, случайно, не стал походить в чем-нибудь на дедушку? Ну, там, жесты, слова и так далее.

Мисако вздрогнула.

— Нет, ничего не заметила. На дедушку он был совсем не похож, но и на себя тоже. Выглядел очень подавленным, и коробка печенья, которую я привезла ему из Токио, так и стоит на полке нераспечатанная. Еще недавно он уплел бы ее за день.

— Бедный Тэйсин-сан слишком многое пережил за последнее время, так что его подавленность и потеря аппетита не должны вас удивлять.

— Да, верно, — вздохнула она.

Кэнсё печально покачал головой.

— Лучше нам оставить все это в прошлом и вернуться к обычной жизни. У каждого из нас свои проблемы. Завтра мне надо уезжать.

— А мне послезавтра, — кивнула Мисако, — и проблем действительно хватает, но я все равно никогда не забуду, как умер дедушка. Он желал, чтобы прах той девушки вернулся к ее предкам, а я его подвела.

Монах ощутил прилив нежности. Ему захотелось, чтобы они вновь оказались у дверей кухни и он мог ее обнять.

— Время лечит. Через месяц-другой вы почувствуете себя лучше. Урна с прахом стоит в комнате за алтарем, вдали от глаз. Скоро все забудется.

В коридоре послышался голос доктора. Мисако и Кэнсё долго смотрели в глаза друг другу, ощущая, как их мысли и чувства сливаются воедино.

У ворот храма, обменявшись вежливыми поклонами и обещаниями писать, они расстались. Проводив взглядом машину, Кэнсё вернулся через кухонное крыльцо, задержавшись на ступеньках. Здесь она положила голову ему на плечо…

Сняв с крючка черный непромокаемый плащ, он вышел под дождь.

Ветви сухие.

Песнь оборвал соловей.

Жизни движенье.

Стихи доставляли высокому монаху немалое удовольствие. Никто и не подозревал, что он сам пишет, даже коллеги из храма в Камакуре. Считая свои сочинения бездарными и слишком личными, Кэнсё никому их не показывал. Правил стихосложения он не придерживался, это были просто слова, которые приходили к нему в тихие часы уединения, отражая движение глубоко запрятанных чувств.

У него сложилась привычка записывать стихи на клочках тонкой рисовой бумаги. Перечитав новые строки несколько раз, он прятал бумажку и долго носил с собой, пока не придумывал какой-нибудь символический способ расстаться с ней. Раз или два Кэнсё даже проглатывал свои стихи.

Иногда клочки бумаги превращались в стилизованных птичек, которых он запускал откуда-нибудь с высоты, в кораблики или рыбок, уплывавших вдаль по ручейку или реке. Однако чаще всего он привязывал их к ветке дерева в уединенных местах, где заглянуть в написанные строки мог лишь ветер.

В ту ночь он написал стихотворение в тиши храма, представляя себя бесплодной высохшей веткой, а Мисако сравнивая с соловьем, который изысканной песней наполнил новым смыслом его жизнь. Потом, убрав кисти и тушь, выключил настольную лампу и сел, прислонившись к стене, слишком взволнованный, чтобы медитировать или читать сутры. Вытянул длинные ноги на татами и предался приятным мыслям о Мисако.

Милая, милая… Словно молясь, Кэнсё сложил ладони вместе, зажав между ними листок со стихами. С момента того первого звонка от старого настоятеля произошло столько печальных событий, Мисако испытала столько боли, и не только из-за смерти деда. Она сама рассказала тогда в поезде о своих семейных неприятностях. Неужели, думал Кэнсё, лишь ему одному дано было испытать счастье в эти ужасные дни? Мисако, милая Мисако…

Он слишком устал, чтобы судить себя, стараться быть смелым и благородным. Пусть все будет как есть. Закрыв глаза, он вновь вызвал в памяти ее взгляд, и те божественные моменты, когда его руки касались ее руки, ее тела. О прекрасная!

В храме все спали, воздух был пропитан тишиной, лишь дождь глухо барабанил по крыше. Странный неуклюжий человек, совсем не похожий на монаха, сидел неподвижно, как статуя, среди темных неприветливых стен, испытывая невероятное счастье. Данный в далеком прошлом обет никогда не желать женщину оказался всего лишь одной из жизненных вех, смытых и затерявшихся в бурном потоке. Оставалось только плыть по течению и наслаждаться божественным ощущением жизни, пока вода не утащит на дно. Кэнсё засунул руку поглубже под кимоно и прижал бумажку со стихами к горячему телу.

«Мисако-сан!» — шептал он снова и снова, отдаваясь потоку жизни, чувствуя себя мужчиной.

15

Вернувшись из Ниигаты и едва переступив порог, Мисако ощутила висевшее в воздухе уныние. Что-то случилось. Она остановилась в прихожей и принюхалась, точно дикий зверь. «Тадаима!» — позвала она. Ответа не было. Мисако поставила чемодан и позвала снова. Тишина. «Я приехала!» Дом Имаи замер, словно в зловещем ожидании.

— Мама! Вы где?

Мисако прошла через столовую и заглянула в гостиную. Потом побежала наверх и, запыхавшись, остановилась перед закрытой дверью спальни.

— Мама, вы здесь? — Она постучала. В ответ послышалось слабое всхлипывание. — Что случилось? — воскликнула она в панике, отодвигая дверь и падая на колени перед футоном. Старая госпожа Имаи скорчилась в постели, накрывшись с головой. — Что с вами? Вы больны?

— Нет! — послышалось из бесформенной кучи одеял. — Я устала. Дай мне поспать.

— Мама, дайте мне посмотреть, что с вами, или я вызову врача!

— Нет, я хочу спать!

— Вы никогда не спите днем. Покажитесь, или я прямо сейчас звоню доктору!

Матушка Имаи неохотно высунула голову из-под одеяла. Глаза у нее были красные, распухшие.

— Что случилось, скажите же! — настаивала Мисако.

— Ничего, ничего, — повторяла старушка, но слезы, катившиеся градом по щекам, свидетельствовали об обратном.

— Мама, что с вами, я вас никогда такой не видела! — пришла в ужас Мисако. — Расскажите, пожалуйста!

Матушка Имаи с трудом села в постели, прикрыв лицо рукавом кимоно и причитая сквозь слезы:

— Я больше не могу! Мне так стыдно за сына! Что мне теперь делать? Это просто невыносимо. Я не выдержу, я ведь уже не молодая. Лучше мне умереть… — Ее полное тело тряслось, голос прерывался.

— В чем дело, мама, скажите наконец!

Свекровь взглянула на нее и снова разрыдалась.

— Мисако, знай, что бы ни случилось, я на твоей стороне… Мы с тобой не всегда ладили, это правда, но я не хочу, чтобы ты покинула наш дом. Ты была мне хорошей дочерью… — Она дрожала как в лихорадке, размазывая слезы по лицу, слова едва можно было разобрать. — Не позволяй ему! — воскликнула она, хватая Мисако за рукав и притягивая к себе. — Слышишь? Не позволяй себя выгнать! Бейся до конца!

— Кто меня хочет выгнать? — Мисако вытаращила глаза. — Почему? О чем вы говорите?

— Хидео! Он хочет развестись с тобой и жениться на той девке! Якобы она ждет от него ребенка. Он говорит, что мечтает о сыне, а ты не можешь родить. Она все врет, вовсе она не беременна, просто хочет окрутить его…

Мисако застыла пораженная, словно превратившись в каменную статую. После долгого молчания она наконец заговорила:

— Развестись? Выгнать меня из дома? И когда он собирался мне об этом сказать?

Свекровь посмотрела на нее взглядом загнанного зверя.

— Сразу как вернешься из Ниигаты. Наверное, сегодня вечером.

Мисако прищурилась, глаза ее сверкнули ледяным пламенем.

— Почему же тогда вы со мной говорите? Хидео попросил?

— Нет! Нет! Я сама, сама решила… чтобы помочь тебе, подготовить. Я на твоей стороне… Если мы будем вместе, он забудет об этой шлюхе! Так сказала моя сестра…

— Ваша сестра тоже знает?!

Мисако развернулась и бросилась вон из комнаты. Сбежав по ступенькам, она подобрала чемодан и выскочила на улицу, хлопнув дверью.

Услышав отчаянное звяканье колокольчика, матушка Имаи поспешно выбралась из постели и побежала за невесткой.

— Мисако! Мисако, куда ты, постой!

Звон колокольчика затих. Она тяжело опустилась на ступеньку и откинула со лба спутанные волосы. Потом обхватила голову руками и снова зарыдала.

— Хидео… Он убьет меня. Убьет.

В приступе слепой ярости Мисако вылетела из дома и бросилась бежать. Все вокруг приобрело кровавый оттенок. Красные дети шли мимо из школы, красные домохозяйки в красных передниках стояли у дверей лавки с красными корзинками в руках, с удивлением наблюдая, как молодая женщина с перекошенным лицом несется по улице с чемоданом.

Она даже не думала о том, куда идет и что собирается делать. Главное — оказаться подальше от проклятого дома Имаи. На оживленном перекрестке она остановилась, ожидая, пока красный цвет переключится на другой, тоже красный. Голова кружилась, сердце колотилось в груди. Переходить или нет? Из-за угла вывернуло красное такси, и Мисако, повинуясь внезапному порыву, остановила его.

— Вокзал Уэно, пожалуйста.

Слова вылетели сами собой. Всякий раз, выйдя из дома с чемоданом, она ехала до Уэно и садилась на поезд до Ниигаты. Мисако забилась в угол на заднем сиденье и зажмурилась, чувствуя облегчение оттого, что машина увозила ее еще дальше от дома. В голове стучало, но все тише и реже. Когда она открыла глаза, красный цвет вокруг уже сменился на бледно-розовый. В зеркальце над ветровым стеклом появились глаза таксиста.

— Госпожа, вам плохо?

— Нет, спасибо. Минутная слабость, но все уже прошло. Спасибо.

Достав из сумочки платок, она вытерла лицо и шею. Такси мчалось по знакомым оживленным улицам, розовый цвет уступал место обычному серому. Люди, здания, машины, у каждого свои дела, никому нет дела до одинокой женщины с синим чемоданом. Зачем она снова едет на вокзал, только что вернувшись из Ниигаты? Возвращение ничего не изменит. С другой стороны, в доме Имаи ее тоже ничего хорошего не ждет…

Такси остановилось на красный свет. Впереди, за перекрестком, маячила вывеска кинотеатра с большим изображением Тосиро Мифунэ в самурайских доспехах.

— Я выйду здесь, — быстро проговорила Мисако.

— Здесь? Вы же сказали, на вокзал… — удивился водитель.

Светофор переключился на зеленый.

— Я передумала. Пожалуйста, выпустите меня.

Машина сзади недовольно засигналила. Таксист, чертыхаясь вполголоса, выключил счетчик и отпер дверь. Сунув ему в руку тысячеиеновую бумажку, вдвое больше причитавшегося, Мисако выскочила наружу.

Билетер, подозрительно взглянув на чемодан, сообщил, что фильм давно уже начался. Она нашла место в последнем ряду и вскоре погрузилась в мир средневековой Японии, где доблестные воины отражали атаки бандитов на бедную деревню. Сверкали мечи, и справедливость торжествовала, что вселяло надежду. Мисако осталась и посмотрела фильм еще раз с самого сначала.

Потом она сидела в лавочке на углу и ела горячую лапшу, вспоминая почему-то про бамбук. В фильме деревенские детишки прятались в бамбуковой роще. Это растение способно противостоять природным катаклизмам, потому что гнется, но не ломается. Убежать от землетрясения невозможно… Свекровь по своему обыкновению принимает все слишком близко к сердцу, а может быть, и преувеличивает. Пожалуй, стоит вернуться и спокойно выслушать, что скажет Хидео.

Дом встретил Мисако привычным бормотанием телевизора. Госпожа Имаи вышла встретить невестку, но вид у нее был совершенно убитый. Мисако извинилась за свое бегство.

— Я была в шоке, — объяснила она. — Вы тут ни при чем, я понимаю. Обсудим все потом, когда я поговорю с Хидео.

Свекровь вернулась к телешоу, а Мисако приняла ванну и поднялась к себе в спальню. Хидео еще не пришел. На часах было половина десятого.

Вернулся он уже после одиннадцати. Мисако слышала шаги на лестнице, непривычно тихие. По крайней мере, не напился. Открыв дверь, Хидео увидел жену, сидящую на коленях в ночном кимоно перед туалетным столиком. Постели были разложены рядом, почти вплотную друг к другу. Он удивленно поднял брови. Жена продолжала спокойно расчесываться. «Я пришел», — пробормотал он, не зная, что сказать. Голос прозвучал неуверенно и жалко. Мисако лишь слегка качнула головой в ответ.

«Спокойно, спокойно», — повторяла она сама себе в такт размеренным движениям гребня.

Не готовый к такому приему, Хидео повернулся к стенному шкафу и начал медленно раздеваться, лихорадочно обдумывая, как быть дальше. Промолчать он не мог: сегодня нужно было завести речь о разводе, Фумико взяла с него слово. Судя по постелям, жена оставляла ему шанс на примирение. Достаточно извиниться, и она, возможно, все простит. Соблазн ухватиться за эту соломинку был силен, ему не хотелось причинять Мисако лишнюю боль. Может, все еще уладится, говорил он себе, развязывая галстук, надо только взять правильный тон. Сняв пиджак, он шагнул к жене, но в этот момент что-то выпало у него из кармана и покатилось по полу. Она обернулась на звук… Хидео узнал губную помаду Фумико, но Мисако оказалась проворнее его. Лицо ее налилось краской. Фумико, вот стерва, черт бы ее побрал! — подумал он.

— Ты что-то уронил, — заметила Мисако язвительно.

— Что? — Он попытался сделать вид, что не слышал.

— Это губная помада, — продолжала она. — Выпала из кармана, когда ты снимал пиджак.

Хидео сердито фыркнул и отвернулся к шкафу.

— Что еще за шутки! Я не пользуюсь помадой, она твоя. Валялась на полу, а я задел ногой.

— Нет, не может быть, она не моя, — ответила жена, кидая помаду ему.

Он отбросил блестящий цилиндрик ногой и отвернулся, снимая рубашку.

— Это ее, твоей любовницы? — спросила Мисако.

— Да ты совсем спятила, — деланно рассмеялся Хидео.

— Еще не настолько, чтобы не отличить свою помаду от чужой, — парировала она. — Я такую дешевку не покупаю. Она выпала из твоего кармана.

— Первый раз ее вижу, — пожал он плечами, стараясь говорить ровно.

Мисако постепенно теряла выдержку. Обида жгла огнем, руки начали дрожать. Стена искусственного спокойствия, воздвигнутая с таким трудом, пошла трещинами, а спасительной бамбуковой рощи поблизости не было. Яростные языки пламени вырвались наружу, накопленный гнев наконец взорвался.

— Ты врешь! — взвизгнула она. — Лжец! Мерзавец! Трус! Не смеешь даже заговорить со мной о разводе, мамочку посылаешь!

Хидео продолжал аккуратно складывать брюки. Об извинениях нечего и думать. Как ни утомительны женские крики, зато теперь сразу станет легче: жена потеряла контроль над собой. Отвечать на обвинения он не собирался, продолжая ее игнорировать. Равнодушие распалило Мисако еще больше. Понимая, что тем самым играет мужу на руку, она тем не менее уже не могла остановиться.

— Скажешь, я не права? Правда ведь, признайся!

Не получив ответа, Мисако швырнула гребень через всю комнату, угодив мужу в плечо. Эта выходка удивила ее саму больше, чем его, она понимала, что это ошибка, но тут же еще усугубила ситуацию, подбежав и яростно глянув Хидео в лицо, будто собиралась ударить.

— Ну, что молчишь? — крикнула она. — Может, позовем мать, ее спросим?

— Садись и перестань психовать, — последовал спокойный ответ. — Возьми себя в руки.

Мисако без сил опустилась на колени. Все их споры кончались одинаково: что бы муж ни натворил, виноватой в конечном счете оказывалась всегда она.

— Да, я хочу развода, — продолжал он. — Но мать тут ни при чем, я не хотел, чтобы она первая с тобой говорила, это вышло случайно. Мы все взрослые люди, тебе никто зла не желает, и нечего себя так вести. Нам нужно все обсудить и решить, что делать дальше.

Мисако перевела дух, пытаясь успокоиться.

— Это правда, что твоя любовница беременна? — спросила она уже нормальным голосом.

— Да, — кивнул он.

— И ты хочешь развестись, чтобы на ней жениться? Так?

— Совершенно верно, и я уверен, что ты меня поймешь.

Слова его прозвучали так небрежно, будто он объяснял, почему опоздал к обеду.

— Потому что я не могу иметь детей?

— Это было для меня большим разочарованием, — согласился Хидео. — Теперь у меня есть ребенок, и я хочу жениться на его матери, что вполне нормально.

— Нормально… — растерянно повторила Мисако.

— Абсолютно нормально! Мужчина должен быть мужчиной, а женщина женщиной, — произнес он тоном школьного учителя. — Каждый мужчина хочет иметь сына.

— А нормально, когда, имея жену, делают другой женщине ребенка? — вновь повысила голос она. Теперь пути назад уже не было, и ей хотелось ответить ударом на удар.

— Имея жену? — передразнил он. — Жену, которая не может не только родить сына, но даже доставить удовольствие мужу. Такую жену?

— Ах вот как! — Мисако запнулась, не находя нужных слов.

От душевной боли перехватило дыхание. Она понимала, что не в силах состязаться с Хидео в словесной перепалке. Глаза ее наполнились слезами.

— Ладно, что сделано, то сделано, — вздохнул Хидео. — Что толку теперь кулаками махать. Единственное, что нам остается, это мирный развод, и чем быстрее, тем лучше.

— У тебя все так просто… — всхлипнула она.

— Сложно будет только в том случае, если ты сама захочешь усложнить. Мой адвокат сказал, что в случае обоюдного согласия никаких проблем не будет.

— Но я твоя жена! Что мне потом делать? Куда я пойду?

— Твоя семья примет тебя обратно. Ну и конечно, я дам тебе денег, чтобы начать новую жизнь.

— Новую жизнь… — растерянно повторила Мисако.

— А почему бы и нет? Ты еще молода и хороша собой, найдешь какого-нибудь вдовца с детишками, как твоя мать… Ты же понимаешь, будь у нас дети, ничего не случилось бы.

— Ты хочешь сказать, что я одна во всем виновата? — Она смахнула слезы рукавом кимоно.

— Ну, уж во всяком случае, не только я, — усмехнулся Хидео. — Мне кажется, я доказал, что могу иметь детей.

Не в силах больше сдерживать слезы, Мисако отвернулась. Хидео устало опустился на футон.

— Какой же ты слабый, — тихо произнесла она. — Совсем не тот человек, за которого я выходила замуж. Как же ты изменился. Прячешься за то, что у нас нет детей, чтобы оправдать свою измену. Мы могли бы усыновить кого-нибудь, так многие делают… Тебе просто нужно избавиться от меня!

— Все, хватит! — оборвал ее Хидео. — Я устал. Работал с самого утра, и завтра тоже тяжелый день. Хочешь, поговори с моим юристом или найми собственного. Сегодня я больше не хочу обо всем этом слышать. — Он упал на постель и натянул на себя одеяло.

— Короче говоря, вопрос решен, — злобно прошипела она, но Хидео повернулся спиной и накрылся с головой.

Мисако вскочила, снова начала кричать, но от этого уже не было никакого толку. Хозяин сказал свое слово, и говорить было больше не о чем. Он отбросил ее в сторону, словно какую-нибудь тряпку. Как несправедливо!

Шорох за стеной свидетельствовал о том, что матушка Имаи, как всегда, пребывала на боевом посту. Выйти из спальни означало, возможно, столкнуться с ней нос к носу, а спать здесь, совсем рядом с этим человеком, было просто немыслимо. Мисако чувствовала себя словно запертой в клетке.

Она взяла со столика таблетку снотворного и проглотила ее, не запивая. Взгляд ее упал на черный с золотом цилиндрик губной помады, валявшийся там, куда его отбросил Хидео. Она подошла и подняла его, потом погасила свет и села в углу, привалившись к стене.

В памяти что-то забрезжило. Рассказ монаха из Камакуры, что-то о ясновидящем, который отыскал пропавшего мальчика по его вещам. Он вызывал у себя видения, используя вибрации материального объекта. Тогда подробности казались малоинтересными, но теперь… Хорошо бы увидеть любовницу Хидео, поглядеть в глаза той, что украла у нее мужа и носит ребенка, которого должна была родить она, законная жена. Кто эта женщина? Если не простая официантка из бара, то кто-нибудь из новых сотрудниц, иначе где бы он мог ее встретить?

Веки постепенно тяжелели. Мисако стало казаться, что она летит на самолете, поднимаясь, опускаясь и снова взмывая к облакам… Потом наконец снотворное одержало верх, и она впала в подвешенное состояние между сном и явью, крепко сжимая в руке чужую помаду… Обостренное сознание остро улавливало каждый шорох, дуновение, малейший звук, раздававшийся в ночи. По ту сторону плотно закрытых век сиял серебристым светом узкий осколок луны, проникая в таинственные безмолвные глубины разума и сердца. Когда же звон храмового колокола вдали еле слышно возвестил рассвет, Мисако уже спала глубоким сном.

16

Трень, трень, трень… Снизу доносились звуки трехструнного сямисэна, сопровождаемые мелодичными завываниями госпожи Имаи. Восемь утра, очередной урок классического пения. Минуту-другую Мисако лежала, прислушиваясь. Потом в глаза бросилась губная помада, которая валялась на татами рядом с постелью, блестя в солнечных лучах. Вчерашний разговор всплыл в памяти. Мисако вскочила, подобрала помаду и принялась тщательно рассматривать. Нет, совсем не дешевая, да и сказано это было вчера только из ревности. Наоборот, дорогая, американская. Она сняла колпачок, прищурилась, увидев цвет, понюхала…

Теперь старенькая преподавательница подпевала ученице. Они повторяли куплет снова и снова, потом послышалось визгливое хихиканье свекрови.

— Чья ты? — Мисако взглянула еще раз на помаду и бросила ее в ящик стола.

Трень, трень, трень… Женщины внизу продолжали тянуть мелодию, всматриваясь в нотные листы, разложенные на татами. «Еще раз!» — командовала старшая, повторяя строчку под аккомпанемент сямисэна. Матушка Имаи старалась как могла. Старушка в кимоно одобрительно кивала головой, хотя хвалить ученицу сегодня было, в общем-то, не за что. Дело в том, что со всеми делами она напрочь забыла, что сегодня урок музыки, и вспомнила, лишь услышав из прихожей жизнерадостное приветствие: «Охае годзаимас! Доброе утро!» К счастью, хоть успела одеться, а удивление удалось скрыть смехом и шутками, чего нельзя было сказать об отсутствии невестки, которая обычно подавала во время урока чай, фрукты и пирожные. Пришлось готовить и подавать все самой.

Завершив урок, старая музыкантша закурила сигарету в ожидании чая и, не удержавшись, спросила, где Мисако.

Матушка Имаи врать не очень-то умела, поэтому ответила уклончиво:

— Бедняжка Мисако-сан не очень хорошо себя чувствует сегодня.

— Утренняя дурнота? — подмигнула учительница, выпустив облако дыма. — Вправе ли я предположить, что вам вскоре предстоит стать бабушкой?

Несчастная госпожа Имаи залилась краской и, заикаясь, выдала еще один уклончивый, но близкий к правде ответ:

— По-видимому. Но Мисако, — поспешно добавила она, — нездорова сегодня по какой-то другой причине.

Музыкантша проницательно улыбнулась.

— Значит, вас все-таки можно поздравить? — Она подняла чашку, словно предлагая тост.

Ее собеседница не могла найти себе место во время этого обмена репликами, с ужасом ожидая, что вот сейчас сверху спустится невестка и получит поздравления по случаю ребенка, которого вынашивает любовница мужа. В полном отчаянии госпожа Имаи, бледная как мел, схватилась обеими руками за грудь, на лбу выступил пот.

— Прошу прощения, сэнсэй, мне тоже что-то сегодня нездоровится. Всю ночь не спала, и голова болит.

— О, вот как! — встревожилась музыкантша.

Меньше всего ей хотелось подхватить какую-нибудь инфекцию. А если это грипп? В этом году он начался рано, кругом полно больных, а в ее возрасте… В две затяжки докурив сигарету, она срочно придумала какую-то отговорку и стала прощаться, спеша оказаться подальше от опасного места.

— Позвоните мне, когда будете хорошо себя чувствовать, и мы договоримся о следующем занятии, — сказала она, запихивая сямисэн в богато вышитый футляр. — Поскорее выздоравливайте.

Проводив учительницу, матушка Имаи почувствовала себя совершенно разбитой. С утра все шло наперекосяк. Эта ужасная сцена между сыном и невесткой… Что теперь будет? Хидео убежал на полчаса раньше обычного, не сказав ни слова. Мисако вообще сегодня еще не выходила, пришлось готовить завтрак. Семья теряет лицо, что уж говорить о каком-то уроке музыки! Она включила телевизор, где шли уроки кулинарии, и устроилась на обычном месте, бессмысленно глядя на экран и утирая лоб платком.

Мисако сбежала вниз, заглянула в столовую, весело пропев: «Доброе утро», и исчезла на кухне. Матушка Имаи с трудом подняла грузное тело из кресла и, переваливаясь на ходу, поспешила следом, вне себя от удивления. Мало того что невестка вырядилась в новый красный шерстяной костюм, так еще и схватила парадные черные туфли на высоком каблуке! Можно подумать, на парадный прием собралась.

— Что это ты так наряжаешься? — подозрительно прищурилась свекровь.

— Мне надо, — был краткий ответ.

— Куда надо?

Мисако натянула черные кожаные перчатки и схватила сумочку.

— Просто надо, — улыбнулась она и шагнула через порог навстречу яркому ноябрьскому солнцу.

Свекровь ошарашенно заморгала.

— Куда ты? — крикнула она вслед.

Раздвижная дверь с силой захлопнулась, колокольчик весело зазвенел. Матушка Имаи упала на стул и залилась слезами.

Утро было таким чудесным, что Мисако решила дойти до станции Сибуя пешком. По пути она зашла в кофейню и позавтракала. Таких кофеен в прошлом году настроили множество, специально к токийской Олимпиаде. Сесть на поезд оказалось легко, час пик уже прошел. Район Маруноути, где работал Хидео, был всего в пятнадцати минутах езды. Глядя в окно, она сжимала в руке губную помаду, поглаживая блестящий черно-золотой колпачок, словно магический талисман.

Поднявшись по трем лестничным пролетам со станции Хибия, Мисако обратила внимание на рекламный плакат в витрине бюро путешествий на углу. Ее сразу потянуло туда словно магнитом. Плакат, изображавший заснеженные вершины гор, приглашал покататься на лыжах в Швейцарии. Лыжи Мисако не интересовали нисколько, однако через минуту она уже стояла перед витриной словно завороженная, вглядываясь сквозь толстое стекло. В глубине зала за столом улыбалась молодая женщина, та самая, которая была с Хидео в тех двух ужасных видениях. Большая грудь, ярко накрашенные чувственные губы — ошибки быть не могло. Женщина вовсю хихикала, беседуя с клиентом. Мисако бросила помаду в сумочку и решительно толкнула стеклянную дверь.

Денек обещал быть жарким. Еще только половина одиннадцатого, а в приемной уже целых три клиента. Ничего удивительного, до Нового года чуть больше месяца, и люди торопятся, планируют свой отдых.

Напротив Фумико сидел пожилой мужчина, намеревавшийся отправиться с туристической группой в Калифорнию. В предвкушении интересной поездки он вовсю шутил, рассказывая, как путался с американскими деньгами на Окинаве: «Уж теперь-то я готов оставить сердце в Сан-Франциско!» Фумико вежливо хихикнула в ответ на истертую остроту, одновременно просматривая бумаги и соображая, как побыстрее все оформить. В зале была еще одна клиентка — молодая женщина в модном красном костюме. Она остановилась у стойки, разглядывая рекламные брошюры. Наверное, хочет поехать в Европу, подумала Фумико, надо спешить, пока другие не перехватили. Передавая документы мужчине, она снова подняла глаза на женщину в красном и на этот раз поймала ответный пристальный взгляд. Похоже, торопится. Раскланявшись с клиентом, Фумико встала и кивнула женщине.

— Прошу прощения за задержку, — поклонилась она.

— Я не спешу, — холодно ответила посетительница, подходя ближе.

— Добро пожаловать! Что вас интересует? — Фумико выдала самую ослепительную из своих улыбок и протянула визитную карточку. — Может быть, индивидуальный тур с посещением Парижа?

В последнем вопросе содержалась тонкая лесть. Фумико славилась умением работать с клиентами, всегда стараясь с самого начала расположить их к себе. Однако на сей раз обычная тактика не сработала — взгляд незнакомки в красном нисколько не потеплел. Карточку она небрежно сунула в карман, а выражение лица ее заставило Фумико поежиться.

— Путешествия меня не интересуют, я пришла отдать вам вещь, которую вы потеряли.

— Что? — изумленно пролепетала Фумико. — Я вроде бы ничего не теряла.

Женщина сунула руку в сумочку, достала черный с золотом блестящий предмет и поставила на стол.

— Вот это, — сказала она. — Вы потеряли вчера вечером.

Некоторое время Фумико растерянно переводила взгляд с помады на лицо незнакомки и обратно.

— Я вас знаю? — спросила она наконец.

— Не знаете. — Незнакомка покачала головой. — Но зато знаете моего мужа, причем очень близко.

Прежде чем Фумико нашлась с ответом, женщина в красном развернулась и стремительно, почти бегом, направилась к двери. Служащие и клиенты удивленно обернулись вслед.

Черт побери! Фумико села за стол, пытаясь сделать вид, что ничего не произошло. Послушать Хидео, так жена у него чуть ли не уродина, а эта хорошенькая. И все-таки никем, кроме жены, она быть не может.

Фумико с раздражением потянулась к телефонной трубке.

Выскочив из конторы, Мисако повернула в сторону парка Хибия. Ноги несли ее с такой скоростью, что можно было подумать, она торопится на остановку к уходящему автобусу. В голове стучало, мысли клокотали в мозгу, как вода в горном потоке.

«Неужели я сумела? Трудно поверить… Ну и лицо у нее было! Хидео с ума сойдет. Зачем мне было так поступать, это же нехорошо. Мне должно быть стыдно…»

Однако никакого стыда она почему-то не чувствовала. Наоборот, маленькая месть за унижение, испытанное накануне, доставляла ей ни с чем не сравнимое удовольствие. Перейдя улицу, она чуть замедлила шаг и вскоре уже входила в парк. Городские служащие, сняв пиджаки, нежились под поздним ноябрьским солнцем. Мисако нашла пустую скамейку, села и стала рассматривать визитную карточку. Так значит, Фумико… Она в ужасе прикрыла рот рукой, снова удивившись своему внезапному порыву. Как можно вот так взять и подойти к незнакомому человеку! С другой стороны, в видении было именно это лицо… А может, все-таки ошибка и любовница Хидео совсем другая женщина?

Мисако нервно захихикала.

— Если это ошибка, — произнесла она вслух, — пусть думают, что я сбежала из сумасшедшего дома.

Мимо скамейки как раз проходил молодой человек, держа руки в карманах и рассеянно щурясь на небо. Вежливость, разумеется, не позволила ему подать вид, но не слышать он не мог. Мисако вскочила и пошла прочь из парка, направляясь в торговый район Гиндзы. Можно было бы, конечно, еще раз сходить в кино. Все говорят про новый фильм «Доктор Живаго», но, скорее всего, это какая-нибудь грустная любовная история, а плакать больше не хочется. Лучше пройтись по магазинам, потолкаться среди людей, забыть о неприятностях.

Универсальный магазин «Вако» — один из лучших в Токио. Мисако не торопясь бродила по торговым рядам, любуясь дорогими товарами. На втором этаже оказалась выставка работ Токо Синоды, прославленной художницы. В ее абстрактных гравюрах со смелыми черными и синими мазками на белом фоне было что-то успокаивающее, обращенное к внутреннему миру. Сделав шаг назад, чтобы оценить очередную картину, Мисако вдруг почувствовала чье-то присутствие, ударившее ее, словно током. Она резко обернулась и увидела перед собой незнакомое женское лицо, самое необычное из всех, какие ей приходилось видеть.

— Мисако! — воскликнула незнакомка. — Это ты?

От неожиданности у Мисако перехватило дыхание. Женщина была похожа на кинозвезду. Удлиненное, неземной красоты лицо дополняли крупные жемчужные серьги, стройная фигура казалась еще тоньше в элегантном кремовом костюме от Шанель. Блестящие черные волосы, собранные сзади в пучок, подчеркивали длинную изящную шею. Широкая улыбка открывала ровные белоснежные зубы.

Мисако смущенно потупилась.

— Простите, мы разве с вами знакомы?

— А ты приглядись, это же я, Сатико. Помнишь, мы вместе ходили в школу в Сибате?

— Не может быть, — ахнула Мисако.

— Разве можно забыть лучшую подругу? Я звала тебя Тиби-тян…

— Сатико! Неужели? Ты так изменилась…

— Только снаружи, — улыбнулась Сатико. — Только снаружи.

— Что ты с собой сделала?

— Много чего, — рассмеялась подруга, и этот заразительный смех невозможно было не узнать.

Охранник, дежуривший неподалеку, окинул не в меру развеселившихся женщин строгим взглядом. Сатико схватила Мисако за руку и повела к выходу.

— Давай выберем местечко поуютнее, — сказала она, бросив взгляд на часы. — Я знаю один французский ресторанчик в Роппонги, пообедаем и как следует поболтаем. Сколько же это лет прошло — десять, двенадцать?

Мчась в такси по оживленным улицам, подруги обменивались воспоминаниями.

— Помнишь госпожу Араи? Мы ее называли старой тыквой… А куда делся тот мальчик из десятого класса, в которого ты была влюблена? Не помню, как его звали.

Мисако так обрадовалась неожиданной встрече, что семейные неприятности совсем вылетели у нее из головы.

Несмотря на странную метаморфозу, это несомненно была та самая Сатико Кимура, дочка портнихи. Мисако не сводила с нее глаз. Невзрачная девчонка превратилась в настоящую богиню. А зубы? У Сатико были кривые, она их стеснялась, а теперь ей впору рекламировать зубную пасту…

В первые послевоенные годы Сатико с матерью хлебнули лиха с избытком. Скромная лавчонка, торговавшая кимоно, едва помогла им выжить. Как и у Мисако, отец ее подруги воевал, однако не погиб, хотя и получил тяжелое ранение. Он вернулся с полусожженным лицом и без руки, но еще хуже были душевные раны, которые кровоточили всякий раз, когда люди отворачивались, чтобы не видеть его увечий. Японские инвалиды войны не получали пособий, для них не устраивались чествования и парады. Многие были вынуждены надевать свои потрепанные мундиры и выпрашивать милостыню на станциях метро и в поездах. На работу их, как правило, не брали. Обезображенное лицо и пустой рукав бывшего солдата Кимуры означали в глазах большинства лишь то, что ему не хватило мужества умереть. В проигранной войне героями бывают лишь погибшие.

Жарким летом 1949 года отец утонул. Жена и дочь знали, как он переживает, и сочли хорошим знаком, когда он, взяв ведро, отправился на берег Японского моря собирать моллюсков. Своей тринадцатилетней дочери он пообещал, что вечером у них будет на обед замечательный суп, но так и не вернулся. Через несколько дней его труп выбросило волнами на отдаленный пляж.

Большая часть мастерских, изготовлявших кимоно на заказ, во время войны захирела и разорилась: у народа не стало ни денег на предметы роскоши, ни поводов, чтобы нарядно одеваться. Горожане ушли кто на военные заводы, кто в деревню помогать крестьянам выращивать рис. Однако дело госпожи Кимура каким-то чудом выжило и к 1950 году даже начало расти. В свободное от торговли время Сатико училась шить, осваивая крошечные аккуратные стежки. Все шло хорошо, но лишь до тех пор, пока мать, обеспокоенная тем, что в доме нет мужчины, не решила пригласить к себе младшего брата мужа с семьей. Жизнь сразу же изменилась к худшему. Мало того что матери с дочкой пришлось ютиться в крошечной комнатенке на восемь татами, госпожа Кимура мигом превратилась из хозяйки дома в бедную родственницу. Не имело значения даже то, что она была вдовой старшего из братьев, наследника рода. Невестка третировала ее и Сатико, как только могла.

Мать Сатико, великолепная портниха, сама происходила из семьи, занимавшейся изготовлением кимоно, благодаря чему в свое время и сумела выйти замуж за хозяина лавки. Шитье было у нее в крови. Младшая сестра ее жила в Иокогаме, тоже замужем за портным, и слыла не в пример состоятельнее. «Тетушка из Иокогамы» частенько была предметом разговоров в семье Кимура.

После войны дела тетушкиного супруга резко пошли в гору благодаря притоку иностранцев, особенно американских военных. В те времена обнищавшие японцы продавали свои рабочие руки буквально за гроши, а семьи офицеров оккупационной армии купались в роскоши. Домохозяйки, никогда прежде не имевшие прислуги, теперь могли позволить себе целый штат работников. Служанки хлопотали по хозяйству и присматривали за детьми, а американские леди, разряженные в пух и прах, проводили время с мужьями на вечеринках за картами. Всевозможные салоны красоты и одежные лавки с лучшими портными были к их услугам, а лучшие сорта материи можно было легко достать на гарнизонных складах.

Супруги из Иокогамы вовремя сумели воспользоваться ситуацией. В 1954 году, когда Сатико закончила школу, дело их процветало, и тетушка смогла позволить себе оказать помощь бедной сестре, взяв ее дочь в ученицы. Кроме того, поскольку в школе теперь преподавали английский, Сатико должна была помогать хозяевам мастерской общаться с клиентами.

Живая и общительная, в большом городе Сатико сразу почувствовала себя своей. Она любила шить, и тетушка не могла нарадоваться на способную и работящую племянницу.

«Я мечтаю стать знаменитой модельершей, — написала как-то Сатико домой в Сибату. — У меня уже хорошо получаются выкройки, и тетушка говорит, что я далеко пойду».

«Самое главное, старайся и забудь пока про молодых людей, — пришел ответ от матери. — Через несколько лет тетушка найдет тебе хорошего мужа».

Прочтя эти строки, девушка рассмеялась. Какой муж, когда у нее такие грандиозные планы. Какая романтика, есть дела поважнее. Любимое ремесло — вот что самое главное. Она обожала Иокогаму с ее иностранным привкусом, проводила целые часы, просматривая кипы всевозможных модных журналов, в редкие выходные ездила в Токио, где ходила по лучшим магазинам одежды. Одетая с иголочки, она не вызывала никаких подозрений, сидя в холле отеля «Империал» и зарисовывая в блокнот новые модели юбок и платьев.

Через год одежда, которую Сатико шила для себя, выглядела раз в сто дороже, чем на самом деле. Ее высокая стройная фигура удивительно подходила к самым модным европейским костюмам. Успехи племянницы вызывали у тетушки смешанные чувства. С одной стороны, девушка была настоящей находкой для семейного бизнеса. Заказчики доверяли ее вкусу, и довольно скоро она обзавелась постоянной клиентурой. Хороший английский также способствовал деловым успехам, она даже научилась немного говорить по-французски. Настойчивость Сатико и любовь к профессии не могли не вызывать восхищения. В то же время тетушка начинала испытывать беспокойство. Сатико знали все, иностранцы обращались исключительно к ней, так что многие, возможно, даже считали ее хозяйкой мастерской.

В 1957 году мать умерла, и Сатико с тетушкой поехали в Ниигату на похороны. Лишь разбирая вещи матери, девушка по-настоящему осознала, насколько бедной была ее семья. Все до единого кимоно матери были пошиты куда лучше, чем заслуживала их ткань. Сатико призадумалась, потом ее охватил гнев. Как можно зарывать в землю свой талант, давать себя использовать другим людям!

Молчание племянницы на обратном пути тетушка объясняла подавленностью из-за траура, не подозревая, какой вулкан страстей клокотал в душе девушки. Однако спустя два дня Сатико завела с родственниками серьезный разговор. Она дала понять, что научилась у них всему, чему могла, и не собирается повторять беспросветную жизнь матери. Настало время подняться на следующую ступень.

— Как ты можешь сравнивать себя с матерью? — искренне возмутилась тетушка. — Мы даем тебе возможности, которых она никогда не имела. Ты живешь в большом городе, шьешь платья для иностранцев… Кому сейчас нужны кимоно, это же пережиток прошлого!

Чувствуя себя в долгу, Сатико с поклоном извинилась и рассыпалась в благодарностях. Тетушка с облегчением вздохнула, надеясь, что подобных разговоров больше не будет. В конце концов, настроение девушки понятно: она только что потеряла мать. Однако неделей позже Сатико снова доставила ей беспокойство, на сей раз попросив у хозяев прибавки жалованья. Она сказала, что ценит их доброту, они дали ей крышу над головой и профессию, но скромная сумма, которую она получает на руки, не выросла за три последних года ни на иену. Сатико заявила, что собирается откладывать деньги и планирует через год ехать в Токио учиться тонкостям мастерства у современных модельеров.

Лицо тетушки побагровело от ярости. Она назвала Сатико неблагодарной выскочкой.

— Какая непочтительность! Кто ты такая, чтобы предъявлять подобные требования? Ты приехала из деревни без гроша в кармане. Забыла, что тебя из милости взяли в дом и научили всему, что ты знаешь? И так-то ты нас хочешь отблагодарить! Да кому ты нужна в Токио?

Не став дальше спорить, Сатико заявила, что устала, плохо себя чувствует и потребовала неделю отпуска.

— Раз я никому не нужна, вы легко обойдетесь без меня, — заявила она.

Девушка хорошо понимала, что следующий шаг будет нелегким. Она собиралась остановиться в Токио в дешевой гостинице и попытаться найти себе работу где-нибудь в доме моделей, а если не получится, то устроиться в какой-нибудь ночной клуб. Потом, накопив денег, можно попробовать открыть собственное дело.

В столицу она приехала в воскресенье, а к пятнице убедилась, что ни дома моделей, ни мастерские хоть сколько-нибудь пристойного уровня не нуждаются в услугах никому не известной провинциалки. Ее модели хвалили, но на работу не брали. «Извините, вакансий у нас нет». Ничего не оставалось, как перейти к запасному варианту. В первых двух ночных клубах не повезло. Хозяйка третьего, госпожа Тегути, посмотрела на девушку и задумалась. Худенькая, но привлекательная. Говорит по-английски и даже немного по-французски. Вот только зубы… Однако смелая какая, пришла с улицы без всяких рекомендаций и рассчитывает получить работу!

Госпожа Тегути, хорошо сохранившаяся и тщательно ухоженная шестидесятилетняя хозяйка ночного заведения, восседала за столом, перебирая одной рукой жемчужное ожерелье, а в другой держа сигарету. Далеко не дура, она была обязана своим успехом исключительно чутью, основываясь на котором мгновенно принимала решения. Новая девушка сразу показалась ей перспективной.

— Ну что ж, Сатико Кимура, — прищурившись, сказала она, — хоть у тебя и нет опыта, я, пожалуй, дала бы тебе шанс. Само собой, нужно будет подучиться, но я вижу, ты смышленая. Только вот что… Я хочу, чтобы в моем клубе всегда было весело, а это значит, что девушки должны улыбаться, и красиво улыбаться. Извини, но я имею в виду твои зубы…

Ежась под пристальным взглядом хозяйки, Сатико залилась краской, что было на нее совсем не похоже.

— Прошу прощения, — пролепетала она. — Я знаю, что у меня кривые зубы. Я всегда их стыдилась.

— Да ладно, подумаешь, — пожала плечами хозяйка. — Зубы недолго и поправить. В наше время нет ничего невозможного.

— Но это же очень дорого, — улыбнулась Сатико, прикрывая рот рукой. — У меня нет таких денег.

Госпожа Тегути достала из вышитого футляра карточку и написала на ней несколько слов.

— Вот, возьми и иди по этому адресу к дантисту. Он мой постоянный клиент, постарается на совесть и к тому же сделает тебе скидку.

— Боюсь, скидка не поможет. — Сатико еще больше покраснела.

— Не думай о деньгах, — отмахнулась хозяйка. — Счет пускай пришлет мне. Долг буду вычитать из твоего жалованья… Конечно, если ты решишь остаться, — добавила она. — Ну как, договорились?

— Благодарю вас, госпожа Тегути, — поклонилась девушка. — Это так щедро с вашей стороны. Мне, право, неудобно, я не знаю, что сказать…

— Говори что думаешь, — прервала ее хозяйка. — Знаю, что в Японии так не принято, но я предпочитаю вести дела по-другому.

У Сатико задрожали колени. Она общалась с иностранцами уже три года и понимала, что имеется в виду, но тем не менее не решалась вот так взять и напрямую высказать свои мысли. Набрав в грудь побольше воздуха, она выпрямилась на стуле и, глядя хозяйке прямо в глаза, начала:

— Ну что ж, мне нужно найти работу, и поскорее. Вы кажетесь мне справедливым человеком, так что, я думаю, мы поймем друг друга.

— Вот и отлично! — Госпожа Тегути встала. — Приходи завтра в это же время. Обсудим детали, и я тебе все покажу. — Она раздавила сигарету в пепельнице и с улыбкой наклонилась вперед, опершись о стол. — Давай скрепим наш договор рукопожатием.

Выйдя из сумрака ночного клуба на оживленную улицу, Сатико еще долго не могла прийти в себя. Как странно: не отработав ни дня и даже не зная, сколько ей будут платить, она уже оказалась в долгу у хозяйки.

Разумеется, новая работа была далека от того, о чем мечтала Сатико. Более того, она стыдилась ее и хорошо понимала, что таким образом рвет все связи с друзьями и родственниками в Ниигате.

«Так или иначе, это лишь первый шаг», — сказала она себе, переехав из гостиницы в крошечную токийскую квартирку, которую договорилась снимать с такой же девушкой из клуба.

Госпожа Тегути помогла и здесь. Проработав неделю, Сатико начала ходить к дантисту и вскоре уже могла улыбаться, не прикрываясь рукой. Уже одного этого было в ее глазах достаточно, чтобы оправдать сделанный выбор. Впрочем, и в работе попадались приятные моменты. Сатико нравилось тщательно одеваться перед выступлением и идти по улице, ловя взгляды прохожих. Потом, вечером, когда подвыпившие мужчины начинали приставать и надо было терпеть и улыбаться, ее поддерживала лишь мысль о том, что это не навсегда. Сатико уже планировала следующий шаг в своей карьере. Днем, в свободное от работы время, она усердно учила французский. Франция была родиной модельного бизнеса и знаменитых модельеров.

После трагедии Хиросимы и Нагасаки, когда сотни тысяч японцев погибли или остались калеками, пластическая хирургия в Японии получила мощный импульс к развитию. К концу 1950-х появилось множество врачей-специалистов, прошедших хорошую школу в Америке. Однако, достигнув совершенства в своем деле, они пошли дальше лечения ожогов и травм. Японские стандарты красоты стремительно менялись, в моду входили европейские носы и разрез глаз. Уже двое коллег Сатико прошли через такие операции, потом наконец решилась и она. Взяла месячный отпуск и записалась на прием к хирургу.

В приемной, так же как и у тетушки в Иокогаме, она нашла богатый выбор журналов с моделями, только вместо платьев здесь были лица. Каждый желающий мог, к примеру, заказать себе нос как у любой американской кинозвезды.

— Обратите внимание на Дорис Дэй, — улыбнулась медсестра ожидавшей девушке. — Сейчас она в моде.

Сатико улыбнулась в ответ, но промолчала. Сев за стол перед хирургом, она положила перед ним журнал со снимком знаменитой статуи египетской царицы Нефертити.

— Вот что я хочу, — уверенно сказала она. — Вы можете сделать меня похожей?

Доктор был совершенно очарован выбором новой клиентки. Таких операций ему еще не приходилось делать, но он видел, что шансы на успех велики. Кожа у Сатико была смуглее обычного, а тонкая стройная шея и худое лицо с высокими скулами идеально подходили по стилю. Оставалось фактически лишь увеличить глаза, придав им миндалевидную форму, и слегка поднять переносицу.

Операция оказалась крайне болезненной, перекроенное лицо заживало почти месяц, зато когда Сатико вновь появилась на работе, то произвела настоящую сенсацию. Правда, Нефертити в ней узнавали не все, но уж во всяком случае в Токио она такая была одна.

Решительный поворот в жизни случился уже через месяц. Человек, который в дальнейшем стал для Сатико Папой, пришел в ночной клуб холодной мартовской ночью 1960 года. Невзрачный с виду, полноватый, лысый — зато очень богат. Его сразу заинтересовала девушка, которая так удивительно напоминала статуэтку, украшавшую книжный шкаф у него в офисе. Он пригласил Сатико за столик и с тех пор не пропускал ни одного вечера. Однажды, собравшись в деловую поездку в Париж, Папа предложил Сатико сопровождать его. Она должна была вылететь раньше и встретиться с ним уже на месте. Возвращаться предполагалось также по отдельности.

— Я согласна, — ослепительно улыбнулась Сатико, — только хорошо бы мне побыть там одной подольше, хотя бы неделю. Хочу изучить, как одеваются французские женщины.

Папа рассмеялся.

— Конечно, почему бы и нет. Делай как хочешь.

— Спасибо, я буду счастлива, — улыбнулась она еще ослепительней, — но если вы хотите сделать меня вдвойне счастливой, дайте мне две недели.

Папа не был мужчиной ее мечты, зато городом ее мечты был Париж. Одна мечта из двух — это уже неплохо.

Чтобы использовать время эффективнее, Сатико распланировала поездку вместе с преподавателем французского. Через две недели она уже чувствовала себя в Париже как дома и смогла показать Папе целый мир, о котором он не имел ни малейшего понятия, хотя ездил туда уже в шестой раз. В течение трех дней Сатико была его гидом, учителем и любовницей. Они обедали у «Максима», пили шампанское. Даже самая шикарная блондинка не смогла бы вызвать такую зависть в глазах мужчин всех национальностей. Официанты и владельцы магазинов сбивались с ног, чтобы услужить ей. Даже женщины благосклонно улыбались, глядя на элегантную экзотическую даму. Люди на улице оборачивались. Папа был в полном восторге. Такого успеха он не ожидал.

Вернувшись в Токио, он предложил Сатико остаться с ним.

— Уходи из клуба, — сказал он, — и я куплю тебе собственное дело. Какое хочешь, в пределах разумного, конечно.

Это был шанс, и Сатико не собиралась его упускать. Она тут же принялась планировать шаг номер два. После пяти месяцев упорного труда ей удалось открыть маленький модный магазинчик в районе ночных клубов. Замысел состоял в том, чтобы обслуживать девушек, работавших в них. Сатико знала по опыту, сколько разной одежды требуется им для работы, и предвидела широкую клиентуру. Одна из комнаток позади торгового помещения превратилась в мастерскую, где работала нанятая швея.

Кроме платьев магазинчик торговал дорогим женским бельем и работал круглые сутки. Девушке из клуба достаточно было позвонить по телефону, и она получала все, что хотела. Больше всего заказов поступало ближе к утру, когда девушки отправлялись домой с клиентами. Подвыпившие и размякшие мужчины легче раскошеливались на что-нибудь изысканное и дорогое для своих сексуальных куколок. В результате бизнес Сатико сразу стал приносить прибыль.

Папа, впрочем, оказался не слишком доволен ее успехами. Разумеется, он был не против, чтобы дело приносило деньги, но предпочитал иметь Сатико в своем распоряжении в любое время дня и ночи. В результате ей пришлось нанять еще одну продавщицу для ночной работы. Впрочем, и Папе приходилось соблюдать осторожность. Он был йоси — так называют в Японии мужчин, принятых в семью жены в качестве сына. Это давало законной супруге очень сильные позиции, и она не потерпела бы у мужа второй жены на стороне.

Сатико предложила сделку. Папа даст ей деньги на покупку хорошей квартиры, которые она будет отдавать в рассрочку за счет прибылей магазина. Коньком сделки было обещание Сатико не уходить от Папы до тех пор, пока она полностью не выплатит долг. Папа согласился: магазин приносил немалую прибыль, более того, уже принимал заказы от известных шоу-продюсеров. В подсобных помещениях теперь работала не одна, а целых три швеи.

В один прекрасный день покупка квартиры состоялась. Папа приехал с портфелем, до отказа набитым банковскими пачками десятитысячных купюр. Как ему удалось незаметно изъять такую крупную сумму из семейного бизнеса, Сатико предпочла не интересоваться. Она подписала долговое обязательство, по которому должна была дважды в год выплачивать Папе четверть всех прибылей магазина. Сделку отпраздновали шампанским в постели. Хотя договор был неформальный, Сатико собиралась честно его выполнять. Первая выплата была назначена в первых числах января, но перед самым Новым годом Папа, сидя в офисе, получил обширное кровоизлияние в мозг. Когда приехали врачи, он уже скончался.

На сорок девятый день после его смерти Сатико, встав на колени перед туалетным столиком, где стояла фотография и горели две свечи, поднесла зажигалку к долговому обязательству и от его пламени подожгла курительные палочки. Потом выпила за упокой души своего благодетеля бокал шампанского. Шел 1963 год. Через несколько месяцев она открыла ателье «Сати». В мастерской работали уже пятеро.

Рассеянно ковыряя фаршированную перепелку с виноградом, Сатико кратко обрисовала подруге свои приключения в те годы, что они не виделись.

— Подумать только, как многого ты достигла! — восторгалась Мисако. — Мне повезло, я смогла окончить университет, но получила всего лишь офисную работу, да и ту бросила через два года, когда вышла замуж.

— Зато ты жила нормальной жизнью, — пожала плечами Сатико. — Ничего плохого в этом нет.

— Плохо то, — вздохнула Мисако, — что мой муж завел любовницу и теперь требует развода. Она беременна, так что с его стороны все очень серьезно. Вчера он сказал, что хочет этого ребенка. Ему нужен сын. Я просто не знаю, что делать. — Она повертела на пальце золотое обручальное кольцо. — Свекровь говорит, он собирается выгнать меня из дома. Так что с моим браком все кончено, а я даже мать не поставила в известность, просто оделась и убежала утром куда глаза глядят…

Сатико закурила сигарету и задумчиво выпустила дым в потолок. Потом сказала тихо и очень серьезно:

— Думаю, Тиби-тян, тебе лучше пока переехать ко мне. У меня есть свободная комната.

Мисако вытаращила глаза.

— Ну что ты, я вовсе не собираюсь тебя стеснять…

— Когда я была маленькая, — возразила Сатико, — то проводила много времени у тебя дома, не раз ночевала и обедала. Твои родители были очень добры ко мне. Теперь у меня появилась возможность отплатить за добро.

— Брось, ты ничего мне не должна.

— Послушай меня. Мне кажется, сегодня нас свела вместе сама судьба. Поехали ко мне, расскажешь все подробно. Потом позвонишь матери, она имеет право знать. Скажешь, что будешь жить у меня, она вряд ли меня забыла.

— Она будет так волноваться, — вздохнула Мисако, смахивая слезинку.

— Вот и пускай. Хорошо, когда есть люди, которые волнуются за тебя. Я тоже за тебя волнуюсь. Как только приедем, позвоню адвокату. Ты должна с ним поговорить, завтра же. Поняла?

— Хидео вчера тоже советовал мне поговорить с юристом.

— Понятно, — улыбнулась Сатико. — Только едва ли он имел в виду Исао Огаву.

17

Зима 1965 года

Двадцать две! Тэйсин любовался на коробки рисового печенья, уложенные рядами у стены в кладовой. А еще благовония, чай… Настоящее изобилие! Никогда на его памяти храм не имел таких запасов, и все это пожертвовали прихожане по случаю кончины Учителя. Наведение порядка в кладовой было первым в списке дел на неделю, который Кэйко составила для Тэйсина, и он старался не разочаровать ее.

Разложив все припасы, монах выбрал самую красивую из коробок с печеньем и аккуратно обернул ее нарядным темно-синим фуросики.[4] Подарок предназначался смотрителю сада Симидзу. Тэйсин давно собирался нанести туда визит, который Кэйко также включила в список. Вежливость требовала принести извинения от имени храма за беспокойство, причиненное внезапной смертью настоятеля во время совершения обряда.

Смотритель оказался дома один, его жена отправилась за покупками. Он тепло приветствовал священника, пригласил войти и стал сочувственно охать по поводу того, как тот похудел. Тэйсин, сидевший, поджав ноги, на татами, со смущенной улыбкой махнул рукой.

— Не беспокойтесь обо мне. Наоборот, доктор сказал, худеть полезно для здоровья. Как только мой аппетит вернется, сразу снова растолстею.

Он похлопал себя по животу и громко рассмеялся, почти так же весело, как когда-то. Однако тут же снова посерьезнел и робко спросил, нельзя ли ему посетить чайный домик, где лежало тело Учителя.

— Конечно, пожалуйста, — поклонился смотритель со скрытым ликованием. — Пойдемте со мной, я все вам покажу.

Ему было строго запрещено болтать о несчастье, случившемся в саду. Директор музея, узнав, что смотритель с женой уже водят целые экскурсии, показывая место трагедии, устроил им выволочку. Однако просьбу святого отца нельзя было не уважить, тут даже директор оказался бы бессилен.

Позже директор Сайто, направляясь через сад в хранилище, заметил монаха со смотрителем, выходящих из чайного домика, и нахмурился. Тэйсин при виде его слегка поклонился. Директор вежливо ответил на поклон и подошел поприветствовать преемника покойного настоятеля.

И зачем он только отдал храму прах той женщины! В результате произошло несчастье. Впрочем, мог ли он предвидеть, что стариком овладеет навязчивая идея и он умрет практически в том самом месте, где нашли кости. Музею совсем ни к чему подобные истории. Пусть люди приходят в сад ради его исторического значения, а не дешевых сенсаций, они должны любоваться красотой, а не смаковать душещипательные подробности. Так или иначе, прошлого не вернешь, все, что он может сделать, это постараться приструнить сплетников и надеяться, что трагические обстоятельства смерти священника со временем изгладятся из памяти.

Приближаясь к чайному домику, директор улыбался, тепло, но несколько настороженно. Толстяк вызывал симпатию, однако в душе таилось опасение, что этот визит приведет к новым неприятностям.

— Сайто-сама, — снова поклонился Тэйсин, — извините, что вторгаюсь в ваши владения. Я пришел, чтобы лично выразить свои сожаления по поводу беспокойства, которое доставили вам недавние печальные события. Ваш сотрудник любезно показал место, где покоилось тело моего Учителя сразу после кончины. Для меня было важно побывать здесь, это принесло мир в мою душу. — Он поклонился еще ниже. — Благодарю вас за все то доброе, что вы сделали для Учителя, храма и меня самого.

Слушая прочувствованную речь монаха, смотритель поджал губы, но директора она тронула. Монах улыбался так искренне, в глазах его было столько печали. Сайто заметил, что лицо его стало совсем не таким круглым и розовым, как прежде.

— Дозо, — поклонился директор. — Пожалуйста, осматривайте все, что вам будет угодно. Вы уже бывали в здании, где выставлены музейные экспонаты?

— Нет, никогда, к стыду своему, — смущенно потупился монах.

— Ну что ж, в таком случае… Я как раз иду туда и могу лично вам все показать.

Тэйсин снова отвесил поклон.

— Сочту за честь, однако мне не хотелось бы затруднять вас. От нашего храма у вас и так одно беспокойство…

— Что вы, мне совсем не трудно, — улыбнулся Сайто. — Пойдемте, я вас очень прошу. Напротив, мне очень полезно время от времени самому просматривать экспозицию.

Тэйсин последовал за ним, приняв смиренную позу, подобавшую, по его мнению, деревенскому невежде при посещении столь значительного места.

Директор собирался пройтись лишь по верхам экспозиции и был приятно удивлен, когда Тэйсин узнал родовой герб Мидзогути на самурайском шлеме. Такой посетитель, безусловно, заслуживал и более подробной экскурсии.

Монах задавал вопросы, и немало. Ответы директора он слушал с заметным интересом, почтительно кивая.

— Вот как? Просто потрясающе! — удивлялся он.

— Хай, здание склада было тщательно отреставрировано, чтобы разместить в нем экспонаты, относящиеся к эпохам Монояма и Эдо. Фактически здесь находится все, что касается сада Симидзу: исторические документы, произведения искусства и множество бытовых предметов.

— Соо дес ка? Вот как?

Директор сыпал историческими подробностями, указывая по ходу дела на живописные свитки, доспехи, седла, мечи, керамику, предметы мебели. В залах музея нашлись даже редкие фотографии семейства Мидзогути, сделанные владельцем одной из первых фотокамер и запечатлевшие в том числе первоначальный вид замка, сгоревшего в эпоху Мэйдзи дотла во время восстания.

Особенно заинтересовала монаха огромная старинная карта города Сибаты. На ней помещался каждый дом, более того, на мелких листках бумаги, подклеенных во множество слоев, были мелко написаны фамилии владельцев, сменявших друг друга в течение многих десятков лет.

— Настоящая историческая летопись! — восхищался Тэйсин.

Сайто довольно кивнул. Намного более значительные гости, чем этот простой священник, следовали вот так же за ним из зала в зал, но даже не обратили внимания на такой ценный экспонат.

— В те времена, — пояснил он, — замки непрерывно подвергались опасности со стороны враждебных кланов, и властям приходилось вести строгий учет жителей, среди которых могли оказаться шпионы.

— В таком случае, — обрадовался Тэйсин, — фамилия женщины, чьи кости нашли в пруду, также должна быть в этих записях.

Директор опешил. Ему совсем не хотелось возвращаться к досадной теме, тем не менее замечание монаха было не лишено смысла.

— Скорее всего, — кивнул он и, не удержавшись, добавил: — А если бы здесь описывалась еще и внешность жителей, то мы имели бы шанс идентифицировать останки точно.

— Каким же образом?

— У погибшей девушки было только одно ухо. На правой стороне черепа отсутствовало слуховое отверстие. Такой дефект встречается крайне редко.

— Надо же, — удивился монах, — первый раз о таком слышу. Бедняжка. — Он покачал головой и перевел взгляд на стеклянную витрину с изысканными лаковыми шкатулками и столиками. — Неужели такую красоту запросто использовали в хозяйстве?

Сайто с облегчением вздохнул. Уже в который раз, встречаясь с одним из священников, он говорил или делал что-нибудь, о чем потом сожалел. В его намерения вовсе не входило разглашать информацию об особых приметах девушки. К счастью, монаха она явно не заинтересовала. Попросить его сохранить разговор в тайне? Нет, это лишь привлечет его внимание. Пусть любуется лаковыми шкатулками.

Тэйсин вспомнил о разговоре с директором лишь несколько дней спустя, во время ежемесячного собрания старейшин. Пожилые прихожане, восемь женщин и трое мужчин, расселись кружком на татами, угощаясь чаем и сладостями. Общество старейшин было основано Учителем еще десять лет назад, но в последнее время деятельность его значительно оживилась. На этот раз члены общества обсуждали предстоящую групповую поездку в Дейю на горячие источники, радостно предвкушая, как они погреют свои старые косточки и устроят пикник.

— Поблизости есть и другие интересные места, — заметил Тэйсин. — Недавно директор музея Симидзу устроил для меня замечательную экскурсию. Может быть, он согласится повторить ее для всех нас?

— Да ну, музей… Я была там много раз, — скривилась бабушка Сугимото. — Слишком близко к дому. Мне нравится ездить куда-нибудь на автобусе.

— И что, директор тоже сам рассказывал?

— Нет, конечно! Мы люди простые, нам не положено, — рассмеялась старушка, прикрыв рот рукой.

Она оглядела присутствовавших, ища поддержки.

Тэйсин присоединился к всеобщему смеху.

— Я тоже не такая уж большая шишка, — сказал он. — Просто мне повезло. Вы не представляете, как там интересно, и господин Сайто столько всего рассказывал… Вы знаете, к примеру, что в музее есть карта Сибаты, где обозначен каждый дом да еще написано, кто в нем и когда жил?

Старики оживленно заговорили. Никто о такой карте не слышал, и возможность увидеть в музее собственную фамилию привела всех в восторг. Тогда-то Тэйсин и рассказал о костях, найденных в саду, и девушке с одним ухом — вовсе не для того, чтобы поднять курьезной сплетней свой авторитет, просто пришлось к слову.

— Маа! Надо же! Вот дела! — послышалось со всех сторон.

Если бы не скрипучие старческие голоса, можно было подумать, что здесь собралась группа детского сада. К немалому удивлению Тэйсина, оказалось, что жители городка почти ничего не знают о находке. До него наконец дошло, что подробности, услышанные им от покойного настоятеля, Мисако и смотрителя сада, а в особенности от директора Сайто, держались в секрете от широкой публики. Слишком поздно. Теперь они кружились, подхваченные вихрем любопытства, как лепестки цветущей вишни на ветру.

— Минуточку! Послушайте! — Монах отчаянно замахал руками, призывая к тишине. Лицо его налилось краской, он вспотел, совсем как в прежние времена, когда еще не похудел. — Не принимайте это слишком всерьез, вы же знаете, я не так уж умен, мог и перепутать…

Поздно. Остановить стариков, увлеченных пересудами, теперь не мог бы никто. Тэйсин оставил их болтать и приналег на печенье. Собрание продолжалось на полчаса дольше обычного.

Одна из участниц собрания старейшин обедала в тот день с особенным аппетитом. Невестка, с улыбкой глядя на нее, поинтересовалась, как прошло заседание.

— Замечательно! — воскликнула бабушка Сугимото. — Так интересно! Зря ты со мной не ходишь, — добавила она, ткнув палочками для еды в сторону восьмидесятилетнего супруга, который размеренно прихлебывал суп, сидя напротив за котацу.

— Ну и что там интересного? — проворчал он. — Одна пустая болтовня. Я лучше лишний часок в саду покопаюсь.

Бабушка Сугимото безнадежно махнула рукой.

— А ты знаешь, — повернулась она к невестке, — оказывается, в пруду Симидзу после большого тайфуна нашли человеческие кости.

— Да, я слышала, в прошлом году, — кивнула невестка, накладывая рис.

Старик презрительно фыркнул.

— В городе об этом знает каждая собака. Делать вам больше нечего, старые сплетни обсуждать.

Не обращая внимания на мужа, бабушка Сугимото продолжала:

— И говорят, по костям узнали, что это была молодая девушка и вдобавок глухая на одно ухо! У нее в черепе с одной стороны не было дырки, чтобы слышать.

— Правда? — Невестка подложила ей кусочек маринованного огурца.

— Да, мы все удивились, потому что в жизни о таком не слыхивали, хотя прожили немало. Скорее всего, у нее даже уха с той стороны не было!

— Соо дес ка? — Дед отложил палочки.

— Так говорят. Голова с одного боку гладкая, как яйцо. Чудеса, да и только!

— Маа! — Невестка изумленно покачала головой. — От нее люди, небось, шарахались.

— Да нет, за волосами не видно было, — возразил старик.

— Что? — в один голос воскликнули женщины.

— Была такая, я помню, — спокойно кивнул он. — Тут, неподалеку жила, я тогда еще мальчишкой был. Лет семьдесят назад, а то и поболе. У нее еще к спине вечно был младенец привязан — нянькой у кого-то служила. Так тот младенец, бывало, за волосы цеплялся, и видно становилось, что уха-то и нет. Мы ее боялись, убегали, нечистым духом дразнили.

— Маа, как жестоко! — воскликнула невестка. — Бедная девочка!

Старик развел руками.

— Дети, что поделаешь.

— И что с ней потом случилось? — Глаза бабушки Сугимото горели, она забыла про свой рис. — Ты помнишь?

— Нет, откуда, столько лет прошло. Знаю, что жила вроде у родных. Как звали, тоже не помню, давно это было.

Даже Тэйсин при всей своей жизнерадостности бывал иногда не в духе. Сегодня день явно не задался. Сболтнул лишнего утром на собрании, а тут еще новые неприятности. Войдя на кухню, он обнаружил там какую-то женщину, которую, по ее словам, прислала Кэйко готовить для монахов еду. Обед, конечно же, был испорчен. Все пересолено, рыбу в рот взять нельзя. Женщина даже не потрудилась вымочить вяленого лосося, прежде чем варить. Соевая похлебка мисо какая-то водянистая. Кроме того, обед был подан с опозданием, и им с Конэном пришлось бежать на службу читать сутры над покойником, даже не отдохнув.

Священник не может опаздывать, неужели не ясно? Страшно подумать, что бы сказал на это Учитель. Тэйсин сидел у себя в келье мрачный как туча. Вернее, в келье Учителя, куда он все-таки перебрался неделю назад, уступив настояниям Кэйко. Здесь было неуютно, портреты смотрели со стены как-то неодобрительно и все суровее с каждым днем. Просыпаться утром и первым делом видеть их… брр!

Однако, когда он пожаловался Кэйко, она лишь рассмеялась:

— Картина есть картина, она не меняется. Впервые слышу такую ерунду. Если вам не по себе, перевесьте их в другую комнату.

Такое Тэйсину и в голову не могло прийти. Келья Учителя и все предметы в ней были для него неприкосновенными. Выход он нашел, повесив рядом с портретами фотографию Учителя, и теперь по утрам видел хотя бы одно улыбающееся лицо.

Конэн постучался в створку сёдзи и сообщил о приходе гостьи. Госпожа Сугимото хочет поговорить. О чем, не сказала. Испустив тяжелый вздох, Тэйсин встал и вышел в коридор.

Кэйко повесила трубку. Ей с трудом верилось, что рассказанное дочерью — правда. Поделиться было не с кем: доктор Итимура уехал на медицинский симпозиум, обещав вернуться лишь на следующий день. Трясущимися руками Кэйко налила себе чаю и села к котацу, глядя в окно на свой крошечный садик. Он потемнел, побурел и приобрел неряшливый вид. Даже точеные звездочки листьев маленького клена уже осыпались. Что же теперь делать? Приезду матери в Токио Мисако решительно воспротивилась, сказав, что ее встреча с мужем и свекровью только все усложнит.

Однако Кэйко не терпелось посмотреть, где обосновалась дочь. Сатико Кимура? Она хорошо помнила худенькую девочку из швейной мастерской. Но… Что-то неприятное ворочалось в ее памяти, какие-то слухи, ходившие несколько лет назад. Да! Говорили, что дочка портнихи пошла работать в ночной клуб. Если это правда, Мисако там совсем не место. Если Хидео добивается развода, то уйти от него к подобного рода девице — худшая из ошибок.

Вне себя от волнения, Кэйко встала и принялась мерить шагами комнату. Хорошо бы посоветоваться с мужем. Почему он уезжает именно тогда, когда больше всего нужен? Она снова села за котацу, подперев щеку рукой. Придется ехать в Токио и самой разбираться. Пусть Мисако говорит что угодно, рано ей еще мать учить! Собрать сегодня вещи и завтра ехать. Что же касается Хидео…

— Идиот, великовозрастный младенец! Ну что он творит!

Обычно спокойная и выдержанная, Кэйко принялась ругаться вслух. Тут раздался телефонный звонок, и она радостно схватила трубку, надеясь, что это доктор, но услышала возбужденный голос Тэйсина.

— Какие кости? — поморщилась она. — О чем вы, Тэйсин-сан?.. Девушка в пруду? О господи, ну сколько можно… Какое ухо? Нет, нет, я не желаю больше ничего об этом слышать. Ни слова больше!.. Извините, Тэйсин-сан, я больше не могу говорить, до свидания.

Тэйсин стоял на кухне у настенного телефонного аппарата и с ужасом глядел на затихшую трубку. Ни разу в жизни Кэйко так не кричала на него и прежде всегда интересовалась тем, что хоть сколько-нибудь касалось храма. Наверное, разговор об утопленнице неприятен ей, потому что напоминает о трагической смерти отца.

«Ну зачем я позвонил!» — причитал Тэйсин, заламывая руки.

Он так расстроился, что вдруг захотел сладкого, совсем как раньше, и принялся искать початую коробку печенья. Ему попались на глаза две дыни, которые недавно прислал директор Сайто. Крупные и спелые, они стоили очень дорого, каждая была упакована в отдельную белую сеточку и снабжена биркой, на которой указывалось, где дыня выращена и каким способом. Для скромных священников вполне хватит и одной, решил монах. Он взял дыни, прикинул по весу, которая больше, и обернул ее темно-синим фуросики. Потом с величайшей осторожностью спустился с крыльца во двор и положил подарок в багажную корзину велосипеда. К дому Кэйко он ехал медленно, опасаясь повредить драгоценный груз.

В клинике доктора Итимуры свет горел только в одном окне в задней части дома. Тэйсин тихо, как только мог, отодвинул дверь и положил дыню на ящик для обуви. Возвращаясь на цыпочках к велосипеду, он вдруг замер на месте: дверь снова отворилась. На пороге появилась темная женская фигура, резко очерченная светом, падавшим из-за спины. Тэйсин понимал, что его в темноте не видно, и уже хотел что-то сказать, но Кэйко опередила его.

— Ведет себя как мальчишка! Просто чудовищно! — воскликнула она раздраженно.

Монах остолбенел. Ему было невдомек, что Кэйко разговаривает сама с собой и имеет в виду совсем другого человека. Домой он ехал с тяжелым сердцем, едва справляясь с педалями. Меньше всего на свете ему хотелось огорчить эту заботливую женщину, она всю жизнь была для него как старшая сестра, и вот… Решив, что неожиданная новость будет ей так же интересна, как покойному Учителю, он действовал поспешно, не подумав, ну и получил по заслугам. Мальчишка! Правильно она сказала…

Ну и денек! В довершение всего и ужин теперь тоже запоздает. Он поспешно выбрал самую крупную и твердую луковицу, схватил нож и принялся резать. Из глаз рекой лились слезы.

— Что случилось? — встревожился Конэн, заходя на кухню. — Вам плохо?

— Нет, это все лук, — пробормотал толстяк, отворачиваясь.

Конэн подошел поближе и обеспокоенно покачал головой.

— Первый раз вижу, чтобы лук так сильно действовал. Может, у вас глаза не в порядке? Давайте, я помогу.

— Не надо, — всхлипывая, отмахнулся Тэйсин. — Тут уже ничем не поможешь.

18

Если жизнь в доме Имаи, неторопливая и размеренная, напоминала классический тустеп, то мир Сатико был стремительным замысловатым танго. Те, кто в нем вращался, даже устроены были, казалось, каким-то загадочным образом, и Мисако с трудом могла понять их мысли и поступки. Первый урок она получила, когда известный адвокат, господин Огава, принял ее в своем кабинете на следующий день.

Встреча была назначена на одиннадцать, а в одиннадцать двадцать пять, когда Мисако покидала роскошное офисное здание через стеклянную дверь-вертушку, голова у нее шла кругом. Пришла она без пяти, и молодая очаровательная секретарша с улыбкой пригласила ее в кабинет. Как только большие стенные часы пробили одиннадцать, адвокат вихрем влетел в дверь, рассыпаясь в извинениях. Мощный, грудь колесом, Исао Огава напоминал лягушку-быка и говорил низким внушительным басом. Усевшись за стол, он широко расставил руки, положив ладони на стол, и наклонился вперед, внимательно рассматривая посетительницу маленькими заплывшими глазками. Казалось, лягушка готовится перепрыгнуть с камня на камень. Потом начался обстрел вопросами. Мисако, робко сжавшись на краешке стула, едва успевала отвечать.

Да, развода требует муж. Нет, ей самой эта идея не нравится. Да, у семьи Имаи собственный дом в Сибуя. Детей нет, живут со свекровью.

«Хидео — единственный сын. Его отец скончался несколько лет назад… Как называется компания? „Имаи экспорт лимитед“… Да, семейный бизнес… Нет, президент компании не мой муж, а его дядя, глава старшей ветви рода. Мой покойный свекор был его младшим братом и вице-президентом… Нет, я понятия не имею, какой частью он владел… Нет, про акции и ценные бумаги я никогда не спрашивала, только знаю, что мой муж служащий компании… Нет, загородного дома у нас нет. У дяди мужа есть… Место? Каруидзава, мы обычно гостим там несколько дней летом… Да, машина одна».

Не успела она допить крошечную чашечку крепкого кофе, предложенного секретаршей, как допрос уже закончился. К удивлению Мисако, Огава куда больше интересовался бизнесом дяди, чем обстоятельствами, подтолкнувшими Хидео к разводу.

— Ну что ж, — задумчиво произнес адвокат-лягушка, потирая толстые руки. — Я сегодня же подключу к делу агента, и мы получим все недостающие сведения. Будет нужно — позвоню.

Он явно намекал на то, что разговор окончен.

— А какие сведения вам нужны? — спросила Мисако. — Может быть, я могу помочь?

Юрист болезненно улыбнулся, словно вежливый танцор, которому наступила на ногу партнерша.

— Боюсь, вы не совсем поняли, госпожа Имаи. Для того чтобы выбрать стратегию ведения дела, мы должны иметь полную информацию о финансовом положении вашего мужа. Пока я могу дать вам лишь один совет: ни в коем случае не подписывайте никаких бумаг, где упоминается о разводе. — Он бросил взгляд на наручные часы и сердито набычился, обнаружив прежде невидимый двойной подбородок. — Извините, госпожа Имаи, мне пришлось сильно уплотнить расписание, чтобы принять вас сегодня, и я уже опаздываю. Надеюсь, госпожа Кимура в добром здравии. Еще раз прошу прощения. До свидания!

Не зная, чем себя занять, Мисако вышла из метро на станции Хироо и шла под дождем три квартала до дома Сатико.

Приехав в Токио, Кэйко сразу же отправилась по адресу, который получила от дочери. Консьерж в многоквартирном доме, где жила подруга, с поклоном сообщил, что госпожа Кимура и ее гостья уехали. Усевшись на диванчик напротив стойки, Кэйко нетерпеливо ждала их возвращения, с тоской наблюдая, как над крышами скапливаются темные грозовые облака. Редкие капли дождя быстро превратились в сплошные потоки воды. Когда Мисако наконец вбежала в вестибюль, впечатление было, что она в своем красном костюме только что вынырнула из бассейна.

— Мама, я же просила тебя не приезжать, — укоризненно вздохнула она, безуспешно пытаясь стряхнуть воду.

— Глупости, как я могла не приехать! Боже мой, Мисако, посмотри на себя, на тебе же нитки сухой нет. Почему ты не надела плащ?

— Мои вещи пока еще в доме Имаи.

— Послушать тебя, так Имаи уже не твоя фамилия! — возмутилась Кэйко. — Это твой дом, и ты имеешь право там жить, а не одалживаться у подруг! И вообще, разве можно в такой ситуации уходить, ты же вредишь сама себе…

Поднимаясь в лифте на восьмой этаж, Мисако молча выслушивала наставления матери. Предстояли долгие объяснения. Первым делом она заварила чай и переоделась в свитер и джинсы, которые позаимствовала у Сатико. Джинсы оказались длинноваты и едва сходились на талии. Сидя на огромном белоснежном диване, она выглядела девочкой-подростком.

Кэйко слегка оттаяла, узнав, что Сатико была вовсе не девицей из ночного клуба, а преуспевающим модельером со своим собственным ателье. Выпив по второй чашке чая, женщины стали обсуждать план действий. Решили идти в дом свекрови вдвоем. Мисако заберет часть вещей, а Кэйко поговорит с матерью Хидео.

— Только бери не слишком много, — еще раз напомнила Кэйко. — Ты просто гостишь у подруги, не более того.

Поскольку Мисако настаивала на том, чтобы остаться у Сатико, мужу и его родственникам нужно было дать понять, что делает она это с согласия и одобрения матери. Потом Кэйко вернется в Ниигату. Мисако не поддалась на уговоры и твердо повторила, что справится со всеми проблемами сама, обещав навестить родителей при первой возможности и остаться на новогодние праздники.

— Я позвоню и скажу, что мы едем… — Мисако поднялась с дивана.

Мать чуть ли не силой выхватила у нее трубку.

— Да ты что, ты же домой едешь. Нечего их предупреждать!

— Просто неудобно вот так…

— Ничего неудобного! Ты пока еще член их семьи.

Старшая госпожа Имаи встретила их без восторга, явно обескураженная неожиданным визитом. Кэйко повела себя вполне дружелюбно, сразу дав понять, что нисколько не винит ее в поступках сына и пришла лишь поговорить. Возможно, двум матерям, объединив усилия, удастся предотвратить беду. Они сидели в столовой, угощаясь чаем с пирожными. Госпожа Имаи, утирая слезы носовым платком, рассказала, что старший брат ее покойного мужа, начальник Хидео, резко осуждает его затею и хочет на днях созвать семейный совет.

— И Мисако туда пригласят?

— О нет… не думаю, — смущенно пролепетала хозяйка дома.

— Понятно, — поджала губы Кэйко.

— Боюсь, тут уже ничего не поделаешь, — всхлипнула госпожа Имаи. — Хидео и Фумико твердо намерены оставить ребенка и пожениться.

«Фумико», вот значит как. Кэйко мрачно жевала пирожное. Даже без формального «сан». Стало быть, уже считает эту шлюху своей будущей невесткой…

Лицо гостьи не обещало ничего хорошего. На лбу у свекрови выступил пот. Нервно обмахиваясь надушенным платочком, она терялась в догадках, что же сказала не так. Между тем лицо Кэйко на глазах принимало каменное выражение.

— Ну что ж, в таком случае, думаю, нам нечего больше обсуждать, — бросила она, поднимаясь со стула. — Мисако, поторопись! Мне нужно успеть на ближайший поезд в Ниигату.

Самое трудное началось, когда Мисако, проводив мать, возвратилась в квартиру Сатико одна. Близился вечер, дождь на улице почти прекратился. Она повесила плащ и включила телевизор, потом поволокла тяжелый чемодан в свою спальню. С экрана медленно лилась печальная музыка, кто-то напевал песенку «Битлз», аккомпанируя себе на гитаре. Английским осталось лишь слово «вчера», остальное звучало в переводе. Казалось, песня была написана специально, чтобы выразить всю боль, разрывавшую сердце молодой женщины. Оставив чемодан, Мисако бессильно опустилась на узкую кровать, по лицу ее текли слезы. Дослушав до конца, она упала лицом на кровать и разрыдалась. От уверенности, которую она демонстрировала матери, не осталось и следа.

Сатико застала ее спящей с фотографией Хидео в руках. Заинтересовавшись, подруга склонилась над кроватью, вглядываясь в привлекательное мужское лицо. А ведь он красавчик, подумала она.

Мисако открыла глаза, села и откинула волосы со лба. Сатико улыбнулась.

— Снова плакала?

— Да нет, все в порядке. Мне просто нужно поспать.

— Спать сейчас как раз не время, — хмыкнула подруга. — И вообще, хватит себя жалеть! Открывай-ка свой чемодан и надень что-нибудь поприличнее. Мы идем на вечеринку, нет, сразу на две вечеринки… а может быть, и на три!

Мисако жалобно посмотрела на нее.

— Нет, я не могу… Извини, совсем нет настроения, и потом, я совсем не знаю твоих друзей.

— Какая разница! Тебе надо встряхнуться. Заодно и с друзьями познакомишься, тоже полезно… Все, никаких разговоров, через час выходим!

— Через час? Почему ты не сказала утром, я бы подготовилась…

— Потому что я решила идти только сейчас, когда увидела твою унылую физиономию. Вечеринка — лучшее лекарство.

Мисако не привыкла ходить в гости. К редким встречам выпускников или свадьбам знакомых она готовилась загодя, неделями думая, что надеть, проводя долгие часы в парикмахерской, а потом целый день прихорашиваясь.

— Не понимаю, — нахмурилась она. — Когда же ты получила приглашение?

Сатико рассмеялась.

— Приглашений всегда навалом, вопрос в том, какое выбрать. Короче, давай беги в душ, а когда оденешься, заходи ко мне.

Еще в юные годы, когда Сатико помогала матери шить кимоно и частенько засиживалась за полночь, она привыкла урывать по полчаса сна, а то и меньше в кратких перерывах между работой. Вот и теперь она пошла к себе в спальню, чтобы прилечь. День был сумасшедший, пришлось наверстывать упущенное накануне. Голова просто раскалывалась. Давно уже пора завести секретаршу, желательно толковую, которой можно доверять… Новый год неумолимо приближался, всем клиентам из мира шоу-бизнеса требовались новые костюмы, и все-таки вчера пришлось уйти с работы и съездить в Гиндзу за подарками. Впрочем, оно того стоило, ведь она не только повстречалась со старой подругой, но, возможно, нашла как раз ту, которая ей нужна. Конечно, после таких потрясений Мисако сейчас не до работы, однако в школе она отличалась упорством и прилежанием… Сатико с наслаждением потянулась и отправилась в ванную. Да, они определенно сработаются!

К собственному удивлению, Мисако оделась даже быстрее, чем за час. В черном шерстяном костюме с узким белым воротничком она выглядела очаровательно, хотя и несколько терялась рядом с хозяйкой в ее серебристо-сером вязаном платье, богато украшенном нитками жемчуга.

— Теперь еще кое-что, Тиби-тян, — сказала Сатико, усаживая Мисако за туалетный столик. Действуя тонкой булавкой, она умело удалила воротничок, заменив его изящным ожерельем из жемчуга и кораллов. Потом слегка подрумянила подруге щеки и подвела глаза. — Завтра надо будет заняться бровями. Я скажу, куда идти, скажешь там «Одри Хэпберн», они знают. Ты сама не представляешь, как прекрасны твои огромные чистые глаза, их надо подчеркнуть… Bon! — воскликнула она по-французски, дополнив ожерелье эффектными серьгами и поправляя прическу. — Отлично! В Ниигате тебя бы не узнали.

Первая вечеринка проходила в каком-то ближневосточном посольстве. Белоснежный особняк был заполнен шикарно одетыми гостями, как японцами, так и иностранцами.

— Я совсем не знаю, как себя вести, — шепнула Мисако, поднимаясь вслед за подругой по мраморным ступеням.

— Выше нос! Следи за мной, и все будет в порядке. — Сатико уверенно шагнула в битком набитый зал.

— О, мадемуазель Кимура! — Посол, высокий красивый мужчина, обрушил на Сатико поток гортанной французской речи. Она ответила таким же, ничуть не уступая ему.

Затем хозяин дома повернулся к Мисако.

— Ваша гостья… Я восхищен, — произнес он, на сей раз по-английски, нагнулся к ее руке и чмокнул губами, не дотрагиваясь. — Весьма рад, что вы нашли возможность присоединиться к нам сегодня.

Мисако робко улыбнулась в ответ, отчаянно желая оказаться подальше отсюда. Английский она учила в школе, читала вполне сносно и даже могла разобрать слова песни, но ни разу не разговаривала с иностранцем. «Как поживаете?» и «спасибо», и то с запинкой, были верхом ее возможностей.

Взяв с подноса бокал шампанского, она нашла очень удобным слегка кивать головой, прихлебывая вино. Таким образом, у нее имелся удобный предлог для того, чтобы не слишком блистать красноречием, в то же время соглашаясь с собеседником. Тем не менее первые минуты вечеринки казались настоящей пыткой, пока Сатико не подвела ее к группе японцев, у которых можно было понять хотя бы слова, если не жесты. А поцелуи! Каждый, казалось, считал своим долгом всех перецеловать, даже ее соотечественники. Мисако цепенела от одной мысли об этом и инстинктивно выставляла бокал с шампанским перед собой, как щит, едва кто-нибудь к ней подходил.

Сатико подтолкнула ее к столу, бесконечно длинному и уставленному блюдами с незнакомой едой. В центре красовался огромный краб. Он был обложен колотым льдом, а в пустую середину помещалось по меньшей мере килограмма два черной икры, которую Сатико, взяв столовую ложку, принялась щедро накладывать на тарелку подруги.

— Ешь это и забудь про все остальное, — шепнула она.

К подругам с улыбкой приблизился иностранец средних лет, Сатико представила его как дипломата из Латинской Америки. На Мисако он смотрел, словно на одно из изысканных блюд, сервированных на столе. Она вся сжалась. Впрочем, этот хотя бы говорил по-японски.

— Как хорошо вы знаете язык, — заметила она, вздохнув с облегчением.

— Ну, не слишком хорошо, — улыбнулся он, — но стараюсь. Когда работаешь в посольстве, всегда есть смысл постараться выучить язык страны, не так ли?

Мисако с уважением кивнула. Дипломат показался ей чересчур уж самоуверенным, однако по крайней мере в его компании можно было спокойно есть, не опасаясь непонятных слов. Забрав с собой тарелку, она последовала за ним к угловому диванчику.

— Госпожа Имаи, Мисако-сан… Странно, я никогда не встречал вас прежде, иначе ни за что не забыл бы ваших прекрасных глаз.

Мисако покраснела от смущения, а глаза стали еще больше. Такого ей не приходилось слышать ни от одного мужчины. Она замялась в поисках ответа.

— Я мало бываю на вечеринках, просто сейчас гощу у Сатико-сан и…

— Вы давно ее знаете?

Как приятно, подумала она, хоть иногда услышать простой вопрос.

— Да, мы вместе ходили в школу в Ниигате.

— Ниигата, вот оно как! — воскликнул дипломат. — Стало быть, это и есть родина загадочной Сатико-сан! А мы тут, знаете ли, уже думали, что она с берегов Нила. Так сказать, дочь Сфинкса…

Не имея понятия, что имеется в виду, Мисако с улыбкой жевала икру, упиваясь изысканным вкусом. Иностранец смотрел на ее движущиеся челюсти, явно ожидая ответа. Проглотив, она смущенно проговорила:

— Замечательная икра… в самом деле, очень вкусно.

— О да, — кивнул дипломат, — наверное, потому у них на приемах всегда так много народу. Арабские страны так богаты… Здесь подают самую лучшую икру. И шампанское, — добавил он.

— Да, шампанское, — улыбнулась Мисако, взглянув на свой опустевший бокал.

Иностранец протянул руку и взял бокал, слегка коснувшись ее пальцев.

— Я принесу вам еще шампанского, красавица из Ниигаты, — нежно промурлыкал он, подмигнув, — если вы согласитесь пообедать со мной завтра.

Мисако остолбенела. Намеренное прикосновение, неожиданные слова… Она не знала, как реагировать на столь явный флирт. С этим мужчиной они не были знакомы и десяти минут, на пальце у нее обручальное кольцо… что он себе вообразил? Глупо улыбнувшись, она растерянно моргнула. Латиноамериканец, очевидно, воспринял это как кокетливое «да».

— Что за глаза! — томно вздохнул он. — Минуточку… — И исчез в толпе, послав через плечо воздушный поцелуй.

Мисако застыла на диване, подобно фарфоровой кукле. Спасла ее вовремя вернувшаяся Сатико, объявив, что пора ехать на другую вечеринку.

— Почему тот дипломат назвал тебя дочерью Сфинкса? — спросила Мисако в такси.

— Правда? — рассмеялась Сатико. — Ну и пускай, мне это нравится. Чем меньше обо мне знают, тем лучше.

Мисако виновато потупилась.

— Боюсь, я тебя подвела. Рассказала ему, что мы вместе учились в Ниигате.

Сатико откинулась на спинку сиденья, устало прикрыв глаза.

— Не переживай. Я нисколько не скрываю своего прошлого, хотя и не спешу выкладывать всю подноготную, особенно таким вот раскрашенным иностранным павлинам. Воображают, будто любая японка готова по мановению их пальца валиться на спину. Ха! Сфинксом назвал, говоришь? Наверное, потому, что я не отвечаю на его звонки.

— А, понятно, — пробормотала Мисако, по-прежнему ничего не понимая.

— Там, куда мы едем, тебе больше понравится, — пообещала Сатико. — Это дом музейного торговца из Франции, у него еще такая длинная русская фамилия… Жена у него из Америки, исключительно умная женщина.

— Правда? — Мисако с уважением подняла брови. — Наверное, учительница?

Сатико расхохоталась.

— Да нет, не настолько умная. Просто она из тех немногих американских женщин, которые не устраивают скандалов из-за маленьких шалостей своего мужа.

Мисако поморщилась. Подруга, глядя на нее, снова захихикала.

— Так что если он предложит показать тебе коллекцию японских гравюр, то лучше откажись.

— О-о… — шутливо простонала Мисако.

— Ничего, не бойся, — успокоила Сатико. — Его теперешняя любовница тоже сегодня будет. Кстати, ты увидишь там немало знакомых лиц. Почти все, кто работает в шоу-бизнесе, мои клиенты. — Она ободряюще похлопала Мисако по руке. — Как видишь, Тиби-тян, я не просто так езжу на эти вечеринки.

И в самом деле, едва войдя в дверь, Мисако заметила среди толпы известного актера. Гостей собралось множество, все пили, беседовали и смеялись. Сатико уверенно проложила дорогу, чтобы представить подругу хозяину дома. Мисако понравились его дружелюбные темные глаза. Разумеется, не обошлось без поцелуев и потоков английского, но общаться ей было почему-то гораздо легче.

— Он хорошо играет в теннис, — заметила Сатико, увлекая ее к стойке бара.

Прихлебывая что-то безалкогольное, Мисако с удивлением обратила внимание, что толпа вдруг почтительно расступилась. В зал вошла новая гостья — элегантно одетая молодая женщина, в длинном породистом лице которой было что-то знакомое.

— Это актриса? — тихонько спросила Мисако.

— Мы все здесь актеры, — усмехнулась Сатико, — за исключением, пожалуй, одной лишь тебя, Тиби-тян.

Мисако скорчила смешную гримасу, потом нахмурилась.

— Никак не могу вспомнить… Кажется, я видела где-то ее портрет.

Сатико придвинулась поближе и зашептала ей на ухо:

— Скажем так, особа высокопоставленная…

— О-о… — Обомлев, Мисако готова уже была произнести имя, но Сатико жестом заставила ее замолчать и продолжила сквозь зубы: — Не понимаю, что эта аристократка в нем нашла. Может, просто хочет развеять скуку?

— Маа! — только и могла выговорить Мисако.

Сатико легонько щелкнула ее по подбородку, заставляя закрыть рот.

Семейный совет, которого ждала старая госпожа Имаи, так и не состоялся. Вместо этого однажды поздно вечером Хидео был срочно вызван в главный офис фирмы, где получил от босса крупный нагоняй.

— Позор! — кричал дядя. — Ты не уважаешь семью! Не уважаешь компанию!

Опустив голову, Хидео выслушивал потоки брани, безуспешно пытаясь вставить хоть слово. Дядя не желал ничего понимать. Пять лет назад этот сосунок уговорил их с супругой выступить посредниками, чтобы устроить так называемый брак по любви, и вот результат! Теперь ему, видите ли, приспичило развестись, чтобы жениться на беременной любовнице! Семья Имаи теряет лицо!

— Идиот! Ты…

Хидео терпеливо объяснял, просил прощения, умолял. Он готов был потерять работу, но не мог бросить женщину с ребенком… В конце концов дядя неохотно согласился обсудить вопрос с юристом. Он контролировал капитал фирмы, и ему принадлежало последнее слово при выработке любого возможного соглашения. Встреча была назначена на следующей неделе в адвокатской конторе.

Господин Фукусава, несколько раз низко поклонившись, поправил толстые очки и положил на стол перед главой семьи пачку документов, подготовленных для соглашения о разводе. Все было оформлено честь по чести, оставалось лишь впечатать сумму компенсации. Дядя возвышался в кресле подобно величественной статуе Будды, широко расставив ноги и скрестив руки на груди. Он казался высеченным из темного гранита.

— Один миллион иен, — изрек он, грозно взглянув на племянника, — и ни иены больше. Это окончательно.

— Хай. — Хидео, скорчившийся на стуле в позе провинившегося школьника, согнулся в поклоне. — Я понимаю. Большое спасибо.

Дядя что-то презрительно буркнул и гордо выставил подбородок, подтверждая свое решение.

— Прошу меня простить, достопочтенный президент, — обратился к нему адвокат, подобострастно кланяясь, — но я вынужден заметить, что одного миллиона может оказаться недостаточно. Женщины при разводе обычно не получают значительных сумм, однако времена меняются… Легко понять, что супруга вашего племянника, как и ее родственники, крайне расстроена таким поворотом дел. Она может повести себя непредсказуемо, и лишь достаточно большая компенсация может побудить ее подписать соглашение.

Из груди Будды вырвался грозный рык. Отвернувшись от юриста, он яростно ткнул толстым пальцем в племянника.

— Об этом надо было думать до того, как заваривать кашу! Хорошо, полтора миллиона и еще полмиллиона из твоей собственной доли! Все.

Хидео с адвокатом переглянулись. Оба понимали, что спорить дальше бесполезно. Хидео вскочил со стула и, вытянувшись по стойке «смирно», низко поклонился.

— Спасибо, уважаемый дядя. Большое спасибо. — Будь здесь татами, он встал бы на колени и коснулся лбом пола.

Фукусава, встав рядом с ним, как в строю, присоединился к поклонам.

— Сяте-сама… Спасибо, большое спасибо, господин.

Проворчав в ответ что-то маловразумительное, Будда медленно поднялся, слегка согнув шею в еле заметном поклоне, и с презрительным видом прошествовал к двери, словно полководец, недовольный своими самураями.

Фукусава подозвал секретаршу и распорядился впечатать в пустую графу «два миллиона», но сначала подать чай.

— Я все же боюсь, что и этого будет мало, — озабоченно проговорил он, качая головой. — Вашей жене предстоит начинать новую жизнь, а в наше время даже снять квартиру нельзя без большого задатка.

— Два миллиона для нее целое состояние, — легкомысленно отмахнулся Хидео. — С Мисако проблем не будет, я уверен. Уедет к себе в Ниигату, в провинции жить дешево, да и родители помогут. Она сама прекрасно понимает, что это для нее лучший выход.

Адвокат задумчиво курил, сидя над чашкой чая. Секретарша внесла готовые бумаги, он посмотрел и одобрительно кивнул. Теперь настало время отрабатывать гонорар. Лошадиные зубы обнажились в улыбке, глаза за толстыми линзами очков превратились в узкие щелочки.

— В таком непростом деле, — вкрадчиво начал он, — не обойтись без дополнительной информации… — Он снял очки и стал не торопясь протирать их, вдохновенно подняв глаза к потолку, словно сочинял стихи. — Скажите, Имаи-сан, в какое время дня лучше показать эти бумаги вашей супруге? Я имею в виду, чтобы она наверняка была дома и, так сказать, в подходящем расположении духа.

Лицо молодого человека вытянулось.

— О, я совсем забыл упомянуть… — пролепетал он. — Ее дома нет, она… э-э… одну ночь не ночевала дома, а потом пришла со своей матерью и собрала чемодан. Сказала, что гостит у старой приятельницы… У меня есть ее имя, адрес и телефон, — добавил он поспешно, доставая из бумажника исписанный листок.

— Отлично! — просиял Фукусава. — Она сама сделала первый шаг. Просто великолепно! — Он пригляделся. — Кто такая эта Сатико Кимура?

— Понятия не имею, — пожал плечами Хидео. — Никогда о ней не слышал. Кажется, Мисако говорила, что училась с ней в школе.

— И вы ее никогда не видели?

— Нет.

Юрист покачал головой.

— Гм… Странно. Обратите внимание на адрес: один из самых дорогих районов Токио. — Он взглянул на часы и снял телефонную трубку. — Постараюсь договориться о встрече, а то знаю я эти новомодные дома: без приглашения даже в подъезд не войдешь.

Звонок раздался в девять тридцать утра, Сатико еще была дома.

— Здравствуйте, могу я поговорить с госпожой Мисако Имаи? — прозвучал в трубке вежливый мужской голос. — Мне сказали, что с ней можно связаться по этому номеру.

— Скажите, пожалуйста, кто ее спрашивает? — ответила Сатико официальным тоном.

— Моя фамилия Фукусава, я адвокат господина Хидео Имаи. Я хотел бы представить госпоже Имаи документы на подпись.

— Вот как? В таком случае вам следует обратиться к адвокату госпожи Имаи, он занимается всеми юридическими вопросами.

Стекла очков Фукусавы начали запотевать.

— Понимаю… Извините, с кем я говорю?

— Моя фамилия Кимура, вы звоните по моему домашнему телефону.

— О, прошу прощения, Кимура-сама. Вас не затруднит сообщить мне имя и номер телефона адвоката госпожи Имаи?

— Ее адвокат господин Огава, Исао Огава… — Сатико улыбнулась, услышав, как собеседник приглушенно ахнул. — Его номер можно найти в телефонном справочнике или спросить у любого студента-юриста. — Она повесила трубку.

Фукусава длинно выругался. Хидео удивленно взглянул на него.

— Что случилось?

— Кое-что, — раздраженно бросил адвокат. — Похоже, дело осложняется, Имаи-сан. Давайте уточним… — Он откинулся на спинку кресла и заговорил медленно, скрестив руки на груди: — Вы сказали, что ваша жена собрала один чемодан, это значит, что она может еще заехать за остальными вещами… Тогда у нас есть шанс, — задумчиво прищурился он, глядя в потолок. — Деньги должны лежать наготове у вас дома, и как только она появится, мне должны немедленно сообщить.

— Погодите, — поморщился Хидео. — Это становится похоже на какой-то заговор… Зачем? Мне кажется, вы делаете из мухи слона.

— Ни в коей мере, — отрезал адвокат. — Уже ясно, что госпожа Кимура ни за что не позволит мне встретиться с вашей женой наедине. Если вы хотите получить развод, слушайтесь меня, особенно если рассчитываете отделаться всего лишь двумя миллионами…

— Что? Два миллиона огромная сумма! Моя жена совсем не корыстна, никаких проблем не…

Фукусава, саркастически улыбаясь, поднялся из-за стола.

— Извините, Имаи-сан, но вы рассуждаете наивно. Я должен вам сказать, что обстоятельства изменились. Ваша супруга может быть олицетворением бескорыстия, но защищать ее интересы собирается сам Исао Огава, а его репутация всем известна. Этот тип постарается загрести все, что только сможет, каждую акцию, которой вы владеете!

— Не могу поверить, — растерянно пробормотал молодой человек. — Мисако не способна так поступить.

Адвокат шумно вздохнул и перегнулся через стол, сердито глядя на клиента.

— Имаи-сан, вы совсем не понимаете ситуации. Из всех токийских юристов ваша жена выбрала именно Огаву! Неужели случайно?

— Нет, не может быть, — упрямо тряхнул головой Хидео. — Я ее хорошо знаю, никакие хитрости не понадобятся!

— Имаи-сан! Вы знаете вашу жену, а я адвоката, с которым мне придется иметь дело. Наш единственный шанс — действовать быстро и застать их врасплох, по-другому с Огавой не справиться! — В раздражении он повысил голос, почти срываясь в крик: — Вы что, по-прежнему надеетесь откупиться жалкими двумя миллионами, да еще от жены, которая ни в чем не провинилась? Их не хватит даже Огаве на гонорар!

19

Снег пошел среди ночи, озаряя небольшое высокое окошко мягким, серебристым, почти неземным сиянием. Тэйсин почувствовал его сердцем и улыбнулся во сне. Ощущение было таким родным, таким уютным, что глубоко запрятанное зерно памяти тут же проросло в душе, распустившись прекрасным видением.

Еще совсем крошечный, заботливо закутанный и обутый в соломенные сапожки, он делает свои первые шаги в холодном зимнем мире горной деревушки, где родился. Старшая сестра Тоёко семенит сзади, расставив руки, готовая подхватить его. Впереди ждет мать, она напевает песенку о падающем снеге.

— Се-тян! Се-тян! — с улыбкой зовет она его детским именем.

Он протягивает руки с ликующим детским визгом, и мать подхватывает его, вытирает мокрый носик, похлопывает по раскрасневшимся от мороза круглым щечкам.

Сестра радостно бьет в ладоши.

— Хороший, хороший мальчик!..

— Хорошая работа! — Память перебросила его через годы.

— Хорошая работа! — говорит Кэйко.

Она просматривает толстую тетрадь, которую сама ему подарила, где ровным ученическим почерком записаны поступления пожертвований, расходы и сделанные дела.

Тэйсин уже не спит, он пытается вспомнить, когда же Кэйко произнесла эти слова. Неужели всего лишь два дня назад?

Он провел долгие часы, разбираясь в системе учета, заведенной Кэйко, решив тщательно записывать, кроме самих доходов и расходов, когда и от кого получены приношения, а также все проведенные монахами службы. В тетради будет отражена изо дня в день вся жизнь храма. Покойный Учитель не слишком обращал внимание на денежные дела, даже само слово «деньги» его коробило.

— Хорошая работа, Тэйсин-сан, — повторила с улыбкой Кэйко, закрывая тетрадь.

Он смущенно опустил глаза.

— Конэн-сан тоже заслужил похвалу, без него бы я не справился. Он отлично считает на счетах и всегда помогает.

Кэйко невольно снова улыбнулась. Своей бестолковостью и нерешительностью толстяк мог вывести из себя кого угодно, но иногда бывал удивительно мил.

— Дело не в счетах, — возразила она. — Главное то, что ваши записи, Тэйсин-сан, очень точны и аккуратны. Ну, скажем так: вы оба хорошо поработали.

Покидая храм, Кэйко задержалась на пороге.

— Да, чуть не забыла… — Она порылась в сумочке и достала сложенный темно-синий платок. — Это ведь ваше, правда? Извините, что не поблагодарила вас раньше за ту замечательную дыню, но я нашла ее только после того, как вернулась из Токио. Там за дверью скопилось столько новогодних подарков, и дыня оказалась в самом низу. Спасибо большое, только жаль, что вы и Конэн-сан не попробовали ее сами.

Тэйсин лежал на футоне, обратив взгляд на высокое окошко, где трепетали приглушенные снежные отблески… Значит, Кэйко так и не заметила его в темноте. На кого же она тогда так сердилась? Так или иначе, он совершил досадную ошибку, позвонив ей по поводу костей. Теперь он знал, что именно в той злосчастной находке она видела причину трагической смерти отца. Так прямо и сказала.

— Прах вообще не стоило приносить в храм! — воскликнула она. — Как глупо было со стороны отца согласиться! От этих костей одни несчастья. Я бы с радостью от них избавилась.

А ведь она и в самом деле может! Неожиданная мысль заставила монаха в страхе вскочить. Переведя дух и немного успокоившись, он тихонько отодвинул сёдзи и выглянул в темноту. Ни звука, ни движения, лишь таинственные снежные тени сменяли друг друга в дальнем окне коридора, отражаясь от натертого пола, словно свет дальнего фонаря, колеблемого ветром. Тэйсин осторожно протиснулся в приоткрытую дверь и, бесшумно ступая босыми ногами, направился в погребальную комнату.

Урна с неизвестным прахом по-прежнему стояла там, где ее спрятал Кэнсё. Даже в призрачном снежном сиянии было заметно, что шелк, ее обтягивавший, уже потерял первоначальную белизну. Взяв ящик в руки, монах ощутил запах пыли. Вскоре он снова уже был у себя, а урна покоилась в нише токонома, как в последние месяцы жизни старого настоятеля.

Только теперь Тэйсин почувствовал, как холодно в комнате. В него словно вцепились сотни ледяных рук. Закутавшись в одеяло, он сел, скрестив ноги, лицом к нише.

— Кто ты? — Изо рта у него вырвалось облачко пара. — Почему Учитель так хотел разгадать твою тайну? — Прижав скрещенные руки к груди, он принялся раскачиваться взад-вперед, погруженный в размышления.

Учитель хотел, чтобы прах вернулся к семье покойной. Как узнать ее имя? Даже про ухо удалось узнать благодаря лишь чистой случайности. Или нет? Помог дух Учителя? Может быть, он по-прежнему направляет своего недостойного ученика?

Он улыбнулся, хотя в то же время по спине побежали мурашки. Наверное, теперь легче будет узнать, как звали девушку, которой принадлежали кости, и как она умерла. Но что скажет Кэйко? Ее так бесило, когда Учитель держал прах у себя в комнате, а теперь и он следом за ним… Лицо Тэйсина болезненно скривилось.

Но ведь есть еще Мисако и монах из Камакуры. Новая информация наверняка должна их заинтересовать. Хотя попытка поговорить с Мисако напрямую едва ли понравится ее матери… А дзэнский монах? Не рассердится ли Мисако, если сообщить ему новость первому?

Тэйсин глубоко вздохнул, снова выпустив в воздух белое облачко. Все равно боязно как-то… С другой стороны, близится Новый год, можно послать письмо с поздравлениями. Да! Отбросив одеяло, он поднялся, взял из ниши урну и засунул поглубже в шкаф для постельного белья, прикрыв летним одеялом. Кэйко, конечно, будет недовольна, но он делает то, что велит совесть.

Нервные раздумья, как в прежние времена, вызвали у него сосущую пустоту в желудке. Отчаянно захотелось сладкого.

— Нет, — прошептал он. — Я больше не буду вести себя как мальчишка. Нужно себя уважать.

Вместо того чтобы идти на кухню, Тэйсин отодвинул раму окна и встал, глубоко вдыхая морозный ветер, пахнущий снегом. Первый раз в жизни он сознавал, что способен принимать решения. В груди шевелилось и покалывало, словно иголочками, восхитительное ощущение счастья.

Монах залез в постель и заворочался, устраиваясь поудобнее. Завтра он напишет письмо в Камакуру. Сперва расскажет про первый снег, потом… Глаза сами собой закрывались, тяжело наваливался сон. Снежинки из раскрытого окна ложились замысловатым узором на стеганое одеяло.

До Нового года оставалось меньше двух недель, и Мисако уже стало ясно, что она не сможет выполнить свое обещание и приехать в Ниигату к праздникам. Мастерская Сатико ломилась от срочных заказов. Телефон звонил не переставая, клиенты торопили, пришлось нанять еще двух работниц. Сидеть приходилось допоздна, примеркой и тонкой ручной работой Сатико занималась сама. О вечеринках пришлось забыть, случалось, что хозяйка модного ателье и ее новая секретарша возвращались домой за полночь, а к девяти уже вновь были на работе.

— Приеду, как только смогу, — сказала Мисако матери по телефону. — Я никогда в жизни не была так занята. У нас там просто сумасшедший дом, сидим до десяти, а то и позже.

— Сатико просто убивает Мисако работой, — пожаловалась Кэйко мужу.

Ее тянуло навестить дочь в Токио и самой посмотреть, что происходит, но младший пасынок как раз должен был приехать из университета на каникулы, и работы дома было хоть отбавляй.

— Оставь ее в покое, — проворчал доктор, отрываясь от газеты. — Мисако уже не ребенок, ей пора научиться работать, да и отвлечься от личных проблем не мешает.

Кэйко вздохнула. Муж был прав. К тому же предпраздничные хлопоты захватили и ее. Новогодние подарки были уже разосланы, но приходилось еще присматривать за уборкой и украшением клиники, не говоря уже о доме. Особенно беспокоили дела в храме. Сёдзи в главном зале нуждаются в починке, оконные ставни не всегда закрываются. Успеют ли женщины из приходского совета сделать уборку? Хватит ли чая и печенья? Не забудут ли о жаровнях, чтобы гости могли греть руки? Смогут ли всего лишь два монаха уделить внимание каждому, кто придет с поздравлениями? Отец, тот справлялся, у него был настоящий талант. Сидел в позе Будды и с улыбкой развлекал людей рассказами о давно прошедших событиях, участниками которых были многие из присутствовавших. Прихожане обожали слушать его. Тэйсин, конечно, тоже не прочь почесать языком, зато из младшего, Конэна, слова не вытянешь.

Кто проследит, чтобы обувь посетителей была аккуратно расставлена у входа в храм? Отец, хоть и был совсем стар, не упускал из виду ни одной мелочи… Зимой основная часть доходов храма поступает из новогодних приношений, и нужно, чтобы у людей оставалось приятное впечатление от визита. Постоянные прихожанки, конечно, помогают, но в праздники на них полагаться трудно, в это время у всех дел выше головы. Как и у нее самой… Кэйко вздохнула. И как только покойной свекрови удавалось еще и утренний домашний прием на Новый год устраивать!

Доктор Итимура снова взглянул поверх газеты и озабоченно сдвинул брови.

— Все думаешь о Мисако? — спросил он, переворачивая страницу.

— Нет, — снова вздохнула Кэйко. — Вспоминаю, что нужно сделать до Нового года.

— Слишком уж ты волнуешься… О храме, наверное? Пусть Тэйсин-сан займется всеми делами. Он справится, я уверен. Вспомни, твой отец всегда доверял ему, почему же ты не хочешь?

Кэйко с улыбкой кивнула.

— Наверное, ты прав. К тому же люди поймут, если в первый раз без отца все пройдет не слишком гладко… А через год Тэйсину уже будет на кого опереться. Летом я собираюсь подыскать ему в жены хорошую деревенскую девушку. Старейшины тоже так считают: настоятель должен иметь семью. Храм слишком долго оставался без женской руки. Ну, как тебе мой план?

— Замечательно, — улыбнулся доктор Итимура. — Тогда и я смогу чаще видеть собственную жену.

Письмо явилось неожиданностью для дзэнского монаха. Он не сразу понял, что хотел сказать Тэйсин, и, лишь перечитав несколько раз, задумался. Да, действительно, поскольку отсутствие уха — дефект очень редкий, старожилы Сибаты вполне могли помнить несчастную девушку. Высокий монах сразу кинулся в канцелярию храма звонить Мисако, удивляясь, почему она сама не сообщила ему столь поразительную новость. Посмотрев номер в своей черной записной книжке, он набрал его и вскоре уже разговаривал с госпожой Имаи.

— Простите, — неуверенно произнес он, боясь, что не расслышал, — вы сказали, что Мисако-сан больше здесь не живет?

Матушка Имаи очень нервничала и говорила уклончиво. Да, она прекрасно помнит монаха из дзэнского храма, который присутствовал на похоронах… Такого, раз увидев, не забудешь, добавила она про себя. Нет, сейчас она затрудняется объяснить, почему Мисако не живет дома. Телефон? М-м… пожалуй, она может его дать. Сейчас невестка остановилась у подруги где-то в Токио.

Кэнсё, смущенный и растерянный, тут же набрал продиктованный номер. Было десять часов утра, никто не отвечал. Он позвонил днем, потом вечером… В девять тридцать ответа по-прежнему не было.

На следующее утро после медитации, завтрака и обычных утренних дел он снова уселся за низкий столик в канцелярии и набрал номер, который уже выучил наизусть. На часах было семь. После пятого или шестого гудка в трубке послышался заспанный голос Мисако.

— Мисако-сан? — обрадовался монах. — Здравствуйте, это Кэнсё, священник из Камакуры. Прошу прощения, что звоню так рано, наверное, я вас разбудил…

— О, Кэнсё-сан! Ничего, все в порядке… Как вы узнали этот телефон?

— От вашей свекрови, — объяснил он. — Она сказала, что вы гостите у подруги…

— Совершенно верно.

— Вот как… — Он не знал, что сказать. Судя по тону, Мисако явно была не расположена обсуждать эту тему.

— Дело в том, Кэнсё-сан… — замялась она. — Я лучше потом вам расскажу, не по телефону.

— Да, мне бы очень хотелось встретиться, — признался он.

— До Нового года у меня очень много дел на работе… Камакура ведь совсем недалеко, чуть больше часа на поезде. Я могла бы посетить ваш храм во время праздников.

Кэнсё задумался.

— К сожалению, у меня появится свободное время только третьего января, — сказал он, вспоминая расписание поездов. — Днем вас устроит?

Договорились, что он встретит ее на станции в Камакуре в час двадцать пять.

— Вы пообедаете в храме? — спросил Кэнсё.

— Спасибо, с удовольствием.

— Очень хорошо, я договорюсь.

— Спасибо.

На том разговор и окончился. Совсем короткий разговор. Мисако, как показалось Кэнсё, была не очень-то расположена беседовать. Видимо, он все-таки позвонил слишком рано. Про письмо Тэйсина и удивительную новость так и не удалось упомянуть, а ведь для этого он, по сути, и звонил.

Продолжая держать руку на телефонной трубке, монах долго еще сидел на татами перед низким столиком и размышлял.

Что-то случилось. Почему она не живет с мужем? В памяти всплыло красивое лицо, белоснежная накрахмаленная рубашка, золотые запонки. Кэнсё скрипнул зубами, вспомнив о своих муках ревности. Он тогда сбежал из Сибаты, даже не простившись с Мисако…

Худое костлявое лицо его еще больше помрачнело. Обхватив голову руками, он застонал, повторяя вслух имя любимой и не замечая за спиной молодого священника, который наблюдал за ним с радостной ухмылкой.

— О, Мисако! — насмешливо передразнил тот. — Кто это, О-Мисако? Небось, хорошенькая?

Уши у долговязого монаха вспыхнули. В другой раз он бы лишь смущенно почесал голову, улыбнулся и вышел, но теперь его замешательство не знало границ. Утешало лишь то, что непрошеный свидетель был коллегой и другом, давно привыкшим к его странностям.

Выпрямившись во весь рост, он приподнял спереди подол кимоно и, подражая гейше, проговорил фальшивым тоненьким голоском:

— Небось, хорошенькая, а?

Потом по-женски прикрыл рот рукой и визгливо захихикал, семеня к двери забавной утиной походкой.

Громадная гейша выскочила в коридор и бросилась в бегство, оставив приятеля кататься по полу от смеха.

Накануне они вернулись домой очень поздно, и сегодня собирались быть в ателье в десять. Мисако даже обрадовалась, что звонок священника разбудил ее так рано. Она успела сбегать во французскую пекарню в Роппонги и побаловать Сатико свежими круассанами и кофе на завтрак. Сатико обожала все французское, а Мисако старалась изо всех сил, чтобы угодить подруге. Пока что она могла выразить свою благодарность только так.

Праздники были на носу, и ателье молодой, но уже известной модельерши было завалено заказами. Во время предновогодней лихорадки приходилось думать только о работе. Хидео также едва ли стал бы предпринимать какие-либо решительные шаги до января, и Мисако решила пока выкинуть все мысли о личной жизни из головы, хотя адвокат мужа не оставлял попыток с ней связаться.

Сатико неизменно осаживала его:

— Госпожа Имаи не может подойти к телефону. Господин Огава даст вам все необходимые разъяснения.

Повесив трубку, она в очередной раз предупреждала Мисако:

— Ты ни в коем случае не должна разговаривать с Хидео и его адвокатом!

Мисако и не стремилась с ними беседовать. Ее жизнь и так была заполнена до предела. Приходилось бегать по поручениям, общаться с клиентами, оформлять счета, короче, выполнять все обычные обязанности секретарши, хотя они с Сатико и не договаривались ни об оплате, ни о рабочих часах. Молчаливо предполагалось, что все это решится после Нового года, а пока оставалось лишь успевать поворачиваться.

Жизнь в современной комфортабельной квартире была для Мисако в новинку и потому нравилась, однако невероятная общительность подруги с ее вечными вечеринками и ночными клубами доставляла ей немало беспокойства. К такому бурному ритму жизни она просто-напросто не привыкла.

Никак не могла привыкнуть Мисако и к двум закормленным и разбалованным кошкам бирманской породы, Коко и Клео, которых подруга держала дома и души в них не чаяла. Очень красивые, они не приносили решительно никакой пользы. В мире, который знала Мисако, кошки ловили мышей и уходили по ночам на улицу, а эти жили в квартире, ни разу ее не покидая. В результате неприятный кошачий запах никогда не выветривался, хотя уборщица приходила каждый день. Чувствительный нос Мисако морщился всякий раз, когда она поворачивала ключ в замке и открывала дверь, хотя Сатико ничего не замечала.

Кошки также не слишком одобряли новую обитательницу квартиры и в руки ей не давались, всегда настороженно следя за ней пронзительными изумрудными глазами. Когда Мисако входила к себе в спальню, то частенько обнаруживала Клео на кровати, которую та явно считала своей собственной. Коко облюбовала белый диван в гостиной. Мисако даже немного опасалась кошек, предпочитая сидеть на стуле.

А закадычная подруга Сатико, тетушка Тегути, воистину представляла собой нечто удивительное. Первый раз в жизни Мисако приходилось наблюдать женщину, которая, несмотря на то что давно разменяла седьмой десяток, красила ногти и носила туфли на высоких каблуках. Туфли она не снимала, даже входя в квартиру к Сатико, чего другим никогда не позволялось. Одетая с неизменной элегантностью и увешанная жемчужинами размером с голубиное яйцо, тетушка являлась, как правило, часов в семь вечера, усаживалась с сигаретой на парадный белый диван и ждала, пока Сатико приготовит ей виски с содовой. Мисако отметила, что сама Сатико употребляет крепкие напитки исключительно на пару с тетушкой, обычно раз-два в неделю. После коктейлей они отправлялись угощаться суси в любимую закусочную, где их встречали как особ императорской крови. Потом заказанное такси везло их в музыкальный бар или ночной клуб. Ритуал никогда не нарушался, даже если уже миновала полночь, а завтра нужно было идти на работу.

Казалось, что Мисако могла бы в такой вечер наслаждаться покоем. Не тут-то было. Тетушка особо настаивала, чтобы она сопровождала их везде, и противостоять этому жизнерадостному напору было так же трудно, как бороться со сном на следующий день.

Однажды ночью Мисако проснулась от странного ощущения. Ей упорно чудилось присутствие мужчины, а под утро через дверь из прихожей явственно донеслось перешептывание. Терзаясь сомнениями, за завтраком она наконец решилась задать прямой вопрос.

Сатико улыбнулась, прожевывая последний кусочек круассана. Она устроилась на диване перед кофейным столиком, Клео терлась о ее плечо, умильно мурлыкая, а Коко свернулась на коленях. Мисако сидела на коврике и наливала кофе.

— М-м… — причмокнула Сатико, — просто объедение!

Мисако выразительно пожала плечами, копируя любимый жест подруги.

— Извини. Если не хочешь об этом говорить, я больше не стану спрашивать.

Сатико заливисто рассмеялась.

— Я как раз собиралась тебе рассказать. Только ты должна обещать, что никому не скажешь! Договорились?

— Конечно обещаю, — округлила глаза Мисако. — У тебя есть тайный любовник?

— Да нет, скорее партнер.

— Как это? Не понимаю.

Сатико сочувственно улыбнулась.

— Да где тебе понять… Ну хорошо, представь себе, что я мужчина и у меня есть женщина, с которой я время от времени провожу ночь. Такое тебе понятно?

— Ну да… конечно, — кивнула Мисако, уже жалея, что завела этот разговор.

— Тогда почему женщине так нельзя? Я ведь тоже человек, и мне иногда хочется поразвлечься.

Подруга снова расхохоталась и погладила под столом коленку Мисако босой ногой. Клео спрыгнула на ковер и принялась обнюхивать крошки. Лицо Мисако вытянулось.

Сатико важно подняла брови.

— Это называется секс, Тиби-тян. То самое, чем ты занималась с мужем. Очень полезно для здоровья. — Она согнала с колен другую кошку и томно потянулась, сама совсем как кошка. — Все очень просто: у меня есть друг, который охотно приходит, когда я его зову, и мы доставляем друг другу удовольствие. Время от времени я делаю ему подарки, вот так.

Мисако медленно покачала головой.

— Но почему, Сатико? Ты такая красивая, такая талантливая… Могла бы выйти замуж за кого угодно!

Сатико сложила руки на груди, глядя на подругу сверху вниз.

— Понимаешь, Тиби-тян… Если хочешь сделать карьеру, то не можешь позволить себе тратить время и силы на серьезные отношения. А тут я сама себе хозяйка. Он просто выполняет свою работу, и мне не приходится ничего изображать.

— Что изображать? — не поняла Мисако и тут же покраснела, когда до нее дошло.

Сатико усмехнулась.

— Я просто диву даюсь, как тебе удалось дожить до тридцати и остаться наивной девочкой. Ставлю что угодно, что подружка Хидео имитирует оргазм. Как там ее зовут? Фумико? Небось вытворяет для него такое, что ты и представить себе не можешь.

Мисако закусила губу и отвернулась, избегая кошачьего взгляда подруги. Сатико снова потянулась, выгнув спину. Ночное кимоно мягко облегло силиконовые груди.

— Ну вот, — она обнажила в улыбке ровный ряд белоснежных зубов, — теперь ты знаешь про мой тайный грешок. Такая вот маленькая роскошь, которую я могу теперь себе позволить.

— Ну ты даешь… — пробормотала Мисако, красная как свекла.

— Ага, даю, — расхохоталась Сатико. — Даю тебе образование, подружка. Гонорар буду вычитать из жалованья.

Получить информацию о подруге Мисако оказалось совсем несложно, хватило нескольких телефонных звонков. Сатико Кимура, восходящая звезда модельного бизнеса, обслуживала в основном индустрию развлечений. Выяснилось также, что Мисако работает у нее секретарем. Женщины были примерно одних лет, родились и провели детство в одном и том же маленьком городке в северной префектуре Ниигата. Ходили слухи, что Сатико прежде работала в ночном клубе в Токио, хотя наверняка никто не знал. Во всяком случае, на коротенький отчет для клиента Фукусаве вполне хватило материала.

Хидео аккуратно записал домашний и рабочий адреса модельерши. Он все еще тешил себя иллюзиями, что сумеет без труда умаслить жену и уговорить ее подписать соглашение о разводе. Для этого требовалось лишь встретиться наедине. Пройти через охрану в многоквартирном доме шансов было мало, и Хидео решил наведаться в ателье в надежде, что хозяйки в офисе не окажется.

Однако волею судьбы на месте не оказалось самой Мисако — ей пришлось срочно выехать в Киото за каким-то особенным материалом для костюма известной телезвезды. Когда Хидео приблизился к стойке для клиентов, Сатико как раз выходила из помещения мастерской. При виде молодого человека она застыла на месте. Неверный муж оказался еще красивее, чем на фотографии. Сатико изящной походкой приблизилась к стойке, окидывая одобрительным взглядом безупречный костюм и холеные руки визитера.

— Вы, должно быть, господин Имаи? — спросила она деловым тоном. — Если вы к Мисако, то должна вас огорчить: ее нет в городе. Могу я вам чем-нибудь помочь?

Хидео был ослеплен. Так удивился бы павлин, встреть он павлиниху, чье оперение превосходило бы великолепием его собственное. Сатико слегка поклонилась с вежливой холодной улыбкой. Охваченный смущением, Хидео поклонился гораздо ниже, чем требовалось. Первый раз в жизни он почувствовал, что краснеет.

Сатико поняла, что мышка попалась, теперь можно было и поиграть. Объект для игры более чем подходящий, а старый партнер порядком поднадоел. В конце концов, развод уже практически состоялся, а у новой жены скоро будет слишком много хлопот, чтобы следить за мужем.

Размышляя так, она слушала вполуха его сбивчивые объяснения насчет важности встречи с Мисако.

— Вашей супруге, господин Имаи, — произнесла она холодно, — пришлось перенести ужасные страдания, и я, как ее подруга, целиком и полностью на ее стороне. Мисако не сможет поговорить с вами, адвокат это строго-настрого запретил. — Слегка наклонив набок голову, она пристально посмотрела в глаза молодому человеку и продолжала медленно, словно раздумывая: — В то же время, поскольку ваши дела меня прямо не касаются, я не вижу большого греха в том, чтобы вас выслушать. Разумеется, я не собираюсь выступать в роли посредника, — добавила она, поджав губы, — более того, считаю, что будет лучше, если мы сохраним наш разговор в тайне… Как вы считаете, господин Имаи?

Хидео стоял в растерянности, потеряв дар речи. Сатико бросила взгляд на часы.

— Я как раз собиралась обедать, почему бы вам не присоединиться? Здесь неподалеку очень милый ресторанчик, там нам никто не помешает…

Набросив поверх костюма от Шанель кашемировую шаль, она грациозно поплыла к выходу. Хидео как завороженный двинулся следом. Мыслей в голове почти не осталось. Жена, любовница, развод — все осталось на обочине, беспощадно вытесненное ослепительным блеском экзотической красотки.

20

Вновь Огненный Конь.

Помнит разве луна.

Тот прошлый пожар.

Ущербный месяц блестел яркой запятой в ночном небе над древним городом Камакурой. Кэнсё сложил листок со стихотворением в стилизованную фигурку лошади. За несколько минут до полуночи он вышел из храма в сад, желая встретить Новый год наедине со своими мыслями. Скрестив руки на груди и задрав голову кверху, дзэнский монах застыл в ожидании.

За стеной по ту сторону зарослей бамбука толпы горожан, разодетых по-праздничному, направлялись, весело болтая, в синтоистские храмы, чтобы в эту последнюю ночь декабря просить многочисленных богов об удаче.

Раздались первые удары колокола. Наступал Сёева ёндзю-ити, то есть сорок первый год правления императора Хирохито, по европейскому счету тысяча девятьсот шестьдесят шестой. Но самое главное, это был год Огненной Лошади, когда рождаемость в Японии резко падала и во много раз увеличивалось число абортов. Особенно несчастливыми считались родившиеся девочки. Редко кто мог похвастаться, что застал Огненную Лошадь дважды. В соответствии с восточным шестидесятилетним циклом в последний раз она приходила в далеком 1906 году, когда на троне еще восседал Мэйдзи, дед нынешнего императора.

Оживленные голоса за монастырской стеной достигали ушей монаха, но в сознание не проникали. Погруженный в себя, отгороженный облаком раздумий, защищавшим его лучше любой стены, он оставался наедине со звоном колоколов. Мысли мелькали, сменяя друг друга, пропадая и возвращаясь, словно страницы раскрытой книги, которую треплет ветер. Зажимая пальцем то одну, то другую, Кэнсё попеременно испытывал радость и боль, освежая в памяти моменты ушедшего года. Колокола все звонили и звонили. Наконец прозвучал последний удар.

«Мост перейден, — прошептал монах, обратив взгляд к небу, — начинается нехоженая тропа. — Он торжественно поднял правую ногу и сделал первый шаг, потом другой, третий, продолжая читать нараспев: — Всякий раз, просыпаясь, мы рождаемся, а засыпая, умираем. Жизнь возникает и гибнет день за днем. Жить значит пить из чаши тот напиток, что мы сами приготовили, — горький или сладкий, полезный или ядовитый, насыщающий или пустой…»

Выйдя из храмовых ворот, Кэнсё смешался с шумной толпой, блуждая по широким улицам и узким переулкам, пока наконец не вышел на дорогу, которая вилась по холмам прочь от города. Тень домов сменилась тенью кустов и деревьев, мостовая — камнями и утоптанной землей. Боковая тропинка повела вверх, все круче и круче, исчезая среди скал. Наконец открылась вершина горы, откуда с широкой каменной площадки открывался вид на бухту Сагами. Широко расставив ноги, монах-великан встал, переводя дух и наслаждаясь покоем. Уходящая луна мирно сияла среди россыпей звезд. Внизу стонали и вздымались темные волны, разбивались о подножие горы, поднимая ввысь фонтаны брызг и насыщая воздух волнующим соленым ароматом.

Достав из рукава теплого шерстяного кимоно бумажную лошадку, исписанную иероглифами, Кэнсё размахнулся и кинул ее с обрыва в пустоту. Кружась в воздушном потоке, белое пятнышко заскользило вниз, все уменьшаясь и уменьшаясь, пока не превратилось в еле заметную точку, которую слизнул пенистый язык волны. Довольный принесенной жертвой, дзэнский монах уселся на краю обрыва в позе медитации, закрыв глаза на красоты окружающего мира и впитывая открытой душой его внутреннюю сущность, очищая сознание от всех мыслей, кроме трепетавшего где-то в самой глубине радостного предвкушения рассвета — самого первого в новом году.

Без четверти двенадцать Тэйсин спустился с кухонного крыльца и не спеша пересек двор, держа над головой зонтик из промасленной бумаги и оставляя резиновыми сапогами цепочку следов на свежевыпавшем снегу. Ночь в Ниигате выдалась холодная, от морозного воздуха приятно пощипывало в груди. Ветра, к счастью, не было.

Остановившись у подножия деревянной звонницы, монах отряхнул зонтик и прислонил к столбу, потом стал, кряхтя, подниматься по узкой приставной лесенке. Колокол, висевший на самом верху под черепичной крышей, сиял темным бронзовым блеском, ярко выделяясь на белесом морозном фоне. Тэйсин постоял немного, осмотрелся. В ночной тьме не слышалось ни звука. Он прищурился, пытаясь разглядеть очертания храма, но дрожащая снежная завеса скрывала все вокруг.

Монах шагнул к колоколу, доски под ногами жалобно заскрипели. Сбоку на грубой деревянной полке стояла коробка, наполненная мелкими речными камушками. Камушков было ровно сто восемь. Тэйсин полез в складки зимнего кимоно, вытащил старомодные карманные часы, доставшиеся ему в наследство от Учителя, и бережно положил на полку рядом с коробкой. Всего лишь две минуты оставалось жить старому году — году, который отнял у него любимого Учителя и так круто изменил всю его жизнь. Тэйсин сложил руки и наклонил голову в молитве, готовясь к выполнению священной обязанности.

По всей Японии в этот торжественный момент буддистские священники вставали вот так же у храмовых колоколов, чтобы пробить в них ровно сто восемь ударов. В прошлый раз Тэйсин поднимался на звонницу вместе с Конэном. Холод тогда стоял лютый, почти сибирский, и, перед тем как идти звонить, монахам пришлось подкрепиться несколькими чашечками горячего сакэ. Раскачивая по очереди тяжелый деревянный брус, они смеялись и шутили. Однако позже, уплетая праздничную лапшу, которая должна была принести счастье в новом году, Тэйсин почувствовал на себе строгий взгляд настоятеля.

— Сколько ударов должен сделать колокол на Новый год? — спросил Учитель, прищурившись.

Толстяк робко поднял глаза, отставив чашку с лапшой.

— Сто восемь раз, Учитель.

— А сколько раз вы ударили сегодня?

Бритые головы монахов дружно налились краской. Отвечать пришлось снова старшему.

— Э-э… думаю, что сто восемь… Мы считали по камушкам, чтобы не сбиться.

— А я, — хмыкнул настоятель, — отмечал карандашом на бумаге. Вот и думаю: неужели на свете не сто восемь тяжких грехов, а всего лишь девяносто девять?

Начисто позабыв о лапше, монахи согнулись в покаянном поклоне, упершись лбами в пол.

В этом году Тэйсин, стремясь искупить вину, настоял на том, чтобы выполнить почетную задачу самостоятельно. Еще утром он аккуратно пересчитал камушки в коробке, и их оказалось всего восемьдесят девять. Остальные девятнадцать лежали на полу, занесенные снегом, но монах не успокоился, пока не нашел все до единого.

«Никогда не забывай о мелочах, — повторил он слова Учителя, укладывая камушки в коробку онемевшими от мороза руками. — Не упускай ничего из виду, и ты станешь превосходным священником. Будь веселым и общительным, но не в ущерб своим обязанностям».

Оправдать ожидания Учителя стало у Тэйсина навязчивой идеей. Что бы он ни делал, над ним будто стоял незримый надсмотрщик с палкой в руках. Стараясь укрепить свою стойкость и дисциплинированность, он даже отказался от удовольствия проглотить что-нибудь сладкое между едой.

Теперь он с великим тщанием достал по одному все камушки из коробки и разложил рядами на полке. Длинная стрелка на часах вздрогнула и перескочила еще на одно деление, приближаясь к римской цифре XII. Тэйсин снова сложил руки в молитвенной позе и низко поклонился колоколу. Потом с усилием оттянул тяжелый брус на себя и толкнул в направлении темной бронзовой поверхности. Густой металлический бас, прорезав морозную завесу ночи, разнесся во все стороны, ничуть, впрочем, не потревожив валивший стеной снег. Монах взял с полки камушек и вернул в пустую коробку, потом снова взялся за брус. Второй удар, еще один всплеск бронзового гула, второй камушек… Тэйсин представлял, как Учитель смотрит на него с улыбкой. «Хорошо!» — шепнул знакомый голос. Сердце верного ученика забилось, лицо вспыхнуло от радости.

Девять… Десять… Холод уже не ощущался, а вскоре стало и совсем жарко. Тэйсин распахнул ворот, обнажая вспотевшую грудь, потом сбросил верхнее кимоно совсем. Оставалось еще больше девяноста ударов. Он знал, что сейчас придет Конэн, предлагая помощь, но принимать ее не собирался.

Ночь гудела и содрогалась, могучий голос колокола проникал во все уголки, отражался, вибрировал, перекликаясь с собственным эхом. Тэйсин уже с трудом поднимал ноющие руки. На полке ждали еще пятьдесят два камушка.

— Тэйсин-сан, позвольте, я вас сменю, — послышалось снизу.

— Спасибо, я сам! — крикнул Тэйсин, тяжело переводя дух.

— Вы, должно быть, очень устали.

— Ничего, справлюсь! Силы у меня хватает, — рассмеялся он.

Расплывчатая человеческая фигура с зонтиком повернулась и медленно двинулась обратно к кухонному крыльцу. Тэйсин стащил резиновые сапоги и отшвырнул в сторону. Обледеневшие доски жгли босые ноги огнем, но монах, полный решимости искупить грехи, получал лишь удовольствие от боли.

Хотя Фумико считала себя очень современной, говорила по-английски и общалась с иностранцами, она все же не могла совсем освободиться от народных суеверий. Согласно поверьям, девочка, родившаяся в год Огненной Лошади, обладала от рождения злобным и порочным нравом. Поговаривали даже, что такие женщины убивают мужей. Вполне понятно, что многим из появившихся на свет в этот год предстояло закончить свои дни старыми девами. Подобные мысли расстраивали Фумико куда больше, чем она сама готова была признать. Впрочем, как бы то ни было, только сохранение беременности и успешные роды давали ей единственный шанс выйти замуж за Хидео.

Адвокат Фукусава уверял клиента, что сумеет обойти модного выскочку юриста и после праздников заставит Мисако подписать все бумаги, но Фумико не слишком верила и оттого тоже очень нервничала. Будь они с Хидео уже женаты, она сделала бы аборт, как и многие в этом году, но в сложившихся обстоятельствах риск был очень велик. Слишком много раз ей приходилось замечать тень сомнения в глазах будущего жениха. В таких случаях она прикладывала руку к животу, напоминая о будущем сыне, который рос внутри ее. Оставалось лишь надеяться и убеждать себя, что родится и в самом деле мальчик, для мальчиков год Огненной Лошади вовсе не так страшен.

В декабре любовники встречались часто, почти каждый день. Подружка Фумико уехала из Токио на несколько месяцев, и квартира осталась в полном их распоряжении. Спать Фумико уходила к себе домой, а Хидео обычно оставался. Он знал, что мать боится одиночества, и рассчитывал таким образом заставить ее смягчиться. Когда же имя Мисако будет вычеркнуто из списка членов семьи, матери ничего не останется, как принять в дом новую невестку.

Очередной шаг в этом направлении был сделан, когда госпожа Имаи скрепя сердце согласилась принять визит Фумико по случаю Нового года. Хидео разрабатывал план предстоящей встречи заранее, словно полководец сражение.

— Кимоно мне не идет, я в нем выгляжу толстой! — протестовала Фумико.

— Вот и отлично! — рассмеялся он. — Мать у меня тоже толстая, она будет только рада. Скажет, что ты сильная и здоровая.

Фумико продолжала хмуриться.

— Разве что кимоно с красными цветами, которое я надевала на выпускной вечер… Но у него очень длинные рукава, так ходят только незамужние девушки. Что же делать?

— Какая разница! — легкомысленно отмахнулся Хидео. — Ты же не замужем, так ведь? — Он рассмеялся.

— Не замужем, зато беременна, и твоя мать об этом знает! — Фумико чуть не плакала. — Явлюсь с рукавами до земли и с младенцем под оби — да она меня на смех подымет!

— Брось, не думай о ерунде, — уговаривал Хидео. — Встреча очень важная, от нее зависит наше будущее счастье. Если рукава не те, найди другое кимоно… займи у кого-нибудь, наконец!

В конце концов Фумико пошла в гости в кимоно, взятом взаймы у тетки. Сшитое еще до войны, красно-розовое с классическим рисунком, оно вполне подходило для молодой женщины. В салоне красоты пришлось просидеть не один час, зато длинные густые волосы превратились в великолепную замысловатую, хоть и старомодную конструкцию, перевитую фиолетовыми, красными и желтыми шнурами. В день Нового года матушка Имаи чуть не потеряла дар речи при виде пышнотелой красавицы, стоявшей рука об руку с ее сыном, настолько разительно гостья отличалась от незаметной миниатюрной Мисако. От неожиданности хозяйка дома совершенно забыла о принятом решении вести себя надменно и холодно.

Тщательно натасканная Хидео, Фумико играла роль блестяще, еще больше поразив пожилую женщину своим подарком. Развернув праздничный темно-лиловый платок, она открыла лаковую коробку, наполненную изысканными новогодними угощениями.

— Маа! — воскликнула госпожа Имаи. — Неужели вы сами приготовили такую прелесть?

— Я очень люблю готовить, — скромно потупилась гостья.

На самом деле, конечно же, содержимое коробки было куплено и уложено руками Хидео. Он продумал каждую мелочь. Когда во время чаепития понадобился кипяток, чтобы подлить в чайник, Фумико немедленно вскочила и предложила свои услуги. Выскользнув на кухню, она мгновенно там сориентировалась и без труда нашла все, что требовалось, не задав ни единого вопроса. Хидео, в свою очередь, сделал все, чтобы мать обратила должное внимание на необыкновенные способности молодой женщины. Госпожа Имаи и вообразить не могла, что ее сын додумается нарисовать для Фумико план кухни и даже заставит тренироваться в зажигании газовой плиты.

В целом вечер прошел без сучка без задоринки, однако в конце застолья матушка Имаи все-таки не выдержала и задала главный вопрос, который ее волновал:

— Фумико-сан, это правда, что вы ждете ребенка от моего сына?

— Да, — ответила Фумико, опустив глаза. Потом взяла Хидео за руку и добавила: — Он должен родиться в июне.

— В июне? — Матушка Имаи вдруг помрачнела. — В этом году… А что, если будет девочка? Ей всю жизнь потом придется расплачиваться, она же никогда не найдет мужа!

— О, не беспокойтесь! У меня мальчик, я точно знаю.

— Что? Как вы можете знать?

Лицо Фумико выражало абсолютную уверенность.

— Разве вы сами не чувствовали, кто родится, когда ждали Хидео? Вспомните!

Матушка Имаи озадаченно моргнула.

— Ну… — протянула она, — вообще-то да. Мне и в голову не приходило, что может быть девочка. — Она с сомнением покачала головой. — Но, может быть, я просто очень хотела мальчика… как и вы сейчас.

— Нет, не думаю, — покачала головой Фумико. — Дело не в том, что я выдаю желаемое за действительное. Мне кажется, что женщины, созданные для материнства, всегда все знают про своих детей. — Она выразительно положила руку на грудь, выпиравшую из-под кимоно.

— Вот как? — задумчиво проговорила матушка Имаи, невольно выпрямляясь и бросая украдкой взгляд на собственный немаленький бюст.

— О да! Я совершенно уверена, — кивнула Фумико, наклоняясь над столом, чтобы подлить хозяйке чаю. — Сразу вспоминаю фильм, который показывали по телевизору несколько месяцев назад, про жизнь в горной деревушке в эпоху Эдо. Там одна женщина с большой грудью родила младенца, и ее соседка тоже, только чуть позже. Соседка вскоре умерла, и ее ребенок, мальчик, остался без молока. Вдовец в отчаянии понес ребенка к той первой женщине с ребенком, и она охотно согласилась выкормить и второго, потому что у нее было много молока. Мальчик вырос здоровым, сильным и храбрым, стал настоящим воином и спас деревню от бандитов…

— О да! — Матушка Имаи взвизгнула от восторга. — Я тоже смотрела эту картину! Там была еще такая хорошенькая актриса в роли кормилицы. Конечно! Если бы у нее не хватило молока, кто бы спас тогда крестьян? Да, конечно, я видела! — Она расплылась в улыбке, охваченная воспоминаниями. — Вы знаете, у меня тоже было так много молока, когда родился Хидео! Вполне могла бы выкормить еще кого-нибудь. Маа! А мой малыш был такой жадный, его едва удалось отлучить от груди…

— Правда? — подняла брови Фумико, с хитрецой взглянув на Хидео.

Он пропустил ее взгляд, потому что в этот момент подливал себе виски. Молодой человек был в высшей степени доволен собой. Все шло так хорошо, как если бы Фумико уже лежала в постели в его спальне наверху.

— Твое здоровье, Тиби-тян! Без тебя я бы вряд ли разгребла этот сумасшедший завал.

— И твое, Сати-тян! Я пережила последние недели только благодаря тебе.

Подруги со звоном сдвинули бокалы шампанского и выпили, думая об успешном окончании года. Праздничная гонка закончилась, бухгалтерия приведена в порядок, жалованье выплачено. Заказы доставлены клиентам, а счета разложены по конвертам, готовые к рассылке в первый рабочий день после новогодних каникул.

Сатико не лукавила: без Мисако она и в самом деле едва ли справилась бы. Зная, что все бумажные дела находятся в надежных руках, она могла лучше сосредоточиться на своей непосредственной работе и общении с клиентами, как правило, требовательными и капризными. Останься хоть один из них неудовлетворенным, об этом мигом стало бы известно, что пахло разорением.

Они сидели в одном из любимых французских ресторанов Сатико в стильном районе Роппонги. Донельзя довольная своими успехами, хозяйка ателье решила доставить удовольствие новой секретарше. Вручила в офисе пухлый конверт с жалованьем и пригласила «отпраздновать… на мой лад».

Официант с поклоном подал первое блюдо — грибное суфле. Сатико передала свои комплименты шеф-повару. Мисако попробовала суфле впервые в жизни и была в восторге.

— Восхитительно! — вздохнула она.

— Очень рада, что тебе нравится, — улыбнулась подруга. — Это специальный обед в твою честь, в знак моей благодарности.

Мисако взглянула на нее с обожанием.

— Что ты, Сатико, мне даже неудобно… Я тебя должна благодарить, а не ты. Что бы со мной стало без этой работы? Ты помогла мне забыть о… ну, ты понимаешь.

— Все образуется, Тиби-тян, не переживай. — Сатико отложила вилку и дотронулась до руки подруги.

— Я знаю, — кивнула Мисако. — Мне уже лучше.

Тут она несколько погрешила против истины, потому что время от времени ощущала затылком какие-то малоприятные вибрации. Когда официант принес второе блюдо, филе палтуса с лимоном и гарниром из картофеля, лука-порея и фасоли в масле, заставив Сатико замурлыкать от удовольствия, ощущение возобновилось. Мисако знала, что оно означало чей-то пристальный взгляд.

Внезапно к столику подошла яркая красотка с густо накрашенным лицом в кружевном испанском платье с мантильей. Густые черные волосы, зачесанные вверх, удерживались огромным серебряным гребнем. Однако едва незнакомка произнесла первые слова, Мисако поняла, что перед ней вовсе не женщина, а знаменитый трансвестит, исполнявший главным образом французский шансон. Его выступления без конца крутили по телевизору, и госпожа Имаи не пропускала ни единого.

Сатико, привстав, чмокнула артиста в щеку и пригласила к себе за столик.

— Разве только на минутку, — проворковал он со сладкой улыбкой, обмахиваясь кружевным веером. — На самом деле я хотела лишь поздороваться и поблагодарить за новое платье. Оно просто прелесть… — Веер продолжал мелькать, но густо подведенные глаза не отрываясь следили за Мисако.

Сатико представила их друг другу, последовали обычные вежливые слова и поклоны, потом разговор вдруг пошел по-французски. Мисако чувствовала себя немного неловко, но была невольно очарована изящными взмахами веера, движениями роскошных фальшивых ресниц и музыкальным потоком незнакомой экзотической речи. Наконец, рассмеявшись раскатистым грудным смехом, испанская красотка снова обменялась с Сатико поцелуями и поплыла, шурша кружевным подолом, к своему столику, где ее дожидался невзрачный мужчина хрупкого сложения, не забыв, однако, напоследок обернуться и, щелчком закрыв веер, взглянуть на Мисако с многозначительной улыбкой.

— Очень приятно было познакомиться, Мисако-сан… Уверена, мы еще увидимся.

Последние слова, брошенные через плечо, заставили Мисако передернуться.

— Один из лучших моих клиентов, — объяснила Сатико, возвращаясь к еде. — У меня вечно проблемы с его здоровенным кадыком, приходится то шарфом прикрывать, то как-нибудь еще… На этот раз — стоячий воротничок из черных кружев. Неплохо смотрится, правда? Бедняга… Ну как мечтать о женской красоте с таким голосищем и огромными ногами?

Мисако не поддержала смеха подруги.

— Почему он так на меня смотрел? — подозрительно спросила она. — О чем вы говорили по-французски?

— Он интересовался, не любовницы ли мы, — объяснила Сатико, прожевывая рыбу. Мисако ахнула, прикрыв рот рукой. — Я сказала, что ты моя секретарша, вот и все. — Подруга хихикнула. — Похоже, он не поверил.

Мисако, красная как свекла, молча смотрела в тарелку. Подружка, глянув на нее, рассмеялась еще громче.

— Да не будь ты такой серьезной, Тиби! Это же просто смешно.

Мисако, обернувшись, вонзила яростный взгляд в спину испанки.

Сатико продолжала хохотать:

— А он и вправду хорош. Красотка хоть куда… Скажешь, нет?

— Разве что в качестве манекена, — сердито буркнула Мисако.

Сатико подозвала официанта и послала артисту на столик бутылку шампанского. Расплатившись по счету, подруги встали и направились к выходу.

— Merci, Сатико-сан, merci! — донесся грудной голос. — Приятной вам ночи!

Последняя фраза сопровождалась взрывом смеха. Мисако снова почувствовала, что краснеет. Сатико обняла ее за талию и подтолкнула к двери, другой рукой прощально махнув певцу.

— Полагаю, — вдруг хихикнула Мисако, выйдя на улицу, — что твой учительский гонорар сегодня сильно прибавился.

Идя пешком три квартала до следующего «образовательного учреждения», подруги беспрерывно хохотали, возбужденные от выпитого шампанского. Заведение носило название «Газовый свет» и представляло собой музыкальный бар, принадлежавший американской чете. Его постоянными посетителями были американцы, тосковавшие по родине, а также и японцы, которые отправлялись туда как в мини-путешествие по Штатам. Все в этом месте и в самом деле казалось странным и незнакомым. В зале толпились люди с чудными бумажными колпаками на головах, и каждый, стоял он или сидел, держал в руке стакан с выпивкой.

Схватившись за кашемировую шаль Сатико, чтобы не потеряться, Мисако протиснулась сквозь толпу и пристроилась на табурете у стойки, получив бокал все того же шипучего напитка. Чувствовала она себя крайне неловко, но продолжала весело улыбаться, чтобы не огорчать подругу. Глядя на нее, Сатико решила, что вполне может позволить себе ненадолго отлучиться. Она высмотрела на другом конце зала очередную известную актрису, которую надеялась заманить себе в клиентки, и отправилась к ней с бутылкой шампанского. Мисако сидела как на иголках. Застенчиво улыбаясь пианисту, она пыталась присоединиться к хору гостей, распевавших про какого-то черного дрозда, с трудом выговаривая трудные английские слова. У японской девушки, сидевшей рядом, словарный запас был явно больше, и она чувствовала себя здесь как дома, хотя пришла сюда, по-видимому, одна.

— Как хорошо вы знаете американские песни! — восхитилась Мисако. — Вам приходилось жить в Америке?

— Нет, — улыбнулась девушка, — просто долго учила английский… Вы тоже решили подцепить американца?

Мисако настолько успела привыкнуть к неожиданностям, что на этот раз даже не покраснела.

— Да нет… — начала она, но тут к ней внезапно склонился, покачиваясь и дыша перегаром, огромный мужчина в колпаке.

— Охо-хо! Вы только поглядите на эту японскую куколку! — заплетающимся языком произнес он. — Теперь я знаю, к кому пристроиться, когда пробьют часы.

Мисако в ужасе отпрянула. Отвисшие слюнявые губы незнакомца искривились в похабной улыбке. Приятель потянул его за рукав к стойке бара.

— До встречи, куколка! — успел бросить пьяница через плечо.

— Чего он хотел? — обеспокоенно спросила Мисако соседку. — Что будет, когда пробьют часы?

— Разве вы не знаете, как иностранцы встречают Новый год?

— Нет, — покачала головой Мисако, — я всегда встречаю его дома с родными или хожу в храм.

Девушка расхохоталась так громко, что пианист обернулся от рояля и с улыбкой подмигнул. С губ его свисала зажженная сигарета, пальцы продолжали резво бегать по клавишам.

— Ну так слушайте, — снова хихикнула девушка. — Перед самой полуночью все, кто в зале, начнут хором считать: «Десять, девять, восемь…» и так до одного, а точно в двенадцать часов станут орать во весь голос «С Новым годом!» и целоваться. Пианист сыграет специальную новогоднюю песню, все будут петь и дуть в бумажные рожки, а потом снова целоваться…

— А кто с кем целуется? — перебила Мисако.

— Все со всеми! Это так здорово… Только держитесь подальше от того придурка, что сейчас подходил, он целуется языком.

— Что? — Мисако в ужасе вытаращила глаза. — Как это?

— А так, он старается засунуть язык в рот. И еще не вставайте с места, когда с ним целуетесь, потому что он вечно хватает за задницу, — предупредила девушка, не замечая, что «новенькая» вот-вот хлопнется в обморок. — А я уже решила, с кем буду стоять рядом, когда стукнет полночь, — продолжала она. — Видите вон того, с короткой стрижкой, на том конце стойки? Начну, пожалуй, пробираться, пока не поздно.

У Мисако перед глазами поплыли темные пятна, сердце колотилось как сумасшедшее. Подхватив сумочку, она поспешно сползла с табурета.

— Пожалуйста, — дрожащим голосом проговорила она, — будьте так добры, скажите моей подруге, что мне стало плохо от шампанского и пришлось уйти домой. Ее зовут Сатико, она сейчас придет и будет меня искать.

— О'кэй, — озабоченно кивнула соседка, — вы что-то и в самом деле такая бледная…

Не слушая ее, Мисако уже проталкивалась сквозь шумную толпу к двери.

Такси у выхода не было, а те, что ехали мимо, не останавливались — время было горячее. Мисако не знала, как показать жестом, что готова платить двойную цену, и, постояв минут пять на углу, пошла пешком.

Глубоко вдыхая холодный воздух, она старалась идти быстрее. До дому оставалось кварталов двенадцать, если не больше. К счастью, в районе Дзю-Бон улицы изобиловали лавками, и накануне праздника прохожих хватало. Привычные звуки и запахи успокаивали, здесь Мисако чувствовала себя в безопасности, невольно вспоминая дни, когда они с госпожой Имаи отправлялись закупать продукты на выходные. Интересно, как старушка справляется одна? Небось теперь смотрит новогодние передачи из кухни сквозь бамбуковую ширму. Проходя мимо красной будки телефона-автомата на углу, Мисако уже было нашарила в сумочке десятииеновую монету, но тут же передумала. Вдруг Хидео дома? Госпожу Имаи было жалко, но с мужем не хотелось общаться даже по телефону. От одного голоса свекрови она боялась расплакаться. Бросив монетку обратно в сумочку, Мисако пошла дальше, уныло глядя в землю. Хорошо бы сейчас пройтись по лавкам, купить что-нибудь к праздничному завтраку, но Сатико сказала, что все уже приготовлено…

Лотки, выставленные из магазинов на тротуар, ломились от новогодних яств. Мисако купила два больших яблока — просто ради того, чтобы ощутить в руках бумажный пакет с покупками — и стала переходить улицу. На другой стороне, через несколько домов, бросалась в глаза вывеска с большим красным иероглифом, означавшим горячую воду, — сенто, общественные бани. Мисако не бывала в них со студенческих времен. Как раз то, что нужно, чтобы смыть с себя всю иностранную грязь. Оказаться наконец среди обычных японцев, которым достаточно своего родного японского обличья, забыть те ужасные, провонявшие спиртным слюнявые губы и их плотоядную усмешку. Отскрести как следует тело и понежиться всласть в глубокой горячей ванне!

Мисако зашла в первую подвернувшуюся лавчонку, где торговали бельем, и подобрала себе хлопчатобумажное ночное кимоно и халат. Потом, в аптеке, купила пластмассовый тазик и набор с двумя полотенцами. Еще одна остановка — деревянные сандалии. Она уже представляла себе, как шагает домой в кимоно и халате, благоухающая чисто вымытой, распаренной кожей, выстукивая сандалиями по мостовой исконно японскую музыку. На часах было уже четверть двенадцатого. Если поторопиться, то можно еще успеть короткой дорогой домой, чтобы застать хотя бы последние удары колокола.

За раздвижными дверями из матового стекла, которые вели в женское отделение, лысоватый старичок принял у нее двести иен, кивнул и вернулся к основному занятию: приглядывать за порядком через низкую стеклянную перегородку.

Разувшись, Мисако зашла в раздевалку, где, сняв одежду, аккуратно сложила ее в плетеную корзинку. Потом, прикрываясь полотенцем, отодвинула еще одну стеклянную дверь и шагнула в жаркое, наполненное паром пространство. Там она, не обращая внимания на других женщин, присела на корточки перед кранами с горячей и холодной водой и стала наполнять тазик. У соседних кранов женщина усердно терла спину девочке, сидевшей на низкой скамеечке. Из-за выложенной кафелем перегородки доносились голоса мужчин.

Дважды намылившись и несколько раз окатившись водой из тазика, Мисако с наслаждением опустилась в огромную, прямоугольной формы ванну, где уже сидела пожилая женщина. Обжигающе горячая вода покрыла плечи, кожа мгновенно приобрела цвет вареной креветки. Стоически вытерпев несколько секунд боли, Мисако затем почувствовала, как усталые мышцы расслабляются, а шея и плечи, до сих пор будто стянутые грубой веревкой, отдают накопленное за день напряжение, вбирая в себя целительный жар.

Глубоко вдохнув раскаленный воздух, она вдруг ощутила аромат мужского шампуня. Сердце часто забилось. Точно таким же шампунем, «Ками-но-мото», пользовался Хидео, и в ванной комнате в доме Имаи всегда стоял этот запах. Закрыв глаза, Мисако оживила в памяти картинку: Хидео стоит обнаженный перед зеркалом и расчесывает свои густые черные волосы. Она напряглась, упершись спиной в край ванны, надеясь, что горячая вода поможет унять сердечную боль. Потом тихо, очень тихо принялась напевать песенку «Битлз» про «вчера».

Домой она шла не торопясь, под уютный стук деревянных сандалий. Ночной привратник, впуская ее, лишь усмехнулся чудачеству молодой особы: жильцы современного многоквартирного дома не имеют обыкновения ходить в общественную баню для простонародья. Хозяйка квартиры, однако, оказала подруге менее радушный прием. Сатико с рассерженным видом стояла в гостиной, упершись руками в бедра, — эту позу она когда-то переняла, насмотревшись фотографий своего главного божества, Коко Шанель.

— Где ты была? — сурово поинтересовалась она. — Я так волновалась! Когда узнала, что тебе плохо, тут же бросилась домой. Теперь вот жду целый час…

— Извини. — Мисако опустила глаза. — Я была в бане.

— Вижу, не слепая. Ходишь как на курорте, у нас тут так не принято. В квартире есть ванная и душ.

Оставив в прихожей сандалии и сумку с туфлями и красным костюмом, Мисако вошла в гостиную, снимая на ходу теплый платок.

— Я японка, — твердо сказала она, — и не стыжусь ходить в общую баню…

— Но я совсем другое имела в виду, — запротестовала Сатико.

— Кроме того, — продолжала Мисако, — мне не нравятся иностранные бары, я не умею петь про дроздов и не хочу орать во весь голос «С Новым годом!». А больше всего я не хочу целоваться с пьяными американцами!

— Да что с тобой? — Пораженная непривычным тоном подруги, Сатико принялась оправдываться. — Немного новых впечатлений, только и всего. Мне это все тоже не слишком нравится, и я не собиралась оставаться долго, хотела просто поговорить кое с кем о делах, а потом пойти с тобой в храм Мэйдзи.

— Тогда почему ты мне не сказала? — Мисако опустила голову, по щекам побежали слезы.

Сатико, помрачнев, опустилась на белый ковер, сев на колени по-японски. Прикрыв лицо рукой, она долго молчала, потом заговорила:

— Прости меня, Тиби-тян… Я слишком долго жила одна и отвыкла делиться своими планами. Мне всего лишь хотелось, чтобы этот Новый год тебе запомнился.

Мисако села на колени напротив нее и поклонилась.

— И ты меня прости.

— Ладно, теперь уж ничего не поделаешь, — вздохнула Сатико, слегка пожав плечами на французский манер.

— Ничего не поделаешь, — эхом отозвалась Мисако.

Так закончилась их первая после детства размолвка. Перед тем как пожелать друг другу спокойной ночи, они поклонились одна другой и произнесли традиционное «Акемасите омедетоо годзаимас». «Новый год начался, поздравляю!» Потом, обменявшись улыбками, разошлись по спальням, радостно предвкушая праздничный новогодний завтрак. Сатико уже позаботилась обо всем, угощение обещали доставить к десяти утра.

Едва Мисако закрыла за собой дверь спальни, улыбка сошла с ее лица. Она достала из комода фотографию Хидео и, глядя на нее, расплакалась. Худший Новый год в ее жизни! Мысль о муже, встречающем его с другой женщиной, была невыносима. Мисако уронила фотографию в ящик и с силой захлопнула его, словно запирая преступника в темной тесной камере.

Сатико, в свою очередь, все еще немного дулась на подругу. Ладно, в конце концов, что с нее взять, как была деревенщиной, так и осталась. Зато у Мисако определенно имеются деловые способности, и почерк безупречный. На письма и приглашения клиентам, написанные ее рукой, любо-дорого поглядеть — настоящий формальный стиль. В целом все идет хорошо. Их случайная встреча в универмаге «Вако» — просто подарок судьбы. Женщина без семьи обязательно должна иметь хотя бы друга, на которого можно положиться, иначе она пропадет, как самурай без верного слуги… Конечно, жить с Мисако под одной крышей не слишком-то удобно, но ведь это лишь временно, рано или поздно можно будет подыскать ей что-нибудь простенькое и уютное. Пожалуй, стоит даже заплатить за нее залог, как тетушка Тегути в свое время заплатила за новые зубы для самой Сатико… Есть и еще один «подарок судьбы», усмехнулась она, — тот красавчик, бывший, то есть почти уже бывший муж Мисако. Конечно, душа у него крысиная, но уж больно хороша крыска — лучшая дичь для истинной охотницы.

21

Январь 1966 года

Благодаря неустанным заботам Кэйко женская клиника и дом доктора Итимуры встречали Новый год в идеальном порядке. Нигде ни пылинки, все счета оплачены, традиционные новогодние угощения дзюдзуме приготовлены. Сладкие соевые бобы, рыбное печенье, глазированные сардины, орехи гинкго на сосновых иглах, маринованные корни лотоса, шпинат с кунжутом и многое, многое другое, что ели японцы на Новый год с незапамятных времен, было разложено по расписным лаковым коробочкам, которые располагались аккуратными рядами, образуя настоящую художественную композицию. Жареная рыба и мясо, бесчисленные сорта овощей, острые закуски, сладости — каждый вид пищи занял строго определенное место в согласии с правилами, которым Кэйко обучалась еще у свекрови. Не многие современные хозяйки были способны соблюсти вековые традиции столь досконально.

Организаторские способности Кэйко сочетались с настоящей страстью к порядку и цифрам. Еще в детстве любимой ее игрушкой стали счеты, и с помощью этого нехитрого приспособления из проволочек с нанизанными костяшками она научилась производить арифметические действия с невиданной скоростью, к удивлению всех окружающих.

Вскоре после свадьбы Кэйко с доктором Итимурой свекровь обратила внимание на ее талант и попросила помочь наладить больничный учет. Кэйко охотно согласилась и, добросовестно изучив пухлые конторские книги, исписанные своими предшественниками, обнаружила там кучу несуразностей и даже ошибок. Она заказала новую книгу и, встряхнув любимые счеты, принялась за работу, просиживая в конторе день за днем среди моря цифр. С тех пор бухгалтерия стала заповедной сферой, которой никто, кроме Кэйко, не касался.

Доктор Итимура, завершив утренний обход, вышел к новогоднему завтраку в любимых шлепанцах. Младший его сын Таро, студент университета, приехал домой на каникулы, старший оставался в далеком Буффало в штате Нью-Йорк, где проходил интернатуру. Увидев супругу в широком белом фартуке поверх кимоно, доктор улыбнулся, вспомнив свою мать. В ее времена женщины носили кимоно постоянно, и она всегда настаивала, чтобы невестка надевала традиционную одежду хотя бы на Новый год. Чтобы сделать приятное родным, Кэйко не возражала, хотя чувствовала себя гораздо удобнее в домашних брюках и свитере.

«Если мы забудем о старых праздниках, — любила повторять свекровь, — то скоро потеряем и все наши древние традиции».

Ровно в девять тридцать Кэйко сняла фартук и присоединилась к семье, уже сидевшей за столом. Доктор Итимура взял расписной кувшин и разлил по чашечкам отосо сладкое сакэ. Начались взаимные поздравления. Кэйко сияла улыбкой, хотя на душе скребли кошки. Почему Мисако не приехала домой, как обещала? С кем она сидит сейчас за праздничным завтраком, с Сатико?

Мысли о дочери временно вытеснили из головы Кэйко даже привычное беспокойство за дела в храме. Однако уже к полудню до нее дошли неприятные новости. Позвонила медсестра из клиники.

— Я слышала, что Тэйсин-сан нездоров, — сказала она, — и ему трудно принимать прихожан, которые приходят с поздравлениями.

— Нездоров? Что с ним?

Медсестра подробностей не знала, и Кэйко стала набирать номер храма. Ждать пришлось долго. Наконец трубку взял Конэн.

— Да, Тэйсин-сан сильно простужен, — подтвердил он. — Гости стараются поменьше его утомлять. Женщины из приходского совета хотели, чтобы он лег в постель, но Тэйсин-сан настаивает, что должен принять всех посетителей.

Сильно встревоженная, Кэйко тут же стала собираться.

Тэйсин сидел в приемной, скорчившись над крошечной жаровней хибати с горячими углями, и глухо кашлял. Над марлевой маской видны были лишь красные слезящиеся глаза.

— Вы выглядите ужасно! — воскликнула Кэйко. — Почему вы не в постели?

— Я должен встретить всех, кто придет с поздравлениями, — упрямо прохрипел монах.

— Глупости! Все понимают, что вы больны. Вы хотя бы завтракали?

Тэйсин отрицательно покачал головой. Видно было, что даже это движение дается ему с трудом. В глазах его застыло беспомощное выражение.

Вздохнув, Кэйко засучила рукава, вновь надела фартук, который захватила с собой, и принялась отдавать распоряжения. Первым делом она велела Конэну разогреть немного супа, а сама направилась в бывшую келью отца, где теперь обитал Тэйсин, чтобы постелить ему постель. Отодвинув сёдзи, Кэйко поморщилась, ощутив неприятный запах. Сырые татами неприятно холодили ноги даже сквозь теплые таби. Рама окна отодвинута, зябко и сыро, как в холодильнике. Из шкафа для постельного белья пахло плесенью.

Дочь покойного настоятеля едва сдерживала гнев. Во что он превратил комнату? Здесь жил не только отец, но и дед, и прадед. Разве можно так поступать?

— Что случилось? — сердито восклицала она, вытаскивая на пол футоны и простыни. Все было мокрое. — Откуда эта вода? — Она взглянула на Конэна, робко остановившегося на пороге. — Как можно было довести постель до такого состояния? Неудивительно, что Тэйсин-сан заболел! Неужели он на этом спал?

Младший священник весь сжался под ее гневным взглядом.

— Я не знаю… Тэйсин-сан обычно оставляет на ночь окно открытым. Может быть, снегу намело?

— Он что, с ума сошел? — почти выкрикнула Кэйко, вываливая из шкафа одеяла. — И тут одна вода!

Она засунула руку в самый дальний угол и дернула к себе последнее одеяло. Вместе с ним из шкафа вылетел, покатившись по полу, белый ящичек. Когда он ударился о стену, раздался громкий треск, но внешняя шелковая оболочка осталась в целости.

Кэйко в ужасе вытаращила глаза. Несколько раз судорожно сглотнув, она вылетела в дверь, с силой захлопнув за собой сёдзи, и помчалась к Тэйсину, который, морщась от боли и весь дрожа, глотал суп.

Два часа спустя он уже крепко спал в сухой теплой комнате без окон. С помощью двух мужчин из числа прихожан Кэйко растопила керосиновые обогреватели и развесила мокрые футоны и одеяла на бамбуковых шестах, расставив их вдоль коридора. Створки сёдзи из бывшей кельи настоятеля были вынуты, чтобы проветрить ее как следует, а Конэн получил указание отнести шелковый узелок с костями и обломками ящика на прежнее место в погребальное помещение за алтарем. Ничего больше Кэйко сделать пока не могла.

— Тэйсин-сан нуждается в постоянном уходе, — сердито бросила она, спускаясь с кухонного крыльца. — Ему нужен врач. Почему мне не сказали сразу? Ждите нас с доктором через час.

Конэн сидел на сломанном стуле у телефона и курил сигареты одну за другой. Вскоре явились несколько женщин предлагать помощь. Плохие вести не стоят на месте, подумал он. Впрочем, вся округа, наверное, могла слышать голос Кэйко, выкрикивавший приказы, как генерал на поле битвы.

Сатико подняла глаза от газеты и заметила, что Мисако сидит, закусив губу, — верный признак, что у подруги что-то не ладится.

— Ну, что случилось, признавайся! — подмигнула она. — Давай не темни. Какие у тебя проблемы во второй чудесный день нового года?

Мисако, немного поколебавшись, ответила:

— Я знаю, ты запретила мне общаться с семьей мужа, но я хочу взять кимоно, чтобы завтра ехать в Камакуру.

— Пока Огава-сан не вернется из-за границы, держись подальше от этого дома! Адвокаты очень не любят, когда клиенты нарушают их указания.

— Мне что, перестать жить, пока Огава-сан не вернется? — вспылила Мисако. — Завтра единственный день, когда я могу позволить себе туда съездить, и мне нужно парадное кимоно! Сейчас Новый год, в конце концов.

— Вот и прекрасно, — пожала плечами подруга, переворачивая страницу. — У меня в гардеробе есть кимоно на любой вкус, выбирай, что хочешь.

— Спасибо, конечно, — усмехнулась Мисако, — но я хочу мое.

— Ну, как угодно. — Сатико, нахмурившись, сложила газету. — Только я тоже считаю, что тебе опасно туда соваться, есть риск разрушить все, что твой адвокат успел сделать.

Мисако иронически подняла брови.

— А что такого сделал Огава-сан, что я могу разрушить? Поговорил со мной один раз, и больше я от него не получила ни одной весточки.

— Имей терпение, Тиби-тян, не то потом будешь всю жизнь жалеть о своей поспешности.

Мисако с насмешливым видом скрестила руки на груди.

— И что, по-твоему, изменится, если я всего лишь заберу принадлежащую мне вещь?

— Ладно, только не жалуйся потом, что я тебя не предупреждала. — Сатико безнадежно махнула рукой. — Сама лезешь акуле в пасть, сама потом и выкручивайся.

Мисако только фыркнула на это. Хидео, конечно, большой мерзавец, но уж, во всяком случае, не акула. Она позвонила в дом Имаи и предупредила, что зайдет в четыре часа.

Повесив трубку, матушка Имаи сразу кинулась наверх будить сына. Хидео закурил и сел в постели, раздумывая. После завтрака он позвонил адвокату.

Нельзя сказать, что господин Фукусава был очень обрадован, поскольку собирался этот день посвятить заслуженному отдыху у телевизора, но дело Имаи сильно его беспокоило. В свое время он имел неосторожность похвастаться, что убедит супругу клиента подписать соглашение о разводе, но не сумел даже поговорить с ней по телефону. Компаньонка Мисако охраняла ее не хуже сторожевой собаки, да и лощеный адвокат-выскочка явно прятал что-то в рукаве. Впрочем, и сам Фукусава был не лыком шит. Похоже, пришло время первым предъявить козыри.

— Слушайте внимательно, — торопливо заговорил он, — мы с женой приедем к вам в полчетвертого. Пригласите еще кого-нибудь, лучше приятеля, которому доверяете, только ваша жена не должна его знать. Пусть все выглядит так, будто мы пришли с новогодним визитом. Я найду способ поговорить с вашей супругой наедине, и дело будет в шляпе, вот увидите!

Мисако в нерешительности остановилась возле дома. Подумав, она не стала звонить в звонок, а просто отодвинула дверь и вошла, будто возвращалась, как обычно, с покупками. На кухне никого не было, но из гостиной доносились приглушенные голоса. Мисако сбросила туфли и остановилась у порога.

— Прошу прощения, — подала она голос на манер посыльного из лавки.

Появившийся Хидео лишь что-то холодно буркнул в ответ. Смотрел он с таким видом, будто лишь она виновата во всем случившемся. Что надо? У него гости, он занят.

— Прошу прощения, — повторила Мисако. — Я не хотела беспокоить твоих гостей…

— Ничего страшного, ты их не знаешь, так что в представлениях нет нужды. — Он говорил с ней, как со служанкой, которая пришла за забытым зонтиком. — Дозо. Пожалуйста, забирай, что тебе нужно. Все твои вещи наверху.

Хидео вернулся к гостям. Госпожи Имаи дома не было, он на всякий случай отправил ее до вечера к сестре. Мисако, минуя гостиную, стала подниматься по лестнице. Опустившись на колени возле гардероба в коридоре, она стала доставать и рассматривать кимоно, завернутые каждое отдельно в рисовую бумагу, пока не нашла то, которое хотела, с белыми цветами сливы в геометрическом орнаменте из восьмиугольников на темно-синем фоне. Ящик гардероба источал приятный изысканный аромат, но от этого чувство опустошенности, охватившее ее на пороге дома, лишь усилилось. Прикасаясь пальцами к тонкому шелку, она думала о том, как неправильно, что приданое оказалось более стойким, чем супружеская любовь.

Черные сандалии дзори и сумочка к кимоно хранились в коробках в спальне. Ощущая нервную дрожь, Мисако отодвинула дверь, за которой они с мужем столько раз засыпали друг у друга в объятиях. Комната изменилась, она стала какая-то холодная, будто нежилая. Сразу вспомнилась спальня бабушки после ее смерти. Зеркало на туалетном столике завешено платком, головная щетка и бутылочки с духами исчезли. На картонной коробке в углу Мисако заметила свое имя. Все понятно, ее уже выселили. Для семьи Имаи она уже все равно что мертва.

Найдя нужные коробки, она обернула их шелковым фуросики, а кимоно, пояс оби, носки и белье завязала в узел, использовав кусок пестрой хлопчатобумажной ткани. Нести вещи в двух руках было неудобно. Осторожно спускаясь по узкой лестнице, Мисако вдруг заметила на нижней ступеньке невысокого мужчину, который тут же подскочил и ловко подхватил узлы.

— Госпожа Имаи, позвольте вам помочь. Вы не видите ступенек, так недолго и споткнуться.

Смущенно кивнув, Мисако отдала свою ношу и последовала за незнакомцем в столовую.

— Спасибо, — запоздало произнесла она.

Очкастый коротышка вежливо поклонился.

— Вам, должно быть, интересно, госпожа Имаи, кто я такой… Мое имя Фукусава, и, вообще-то должен признаться, я защищаю юридические интересы вашего мужа. Однако, — поспешно добавил он, печально улыбнувшись и делая успокаивающий жест, — именно поэтому я лучше всех понимаю, насколько тяжело ваше положение. Если вы согласитесь присесть на минутку, госпожа Имаи, я все объясню…

На столе, рядом с чашками и так хорошо знакомым чайником были аккуратно разложены какие-то документы. Мисако сразу поняла, что угодила в ту самую ситуацию, о которой столько раз предупреждала Сатико. Тем не менее ей стало интересно, что же собирается сказать человек, представляющий семью, для которой она уже умерла. Это было все равно что присутствовать на оглашении собственного завещания. Мисако села за стол, ощущая себя духом, явившимся с того света.

— Госпожа Имаи, — снова начал адвокат, присаживаясь на стул рядом с ней, — я понимаю, со стороны трудно даже представить, что вам пришлось пережить. Последние недели… это просто ужасно. Вы не будете возражать, если я задам один вопрос?

— Задавайте, — еле слышно произнесла Мисако.

Адвокат налил в чашку чаю и пододвинул ей.

— Госпожа Имаи, у вас осталась хоть малейшая надежда, что брак еще можно спасти?

Она отхлебнула чай и поставила чашку. Потом медленно покачала головой.

— Со своей стороны, я могу вас заверить, госпожа Имаи, — вкрадчиво продолжал юрист, — что ваши законные права никто не собирается подвергать сомнению. Если, к великому моему сожалению, сохранить брак не представляется возможным — а судя по вашим словам и словам вашего мужа, это так и есть, — то вы можете рассчитывать на самую щедрую компенсацию.

Мисако вопросительно взглянула на мужчину в толстых очках. Компенсация? Что он имеет в виду?

Молчание и огромные печальные глаза женщины вызывали чувство неловкости. Смущенно откашлявшись, адвокат решил, что пора переходить к делу. Он торжественно выпрямился и начал:

— Госпожа Имаи, мы с вами японцы и гордимся нашей страной и ее традициями. Однако следует признать, что женщины в случае развода обычно не получают у нас больших отступных. Взгляните, пожалуйста, — он придвинул какую-то бумагу, — вот здесь приведены данные о том, сколько за последние десять лет получали разведенные женщины в Токио в рамках экономической категории, к которой принадлежит ваш супруг. Сами убедитесь, обычная сумма — около пятисот тысяч иен. Лишь в десяти случаях выплачивался один миллион, и только в двух — два миллиона.

Мисако озадаченно моргнула, глядя на лист с цифрами. К горлу подступил комок.

— Вот видите, — продолжал адвокат еще ласковей, — я подумал о том, чтобы защитить и ваши интересы. Если вы подпишете некоторые бумаги, то войдете в число всего трех женщин, которые получили такую щедрую компенсацию — два миллиона йен. Это очень большая сумма, госпожа Имаи. Сами подумайте: ваш муж полон решимости развестись с вами, и никакой суд все равно не даст вам больше. Подумайте о долгом, тягостном процессе в семейном суде, он может продолжаться долгие, долгие месяцы… Наступил новый год, госпожа Имаи. Не кажется ли вам разумным одним ударом покончить со всем этим и начать новую жизнь?

Мисако зажала уши руками и вскочила со стула.

— Пожалуйста, прекратите! Я не хочу больше ничего слышать. Мне нужно вызвать такси, я хочу уехать.

Адвокат вздохнул.

— Конечно, госпожа Имаи. Я вас понимаю и не стану больше расстраивать. Такси сейчас будет. — Он снял телефонную трубку и набрал номер… — Ну вот, госпожа Имаи, такси будет через десять минут. — Потом придвинул к ней документы и заговорил с умоляющими интонациями: — Госпожа Имаи… Почему бы вам просто не поставить здесь подпись и жить спокойно? Зачем растягивать эту ужасную боль до бесконечности? Я же вижу, как вы страдаете… — Он подал ей перо. — Всего-навсего подписать… вот здесь… и все! И перед вами новая жизнь.

— Пожалуйста, оставьте меня в покое! — воскликнула Мисако сквозь слезы. — Зачем вы мучаете меня?

Адвокат сочувственно улыбнулся.

— Ваши мучения, госпожа Имаи, будут продолжаться, пока не закончится бракоразводный процесс. У вас есть возможность покончить с ними здесь и сейчас. Все, что нужно, это ваша подпись.

— Хорошо! — всхлипнула она, сдаваясь. — Я больше не могу. Пусть все закончится.

— Вот и прекрасно, госпожа Имаи! Вы приняли единственно верное решение. Э-э… вы понимаете, конечно, что нам нужны два свидетеля. Вы не возражаете, если я приглашу сюда свою жену и одного знакомого? — Не дожидаясь ответа, он махнул рукой, и Мисако ощутила за спиной чужих людей. Она взяла в руку перо. Адвокат продолжал, масляно улыбаясь: — Вы понимаете, что соглашаетесь на развод и отказываетесь от любых претензий к семье Имаи?

Мисако зябко повела плечами.

— Да, — тихо произнесла она.

— Отлично. Теперь, пожалуйста, распишитесь здесь… Очень хорошо, еще здесь и здесь, понадобятся три экземпляра… Замечательно! Спасибо.

Мисако с облегчением перевела дух. Адвокат продолжал говорить, но уже не с ней:

— Теперь вы, господин Имаи… Будьте добры, здесь и здесь…

Только сейчас она заметила, что Хидео тоже находится в комнате.

Раздался звон колокольчика, из кухни послышался голос. Это был водитель такси. Мисако пошла к двери, поклонившись людям, нагнувшимся над столом. Глаза ее наполнились слезами, она держала голову опущенной, чтобы скрыть их. Теперь взять вещи и бежать, бежать… Фукусава подскочил, держа в руках узлы. Она быстро обулась и шагнула через порог, направляясь к машине. Адвокат передал вещи шоферу, потом, наклонившись к открытой дверце, отвесил Мисако формальный поклон и протянул ей обычный бумажный пакет для покупок.

— Это не мое, — покачала она головой.

— Вы ошибаетесь, госпожа Имаи, — возразил адвокат, кладя пакет на сиденье, — именно ваше. Вы только что расписались в получении.

Он снова поклонился и захлопнул дверцу. Такси тронулось с места.

Хидео даже не вышел ее проводить! Пять лет брака, и ни слова на прощание. Мисако, больше не в силах сдерживаться, разрыдалась. Водитель смотрел вперед, делая вид, что ничего не замечает. Плакала она долго, но потом, всхлипывая и утирая слезы, испытала неожиданное чувство облегчения.

«Пусть я мертва для семьи Имаи… но не для всего мира! Я выживу», — сказала она себе.

Немного успокоившись, Мисако из чистого любопытства потянула к себе бумажный пакет и заглянула внутрь. Сверху лежала чистая белая бумага, она подняла ее и изумленно ахнула. Водитель невольно оглянулся. Пакет был полон новых десятитысячных банкнот. Два миллиона иен, аккуратно уложенные в обычный хозяйственный пакет!

Мисако смотрела на деньги, закусив губу. Мир вокруг медленно заволакивался кроваво-красной пеленой. Будь они все прокляты! Вся семья Имаи! Она брезгливо отшвырнула пакет и застыла, сложив руки на груди.

— Пакет для покупок… — тихо проговорила она. — Обычный бумажный пакет… Как могла я породниться с таким вульгарным семейством? Даже в фуросики не удосужились завернуть.

22

Первые два дня января погода в Токио стояла великолепная. Зимнее неяркое солнце заливало улицы мягким сиянием, игривый ветерок подгонял легкие белоснежные облака в прозрачно-голубом небе. Время от времени ветер опускался ниже и подхватывал длинные рукава праздничных шелковых кимоно, заставляя их развеваться и хлопать, словно разноцветные паруса на праздничной регате. Целых два дня Сатико и Мисако могли без помех любоваться видом Фудзи прямо из окон квартиры.

На третье утро священная гора задернулась пеленой мелкого ледяного дождя. Мисако проснулась в подавленном настроении. Пульсирующая боль в висках напомнила о вчерашней катастрофе в доме Имаи.

«Не хочу сегодня ехать в Камакуру, — сказала себе Мисако, глядя в зеркало ванной, — скажу, что заболела, и это будет правдой».

Незнакомое постаревшее лицо с опухшими пустыми глазами, смотревшее из зеркала, привело ее в ужас, заставив вспомнить пьяного оборванного бродягу, что испражнялся в пустынном переулке на кусок старой газеты. Натолкнувшись на него случайно, Мисако вскрикнула и пустилась бежать со всех ног, но запомнила на всю жизнь то выражение тупого отчаяния, застывшее в глазах несчастного. А ведь если подумать, то потеря достоинства еще позорнее, чем то, что делал тот человек…

— Я не позволю Хидео уничтожить меня, — твердо сказала она, обращаясь к зеркалу. В потухших глазах снова забрезжил свет. — Никогда! Ни за что!

Мисако умылась, наложила на лицо крем, потом натянула джинсы и смело вышла под дождь, направляясь в Роппонги за первыми в этом году круассанами. Французская пекарня должна была сегодня открыться после праздников. Мисако торопливо шагала по хмурым, залитым водой улицам, поддерживая себя мыслями о Сатико. Маленькая радость, доставленная подруге, покажет, какой виноватой она себя чувствует за вчерашнее. Сатико имела полное право злиться: без ее просьбы Исао Огава не стал бы брать на себя это дело, а теперь из-за глупости Мисако она потеряет лицо.

На обратном пути дождик уже лишь едва моросил. Мисако шла по улице, прижимая пакет с булочками к груди и прикрывая зонтиком. От пакета исходило приятное тепло. Когда она вошла в квартиру, Коко выбежала навстречу — первый раз за все время.

— Что тебя интересует, Коко: я или круассаны? — весело спросила Мисако, наклонившись, чтобы погладить кошку. — Надеюсь, я, потому что сегодня мне особенно нужен друг.

Она задумалась. Нет, пожалуй, надо ехать. Все-таки Кэнсё-сан ее друг, очень хороший друг, хотя Сатико его и не очень одобряет…

— Что общего может быть у тебя с дзэнским монахом? — спросила Сатико за завтраком.

— Он просто друг, — серьезно ответила Мисако.

— М-м… — с сомнением покачала головой подруга, прожевывая круассан. — Когда женщина говорит такое о мужчине, это всегда подозрительно… разве что обоим уже за семьдесят.

— Вот и неправда, — фыркнула Мисако, скармливая кошке кусочек булки с маслом. — Я же говорила тебе: Кэнсё-сан совсем не похож на остальных мужчин — слишком высокий и такой странный… совсем не привлекательный. Кроме того, он священник и интересуется исключительно духовными вопросами.

В воздухе зазвенел заразительный смех Сатико.

— Не похож на остальных? Интересно, в чем же это он не похож? Может, писает сидя?

Мисако выпрямилась так резко, что Коко в испуге спрыгнула на ковер.

— Сатико, как тебе не стыдно!

— Нет-нет, ты ответь, — продолжала смеяться подруга. — Сидя или стоя?

Мисако поджала губы, полная решимости противостоять насмешкам.

— Думаю, что стоя, — сказала она холодно. — В этом отношении Кэнсё-сан вряд ли отличается от других мужчин.

— Тогда, значит, у него есть что держать в руках, и тебе стоит проявить осторожность.

— Неужели нельзя обойтись без грубостей! — Мисако не знала, куда деть глаза. — Кэнсё-сан замечательный человек, умный и возвышенный.

Сатико снова покатилась со смеху. Щеки Мисако вспыхнули от возмущения.

— Он духовное лицо!

Подруга с трудом взяла себя в руки.

— Прости мне мой смех, — вздохнула она. — Просто у мужчин есть орган, которому чужда всякая духовность. У него есть только две функции, и большинство мужчин считают, что мочеиспускание — менее важная.

— Ну откуда у тебя столько цинизма? — в свою очередь вздохнула Мисако.

Сатико вновь рассмеялась.

— Скажем так, работа в ночном клубе позволяет многому научиться. Неужели тебя саму нисколько не ожесточил опыт общения с Хидео?

— Кэнсё-сан совсем другое дело.

— М-м… тебе виднее, конечно, но если вам случится остаться наедине где-нибудь в закоулках храма, будь готова к сюрпризам.

Мисако со стоном зажала уши ладонями. Пожав по-французски плечами, Сатико стала собирать остатки завтрака на поднос.

— И зачем только я даю тебе советы! — в сердцах бросила она, направляясь на кухню. — Все равно не слушаешься, и чувства юмора у тебя никакого…

Мисако сидела, закусив губу и рассеянно гладя кошку. Продолжать спор с подругой ей не хотелось, тем более перед расставанием. На этой неделе Сатико, пока клиенты приходили в себя после праздников, решила слетать на Гавайи развеяться на пару с тетушкой Тегути. А может быть, и не только с ней… О таких подробностях Мисако не решалась спрашивать, у нее и так было над чем подумать.

Поездка в Камакуру сулила только радость, а вот визит к родным в Ниигату… Придется рассказать все о делах с разводом и поделиться планами снять квартиру в Токио. На Гавайях было бы куда веселее.

Сатико вошла в столовую, деловито хлопая в ладоши, словно школьная учительница, собирающая детей.

— Если ты хочешь сегодня попасть в Камакуру, пора собираться! — Энергия, как всегда, переполняла ее. — Я тебя причешу и помогу надеть кимоно. Твое духовное лицо не устоит на ногах, увидев такую красавицу, и тогда ты поймешь, насколько я была права!

Сатико постаралась на совесть. Во всем поезде, идущем в Камакуру, нельзя было найти столь элегантно одетой женщины, как Мисако. Две пожилые соседки, обсуждая ее, пришли к выводу, что перед ними гейша высшего класса. Великолепная прическа и умело наложенная косметика дополнялись безупречным голубым кимоно и шелковым хаори цвета спелой хурмы. Дополнительными штрихами служили дорогие безделушки, принадлежавшие самой Сатико: коралловая заколка для волос, изящная сумочка из тисненой кожи с цветочным узором и роскошное фуросики киотской ручной работы, служившее подарочной оберткой для коробки с печеньем. Идеальное сочетание цветов заставляло вспомнить о костюмах театра кабуки.

Кэнсё шел на станцию. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее. Монаху казалось, что даже прохожие могут слышать этот стук, и он с трудом сдерживался, чтобы не провести смущенно рукой по бритой голове. Солнце выглядывало из-за туч, и через все небо протянулась бледная зимняя радуга, которую, похоже, никто больше не замечал. Кэнсё старался успокоиться, повторяя себе, что все продумано до последней мелочи. Визит Мисако в храм должен пройти удачно.

Мисако вышла из вагона и остановилась. Завидев ее, Кэнсё невольно отступил в тень станционного здания. Ему требовалось время, чтобы прийти в себя, уж слишком она была прекрасна. Казалось, сама радуга спустилась с неба, коснувшись ее. Длинные костлявые ноги монаха дрожали, перед глазами мелькали темные пятна. Сделав несколько глубоких вдохов, чтобы взять себя в руки, он робко двинулся навстречу.

Старушки из поезда нарочно задержались у вагона, уж больно им хотелось узнать, кто будет встречать загадочную красотку. Наверное, какой-нибудь богатый торговец или даже известный политик, назначивший тайное свидание. Кто же еще может позволить себе содержать такую красавицу! Раскрыв рты от изумления, они смотрели на неуклюжего уродливого великана в монашеской рясе, который неровным подпрыгивающим шагом приближался по перрону, потирая выбритый череп. Глаза его блестели, на губах застыла глупая улыбка. Любопытные пассажирки еще больше удивились, когда лицо «гейши» засветилось искренней радостью при виде ходячего скелета.

— Маа! — приглушенно воскликнула одна из старушек.

— Может быть, это посредник? — шепотом предположила другая. — Наверное, тот человек слишком известен, чтобы показываться на публике.

— Не может быть! — поджала губы первая. — Кто же в здравом уме выберет такого посредника? Только внимание привлекать. Смотри, все вокруг на него глазеют.

— Наверное, ее любовник какой-нибудь известный комик, — хихикнула подруга. — Представляешь, каким надо обладать чувством юмора, чтобы послать этакого монаха!

Пересмеиваясь и строя догадки, женщины подобрали сумки и двинулись к выходу в город.

Дзэнский монастырь в Камакуре представлял собой обширный комплекс из нескольких внушительных зданий. Он совсем не походил на скромный провинциальный храм, в котором Мисако провела свои ранние годы. Главный зал поражал размерами, здесь не ощущалось тесноты, как в семейных храмах, изобиловавших мелкими декоративными предметами. Татами на полу сияли новизной, на сёдзи не было заметно следов починки.

В коридорах то и дело попадались монахи, Мисако заметила даже иностранцев с выбритыми головами. Кэнсё провел ее в зал для медитации — просторное помещение с деревянной платформой в центре, где татами лежали не сплошь, а по отдельности. Он объяснил, что у каждого монаха своя циновка и во время общей медитации специальный человек прохаживается между рядами с палкой в руке, следя, чтобы никто не заснул. Встав на платформу, священник даже разыграл маленькую сценку, смешно вскрикнув в конце, будто получил хороший удар по спине. Его мимика была столь забавной, что Мисако невольно расхохоталась до слез, схватившись за пояс оби, туго стягивавший талию. Боль, которая так давно поселилась в сердце, понемногу отступала.

— Не смешите меня так больше, — проговорила она смущенно, радуясь, что их никто не видит.

— Смейтесь, смейтесь! — подбодрил Кэнсё. — Смех — лучшее лекарство.

— Может быть, — вздохнула Мисако, — но вчера произошло очень грустное событие, и начинать веселиться так скоро не очень-то прилично.

— Кто-нибудь умер? — встревожился священник. — Я хочу сказать, кроме вашего дедушки. Что касается его, то я думаю, он бы не хотел, чтобы вы разучились смеяться.

— Нет, дело не в дедушке… Умер не кто-то, умерло что-то. Что-то прекрасное и не имеющее цены. Мне следовало надеть траур, а смеяться — значит проявить неуважение.

Кэнсё склонил голову в знак понимания, предпочтя не задавать лишних вопросов.

Присоединившись к прочим посетителям храма в общей трапезной, они отведали простой монастырской пищи — соевый суп мисо, жареные рисовые колобки, тушеные овощи в соусе. Мисако старалась поддерживать вежливую беседу с сидевшими за столом, Кэнсё же в основном молчал, постоянно ерзая и краснея. Его уши к концу обеда так и не приобрели нормальный цвет. Послушники, подававшие подносы с едой, держали глаза опущенными, но трудно было не заметить, как поразила их красота гостьи. Кэнсё уловил взгляды, которыми они украдкой обменивались, и застонал про себя, представив, какие вопросы ждут его вечером.

После обеда из зала свитков донеслось протяжное чтение сутр, сопровождаемое ударами барабана и бронзового гонга. Привычная храмовая музыка вызывала у Мисако приятные воспоминания, и ей хотелось задержаться и послушать, но Кэнсё начал проявлять нетерпение.

— Если вы не возражаете, я предложил бы перебраться в другое место, — озабоченно сказал он.

— Мне кажется, я еще здесь не все посмотрела, — заметила Мисако.

— Да, конечно… — замялся монах, — но я хотел с вами поговорить, а здесь мы вряд ли сможем найти уединенное место.

Мисако молча улыбнулась, заметив его волнение.

— У меня есть один друг, — продолжал Кэнсё, — он с женой сейчас в Токио, и дома только служанка. Можно попить чаю там. Отсюда на такси совсем недалеко… я уже договорился.

«Совсем недалеко» оказалось почти четвертью часа быстрой езды от города в сторону холмов, полого спускавшихся к океану. На пороге старинного приземистого дома с пристройками молодых людей встретила пожилая женщина. Судя по улыбке и приветливым поклонам, священника здесь знали очень хорошо. Женщина помогла гостям разуться и снять верхние хаори, затем провела их в уютную гостиную на восемь татами и включила небольшой электрокамин. Подав горячий чай и предложив подушки, она извинилась и, сославшись на дела, вышла, плотно задвинув за собой сёдзи.

В гостиной сразу воцарилась тишина, та особенная тишина, что бывает только в уединенных деревенских домах серым зимним днем. Ни шагов, ни человеческих голосов, и даже вороны, казалось, решили отдохнуть от своего вечного карканья.

Мисако и Кэнсё сидели друг против друга на коленях, между ними был лишь столик с чаем и пирожными. Священник смотрел на молодую женщину с явным обожанием, и Мисако невольно вспомнила предостережения подруги, впервые чувствуя себя неловко наедине с этим человеком. Избегая пристального мужского взгляда, она взяла чашку и отхлебнула чай.

— Мисако-сан, — начал Кэнсё, странно волнуясь, — простите мне мою дерзость, но я должен сказать, что вы неописуемо прекрасны в этом кимоно.

— Спасибо, — тихо произнесла она, по-прежнему глядя в чашку.

В воздухе повисло напряжение. Мисако внутренне сжалась, с опаской ожидая следующих слов. Что, если Сатико права и у монаха на уме нечто большее, чем дружба?

Не зная, как себя вести, она глубоко вдохнула, стараясь успокоиться, и быстро заговорила о том, что первое пришло в голову:

— Ах, Кэнсё-сан, мне, право, неудобно. Это моя подруга Сатико, у которой я живу в Токио, решила меня так нарядить. Она сама выросла в семье портных в Сибате и знает про кимоно все, что можно знать… Мы с ней знакомы очень давно, еще в школу ходили вместе. Сатико-сан умеет правильно надеть кимоно и затянуть оби лучше, чем любые профессионалы из модных ателье!

— Вот как? — Глаза монаха заблестели.

— Некоторые из этих вещей принадлежат моей подруге. — Мисако дотронулась до коралловой заколки в волосах и мелких украшений на поясе. — И хаори тоже ее, — улыбнулась она.

— Какая красота! — с восхищением произнес Кэнсё.

Он имел в виду украшения, но Мисако в волнении приняла его слова за очередной комплимент. Ее охватила паника.

— О нет, что вы… — пробормотала она. — Это всего лишь красивый футляр… На самом деле, если вы его раскроете, то будете весьма разочарованы… — Она запнулась, поняв, что сказала что-то не то. Лицо ее залилось краской. — Простите, я не то хотела сказать…

Священник смотрел на нее озадаченно, наклонив голову набок.

— Мисако-сан, — начал он серьезно, — я должен сказать вам нечто очень важное, потому и звонил вам в Токио…

— И пригласили сюда? — перебила Мисако, невольно отстраняясь.

— Да, — кивнул он. — Простите, что я не дал вам как следует осмотреть храм, но там мы не смогли бы поговорить наедине.

— А это так важно? — спросила она, чопорно выпрямляясь.

Кэнсё широко улыбнулся.

— Да, очень, — кивнул он. — Так важно, что я не могу без волнения об этом думать.

— Правда? — Мисако снова опустила глаза, нервно сглотнув при этом.

— Тэйсин-сан написал мне, что у черепа обнаружили редкий дефект…

— У какого черепа? — вздрогнула она.

— У того, что нашли в пруду, в саду Сибаты, — подняв брови, пояснил монах.

— О!.. Хай… Сибата, — кивнула Мисако с улыбкой облегчения. — Значит, Тэйсин-сан написал письмо? А что за дефект?

— Доктор, который исследовал скелет, сказал господину Сайто, что у погибшей девушки не было слухового канала с правой стороны черепа. — Кэнсё возбужденно наклонился вперед. — Это значит, что она была глуха на одно ухо и даже, быть может, вообще не имела правого уха!

— Хай. Понимаю. — До Мисако постепенно доходил смысл услышанного. — А это, в свою очередь, означает, что девушка выделялась среди других.

— Вот именно! — обрадовался монах. — Тэйсин-сан считает, что ее могли хорошо запомнить, и хочет попробовать отыскать ее семью.

— Тэйсин собирается сам начать поиски? — невольно улыбнулась Мисако.

Кэнсё почесал голову.

— К сожалению, я не знаю в точности его планов.

— Дедушка был бы так рад… — Мисако в первый раз с начала беседы позволила себе улыбнуться. — Отличные новости, Кэнсё-сан. Возможно, когда-нибудь нам удастся похоронить прах девушки в могиле ее предков.

Монах радостно потер руки.

— Мне очень хотелось бы при этом присутствовать.

— Мне тоже, — кивнула Мисако. — Скорее бы оказаться в Ниигате! Может быть, Тэйсин-сан уже что-то выяснил.

Теперь, когда недоразумение, виной которому были намеки Сатико, полностью разрешилось, молодые люди снова начали беседовать по-дружески, совсем как в прежние времена. Когда Мисако рассказала о своем разводе и о том, как подписывала бумаги, священник лишь горестно вздохнул. Она казалась такой хрупкой, такой беззащитной, словно птичка, привыкшая жить в клетке и совсем не знающая жизни. Хотелось протянуть руки, обнять ее, защитить, но он не мог. Лучше было сменить тему.

— Как поживает ваша антенна? — задал Кэнсё вопрос, который на самом деле очень интересовал его.

— Почти никак, — махнула рукой Мисако. — Еле теплится. Бывает, даже не знаю, что зазвонит телефон. В голове одна работа, где уж тут думать о личных проблемах.

— Ну что ж, если вы хотите окончательно от нее избавиться, то выбрали самый подходящий стиль жизни.

— Да я толком и не знаю сейчас, чего хочу, — призналась Мисако и в свою очередь решила сменить тему. — Скажите, Кэнсё-сан, вы живете в монастыре или в этом доме? — спросила она, слегка поддразнивая. — Мне показалось, что служанка вас очень хорошо знает.

— Я заходил сегодня утром, — смущенно объяснил монах, — перед тем как ехать на станцию. У друга в саду есть чайный домик… он вообще увлекается чайной церемонией, а я иногда помогаю. Вы не отказались бы выпить чаю, если его приготовит такой профан, как я?

— Почту за честь, — поклонилась Мисако.

Священник поклонился в ответ.

— Тогда я пойду разожгу угли и буду вас ждать.

Мисако принялась готовиться к церемонии. Она сняла наручные часы, потому что в чайном домике ничто не должно напоминать о времени, и кольца, чтобы ненароком не поцарапать драгоценную посуду. В сумочке, к счастью, нашлись чистые таби. Сменив носки, она, следуя указаниям Кэнсё, прошла в конец коридора и отодвинула стеклянную дверь.

Снаружи на дорожке из камней ждала пара соломенных сандалий. Мисако обулась и пошла по дорожке, которая вела через сад к маленькой хижине с соломенной крышей. Набрав бамбуковым черпаком воды из каменного колодца, она вымыла руки и постояла немного на ковре из сосновой хвои, глубоко вдыхая прохладный влажный воздух и очищая разум от посторонних мыслей. Потом сняла сандалии, отодвинула крошечную дверь и пролезла, сильно нагнувшись, сквозь нидзири-гути, низкий вход.

Маленькая комнатка на четыре с половиной татами имела одно окошко с бамбуковой решеткой. Жаровня была вделана в пол в углу, над горящими углями на треножнике стоял чайник. Налево от двери находилась токонома, где в простой глиняной вазе стояла тонкая, едва распустившаяся ветка сливы, а рядом лежал свиток. Мисако опустилась на колени и развернула его, но никаких надписей не нашла.

Головоломка требовала разрешения. Мисако сосредоточенно смотрела на чистый лист, испытывая сильное желание что-нибудь на нем написать. «Любовь есть страдание» — возник перед глазами ряд иероглифов, потом медленно растаял. За спиной послышалось бульканье воды в закипавшем чайнике.

В комнату вошел Кэнсё. Он сел на колени возле жаровни и с улыбкой поклонился, совсем не чопорно или торжественно, а как-то по-домашнему. Мисако поклонилась в ответ.

— Я не совсем понимаю… — Она указала глазами на свиток и ветку в вазе.

Он положил свои большие руки на колени и объяснил, слегка поклонившись:

— Ветка сливы означает обещание весны.

— А пустой свиток?

Монах смущенно улыбнулся.

— Я знаю о ваших успехах в искусстве каллиграфии и надеюсь, что вы окажете мне честь и что-нибудь напишете.

Мисако на коленях придвинулась ближе к жаровне.

— Мои успехи не так уж значительны… но будь это иначе, что бы вы посоветовали мне написать?

Монах наклонил голову, размышляя.

— Наверное, вот что, — медленно произнес он. — «Счастья может достичь лишь тот, кто постиг печаль». Как вы думаете, подойдет?

— Слишком много слов, — лукаво улыбнулась она.

Кэнсё задумчиво провел рукой по выбритой голове.

— А как бы вы написали?

Мисако помолчала, сложив руки на коленях.

— Может быть, вот так… Пожалуй, я бы написала: «Любовь есть страдание».

— Слишком мало слов, — улыбнулся монах.

— Тогда добавьте сами.

Поколебавшись, он медленно проговорил:

— «Любовь есть страдание. Страдание есть жизнь. Жизнь есть любовь».

— Замечательно! — прошептала Мисако, низко кланяясь.

Кэнсё ответил на поклон, потом поднялся и бесшумно вышел в соседнее помещение, где хранилась чайная утварь. Мисако осталась сидеть, чувствуя, как по всему телу разливается новое, невероятное ощущение покоя. Монах снова вошел — размеренной скользящей походкой, едва отрывая ноги от земли. Снова усевшись возле жаровни, он застыл неподвижно, повторяя про себя порядок ритуала, призванного свести число необходимых движений к минимуму. Тишину нарушало лишь уютное бормотание чайника. Чайная церемония началась.

23

В ночь на четвертое января старая крыса, грызшая картофелину в углу, услышала странный шум и насторожилась. Вытянув шею и поводя носом, она перебежала кухню и исчезла в щели между досками.

Звуком, испугавшим крысу, был болезненный кашель, который доносился из кельи Тэйсина. Монах весь горел, в горле скрипел песок, голова раскалывалась от боли. Попытавшись приподняться на локте, он почувствовал резкую боль в груди и упал без сил. Его помощник, спавший в комнате напротив, проснулся и поспешил узнать, в чем дело. Тэйсин метался в постели, отбросив одеяло, и просил пить. Младший священник кинулся на кухню и принес стакан воды, но Тэйсин осилил лишь несколько глотков и снова откинулся на подушку. Потрогав его сухой горячий лоб, Конэн сбегал в ванную за влажным полотенцем и обтер лицо и руки больного. Это вроде бы помогло: Тэйсин кивнул и слабо улыбнулся. Конэн снова пошел, чтобы намочить полотенце, но когда вернулся, больной уже спал. Из груди вырывались хрипы. Помощник еще раз увлажнил его лоб и уселся рядом на татами, скрестив ноги.

Он не заметил, как и сам задремал, но скоро очнулся: стуча зубами, Тэйсин жаловался, что у него мерзнут ноги. Конэн поплотнее закутал его и опять побежал на кухню, на этот раз за горячей водой для грелки. Сидя на расшатанном стуле возле плиты, где закипал чайник, он поочередно бросал взгляд то на часы, мерно тикавшие на стене, то на телефон. На часах было всего лишь полчетвертого, будить Кэйко не хотелось, но страх оказался слишком силен. Монах встал на колени на стуле, снял со стены трубку и набрал номер. Гудки продолжались целую вечность. Чайник давно закипел, из спальни Тэйсина слышался его слабый зов, а на звонок по-прежнему никто не отвечал.

Через несколько минут столб пара, вырывавшийся из носика чайника, принял угрожающие размеры. Конэн попытался дотянуться через спинку стула до плиты, чтобы выключить газ. Ножка стула, и без того плохо державшаяся, подломилась, и монах с грохотом опрокинулся на пол, сильно ударившись лбом. Телефонная трубка осталась болтаться в воздухе. В ней что-то глухо захрипело, потом послышался голос: «Алло! Алло!» Конэн дернулся, пытаясь вскочить, но в этот момент старая крыса, совсем сбитая с толку непривычной суетой, решила на всякий случай покинуть опасное место. Выскочив из подпола, она побежала в коридор, почти задев ногу монаха. Конэн инстинктивно попытался пнуть ее ногой, но промахнулся и снова растянулся на полу. Когда он наконец добрался до телефона и смог говорить, по щекам его текли слезы.

Кэйко с мужем прибыли в храм уже через двадцать минут. Доктор простучал грудь Тэйсина, приложил стетоскоп и долго внимательно слушал. Потом проверил градусник — температура оказалась больше сорока.

— Двусторонняя пневмония, — объявил доктор, — его надо срочно в больницу.

Кэйко пришла в замешательство. Как быть? Отправить Тэйсина в городскую больницу? В японских больницах штат медсестер, как правило, невелик, поэтому обычно один из членов семьи, захватив футон и чайник, переселяется в палату вместе с пациентом. Отправить с Тэйсином некого, храм не должен остаться без присмотра. Единственный выход — принять в женскую клинику доктора Итимуры первого в ее истории пациента мужского пола.

Вечером из Токио приехала Мисако и узнала от матери неприятную новость.

— Он очень болен, — сказала Кэйко. — Антибиотики могут подействовать только через сутки. У него трудности с дыханием, состояние тяжелое. Температура пока держится, отец присматривает за ним. Так что готовься к худшему, сегодняшняя ночь будет критической.

В небольшом деревянном здании клиники почти вся жизнь протекала на первом этаже, где располагалась операционная, в которой также принимали роды. Кроме конторы и подсобных помещений там же находились две большие палаты по шесть коек и одна двухместная. Поскольку большинство женщин рожали без хирургического вмешательства, отдельной послеоперационной палаты не было, а если требовалось дополнительное место, в частности для тех, кто перенес кесарево сечение или удаление матки, то специальной ширмой отгораживался уголок по соседству с операционной.

В клинике работали два постоянных врача, сам доктор Итимура и доктор Гото. Последнему недавно стукнуло шестьдесят три, и он подумывал об уходе на пенсию, но согласился подождать, пока старший сын Итимуры не вернется с обучения в Америке. Анестезиолога вызывали в случае необходимости или из городской больницы, или из Ниигаты.

Второй этаж клиники, где умещались всего лишь три одноместные палаты, использовался редко. В основном туда клали особо тяжелых больных, помещали тела умерших, а также временно селили врачей, приглашенных со стороны. Лифта в здании не было, и если возникала необходимость перевести кого-то наверх, то его несли на носилках по лестнице. Трудно было придумать лучшее место для того, чтобы изолировать нового пациента от женского населения клиники.

Тэйсин лежал на узкой койке в маленькой палате в самом конце коридора. К его рукам тянулись трубки от капельниц, лицо наполовину скрывала кислородная маска. Мисако вошла в тот момент, когда медсестра обтирала тело пациента мокрой губкой.

Священник лежал, не замечая ничего вокруг себя, покачиваясь на поверхности таинственного моря собственных иллюзий. Волны то ласкали его нежными теплыми прикосновениями, то тянули вниз, в холодную вязкую глубину, и он, задыхаясь и корчась в судорогах, пытался всплыть на поверхность, навстречу животворным поцелуям ветра, шепот которого напоминал ласковый голос матери, напевавший колыбельную.

Медсестра показала Мисако, как обращаться с губкой, и вышла из палаты. Время от времени она заходила снова, чтобы проверить капельницу и измерить больному температуру, записывая все данные в историю болезни. Тэйсин не приходил в себя, лишь иногда ворочался и бормотал что-то неразборчиво. Даже открывая глаза, он никого не узнавал.

Доктор Итимура появился в палате уже ближе к часу ночи. Он только что удачно принял роды и хотел посмотреть больного, прежде чем идти домой спать.

— Температура немного понизилась, — с удовлетворением отметил он, проглядев записи, и посмотрел на Мисако. — Тебе не обязательно сидеть здесь всю ночь, иди, мама ждет.

Мисако упрямо покачала головой.

— Я хочу помогать.

— Ну как хочешь, — вздохнул доктор. — Это хорошо, что он будет не один. У ночных сестер сегодня много работы.

— Папа, он выздоровеет? — с надеждой спросила она.

Доктор Итимура снова взглянул на историю болезни и задумчиво выпятил губы.

— Ему почти сорок, до сих пор почти не болел, так что все не так уж плохо. Тем не менее в последнее время он совсем не следил за своим здоровьем, и сопротивляемость организма могла сильно снизиться. Сейчас состояние очень тяжелое, и исход зависит от того, как скоро подействуют антибиотики. В общем, завтра будет ясно.

— Значит, прогноз не слишком обнадеживающий, — мрачно кивнула Мисако.

Доктор ласково погладил ее по плечу.

— Не стоит слишком тревожиться. Я думаю, он выкарабкается, но чтобы восстановить силы, потребуется много времени и усилий.

Мисако встала, повесила на спинку стула белый фартук, который надевала поверх свитера и джинсов, и, устало потягиваясь, подошла к окну. Над заснеженными крышами ярко горел месяц.

— Знаешь, папа, я даже не подозревала, что буду настолько переживать за него. Он всегда так хорошо относился к нам. Я хочу, чтобы Тэйсин-сан выздоровел, и сделаю для него все, что смогу.

— Ты и делаешь все, что можешь, — кивнул доктор. — Очень хорошо, что за ним есть кому присмотреть, — повторил он и зевнул. — Извини, у меня был тяжелый день… Если не будешь справляться, зови сестру.

Доктор ушел. Мисако снова села у кровати, вглядываясь в лицо больного. Теперь Тэйсин-сан совсем не походил на жизнерадостного толстощекого монаха, который поступил в храм к отцу, когда она еще ходила в школу. Казалось, он всегда был частью их семьи. Мисако привалилась к спинке кровати и закрыла глаза…

Утром в палату вошла сестра с новой капельницей и кружкой чая для Мисако.

— Ну, как он?

— Ночью мне показалось, что он хочет помочиться… — стала рассказывать Мисако. — Я не могла найти никого из сестер, но потом справилась сама. Количество мочи и время я записала. Температуру мерила только что и тоже записала… Еще он сильно потел.

Подняв брови, сестра прочитала записи, потом стала менять капельницу.

— Ну что ж, будем надеяться, что завтра он немного взбодрится и сможет что-нибудь проглотить. Тогда дела сразу пойдут веселее. — Она взглянула на Мисако, которая, закатав рукава, выжимала губку. — А из вас получилась бы хорошая медсестра…

— Спасибо, — улыбнулась Мисако, снимая белый больничный передник и садясь с кружкой за стол.

— Повезло вам, можете хоть навещать родителей, — заметила сестра, — а вот меня муж даже на день никуда не отпускает. Вы надолго приехали?

— Еще не знаю. — Мисако пожала плечами. — Сначала думала, дней на пять, на шесть, а теперь останусь, пока Тэйсин-сан не выздоровеет.

— Боюсь, тогда надолго… Неужели муж разрешит?

— Ему все равно.

— Вот ведь повезло! — завистливо хмыкнула сестра, выходя из палаты.

Мисако задумалась, закусив губу. Интересно, что сказала бы эта женщина, узнав правду?

— Оба мы несчастные, — сказала она, посмотрев на больного монаха, щеки и голова которого уже покрылись черной щетиной. — Бедный, бедный Тэйсин-сан, как я его понимаю. Иногда так трудно найти в себе силы… — Она села у кровати, положив сцепленные руки на колени. Из глаз закапали слезы. — Вы должны скорее выздороветь, дедушка не хотел бы видеть вас здесь.

Внезапно Мисако почувствовала странный прилив тепла в ладонях. Вспомнив уроки Кэнсё, она еще крепче сжала руки и закрыла глаза, представляя, как тепло поднимается от живота вверх, вверх, проникая через плечи в руки и дальше в ладони, перетекая из одной в другую, и возвращается назад в бесконечном круговороте… Усталость отступала, сменяясь мерцающим ощущением силы. Даже печаль, владевшая ею всего несколько минут назад, растворилась и бесследно исчезла в мощном потоке энергии.

Мисако подняла безвольную руку Тэйсина и зажала между ладонями, стремясь передать ему хотя бы часть целительной силы.

— Вы выздоровеете, Тэйсин-сан, обязательно выздоровеете, — прошептала она. — Все будет хорошо. Нам обоим будет хорошо.

Бюро путешествий не обмануло. Остров цветов Куаи, казалось, весь состоял из голубого неба, пальм, искрящейся воды и белых песчаных пляжей.

— Доброе утро! — с трудом выговорила тетушка Тегути между приступами утреннего кашля.

Она стояла, опершись на балконную ограду, в красном шелковом халате и с сигаретой в руке.

— Доброе утро! — Сатико приветливо помахала рукой.

— Знаешь, Сати, если ты будешь столько валяться на солнце, то скоро превратишься в африканку.

Глянув на тетушку поверх огромных темных очков, Сатико усмехнулась.

— Именно этого я и добиваюсь. Что-то рано вы сегодня.

Тетушка выпустила в сторону океана огромный клуб дыма.

— Не спится мне здесь, — пожаловалась она. — Слишком тихо.

— Вот и хорошо, — улыбнулась Сатико. — Идите умывайтесь, а я сейчас приду и помогу вам одеться.

— Вот спасибо, — тетушка захихикала. — А массаж будет?

— Ну, это уж слишком, — шутливо возмутилась бывшая ученица.

Они давно уже общались запросто, как члены одной семьи. В память Сатико навсегда врезался тот счастливый день, когда она, не имея еще ни малейшего понятия о волчьих законах шоу-бизнеса, явилась к могущественной госпоже Тегути просить работу. Какой-нибудь другой хозяин клуба проглотил бы наивную девчонку из провинции, не оставив даже косточек, и ей крупно повезло, что она попала, во-первых, к женщине, а во-вторых, к женщине пожилой и уже очень богатой, которая прошла огонь и воду и теперь больше всего заботилась о репутации своего заведения. Движимая материнским инстинктом, она с первой встречи почувствовала симпатию к юной искательнице счастья, а со временем их отношения стали практически родственными.

— Как поживает твоя протеже? — поинтересовалась тетушка Тегути за завтраком, состоявшим из чашки гавайского маи-маи и большого бокала вина. — Собирается остаться в Токио?

— Не знаю, — пожала плечами Сатико. — Работает она превосходно, но в личной жизни все никак не устроится… Как я ни стараюсь, бывший муж вертит ею как хочет.

— А ну, интересно. — Тетушка отставила бокал, ожидая продолжения.

— Он заставил ее подписать соглашение о разводе.

— Маа, вот это скорость! Стало быть, все закончилось, тогда в чем проблема?

Сатико вздохнула.

— Мать не хочет, чтобы она жила в Токио, а саму Мисако как вожжой тянет к буддийским монахам.

Тетушка изумленно вздернула брови.

— К монахам? Ничего себе! Давай рассказывай.

— Когда-нибудь обязательно, — рассмеялась Сатико, — но сейчас я хотела посоветоваться насчет интервью на телевидении. Они просят, чтобы я рассказала о костюмах, которые сделала для новогодней программы, а мне хочется еще впихнуть туда клипы с самого шоу. Как бы получше все распределить, ведь всего пять минут…

Тетушка Тегути потянулась за сигаретами.

— А ты уверена, что оно вообще нужно, это интервью? Ты работаешь в основном на людей из шоу-бизнеса, и твое имя им и так прекрасно известно. Прогремишь на всю страну, тут же всякие уроды начнут копаться в твоем грязном белье… Зачем?

Сатико повторила любимый французский жест.

— Ну и пускай копаются, — фыркнула она. — Клиенты идут ко мне, потому что им нравятся мои модели, а своего прошлого я никогда не скрывала.

Тетушка нахмурилась, глубоко затягиваясь сигаретой. На долгом пути к успеху она всегда строго ограничивала общение лишь узким кругом деловых партнеров. Широкая публика практически ничего не знала, и никто не имел возможности нажиться на подробностях личной жизни госпожи Тегути. Излишнее внимание к человеку столь близкому, как Сатико, грозило изменить ситуацию. Охотники за жареными фактами могли раскопать, чем когда-то занималась бывшая покровительница и лучшая подруга известной госпожи Кимуры в портовом баре в Осаке, не говоря уже о том, сколько недвижимости она тайком скупила в деловом центре Токио за последние десять лет.

Выпятив острый подбородок, она задумчиво выпустила струйку дыма.

— Мне все-таки кажется, Сати, что телевизионное интервью будет ошибкой. К чему делать свое имя известным каждой домохозяйке?

— Не вижу, какой от этого может быть вред, — улыбнулась Сатико. — Почему бы мне не побаловать немного свое тщеславие?

Тетушка Тегути доверительно наклонилась к молодой женщине, которая стала ей почти дочерью.

— Сати, дорогая, я не против, чтобы ты наслаждалась жизнью, но за удовольствия иногда приходится слишком много платить.

— Мне все-таки хочется рискнуть, — улыбнулась Сатико.

— Ладно, — вздохнула тетушка, промокая густо накрашенные губы белоснежной льняной салфеткой, — только не жалуйся потом, что я тебя не предупреждала.

24

Мисако понимала, что рано или поздно ей придется рассказать родителям о бумагах, подписанных в доме Имаи, и полученных деньгах, но все оттягивала тягостный разговор, чему несчастье, случившееся с Тэйсином, только способствовало.

Накачанный антибиотиками, организм священника отчаянно мобилизовал последние резервы на битву с болезнью. Помимо доктора Итимуры за больным ухаживали три женщины: постоянная медсестра, Кэйко, которая регулярно заглядывала в течение дня, и Мисако, дежурившая вечером и ночью.

Палаты наверху практически не отличались одна от другой. В каждой напротив двери было окно, под которым стояла койка, а рядом с ней тумбочка, выкрашенная в белый цвет. Светлые стены, пол из некрашеных досок. Из окна виднелась выступавшая крыша первого этажа, дальше начиналось кладбище с двумя старыми кряжистыми соснами, на которых поселилось целое семейство сов. Их печальное ночное уханье еще усиливало атмосферу заброшенности, царившую на верхнем этаже, и Мисако часто становилось не по себе, когда ей приходилось оставлять священника в одиночестве.

Она придвинула кровать в соседней палате поближе к стене, чтобы всю ночь быть рядом с больным. Их разделял лишь тонкий слой досок. Обычно она уходила около часа ночи, дождавшись последнего визита сестры и убедившись, что Тэйсин спокойно уснул. Спала не раздеваясь, в свитере и джинсах, и, едва заслышав кашель, тут же бежала в соседнюю палату. Рано утром Кэйко будила ее, и Мисако отправлялась домой, чтобы принять ванну и урвать еще несколько часов сна.

К утру субботы лихорадка ослабла, капельницу и кислородную маску убрали. Тэйсин уже мог садиться в постели и съедать самостоятельно чашку жидкой рисовой каши. После обеда приходила Мисако со сладким чаем, яблоками и мандаринами. Сидя у постели, она чистила фрукты. Монах послушно их ел, однако было ясно, что его знаменитый аппетит остался в прошлом.

В понедельник он смог уже сам доплестись до туалета, но все еще был очень слаб. Несколько раз в день приходилось терпеть неприятные лечебные процедуры. Медсестра входила в палату в большом белом переднике с непреклонным огоньком в глазах, и Тэйсин понимал, что сейчас должен будет лечь поперек койки, уткнувшись лицом в специальное корытце из нержавеющей стали, а женщина начнет мять и выколачивать его спину, словно матрас, пока измученные вконец легкие не сожмутся в конвульсиях, выбрасывая из себя отвратительную грязно-желтую мокроту. Хуже всего было, когда в палате в этот момент присутствовали Кэйко или Мисако, наблюдая за его унижением. Тем не менее сам факт проявления эмоций свидетельствовал об улучшении состояния больного.

Больничная рутина была слегка нарушена в понедельник вечером. Кэйко отмечала свой день рождения, и семья Итимура собралась втроем — Таро уже отбыл в университет — на праздничный обед сукияки. В конце обеда после чашечки теплого сакэ Мисако, преодолев стыд и унижение, рассказала, как ездила в дом мужа забрать кимоно.

— Просто трудно поверить, — покачал головой доктор. — Неужели люди способны так себя вести?

Кэйко слушала дочь с каменным лицом. Когда дело дошло до денег в хозяйственном пакете, они с мужем пораженно переглянулись.

— Дядя Хидео об этом знает? — поинтересовалась Кэйко.

— Я с ним не общалась, — опустила глаза Мисако.

Мать выпрямилась, ее нос с легкой горбинкой надменно задрался вверх.

— Ну так узнает, — пообещала она. — Я ему напишу.

— Мама, пожалуйста! — взмолилась Мисако. — Не надо никому писать! Какой смысл? С браком все равно покончено, ничего уже не изменишь. — Она начала всхлипывать. — Любовница Хидео ждет ребенка… Оставим их в покое.

Кэйко подала дочери салфетку.

— Вытри глаза и успокойся! Тебе никогда больше не придется иметь дело с семьей Имаи… А вот им теперь придется иметь дело со мной.

После полуночи вновь пошел снег, одевая закопченные улицы Сибаты белоснежным покрывалом. Накинув на плечи шаль, Мисако смотрела из окна палаты, как крупные хлопья, медленно кружась в воздухе, опускаются на землю. Тэйсин мирно спал. Он уже поправлялся и почти не нуждался в помощи сиделки, но Мисако не торопилась уходить в свою комнату. Она чувствовала себя как в детстве, когда, бывало, забиралась в бабушкин стенной шкаф для постельного белья, — уютно и безопасно. Здесь, рядом со спящим священником, она была одна — и в то же время не одна. Можно отдыхать и думать о чем-нибудь — или вообще ни о чем не думать, а просто быть.

Еле слышным шепотом Мисако стала напевать детскую колыбельную про падающий снег. Белые хлопья за окном делались все мельче и падали все гуще, превращаясь в сплошную пелену и отбрасывая дрожащие отсветы на сумрачные стены палаты. Мягкий призрачный свет и нежное пение успокаивали больного даже сквозь сон, возвращали его в далекое детство, когда он с сестренкой играл в снежном домике, похожем на огромную глыбу льда. Скорчившись внутри над тоненькой горящей свечкой, они весело смеялись, поедая сладкие рисовые колобки и наблюдая, как на белых стенах пляшут тени, колеблемые детским дыханием.

Мисако стояла у окна, завороженная бесконечным движением сплошной белой завесы, сквозь которую ей почему-то мерещился снежный домик и лица веселящихся детей, мелькающие в дрожащих отсветах. Звук детского смеха будил в сердце радостные воспоминания, и ей мучительно хотелось попасть туда и присоединиться к общему веселью.

Картинка медленно угасала. Мисако прижала лицо и руки к холодному стеклу, словно стараясь удержать ее, потом закрыла глаза, отдаваясь ощущению покоя. Как всегда после видения, накатила усталость. Направляясь в свою комнату, Мисако снова уловила знакомый звук, но теперь он исходил от постели больного. Монах чуть слышно смеялся — счастливым детским смехом.

Во вторник утром Кэйко отдала на почту толстый конверт, адресованный дяде Хидео. В письме, написанном четким изящным почерком на лучшей рисовой бумаге, выражались сожаления по поводу семейной катастрофы, великодушно признавалась ее необратимость, а затем в подробностях излагался визит Мисако в дом бывшего мужа, когда адвокат обманом заставил ее подписать бумаги. Упоминалось о двух миллионах иен в оберточной бумаге, и перечислялись дорогие вещи, принесенные в свое время Мисако в дом Имаи в качестве приданого. Конверт должен был отправиться специальной курьерской почтой и отдан лично в руки адресату не позднее вечера следующего дня.

Мисако, поглощенная мыслями о снежном видении, к тому времени уже забыла о планах матери. Впервые в жизни необыкновенный дар принес не боль и смятение, а радость. Самой ей в детстве не приходилось лепить снежную хатку, и она догадывалась, что именно со священником, спавшим рядом в комнате под тем же окном, связано новое видение. Новое, чистое, совсем не такое, как прежде.

В три часа того же дня Мисако вошла в палату с горячим чаем и пирожными, рассчитывая, что Тэйсин достаточно окреп, чтобы поговорить. Монах сидел в кровати, аккуратный и чисто выбритый, но серый и осунувшийся, похожий на бумажную куклу, изображающую прежнего благодушного толстяка. При виде Мисако лицо его просияло.

— О! Да вы почти уже поправились, — воскликнула она. — Уже можете бриться.

Тэйсин смущенно почесал подбородок.

— Утром приходил Конэн-сан, — объяснил он, — и мне удалось высидеть на стуле достаточно долго, чтобы он меня побрил. Правда, на бритье головы времени не хватило.

— А с пирожными справитесь?

— Приложу все силы, — улыбнулся монах, на секунду становясь похожим на самого себя, — но только потому, что их принесли вы. — Он стыдливо одернул ночное кимоно и подтянул одеяло, словно только что обнаружил, что лежит в постели. — Я почти ничего не помню, — признался он и вдруг покраснел. — Я хотя бы сказал вам спасибо за ваши труды?

— Раз десять, если не больше, — рассмеялась Мисако, опуская поднос на тумбочку возле кровати. Потом передала монаху чашку с чаем и пирожное и уселась на стул. — А я вам десять раз ответила «на здоровье» и повторяю в одиннадцатый. — Наклонив голову набок, она пристально вгляделась в лицо больного. — Тэйсин-сан, вы сегодня явно чувствуете себя намного лучше, это только из-за бритья или есть и другая причина?

Тэйсин отпил из чашки и улыбнулся.

— Наверное, еще и лекарства действуют… Кроме того, я сегодня хорошо выспался, впервые за время болезни, и мне приснился замечательный сон.

— А вы запомнили его?

— О, ничего особенного, — смутился монах, — просто воспоминание детства. Вы знаете, я вырос в горах, в маленькой деревушке, там дети зимой часто лепят домики из снега. Вот мне и приснилось, что я сижу в таком домике со своей сестрой. Какой приятный сон!

— Скажите, — прищурилась Мисако, — а вы чувствовали вкус рисовых колобков, которые ели во сне?

Тэйсин разинул рот от удивления.

— Откуда вы знаете, что мы ели рисовые колобки? — Потом вдруг рассмеялся: — Ну конечно! Что же еще могут есть деревенские детишки в снежной хатке.

Мисако поставила чашку на поднос.

— Вам не приходилось слышать, чтобы два человека видели один и тот же сон?

Монах озадаченно моргнул.

— Нет, никогда. Разве такое бывает?

— Все бывает, — серьезно кивнула она. — Иногда случаются самые странные вещи. Кстати, я хотела спросить о тех костях, что нашли в пруду… Кэнсё-сан рассказал мне про череп. Почему вы сообщили только ему?

Тэйсин жалобно застонал.

— Я очень хотел, но побоялся.

— Чего вы боялись?

— Боялся испортить настроение госпоже Кэйко, — нехотя объяснил монах. — Она не любит, когда упоминают о тех костях, потому что считает их причиной смерти вашего деда.

— Да что вы, не может мама так думать! — воскликнула Мисако. — Наверное, вы ее не так поняли.

— К сожалению, это так, — вздохнул Тэйсин. — Сегодня утром Конэн-сан как раз вспоминал, что у нас творилось, когда она нашла урну с прахом у меня в шкафу.

— Что? — удивилась Мисако. — В шкафу?

Совсем сконфузившись, монах сполз на подушку.

— Мисако-сан, пожалуйста, не спрашивайте меня сейчас об этом. Я так устал…

— О, простите! — спохватилась Мисако. — Вы еще так больны, а я пристаю с делами. Поговорим потом, когда поправитесь. — Она заботливо подоткнула одеяло. — Отдохните, постарайтесь заснуть. Я попозже еще зайду.

— Что вы, не нужно, — запротестовал Тэйсин. — Я и так отнимаю у вас столько времени… Мне уже лучше.

— А мне нравится проводить с вами время, — улыбнулась Мисако. — Так что после обеда увидимся.

Она выскользнула в дверь и торопливо сбежала по лестнице. Ей не терпелось поскорее попасть в храм и поговорить с младшим священником. Конэн наверняка знал о том, что произошло.

По улицам, заваленным снегом, велосипед бы не проехал, пришлось идти пешком. До храма Мисако добралась лишь через полчаса, продрогшая до костей. Ноги онемели, в сапогах хлюпала вода. Конэн проводил ее в гостиную и усадил перед электрокамином, а сам побежал на кухню вскипятить чай. Мисако воспользовалась удобным моментом, чтобы переодеть сухие носки.

— Как вы поживаете, Конэн-сан? — спросила она, обратив внимание на печальное лицо монаха.

— Спасибо, хорошо, — ответил он, но не слишком убедительно.

— Наверное, одиноко себя чувствуете?

— Ничего, я не жалуюсь.

Наступила неловкая тишина.

— Вам теперь приходится работать за двоих, — продолжала Мисако. — Трудно приходится?

Конэн затянулся сигаретой, потом прищурил глаза и выпустил вверх аккуратное колечко дыма. Несколько секунд оно неподвижно висело над его головой, словно нимб, потом начало расширяться и таять.

— В последнее время службы редко заказывают, — наконец заговорил монах.

— Вот как… — Мисако ждала, что он продолжит, но не дождалась. — Тэйсин-сан сказал, что вы сегодня утром навещали его и даже помогли с бритьем…

— Хай, — кивнул он.

— Правда, он уже лучше выглядит? Скоро, наверное, совсем поправится.

— Хай, похоже на то.

Мисако поднесла к губам чашку. Тишина казалась все более угнетающей. Вдруг Конэн нахмурился и снова заговорил:

— Простите, что спрашиваю, Мисако-сан… Я могу быть чем-нибудь полезен? Едва ли вы пришли бы в такую погоду просто так.

— Да, конечно, — вздохнула она с облегчением. — Тэйсин-сан сказал, что у вас тут возникли неприятности в связи с прахом той неизвестной девушки. Еще он говорит, что боится упоминать о нем при моей матери…

— Хай.

— В таком случае скажите, пожалуйста, чем моя мать так вас напугала?

Священник выпустил одно за другим еще два колечка, наблюдая за ними прищуренными глазами.

— Это все тот случай, — медленно проговорил он, — на Новый год.

Мисако почувствовала раздражение. Этот монах с его тонким, как у женщины, голосом и привычкой молчать по полчаса перед каждым ответом мог кого угодно вывести из себя. Впечатление было такое, что ему приходилось переводить каждое слово, чтобы понять смысл.

— Я не имею понятия, что случилось на Новый год, — сказала она, стараясь держать себя в руках. — Тэйсин-сан был слишком слаб и не смог объяснить. Пожалуйста, расскажите, Конэн-сан, мне нужно знать.

Священник протянул тонкую руку к чайнику и стал разливать чай по чашкам. Он жестом предложил Мисако печенья, но она лишь нетерпеливо покачала головой, ожидая ответа.

Наконец он заговорил:

— Думаю, греха не будет, если я расскажу…

— Разумеется! — Несмотря на все усилия, раздражение все-таки прозвучало в ее голосе.

— Хай, — кивнул он и снова замолчал.

— Так что же случилось? — не вытерпела Мисако.

Монах словно не слышал ее. Выпустив в воздух еще колечко дыма, он задумчиво следил, как оно поднималось к потолку и медленно таяло.

— Ваша матушка приехала в храм в первый день нового года, узнав, что Тэйсин-сан заболел, и обнаружила беспорядок в келье покойного настоятеля, которую он занимал. Тэйсин-сан имел обыкновение спать с открытым окном, и в комнату намело много снега, там было очень холодно, и все вещи промокли. Госпожа Итимура очень рассердилась…

— Я все понимаю, но при чем тут погребальная урна?

— Она разбилась.

Мисако в ужасе прикрыла рот рукой.

— Разбилась?

Священник невозмутимо кивнул и снова замолчал.

— Случайно, — объяснил он после паузы. — Тэйсин-сан хранил ящик у себя в шкафу, и когда госпожа Итимура вытаскивала оттуда мокрые одеяла, он вылетел и разбился о стену.

— О нет! — воскликнула Мисако. — И все рассыпалось?

— Нет, — успокоил ее Конэн, — разбилась только коробка, оболочка из ткани осталась.

— И где она теперь?

Священник раздавил крошечный окурок в пепельнице.

— Там же, где и раньше, в помещении за алтарем.

— Я сама виновата, — горестно вздохнула Мисако, поднимаясь на ноги. — Давно пора переложить прах в настоящую урну.

Конэн жестом остановил ее.

— Я уже обо всем позаботился.

— Каким образом?

— Обратился к директору похоронного бюро. Он приехал в храм, мы открыли шелковое фуросики, убрали обломки ящика и переложили прах в пустую металлическую урну, которую нашли там же на полках. Директор сказал, что теперь все в порядке, и даже не взял денег за услуги.

Вздохнув с облегчением, Мисако снова опустилась на колени.

— Очень любезно с его стороны… Спасибо, Конэн-сан, вы очень внимательны.

Священник даже не улыбнулся в ответ на похвалу. Обратив на Мисако бесстрастный взгляд, он произнес:

— Не стоит благодарности. Это моя работа.

Вечером Мисако вновь зашла в палату к Тэйсину.

Лицо ее сияло, на сердце было радостно и спокойно. Они беседовали легко и непринужденно, как старые друзья. Мисако даже смогла, нисколько не смущаясь, рассказать о разрыве с мужем и о том, что теперь живет у бывшей школьной подруги и работает вместе с ней.

— У нее теперь модное ателье, известное всему Токио.

— Вот как? — с уважением кивнул Тэйсин, поплотнее закутываясь в одеяло.

Личные неприятности Мисако немало его огорчили, но само сознание того, что он разговаривает о таких почти интимных вещах с внучкой любимого Учителя, наполняло его сердце гордостью. Темноту разгоняли лишь снежные отблески в окне, в палате было тихо и как-то особенно уютно. Беседа велась почти шепотом, словно дети тайком от взрослых делились секретами.

Мисако поведала священнику о своем визите в храм и о том, что успел сделать его помощник. Тэйсин с облегчением вздохнул, радуясь, что храм во время его болезни находится в надежных руках.

— Тэйсин-сан, — вдруг спросила Мисако, — зачем вы спали с открытым окном?

Лицо монаха вспыхнуло от крайнего смущения. Потом он по-детски улыбнулся.

— Я хотел измениться. В старину так воспитывали детей в самурайских семьях. Мне казалось, что это сделает меня сильнее.

— А урну спрятали в шкаф тоже поэтому?

Он покачал головой.

— Нет, просто хотел спрятать понадежнее. Теперь я понимаю, что совершил ошибку… Похоже, вся моя жизнь состоит из одних ошибок.

— Неправда! — запротестовала Мисако. — Вы очень многое делаете правильно. Мама очень хвалила ваши записи… Вспомните, какую важную информацию вы отыскали о погибшей девушке. Когда-нибудь благодаря вам мы сможем похоронить ее в могиле предков.

— Вы думаете, получится? — оживился монах.

— Во всяком случае, ваше открытие — большой шаг вперед. Вот выздоровеете и снова займетесь расследованием.

— По правде говоря, я не знаю, что делать дальше, — признался он.

— Сейчас вам прежде всего надо лечь и поспать, — мягко произнесла Мисако, — а чтобы вы больше не боялись моей матери, я пока заберу урну с собой в Токио. Займемся этим делом вместе, когда вы окончательно встанете на ноги.

— Хай, — почтительно кивнул монах, послушно укладываясь на подушку.

Мисако пожелала ему спокойной ночи и отправилась домой. Время ночных дежурств окончилось. Больной окончательно пошел на поправку.

25

Неприятности начались даже быстрее, чем могла предположить тетушка Тегути. Интервью Сатико было записано на пленку и еще только планировалось к показу, а один из операторов уже упомянул о нем в разговоре с репортершей какой-то бульварной газетенки. Девушка мечтала сама попасть на телевидение, но для этого нужна была сенсация, и она решила на всякий случай как следует покопаться в прошлом восходящей звезды модельного бизнеса. Охотнице до жареных фактов легко удалось проследить путь Сатико от скромной лавочки, торговавшей кимоно, до богатого ателье для иностранцев в Иокогаме. Впрочем, дела тетки Сатико с тех пор пошли под гору, и она была только рада лишнему поводу пожаловаться на заносчивую племянницу. Сентиментальная история о бедной полуграмотной крестьянке, принятой в дело из милости и отплатившей своим покровителям черной неблагодарностью, была за прошедшие годы отшлифована до блеска. Заканчивалась она тем, как наглая нищенка, сбежав от родственников искать счастья в Токио, скатилась, чего и следовало ожидать, на самое дно и стала обыкновенной уличной девкой.

— Прошу прощения, — возразила исследовательница грязного белья, — но госпожа Кимура — фигура очень известная в мире моды. Она даже говорит по-французски…

— Это я показала ей, как шить одежду, — перебила тетка, презрительно скривив губы, — а по-французски она выучилась лопотать в Париже, где была содержанкой у какого-то торговца.

Номер с «сенсацией» появился на прилавках за день до того, как должно было быть показано интервью. В тот вечер руководители программ долго совещались в задней комнате своего любимого ресторана и после принятого в изобилии сакэ решили все-таки пустить ролик, дополнив его телефонным комментарием героини сюжета по поводу статьи. Сатико согласилась, что так разрешить ситуацию будет легче всего.

Сатико хорошо подготовилась. Ее голос в телевизионных приемниках звучал четко и уверенно:

«Автор клеветнической статейки, о которой идет речь, — непорядочный человек. Мне нет нужды стыдиться своего прошлого, поскольку я всегда старалась поступать, как велит долг, даже находясь в самых трудных обстоятельствах.

Мой отец скончался, когда я была еще ребенком, он так до конца и не оправился от ран, полученных на войне. Мать умерла несколько лет спустя от голода и непосильной работы, которую на нее взваливали родственники мужа, в особенности невестка. Ей пришлось выдержать настоящий бой, чтобы я смогла хотя бы окончить школу, потому что они настаивали, чтобы я пошла работать с четырнадцати лет. Потом сестра матери, которая держала швейную мастерскую в Иокогаме, взяла меня к себе. Да, действительно, именно у нее я научилась основам ремесла, но была вынуждена работать чуть ли не круглые сутки и спать прямо в мастерской в ужасающих условиях. Я очень старалась и даже со временем обзавелась собственными клиентами, однако никаких шансов на профессиональный рост не имела. Меня ждала та же горькая участь, что постигла мою мать. Вот почему я в конце концов решила ехать в Токио, имея денег всего лишь на неделю пребывания в дешевой гостинице. На шестой день стало ясно, что на работу по специальности рассчитывать не приходится, молоденькую провинциалку соглашались взять разве что в ночной клуб…»

Голос Сатико дрогнул, и это была не нарочитая уловка, рассчитанная на сентиментальную аудиторию. Нахлынувшие воспоминания заставили ее глаза наполниться слезами. Глубоко вздохнув, она продолжала:

«К моему великому счастью, хозяйка ночного клуба оказалась очень великодушна. Скажу без преувеличения, что она отнеслась ко мне как к родной дочери, защищая от любых нечистых посягательств, и даже позволила в свободное время продолжать заниматься любимым делом. Как только появилась возможность, я бросила работу в ночном клубе и открыла собственное небольшое ателье… Что же касается Парижа, то все измышления по этому поводу — низкая ложь! Я никогда не была ни у кого на содержании, а уроки французского языка брала в Токио и платила преподавателям из собственного кармана».

В бесчисленных домах по всей стране люди слушали рассказ о злоключениях девочки из бедной семьи и ее трудном пути к успеху. Мужчины смахивали слезу, женщины прижимали к глазам носовые платки. Слова Сатико не тронули разве что госпожу Имаи, впрочем, она их даже не слушала. Любые оправдания лишь портили впечатление.

— Сатико Кимура… Соо да! Та самая женщина, с которой она теперь живет. Лучшая подруга из Ниигаты… Маа!

Матушка Имаи тут же поспешила в супермаркет на углу и приобрела номер газеты со статьей.

— Маа! — злорадно повторила она, прочитав текст. — Какой скандал! Хидео должен немедленно об этом узнать…

Руки так тряслись от возбуждения, что она не сразу смогла набрать номер офиса. Однако, к ее великому огорчению, сына на месте не оказалось. К телефону подошла секретарша.

— Где? — сердито переспросила матушка Имаи. — На совещании у президента компании? Пожалуйста, попросите его, как придет, сразу перезвонить домой.

Следующим она набрала номер сестры, но взявшая трубку служанка доложила, что госпожи нет дома и она вернется только к вечеру. Матушка Имаи, скрипнув зубами от разочарования, села в кресло и вновь перечитала статью, потом, чтобы успокоиться, попила чаю, поговорила с портретом покойного мужа и снова уселась в столовой, поглядывая на телефон.

Сразу после полудня, когда она сидела за обедом, кухонный колокольчик вдруг звякнул. Это был Хидео. Скинув пальто, он прошел в столовую и бросил портфель на диван. Дождавшись наконец радостной минуты, матушка Имаи принялась взахлеб выкладывать новости, но после нескольких фраз озадаченно умолкла. Лицо сына выглядело так, словно он вернулся из собственной могилы. Мать он даже не слушал, явно поглощенный чем-то другим.

— Что случилось? — в страхе пролепетала она.

— Что случилось? — саркастически переспросил он. — Все, что угодно!

— Когда я звонила, ты был у дяди в кабинете… Что-нибудь…

— Вот именно! — заорал он с перекошенным лицом. — Мать Мисако, черт бы ее побрал, написала ему письмо, в котором называет нашу семью бесчестной! Бесчестной! Заявляет, будто я обманом заставил ее дочь подписать соглашение о разводе.

— Что? — Матушка Имаи вскочила, вытаращив глаза. — А дядя? Что он сказал?

— Лучше спроси, чего он не сказал! Я думал, его хватит удар. Приказал мне ехать с ним завтра в Ниигату, собирается принести официальные извинения.

В глазах сына сверкнула такая ярость, что матушка Имаи затряслась с ног до головы. Опустившись в кресло, она робко спросила:

— Ты поедешь?

— Поеду ли я?! А какой у меня выбор? Если откажусь, он вышибет меня из компании. И не посмотрит, что я сын его родного брата… О-о!!!

Она хотела что-то возразить, но Хидео схватил подвернувшийся под руку стул и изо всех сил хрястнул им по полу. По комнате разлетелись обломки, едва не задев мать. Хидео развернулся и кинулся вверх по лестнице. Матушка Имаи осталась сидеть, с трудом переводя дух, потом начала истерически всхлипывать.

26

Как оказалось, высокопоставленный Будда вовсе не имел намерения ехать в Ниигату в компании беспутного племянника. Вынужденные извинения Хидео означали бы для семьи Имаи дальнейшую потерю лица, не говоря уже о неловкости, которую вызвало бы присутствие виновника бесчестья. Наступить на презренного червя и заставить корчиться — вот в чем состоял план разгневанного президента компании, и план этот сработал. Хидео чувствовал себя настолько убитым после выволочки, устроенной ему в кабинете дяди, что даже не стал звонить Фумико, а отправился прямо домой, где заперся в спальне с бутылкой виски, приказав матери его не беспокоить.

На следующее утро он явился, как было приказано, на вокзал Уэно и предстал перед начальственными очами с таким видом, будто ожидал смертного приговора. Не соизволив даже ответить на его униженный поклон, дядя окинул преступника презрительным взглядом и объявил, что передумал. Он поедет в Ниигату с другим сотрудником, поскольку слух о скандале разнесся уже по всей компании. В самом деле, рядом с ним стоял, почтительно опустив глаза, молодой человек в скромном костюме с портфелем шефа и множеством пакетов.

— Еще не хватало сидеть с тобой рядом всю дорогу, — скривился дядя, закончив свою речь.

Хидео стоял по стойке «смирно», извиняясь и кланяясь, пока тронувшийся поезд не скрылся из виду.

Величественно расположившись в кресле первого класса, Будда сразу же послал служащего в вагон-ресторан за бутылкой самого дорогого виски, хотя на часах было всего лишь полвосьмого. Выпив большую часть, он заснул и развлекал пассажиров оглушительным храпом в течение часа, пока поезд мчался по заснеженной равнине, постепенно сменявшейся горами. Помощник всю дорогу листал порнографические комиксы, рассеянно ковыряя в ухе специальной палочкой.

На станции Ниигата уже стоял в ожидании нанятый автомобиль с шофером. Обедать отправились в отель «Тоэй» — президент запомнил с прошлой поездки тамошнюю китайскую кухню. В Сибату выехали без нескольких минут два — встреча с семьей Итимура была назначена на три часа.

Без пяти три автомобиль затормозил у порога женской клиники. Помощник проворно выскочил и распахнул заднюю дверцу. Осанистый, безупречно одетый господин вышел из машины и стал не спеша подниматься по ступенькам, помощник почтительно следовал сзади, держа в руках подарочную коробку, обернутую голубым шелком. Возле двери он, забежав вперед, позвонил в звонок, затем передал шефу коробку, поклонился и вернулся к машине.

Вышедшие навстречу женщины приветствовали главу семейства Имаи низким поклоном. Кэйко для такого случая надела кимоно приглушенных тонов, Мисако предпочла черное платье с круглым воротничком. Затем Кэйко произнесла слова приветствия и пригласила гостя в парадную гостиную, устеленную татами, где на почетном месте перед нишей токонома была заранее приготовлена шелковая подушка. Опустившись на колени в традиционной позе, дядя не спеша развернул фуросики и с поклоном передал хозяйке дома большую коробку бельгийских шоколадных конфет, извиняясь за скромность своего подарка. Женщины, сев на татами напротив, ответили формальным поклоном и хором поблагодарили. Затем Кэйко слегка пододвинула коробку к себе, как бы оценивая, и снова низко поклонилась, заверяя гостя, что подаренное угощение самого высшего качества и доставит величайшую радость всей семье.

Мисако, вежливо извинившись, вышла. Кэйко, оставшись временно наедине с бывшим родственником, поблагодарила его за визит. То, что президент такой крупной компании нашел время приехать из Токио в их скромную Сибату, большой сюрприз и великая честь для всей семьи. Будда величественно отмахнулся от комплиментов пухлой рукой и, чтобы переменить тему, сделал замечание о погоде, сравнив мягкую токийскую зиму со здешними морозами.

В комнату вошел доктор Итимура. Сев на татами напротив гостя, он отвесил формальный поклон и вежливо извинился, что не сможет присутствовать при разговоре.

— К сожалению, через пять минут я должен быть в операционной.

Будда кивнул с понимающим ворчанием, после чего принес извинения за то, что недостойное поведение его племянника заставило его нанести этот визит, прерывая тем самым важную работу доктора.

Хозяин дома признал, что им приходилось видеться при гораздо более счастливых обстоятельствах, и сказал, что сохранит те встречи в своем сердце. Последовали взаимные поклоны, после чего доктор удалился. Пора было приступать к делу.

Мисако вернулась с чаем и пирожными, в первую очередь предложив их гостю. Кэйко стала убеждать его устроиться поудобнее, но дядя отказался наотрез, оставшись сидеть на пятках в традиционной формальной позе, положив руки на колени и опустив взгляд на татами.

Он начал с извинений, сухим невыразительным тоном признав факты, содержавшиеся в письме Кэйко. Затем выразил глубокие сожаления по поводу распавшегося брака ее дочери, за что возложил вину целиком на Хидео.

— Я отдал необходимые распоряжения, — сказал он, — чтобы всю мебель и крупные предметы, входившие в состав приданого, аккуратно упаковали и перевезли на мой собственный склад, где они будут оставаться до получения ваших указаний.

Женщины слушали внимательно, со строгими лицами, оставаясь в формальной позе.

— Кроме того, я понимаю, — продолжал дядя, обращаясь к Кэйко, — что в доме осталось много личных вещей Мисако-сан, которые она предпочла бы упаковать сама, и поэтому распорядился, чтобы Хидео и его мать отсутствовали в следующую субботу и воскресенье.

Кэйко опустила глаза и наклонила голову, выражая глубокое сожаление.

— Мы не хотели бы доставлять беспокойство госпоже Имаи, — сказала она.

— Не волнуйтесь, — заверил дядя. — Чтобы избежать каких-либо неудобств, в следующие выходные я отправлю вдову покойного брата на горячие источники вместе с ее сестрой. Несчастная женщина сама сильно пострадала от необдуманных действий сына и будет только рада возможности отдохнуть.

Мисако с матерью слушали в почтительном молчании, не решаясь даже переглянуться.

— Что касается Хидео, — голос Будды зазвенел от возмущения, — то ему я запретил появляться дома в субботу и воскресенье. Доверенный сотрудник компании окажет любую помощь, которая может потребоваться Мисако-сан.

Отвесив низкий поклон, Кэйко сказала, что вполне удовлетворена принятыми мерами. Она извинилась за резкий тон своего письма, объяснив его волнением за судьбу дочери.

Внушительно откашлявшись, Будда вытер вспотевший лоб белоснежным льняным платком. Потом поблагодарил Кэйко-сан, привлекшую его внимание к творившейся несправедливости, и заявил, что желает в меру своих скромных сил возместить ущерб от имени семьи Имаи. Достав из кармана безупречного пиджака конверт из рисовой бумаги ручной работы, он с поклоном положил его на татами перед женщинами. На конверте изящными мазками кисти было выведено имя Мисако. Молодая женщина замялась в нерешительности.

— Мисако-сан, — снова кланяясь, произнес дядя, — я понимаю, что никакая сумма не заменит вам потерянного счастья, но умоляю не отвергать этот скромный знак нашего уважения.

Покраснев от смущения, Мисако поклонилась и шепотом произнесла слова благодарности. Кэйко также поклонилась и сказала как бы между прочим:

— Большое спасибо, господин Имаи. Мы очень ценим вашу заботу. — И тут же, без всякой паузы, предложила гостю еще чаю.

Будда отрицательно покачал головой, объяснив, что ему надо успеть на поезд в шесть тридцать. Женщины проводили его, раскланялись и, дождавшись, когда машина скроется из виду, вздохнули с облегчением. Представление было окончено. Мисако хмурилась, Кэйко иронически улыбалась.

Греясь у котацу, они смотрели на подарки, лежавшие на столе.

— Надеюсь, конфеты вкусные, — хмыкнула Мисако, — и ты не зря затеяла весь этот цирк.

— И ты еще жалуешься! — возмущенно воскликнула мать. — Такой человек приехал с извинениями, я и не ожидала.

Мисако скорчила гримасу.

— Мне все время было не по себе. Так жалко его стало…

— Настоящие мужчины всегда берут на себя ответственность. Он постарался сделать все, что мог, а ты проявляешь неблагодарность. А ну-ка, открой конверт.

Нахмурившись, Мисако осторожно развернула плотную рисовую бумагу. Из конверта выпал чек, подписанный президентом компании. Увидев сумму, она ахнула.

— Два миллиона иен! Ну не унизительно ли выпрашивать деньги, да еще так много!

Кэйко взяла чек и стала внимательно рассматривать.

— Ничего я не выпрашивала, — удовлетворенно произнесла она, — просто дала человеку возможность проявить благородство.

Тем не менее Мисако до самого вечера ходила подавленная, а ночью мучилась кошмарами. Мать она любила, но любое вмешательство в свои личные дела воспринимала с возмущением. Чек на два миллиона раздражал больше всего.

«Ну кто ее просил писать письмо? Теперь ни за что не вернусь сюда жить, а то решит, что может управлять каждым моим шагом. Как унизительно, когда тебя воспринимают как ребенка».

«Как унизительно, когда муж бросает тебя ради другой женщины», — прозвучал голос где-то глубоко внутри.

«Что поделаешь, прошлого не вернуть», — ответила она сама себе, но внутренний голос не унимался:

«Ты это заслужила. Будь ты нежнее и ласковее, муж бы не отвернулся. А свекровь? Ты не ладила с ней, думала о ней плохо, а он ведь все замечал… Теперь вот ругаешь собственную мать, а где бы ты была без ее советов и поддержки?»

Мисако всхлипнула и уткнулась лицом в подушку. Спокойно уснуть ей удалось лишь под утро, когда из окна донесся знакомый звон колокола.

Поезд до Токио отправлялся в три часа дня, но у Мисако оставались еще дела. Она собиралась зайти в храм, чтобы зажечь палочки сэнко за упокой души деда, а еще забрать урну с прахом, которую решила увезти с собой. Теперь это решение подкреплялось еще и желанием сделать хоть что-то самой, вопреки воле матери.

Конэн поехал совершать обряд, и за храмом приглядывал какой-то старик из прихожан. Он сидел, скрестив ноги, на татами возле жаровни с углями и посасывал крошечную старомодную трубочку, в которую была вертикально вставлена зажженная сигарета. Мисако поболтала с ним минут пять, оставив большую кожаную сумку за дверью, потом извинилась, сказав, что должна почтить память деда. Старик с улыбкой кивнул, довольный, что молодое поколение еще помнит заветы предков.

Однако первым делом Мисако направилась в погребальное помещение, где сразу же заметила урну, хотя обтягивавший ее белый шелк, когда-то новый, теперь измялся и потускнел. Мисако бережно сняла урну с полки и поставила в сумку, потом наклонила голову и скороговоркой произнесла молитву. Холод пронизывал до костей, пахло плесенью. Она уже не в первый раз обратила внимание, какое все здесь старое, даже циновки на полу были протерты до дыр. Мисако внезапно ощутила радость от того, что забирает прах ставшей ей такой близкой девушки из такого неприятного места.

Алтарь семьи Танака находился в помещении, где покойный настоятель обычно принимал гостей, тоже довольно ветхом и запущенном. Перед открытым лаковым ларцом лежали приношения: рис, фрукты и цветы. Кто же заботился о семейном алтаре в отсутствие Тэйсина — младший священник, прихожане, а может быть, мать?

Мисако опустила сумку на пол и встала на колени, потом зажгла курительные палочки и поставила перед фигуркой Будды. Сложив руки, она помолилась и объяснила, почему забирает прах с собой в Токио, чувствуя, к своему огорчению, что в ее словах сквозит недавнее раздражение…

Впрочем, дедушка тоже нередко ссорился со своей дочерью, он меня поймет, подумала она.

Стоя на коленях перед улыбающимся лицом на фотографии, Мисако гадала, что сказал бы дедушка, будь он жив. Дым благовоний дрожал, заслоняя таблички, где каллиграфически выписанные иероглифы складывались в священные имена членов семьи, которые давались им после смерти. Мисако протянула руку и нежно коснулась пальцами имени деда, как дотрагивалась до его лица на похоронах. Повинуясь внезапному желанию, она обернулась и увидела мертвое тело старика, распростертое на футоне. Рядом на коленях сидела мать, благоговейно поправляя на покойном кимоно. Глаза ее, полные слез и лучившиеся любовью, на секунду мелькнули перед изумленным взглядом Мисако.

Потом видение исчезло, словно его и не было, но Мисако твердо знала, что наблюдала реальную сцену. Именно здесь, в этой комнате, Кэйко готовила тело дедушки к погребению. Очевидно, та энергия, те вибрации, как сказал бы Кэнсё, все еще витали здесь. Мисако невольно испытала благодарность высшим силам за их невероятный дар. Гнев на мать постепенно уходил, сменяясь пониманием и нежностью.

До слуха донеслись удары стенных часов с кухни. Времени оставалось совсем немного, надо было еще успеть попрощаться с Тэйсином. Попрощаться Мисако успела, однако поговорить как следует оказалось невозможно. Больной быстро поправлялся, и доктор Итимура разрешил визиты, и в результате у койки непрерывно маячили прихожанки, суетясь и квохча, как куры.

Тэйсин сидел в постели бодрый и веселый. При виде Мисако он улыбнулся. Отросшая на голове щетина делала его гораздо моложе.

— Я пришла попрощаться, — сказала Мисако. — Завтра мы едем в Токио. — Она сделала ударение на слове «мы».

— Понимаю, — кивнул священник. — Огромное спасибо вам за помощь и участие.

— Вы слишком добры, — поклонилась она. — Поправляйтесь скорее, Тэйсин-сан, набирайтесь сил.

— Спасибо, Мисако-сан, желаю вам обеим счастливого пути.

Женщины слушали их с улыбкой, потом предложили Мисако чаю и поднесли большое блюдо домашней выпечки. Она из вежливости взяла две булочки, завернула в салфетку и сказала, что с удовольствием поест в дороге. Вечером многие в городке строили догадки, с кем собирается ехать в Токио симпатичная внучка покойного настоятеля.

27

Февраль 1966 года

Официальное свидетельство о разводе было выписано в четверг двадцатого января. Вешая трубку после разговора с секретаршей Фукусавы, Мисако почувствовала, что у нее дрожат руки. Она неподвижно сидела за столом, закусив губу, пока подошедшая Сатико не спросила ее, в чем дело.

— Адвокат Хидео едет сюда с документами о разводе.

— Отлично! — просияла Сатико. — Вот ты и свободна.

— Полагаешь, теперь я должна почувствовать себя лучше? — с горечью спросила Мисако. — Мне как будто что-то ампутировали, отрезали навсегда целый кусок жизни. Кроме того, этот адвокат обманул меня, я не хочу его видеть!

— Да брось ты переживать, — усмехнулась подруга. — С разводом покончено, получи документ и выкинь их всех из головы. Думай о будущем, а не о прошлом.

Мисако честно постаралась следовать ее совету и вернулась к счетам и распискам, но когда в два часа в дверях офиса показался Фукусава в своих рыбьих очках и с лошадиной улыбкой, сердце ее встревоженно забилось.

— Добрый день, Имаи-сан, — вкрадчиво произнес он, — или вы снова взяли фамилию Итимура?

Его самоуверенный слащавый тон был настолько неприятен, что у Мисако задрожали колени, а язык отказывался поворачиваться. Она молча стояла и смотрела, как он кладет на ее рабочий стол портфель и начинает там рыться. Сатико, сидевшая за стеклянной перегородкой, тут же оказалась рядом.

— О, госпожа Кимура! — воскликнул адвокат, улыбаясь еще шире. — Я вас знаю, видел вашу фотографию в газете.

— Если вы хотите вручить госпоже Имаи свидетельство о разводе, то делайте свое дело, — холодно отрезала Сатико.

Улыбка адвоката увяла, он достал из портфеля коричневый конверт и протянул Мисако со словами:

— Вам следует расписаться в том, что документ получен вами собственноручно.

Мисако вынула из конверта листки бумаги и передала Сатико, которая стала их внимательно изучать. Фукусава молча переминался с ноги на ногу. Сесть ему никто не предложил.

Наконец Сатико кивнула, положила бумаги на стол и указала Мисако, где расписаться. Адвокат скрипнул зубами. Женщина берет на себя его функции, да еще так вызывающе! Что она о себе вообразила, эта бывшая девка из клуба?

— Похоже, среди ваших бывших профессий была и юриспруденция? — не выдержав, съязвил он.

Сатико молча перевела на него немигающий кошачий взгляд. Она напоминала пантеру, готовую броситься на добычу. Фукусава невольно съежился и опустил глаза.

Мисако поставила подписи, и Сатико передала один из листков коротышке юристу. Казалось, он собирался что-то сказать, но потом передумал, поклонился и направился к двери. Подруги молча стояли, ожидая, когда он уйдет.

— Не могу поверить, что все закончилось… — Глаза Мисако наполнились слезами. — Вот я и разведена.

— И прекрасно! — подхватила Сатико. Она взглянула на часы. — Давай-ка скорее закругляться, пойдем есть суси. Буду тебя сегодня развлекать.

Мисако попыталась вернуться к работе, но мысли не хотели слушаться. Перед глазами упорно стоял образ Хидео, вычеркивающего одно имя из списка семьи и вписывающего туда другое. Она была словно самолет, который кружит и кружит в воздухе, не зная, где приземлиться. В памяти всплывали дни, когда она вместе с госпожой Имаи убирала мусор и поливала цветы на семейной могиле. Как утешительно было сознавать, что и ее прах упокоится там когда-нибудь. Теперь то место принадлежало другой. Приходилось признать, что потеря места на кладбище трогает ее больше, чем окончательное расставание с неверным мужем.

Благодаря мудрым распоряжениям дяди Хидео перевозка вещей из дома Имаи прошла без каких-либо осложнений, если не считать того, что в субботу подруги были слишком заняты в ателье и смогли приехать лишь в воскресенье двадцать третьего. Служащие дяди трудились в поте лица второй день, и на первом этаже уже стояли комод с зеркалом и туалетный столик, принадлежащие Мисако, а также большие картонные коробки с одеждой, постельным бельем и прочими вещами, готовые к отправке на склад. К четырем часам дня все было готово. Мисако и Сатико вынесли в руках кое-какие мелочи, которые Мисако хотела взять с собой, а остальное рабочие погрузили в фургон.

Неделю спустя, в день тай-ан, приносящий счастье, Хидео и Фумико поженились. Свадьбу играли скромно, в присутствии лишь членов семьи и нескольких друзей. Всего собралось человек тридцать. Мать невесты мечтала совсем о другой судьбе для дочери и была, как и ее супруг, не слишком довольна, что Фумико выходит за человека другого социального положения, да еще и в обстановке семейного скандала. Наблюдая, как жених и невеста, согласно синтоистской традиции, делают глоток церемониального сакэ, она горько переживала потерю лица семьи.

«Фумико всегда была всем недовольна, — думала она, — и не желала гордиться тем, что происходит из рода честных работящих лавочников. Небось, и забеременела нарочно, чтобы увести от жены этого лощеного идиота. Только меня она не обманет, не на ту напала… Вечно лопотала по-американски, выпендривалась, корчила из себя неизвестно что. Едва школу кончила, а уже таскалась по гостиницам с заезжим журналистом, в баню с ней пойти было стыдно — вечно синяки на заднице. Слава богу, хоть нашего подцепила, а то выскочила бы за какого-нибудь здоровенного гайдзина, тогда стыда не оберешься. С пеленок была помешана на иностранцах…»

Фумико нарядилась в традиционное свадебное кимоно с затейливым красным с золотом оби. Благодаря пышному бюсту и длинной накидке никто и не заподозрил, что невеста беременна. Она казалась лишь чуть-чуть полноватой, и некоторые гости отмечали сходство фигуры у нее и будущей свекрови, хотя большинство в первую очередь обратило внимание на роскошные блестящие черные волосы, уложенные в высокую традиционную прическу.

Торжественный прием состоялся в престижном китайском ресторане с редкими видами рыбы и омарами в меню. Госпожа Имаи позаботилась о том, чтобы все было высшего качества, включая содержимое подарочных наборов для каждого из гостей.

Собравшиеся приветствовали новобрачных на пути к столу громом аплодисментов. Лишь сестра госпожи Имаи только делала вид, что хлопает, а когда произнесли первый тост, едва поднесла к губам бокал. Однако, повнимательней рассмотрев фигуру невесты, когда та сняла накидку, она вынуждена была признать, что хотя бы в одном Фумико не обманывала.

Дядя Хидео на свадебной церемонии не присутствовал, использовав в качестве предлога срочную деловую поездку. Однако его супруга, сочтя поступок мужа ошибкой, решила поддержать семью покойного деверя. Она не только пришла на торжество, но и преподнесла молодым щедрый денежный подарок, пользуясь исключительной привилегией запускать руку в казну компании.

К великому огорчению матушки Имаи, на свадьбе сына ей не представилось возможности продемонстрировать свой талант рассказчицы, равно как и музыкальный. Торжество в целом прошло довольно скучно. Было произнесено несколько вялых речей, молодоженам пожелали счастья, и часа через два гости стали расходиться. Хидео и Фумико отбыли в однодневное свадебное путешествие в Хаконе, курорт в окрестностях Токио. Невеста предлагала использовать собственные служебные связи и съездить на неделю в Европу, но Будда произнес недвусмысленное «нет». Более того, он отказался предоставить племяннику отпуск, сурово напомнив ему о дополнительном долге перед компанией на два миллиона иен.

Молодая пара вернулась домой в воскресенье вечером. Матушка Имаи легла костьми, чтобы приготовить для новой невестки праздничный обед. За столом сидели втроем, много смеялись и пили. Матушка Имаи с удивлением смотрела, как Фумико лихо осушает одну чашечку сакэ за другой. В результате Хидео пришлось волочить хихикающую супругу наверх под руку, а матери досталась вся грязная посуда. Лишь к полуночи, совсем выбившись из сил, ей удалось добраться до постели. Из соседней комнаты доносился дружный храп.

Около двух ночи матушку Имаи разбудил непривычный шум. Поначалу испугавшись, она быстро поняла, что звуки доносятся из-за стенки, где спали молодые. Мощные вопли, полные звериной страсти, совсем не походили на деликатные стоны, которые время от времени приходилось слышать по ночам, когда в доме жила Мисако. По старой привычке матушка Имаи тихонько встала и шагнула вперед, чтобы по своему обыкновению приложить ухо к стене, но споткнулась в темноте и упала. Фумико услышала и сразу догадалась, в чем дело. Она довольно улыбнулась. Мысль о том, что свекровь подслушивает, лишь еще больше возбуждала ее. Если им предстоит бороться за первенство в этом доме, пусть старуха с самого начала знает, кто на самом деле держит в руках Хидео.

В соседней комнате слышались звуки и слова, о которых матушка Имаи понятия не имела прежде. Когда любовные игры завершились оглушительным женским воплем, она вытаращила глаза, прикрыв рот рукой, и потом проворочалась на своем футоне до утра, так и не сумев заснуть.

Утром Фумико спустилась, чтобы помочь с завтраком, и принесла вежливые извинения свекрови за то, что не смогла вымыть посуду накануне.

— Надеюсь, мы не слишком побеспокоили вас ночью, когда занимались сексом, — добавила она.

Матушка Имаи, услышав такое, на секунду лишилась дара речи.

— На самом деле… — едва выговорила она, опускаясь на стул, не в силах поверить, что беседует на такие темы с невесткой. При Мисако подобное даже не упоминалось. — Вы действительно очень шумели…

Молодая женщина самодовольно зевнула, потягиваясь. Ее полные груди едва не вываливались из выреза ночной рубашки.

— Я не такая бесчувственная доска, как его бывшая, — проговорила она. — Так что привыкайте.

Матушка Имаи испуганно заморгала.

— Я думаю… может, мне лучше перебраться вниз? — неуверенно сказала она, ожидая вежливых протестов невестки. — Посплю в гостиной, ничего страшного.

— Хорошая идея, — спокойно кивнула Фумико. — Кроме того, очень скоро ваша комната понадобится для детской. Так или иначе, вам вряд ли удастся заснуть под детский плач за стеной. Вы же знаете, они всегда шумят, а детей у нас с Хидео будет много.

Вечером двадцатого февраля в Токио начался снегопад, что случалось редко. Кутаясь во фланелевую пижаму, Мисако смотрела в окно восьмого этажа. От белых полос, исчертивших темное небо, делалось одиноко и холодно на душе. Страшная усталость сдавливала виски. Сатико с тетушкой Тегути на этот раз даже не заикнулись о том, чтобы тащить Мисако с собой на очередной загул, более того, отставили бокалы и пошли на кухню греть суп, чтобы накормить ее.

Они вышли из дома в шикарных меховых манто и остановили такси. Снег шел густо, но таял, едва долетев до земли. Машина мчалась по черной, блестящей от воды мостовой, разрывая белесую пелену.

— Ты слишком нагружаешь работой бедную девочку, — укоризненно произнесла тетушка, разматывая шарф и стряхивая с него мокрый снег. — У нее уже тени под глазами.

— Мы все устаем в ателье, — пожала плечами Сатико. — Обычная простуда, больше ничего.

Наверху, в квартире, Мисако уже отошла от окна и лежала в постели. На полке, висевшей над письменным столом, пристроилась Клео, хищно глядя вниз, словно высматривала мышь. Мисако села на кровати и громко хлопнула в ладоши.

— Брысь! Клео, хоть ты и считаешь эту комнату своей, но мне нужно поспать. Брысь! Пошла вон!

Спрыгнув с недовольным мяуканьем на стол, а оттуда на пол, кошка с достоинством вышла в коридор. Мисако закрыла за ней дверь. Клео нечего было делать на этой полке, потому что там, за большим календарем с фотографией знаменитой статуи Будды из Камакуры, стояла урна с прахом. Лист тонкого картона надежно скрывал ее от посторонних взглядов, но не мог служить защитой от кошек.

Она снова легла, надеясь заснуть, но едва закрывала глаза, как в мозгу начинала крутиться призрачная карусель, нагоняя тоску и чувство вины. Выслушав красочный рассказ Сатико о поездке на Гавайи, Мисако рассказала о болезни священника и визите высокопоставленного дяди, но не обмолвилась и словом о трагической судьбе неизвестной девушки и ее останках. Просто не смогла. Очень странно, тем более если вспомнить, что именно Сатико единственная присутствовала при том детском видении, хотя, судя по всему, давно уже все забыла. С другой стороны, она и сама никогда не делилась с Мисако детскими воспоминаниями. Так или иначе, теперь Мисако казалось неправильным приносить прах из дедушкиного храма в эту современную чистенькую квартирку, где для прошлого не было места. Опять же, даже не спросив у подруги разрешения…

Чувствуя свою вину, Мисако мучилась всю ночь, не в силах заснуть. Была и другая причина. Сатико попросила ее съездить за коллекцией образцов ткани на промышленную ярмарку. В тот день на дорогах были пробки, поэтому Мисако спустилась в метро и доехала до станции Сибуя, которая находилась всего в нескольких кварталах от дома Имаи. Час спустя, возвращаясь к метро с альбомом под мышкой, она заметила в толпе впереди знакомый затылок. Густые волосы были подстрижены точно так, как у Хидео. Мисако постаралась протолкнуться поближе, чтобы приглядеться… Это оказался он, а позади в нескольких шагах шла Фумико. Соблазн проследить за ними оказался слишком силен.

Супружеская пара зашла в кафе и уселась за столик. Мисако пристроилась на освободившееся место неподалеку и сразу схватилась за огромный лист меню, продолжая держать его перед глазами даже после того, как заказала бутерброды и чай.

Ей сразу бросилось в глаза, что молодые люди почти не разговаривали друг с другом. Когда она сама только что вышла за Хидео, они болтали и веселились не переставая. Похоже, молодожены вовсе не так уж счастливы вдвоем. Это открытие почему-то сразу принесло ей облегчение. В памяти всплыл тот ветреный ненастный день из далекого детства, когда она случайно упустила любимого воздушного змея и ветер унес его прочь. Дедушка вытер ей слезы и сказал, что теперь уж ничего не поделаешь, потому что змей упал где-нибудь на рисовом поле и весь измазался в грязи.

— Я его отчищу, — всхлипнула она.

Дед покачал головой.

— Нет, слишком поздно. Если змей пропитался грязью, он уже никогда не взлетит.

Теперь, лежа в постели в пустой квартире и предаваясь печальным размышлениям, Мисако окончательно осознала, что брак ее закончился неудачей. Осознала и примирилась с необратимостью свершившегося факта. Этот змей больше никогда не взлетит.

Она закрыла глаза и снова попыталась заснуть, но карусель мыслей продолжала свое утомительное вращение. Работа не давала продохнуть. Ко всеобщему удивлению, бизнес Сатико нисколько не пострадал от газетного скандала, а, наоборот, получил хорошую подпитку. Девицы из лучших ночных клубов Токио толпами осаждали модное ателье. К счастью, у Сатико было что предложить. Она вернулась из отпуска на Гавайях с целым альбомом новых моделей, планируя в этом году осваивать гогеновскую гамму в сочетании с идеей саронга. Дела шли столь многообещающе, что ателье срочно требовалась еще одна закройщица и две швеи.

Отчаявшись утихомирить вертящийся поток мыслей, Мисако встала и принялась искать снотворное. За все время, что она жила у Сатико, такого еще не случалось.

28

«Кэнсё-сама, здравствуйте!

У нас стоит теплая солнечная погода. Сегодня в обеденный перерыв я решила прогуляться и увидела за стеной сливу с белыми цветами. Распустились лишь отдельные ветки, но я сразу вспомнила ту, которую Вы поставили в вазу для чайной церемонии. Пользуясь случаем, хочу еще раз поблагодарить Вас за чудесные часы, которые провела в Камакуре.

На следующий день я поехала к родным в Сибату и узнала, что Тэйсин-сан лежит в больнице с двусторонней пневмонией. Болел он очень тяжело, но сейчас, как пишет мама, уже почти поправился и снова служит в храме, окруженный любовью и заботой прихожан.

Вообще, в Сибате столько всего произошло, что в письме не напишешь. Самое главное, в день Нового года мама обнаружила ту самую урну с прахом в комнате Тэйсина и была крайне рассержена. Тэйсин-сан, когда я приходила его навещать, очень нервничал из-за того случая и сказал, что боится держать урну в храме. Чтобы его успокоить, я забрала урну в Токио и держу в своей комнате на полке за календарем. Моя подруга ничего пока не знает, а я боюсь ей сказать и чувствую себя виноватой. Так или иначе, пока мы не нашли родственников погибшей девушки, прах придется хранить.

Пока я очень занята в ателье, но через некоторое время должен наступить небольшой перерыв в заказах, и тогда в одно из воскресений, если, конечно, у Вас найдется время, мы могли бы снова встретиться. Тогда я расскажу все новости подробнее.

С наилучшими пожеланиями,

Мисако Имаи

23 февраля 1966 г., Токио»

Мисако поставила подпись и задумалась. Почему «Имаи»? Может быть, тот ужасный адвокат прав и пора вернуть старую фамилию? Собственная неуверенность раздражала. Нет уж, пускай пока останется так, как есть, иначе Кэнсё совсем запутается. С другой стороны, имеет ли она вообще право подписываться фамилией семьи, из списков которой уже вычеркнута? По телу прошла нервная дрожь. Так трудно, когда больше не знаешь, кто ты… От долгой работы и тяжелых мыслей накопилась усталость. Хватит на сегодня, письмо Тэйсину можно написать и после… Мисако отложила перо и потянулась. Наступала ночь, где-то в городе звонил храмовый колокол, но голос его был едва слышен, теряясь в многоэтажных лабиринтах городских джунглей.

«Здравствуйте, Мисако-сан!

Спасибо Вам за теплое письмо. У нас в Камакуре сливы тоже пытаются цвести, и я часто с удовольствием вспоминаю ту чайную церемонию. Очень хотелось бы ее повторить.

Мне не терпится с Вами снова увидеться, тем более раз Вы так беспокоитесь из-за урны. В следующее воскресенье я буду в Иокогаме на выставке керамики, где будут представлены работы моего друга. Если у Вас получится приехать и встретиться со мной, возьмите урну с собой. Пусть пока хранится в моем храме, это снимет тяжесть с Вашей души. Когда обстоятельства изменятся, я верну ее в храм Сибаты.

Прилагаю к письму приглашение на выставку.

Обязательно возьмите урну с собой. С нетерпением жду встречи.

Ваш преданный друг

Кэнсё»

Сатико уехала по делам, и Мисако смогла собраться в Иокогаму, избежав ненужных объяснений. Она завернула урну в фиолетовый шелковый платок и положила в белый пакет с рекламой ателье «Сати».

День выдался ясный и холодный. Поездка прошла без происшествий. В серых свободных брюках и свитере с высоким воротом, купленных по настоянию подруги, Мисако выглядела великолепно. По адресу, указанному в приглашении, она нашла в Иокогаме огромный магазин, торговавший дорогой керамикой, в основном принадлежностями для чайной церемонии. Когда Кэнсё увидел Мисако, лицо его расцвело улыбкой. Усевшись на татами в комнате для чаепития, они тут же принялись говорить о том, что их интересовало больше всего.

— Я беседовал с настоятелем, место для урны уже приготовлено, — начал монах. — Когда придет время, я берусь лично доставить ее в храм Сибаты.

Мисако передала ему пакет.

— Может статься, — вздохнула она, — что это время никогда не придет. Иногда я думаю, что мать права и дедушке не стоило ничего затевать.

— Он не виноват, Мисако-сан. Все начала сама девушка, когда бросилась в пруд. Ваш дедушка лишь разделил ее карму.

— А что, если мы так и не узнаем ее имени? Как быть тогда с прахом?

Кэнсё попытался слегка вздернуть плечи, копируя ее жест. Он и не подозревал, что Мисако сама переняла его у таинственной подруги.

— Тогда пусть решение принимает Тэйсин-сан. Возможно, он все-таки захочет держать ее в своем храме.

— А что скажет мама?

— Уверяю вас, — усмехнулся монах, — наступит время, когда Тэйсин-сан уже не будет нуждаться ни в чьих советах.

— Уверяю вас, — передразнила Мисако, — чтобы получить совет моей мамы, вовсе не обязательно в нем нуждаться.

— Хорошо бы с ней посоветоваться по поводу того, когда лучше звонить ее дочери. Утром, вечером, в офисе — я все время боюсь вас потревожить.

— Хай, у меня те же проблемы, — рассмеялась она. — Давайте договоримся звонить друг другу в любое время. Если кто-то не сможет говорить, перезвонит позже.

— А как насчет этого? — Кэнсё приставил «рожки» к голове, как всегда, вызвав ее смех. — Работает?

— Да, но не всегда. Бывает, чувствую, а иногда просто работаю как автомат и ничего не замечаю.

Монах постучал согнутым пальцем по бритому виску.

— Сложная штука мозг. Для него учебник не напишешь, тут дело индивидуальное.

— Мисако-сан, я ведь уже говорил, что не слишком разбираюсь во всем этом. Так, читал кое-что или слышал краем уха.

— Тогда, по крайней мере, научите меня настоящей медитации, без глупых игр.

— Хорошо, смотрите. — Он сел на колени, подоткнув полы кимоно. — Сначала сядьте вот так, очень прямо. Сложите руки на коленях, слегка соприкасаясь большими пальцами. Голову опустите, глаза закройте или немного прикройте, как хотите, и думайте только о дыхании. Начинайте считать: один, два, три… Если собьетесь, считайте снова. Это поможет вам успокоиться и очистить разум.

— Вы именно так вызывали меня в тот раз в саду?

— Уже не помню, — пожал он плечами. — Вы слишком спешите перейти на следующий уровень.

— Хорошо, я попробую. Буду практиковаться каждый день после обеда, начиная с завтрашнего дня. По крайней мере, вреда от этого не будет.

— Только польза, — улыбнулся Кэнсё. — Если достигнем совершенства, можно сэкономить на телефонных звонках.

Перед тем как идти на станцию, Кэнсё зашел в лавку и купил черную нейлоновую сумку — не ехать же в Камакуру с белым пакетом из ателье «Сати».

В мастерскую поступали все новые заказы. Работа кипела, и обед приходилось заказывать с доставкой в офис. Домой Мисако возвращалась совершенно разбитой и, приняв ванну, сразу валилась в постель.

Все сотрудники Сатико работали с увлечением и не возражали против сверхурочных часов. Мисако была предана хозяйке не меньше, чем другие, однако красивая одежда никогда не была ее страстью. При виде новых изысканных моделей ее сердце билось так же ровно, как и раньше, хотя в ателье никто об этом не подозревал. Наряды для нее обычно выбирала Сатико, постепенно превращая провинциальную подружку в настоящую токийскую даму. Таким образом, в том, что касалось работы, Мисако была, по существу, очередным ее творением. Фактически Мисако жила двойной жизнью.

Собой она могла побыть, лишь вернувшись в спальню, дверь которой как бы служила границей между двумя мирами, если не считать того, что Коко и Клео постепенно привыкали к новой жилице и даже спали у нее в ногах. В своих снах Мисако часто оказывалась в саду Сибаты, вновь и вновь переживая то детское видение, однако теперь с позиции спокойного наблюдателя, имея возможность сосредоточиться на деталях. Утром, проснувшись, она еще несколько минут лежала в постели, пытаясь вспомнить сон, но потом, когда, уже одетая, открывала дверь и выходила в коридор, снова была деловой женщиной, у которой нет времени на разные глупости.

Тэйсин не верил своим глазам. Он бережно, словно стеклянное, взял письмо в руки, отнес в комнату, где стоял погребальный алтарь семьи Танака, и положил рядом с фотографией Учителя. Зажег курительные палочки, поклонился, прочел молитву и ушел, предвкушая счастливую минуту, когда вечером вскроет драгоценный конверт.

За исключением новогодних поздравлений, Тэйсин чрезвычайно редко получал письма, да и те в основном касались дел храма. Начавшийся год не был похож на другие. Письмо было уже вторым — первое, коротенькую записку, прислал Кэнсё, который желал ему скорейшего выздоровления. Тэйсин бережно хранил ее, но письмо от Мисако было настоящим сокровищем. Монах ни разу в жизни не получал таких роскошных конвертов из рисовой бумаги, адресованных лично ему изящным каллиграфическим почерком.

В тот день он вместе с Конэном совершал поминальный обряд по случаю седьмой годовщины смерти богатого крестьянина. Потом предлагалось обильное угощение, и Тэйсин был рад полакомиться изысканными блюдами — его знаменитый аппетит, поутихший было за время болезни, понемногу начал возвращаться. Для монахов приготовили почетное место у парадной ниши, все собравшиеся сидели на шелковых подушках перед лаковыми подносами, уставленными разнообразными яствами. После нескольких речей хозяйка дома, передвигаясь на коленях, стала подливать гостям напитки.

— Как приятно снова видеть вас в добром здравии, Тэйсин-сан, — с улыбкой сказала она, предлагая священнику сакэ.

Тэйсин, покраснев, протянул чашку.

— Спасибо, спасибо, — поклонился он, — так любезно с вашей стороны заметить. Хай, я и в самом деле давно так хорошо себя не чувствовал.

Вид у него действительно был цветущий, чему немало способствовало чувство радостного ожидания. В храме ждал чудесный подарок, насладиться которым Тэйсин собирался лишь после ужина.

Уединившись вечером в келье, священник уселся в традиционной позе на потертой татами в тусклом свете электрической лампочки под потолком. Сначала он почтительно приложил конверт к выбритому лбу, потом с великой осторожностью вскрыл его специальным ножом и достал белоснежный лист рисовой бумаги. Поклонился и стал вглядываться в изящно выписанные строки.

«Здравствуйте, Тэйсин-сан!

Похоже, в Токио наконец пришла весна. Солнце стало теплее, уже распускается слива. Вчера недалеко от конторы я видела дерево, сплошь покрытое белыми цветами.

Мама написала мне, что Вы уже поправились, вернулись к работе и даже немного прибавили в весе. Я очень этому рада и с нетерпением жду, когда снова смогу увидеть Вас таким, как в старые добрые времена.

У нас в ателье по-прежнему много работы, но я надеюсь приехать в Сибату во время праздников в конце апреля или начале мая.

Вам, наверное, будет приятно узнать, что священная урна в целости и сохранности. Я решила, что хранить ее в жилой комнате не слишком правильно, и Кэнсё-сан был так добр, что согласился временно принять прах в свой храм в Камакуре. Урна стоит в специальном помещении, где постоянно горят благовония. Кэнсё-сан обещал доставить ее в Сибату, как только Вы пожелаете. Мне кажется, это самый удобный вариант, и надеюсь, что Вы не будете возражать.

Надеюсь также, что Ваше здоровье еще улучшится и зима в Ниигате скоро придет к концу, как и у нас здесь. Прошу Вас беречь себя и больше не простужаться. Побольше отдыхайте и хорошо питайтесь.

С наилучшими пожеланиями,

Мисако

9 марта 1966 г., Токио»

Тэйсин расплылся в улыбке и тут же принялся читать с начала. Дойдя до конца, он почувствовал, как в груди его становится жарко, будто туда кто-то поместил горящую лампу. После третьего чтения щеки его порозовели, совсем как у прежнего весельчака Тэйсина, а в кончиках пальцев начало покалывать. Мисако вовсе не старалась вложить в текст что-то особенное, это было самое обыкновенное дружеское письмо, да еще и написанное в спешке, но монаху оно казалось великолепнейшим посланием, весточкой из высших сфер. На глаза навернулись слезы. Как он мог? Целый месяц почти не вспоминал о деле, которое так беспокоило покойного Учителя! Не шевельнул пальцем, чтобы выяснить что-нибудь о погибшей девушке. Что бы сказал Учитель о таком ленивом ученике? Да и Мисако-сан, наверное, уже чувствует разочарование…

Тэйсин напряг мышцы и издал грозный рык, подобно самураю из кинофильма, который бросается на врага с обнаженным мечом. Он бережно вложил письмо обратно в конверт, взял конверт обеими руками и с торжественным поклоном опустил на татами перед собой.

«Будет сделано!» — проговорил он четко, словно получил приказ.

На лице его застыло выражение непоколебимой воли.

Наутро Тэйсин, надев стеганую куртку и резиновые сапоги, отправился в путь. День выдался пасмурный, холодный, порывистый ветер нагонял с моря темные снеговые облака, но монах, переполненный энергией, не мог ждать. Он решил начать поиски с семьи Сугимото, глава которой, по словам его жены, помнил с детства некую девушку без одного уха.

Старики приняли нежданного гостя с почтением. Невестка проводила его в комнату, где они грелись у котацу. Тэйсин, с благодарностью поклонившись, принял чашку горячего чая, поставил на столик и стал греть руки, засунув их под ватное покрывало, теплое от горящей жаровни.

— Мы очень рады, Тэйсин-сама, видеть вас в нашем скромном жилище, — сказала бабушка Сугимото, обменявшись с гостем вежливыми замечаниями о погоде, — но хотели бы знать, какое важное дело заставило вас выйти из дома в такой ненастный день. Вы ведь еще совсем недавно оправились после болезни.

Тэйсин, несмотря на всю свою решимость, невольно покраснел. Его поспешность внезапно показалась глупой, а визит без приглашения — не слишком вежливым. Низко поклонившись, он покраснел еще больше и начал:

— Прошу простить меня за то, что нарушаю покой вашего дома, но мне очень нужны сведения, которыми располагает только ваша семья.

Официальный тон священника и серьезность его лица заставили пожилую пару тревожно переглянуться.

Тэйсин положил ладони на котацу, как следователь в кино, и спросил, повернувшись к хозяину дома:

— Сугимото-сан, некоторое время назад ваша уважаемая супруга сообщила мне, что вы, будучи еще ребенком, знали девушку, у которой не хватало одного уха. Не могли бы вы рассказать мне о ней поподробнее?

Старик дернул головой, выражая крайнюю степень удивления.

— Ха! Так вот вы зачем пришли! Неужели это так важно?

— Хай.

— С тех пор прошло лет семьдесят!

— Я понимаю, — серьезно кивнул монах, — и тем не менее не могли бы вы вспомнить что-нибудь еще о той бедной девушке? Например, где она жила, как ее звали…

Собеседник громко втянул воздух сквозь зубы.

— Ну-у… Память-то у меня совсем не та, что раньше. То и дело забываю, куда очки положил… Кажется, она служила нянькой в семье, которая жила в двух кварталах отсюда.

— О! Очень хорошо, — довольно заметил Тэйсин. — А имя ее не помните?

Старик напряженно наморщил лоб.

— Ну как тут запомнишь, столько лет прошло… да я ее толком и не знал. Она была лет на пять, на шесть старше меня. Мы с мальчишками ее дразнили, все время требовали, чтобы она подняла волосы… Звали нечистым духом, это помню, а вот настоящее имя…

— Понятно, — вздохнул священник, испытывая прилив жалости к несчастной калеке. — Хорошо хоть, что вы помните, где она жила. Тот дом до сих пор стоит?

— Да где там, снесли давно… Там теперь другой, новый. Я и не заметил, как его построили.

— А соо… — На лице монаха отразилось разочарование. — А кто там живет, та же семья, не знаете?

— Откуда мне знать, — слегка раздраженно ответил старик. — Зачем вам все это?

Тэйсин снова залился краской. Сказать правду, так еще, чего доброго, Кэйко узнает… Тут вмешалась бабушка Сугимото.

— Ты должен помочь святому отцу, — наставительно сказала она мужу. — Дураку понятно, что речь идет об останках, которые обнаружили в саду Симидзу.

— Да, — вынужден был подтвердить монах.

— Ну что ж… — Старик задумчиво почесал подбородок. — Не скажу точно, но фамилия семьи, где работала девушка, могла быть Номура. Тому Номура, что живет в новом доме, как раз семьдесят вроде стукнуло. Я встречал его в обществе любителей бонсаи. Может, его она и нянчила?

— Замечательно, спасибо большое! — Тэйсин вновь обретал былую уверенность. — Теперь, пожалуйста, если не трудно, нарисуйте мне план, как идти, и я сразу отправлюсь туда.

— Да что вы! — воскликнула бабушка Сугимото. — По такой-то погоде? Тэйсин-сан, вам нельзя, а то завтра снова окажетесь в больнице!

Священник растерялся, не зная, что ответить. Он улыбнулся и кивнул.

— Наверное, вы правы, уважаемая. Зайду к ним в другой день.

Тем временем старый Сугимото встал из-за котацу и направился, шаркая, к комоду.

— Вот, — сказал он, возвращаясь с потрепанной толстой тетрадью, — это мой журнал с занятий по бонсаи, здесь должен быть телефон Номуры.

— Большое спасибо! — Тэйсин поклонился.

Старик, задрав подбородок, вглядывался в записи сквозь бифокальные очки.

— Вот он… Погодите, я сам позвоню, — буркнул он и потянул к себе телефон, стоявший на стенной полке.

Тэйсин ждал с колотящимся сердцем, пока старик наберет номер. От волнения он не разобрал ни слова из последовавшего разговора. Повесив трубку, Сугимото нахмурился.

— Ничего не помнит, старый совсем, — хмыкнул он. — Но семья та же самая, только дом перестроили. Номура-сан и есть тот младенец, кто же еще, но толку от него никакого.

— Жалко, — покачала головой бабушка Сугимото.

— А что ты хочешь, столько лет прошло.

Тэйсин встал и, поклонившись, еще раз принес извинения за неожиданный визит и попрощался. Он широко улыбался, однако хозяйка дома поняла его разочарование.

— Очень жалко, — повторила она сочувственно.

— Хай, — кивнул монах, поворачиваясь к двери.

Он шел по лужам вдоль грязных подтаявших сугробов, которых даже не замечал по пути сюда. Обратный путь почему-то казался гораздо длиннее. Ветер забирался под куртку, обжигая холодом. Тэйсин так устал, что сразу лег в постель. Как глупо, думал он. Доктор ведь предупреждал, что слишком напрягаться не стоит, иначе прежнее здоровье не восстановится еще долго. Столько трудов, а результата никакого.

Через несколько дней ветер утих, стало теплее, и бабушка Сугимото пришла в храм в компании пожилой женщины. Госпожа Вада оказалась старшей сестрой того самого Номуры, с которым говорил по телефону старый Сугимото.

— Хай, я хорошо помню ту девушку, — сказала она священнику.

Они сидели в комнате для гостей и пили чай, к которому Тэйсин, узнав, кто его навестил, подал самое лучшее печенье.

— Мы звали ее Кику-сан, — продолжала старушка. — Да, она действительно нянчила моего брата и носила его на спине. Мне тогда было лет шесть или семь…

Слова женщины были столь неожиданны, что Тэйсин забыл о всякой вежливости.

— Кто она была? Откуда приехала? Что с ней потом случилось? — выпалил он скороговоркой.

Старушка улыбнулась, обнажив ровные искусственные зубы. Руки ее слегка дрожали. Госпожа Вада тоже волновалась — уже много лет никто не задавал ей серьезных вопросов.

— Кику-сан была моей двоюродной сестрой, дочерью старшей сестры моей матери. Она приехала к нам еще до того, как родился мой брат, он у нас самый младший. Ее семья жила в рыбацкой деревушке на севере, на границе с Ямагатой. Бедная девочка, она родилась без одного уха. Волосы, конечно, скрывали ее уродство, но вы ведь понимаете, дети все замечают. Взрослые строго-настрого запретили нам об этом рассказывать, но соседские мальчишки как-то пронюхали и с тех пор ее постоянно дразнили…

— И мой муж вместе с ними! — возмущенно воскликнула бабушка Сугимото. — Ну, я ему покажу!

— На самом деле не только мальчишки, — виновато вздохнула госпожа Вада. — Мы, девочки, дома тоже проходу ей не давали.

— А что с ней потом стало? — не вытерпел монах.

— Я помню, что она очень скучала по своей семье. Разговаривала мало, всегда держалась особняком… Потом, когда она убежала, мать обвинила во всем нас. Боюсь, она была во многом права. Девочка слышала только левым ухом, а мы вечно норовили зайти справа и сказать что-нибудь, а потом смеялись над ее смущением. Дети бывают так жестоки!

— Вы помните название ее родной деревни? — спросил Тэйсин.

Он ждал ответа, затаив дыхание.

Старушка кивнула.

— Да, помню, деревня Нэйя. Там было много родственников со стороны матери, но когда она умерла, мы потеряли с ними связь. Возможно, они и теперь там живут, но точно сказать не могу.

Удовлетворенно кивнув, Тэйсин подлил гостьям чаю и пододвинул поближе печенье. Следующий вопрос был настолько важен, что у священника тряслись руки.

— А фамилия девочки… Вы ее помните?

— Да, конечно, — улыбнулась госпожа Вада. — Хомма. Кику Хомма из Нэйи. Когда она убежала из нашего дома в Сибате, ей было лет пятнадцать или шестнадцать.

Тэйсин откинулся на пятки, испустив вздох облегчения. Наконец-то!

Бабушка Сугимото довольно улыбнулась.

— Ну вот, надеюсь, теперь мы вам помогли. В прошлый раз я так расстроилась, что сама пошла в дом Номуры и поговорила с его женой. Оказалось, что у ее мужа было три старших сестры, и одна из них жива. Ее муж, господин Вада, держал универсальный магазин в Дейю, теперь он перешел к сыну.

— Надеюсь, ваш супруг в добром здравии? — осведомился Тэйсин, повернувшись к гостье.

— О нет! — смущенно рассмеялась та. — Он умер много лет назад.

— А соо… — сконфуженно произнес священник. — Мне очень жаль.

Старушка, нисколько не обидевшись, отпила глоток чаю. Она давно уже жила с семьей сына и с тех пор, как внуки, повзрослев, разъехались кто куда, чувствовала себя никому не нужной. Но сегодняшний день был особенным. Поездка в Сибату словно вернула ей молодость, позволила почувствовать свою полезность. И печенье у этого священника такое вкусное!

Прощаясь с дамами, Тэйсин поклонился им в ноги, коснувшись лбом татами.

— Аригатоо годзаимас — большое спасибо! — прочувствованно выговорил он. — Мне трудно выразить словами, как я благодарен.

Проводив гостей до больших деревянных ворот храма, монах снова с поклоном поблагодарил их и распрощался.

Вернувшись домой, госпожа Вада тут же принялась рассказывать родственникам о давно потерянной и почти уже позабытой родственнице, которая, по-видимому, оказалась значительной персоной. Бабушка Сугимото шла к мужу с твердым намерением устроить ему выволочку за жестокое обращение с бедной девушкой семьдесят лет назад.

Тэйсин вернулся в храм, едва не прыгая от радости. Первым делом ему хотелось броситься к телефону, но, войдя на кухню, он передумал. Нет, новость слишком важная, чтобы доверять ее какой-то проволоке, где она потом растает, не оставив следа. Он поступит иначе — напишет каждому из друзей подробное и красивое письмо. Это станет для них настоящим подарком!

С тех пор как Мисако уехала, не было дня, чтобы сестры в клинике не спрашивали Кэйко о ее очаровательной дочери. «Как поживает Мисако-сан?» «Должно быть, рада, что вернулась в Токио? Большой город совсем не то, что наша деревня». «Передавайте дочери привет, нам тут ее не хватает».

Развод, как правило, затрагивает не только его непосредственных участников. Даже когда о дочери спрашивали с самыми добрыми чувствами, у Кэйко болезненно щемило сердце. Что она могла ответить людям? Что Мисако довольна и счастлива? Что они с мужем наслаждаются дивной весенней погодой в Токио? Как можно говорить, что хорошо поживает тот, кто только что перенес подлую измену любимого человека! То, что Хидео уже успел жениться повторно и скоро станет отцом, лишь усугубляло ситуацию. В то же время слишком долго молчать было нельзя, тем более что Мисако могла решить вернуться насовсем.

В конце концов Кэйко решилась и после одного из собраний персонала попросила медсестер остаться.

— Некоторые из вас, — начала она, — имели возможность познакомиться с моей дочерью Мисако, когда она помогала ухаживать за больным священником, и теперь спрашивают о ней. Мне непросто говорить об этом, но во избежание лишних слухов я должна сообщить, что в личной жизни моей дочери произошли большие изменения. К несчастью, муж развелся с ней, чтобы вступить в брак с другой женщиной. Мисако пока живет и работает в Токио, но мы с доктором Итимурой хотим, чтобы она вернулась домой.

В комнате наступило гробовое молчание. Первой заговорила сестра, знакомая с Мисако лучше всего. Выразив общее сочувствие бедняжке, она закончила свою маленькую речь искренним комплиментом: «Из Мисако-сан получилась бы отличная медсестра». Собравшиеся встретили ее слова гулом одобрения.

— Может быть, — невольно улыбнулась Кэйко. — Мы все надеемся, что она вернется и будет помогать мне в клинике, но пока Мисако работает секретарем у своей подруги, хозяйки модного ателье в Токио. Кимура-сан пользуется большим успехом.

— Та самая модельерша из Сибаты? — ахнула одна из сестер.

Кэйко удивленно взглянула на нее.

— Да, из Сибаты… Должно быть, Кимура-сан еще более знаменита, чем я думала. Как вы о ней узнали?

— Прочитала, — сконфуженно пробормотала медсестра.

Стоявшая рядом подруга хихикнула, прикрыв рот ладонью.

Позже в тот же день медсестра зашла в контору и положила на стол Кэйко зачитанный номер газеты.

— Одна из пациенток забыла, — объяснила она, — а я прочитала и оставила на столике в комнате для посетителей. Думаю, вам стоит посмотреть…

Кэйко вгляделась в статью и обмерла. Значит, все правда… Девица из ночного клуба — вот кто на самом деле любимая подруга и благодетельница ее дочери!

Медсестра снова заговорила, стараясь смягчить удар:

— Вы не очень расстраивайтесь, Кэйко-сан, таких грязных газетенок сейчас сколько угодно, и в них больше вранья, чем правды. Сатико-сан действительно очень известна в мире моды, а в ночном клубе она работала очень недолго, только чтобы не умереть с голоду. Эти журналисты из чего угодно готовы состряпать скандальчик.

Встав из-за стола, Кэйко поблагодарила сестру. Возможно, и в самом деле не стоит так переживать. Она сама хорошо помнила, что школьная подруга дочери происходила из очень бедной семьи. Тем же вечером статью прочитал доктор Итимура.

— Что будем делать? — вздохнув, спросила Кэйко.

— Ничего, — усмехнулся он. — Ты все никак не можешь смириться с тем, что Мисако уже давно взрослая.

— Взрослая или нет, она моя дочь, и я не могу за нее не беспокоиться!

— Постарайся ей больше доверять, лишним волнением ты только навредишь. Не обращай внимания на эту чушь, вот и все.

Кэйко неуверенно улыбнулась.

— Я попробую, — пообещала она.

Однако, несмотря на все старания, материнский инстинкт не давал ей успокоиться. Ростки тревоги уже проклюнулись и с каждым днем становились все гуще, оплетая сердце Кэйко тугими щупальцами.

29

Весна 1966 года

Оба письма от Тэйсина дошли до адресатов в один и тот же день. Кэнсё прочитал свое сразу, как только получил, около десяти утра. Ай да Тэйсин! Кто бы мог подумать, что добродушный толстяк обладает такими способностями детектива! Фантастическая новость настолько потрясла дзэнского монаха, что он тут же бросился к телефону, и лишь отточенная самодисциплина помешала ему набрать номер. Вместо этого он нашел возможность уединиться днем в уголке монастырского сада и принял позу медитации, стараясь вызвать в сознании образ Мисако и передать ей частичку бурлящей энергии, переполнявшей душу.

Мисако вернулась домой около семи, размышляя о странном видении, возникшем перед ее внутренним взором, когда после обеда она, согласно обещанию, данному высокому монаху, попыталась медитировать. Большая белая хризантема, пышная, источающая тонкий аромат, все еще стояла перед глазами.

В почтовом ящике лежало письмо. Сатико была в тот вечер на каком-то приеме, уборщица уходила в пять, и никто, кроме двух кошек, не видел, как Мисако, сидя на белом ковре, вскрыла письмо ножичком из слоновой кости. Кошки, прежде спокойные, вдруг повели себя странно. Клео спряталась в ванной, и даже флегматичная Коко спрыгнула с дивана и смотрела на молодую женщину, вздыбив шерсть на загривке. Воздух в комнате звенел от невидимых вибраций.

Мисако громко рассмеялась, торжествующе потирая руки.

— Аригатоо годзаимас, Тэйсин-сан! Вот спасибо!

Пододвинув к себе белый телефонный аппарат, она набрала номер Кэнсё, и они проговорили почти час, обсуждая новую информацию и строя планы на будущее, о которых Мисако обещала тем же вечером рассказать Тэйсину.

Позже, запивая рис горячим чаем, Мисако размышляла об иронии происходящего. История, начавшаяся в старинном сельском поместье и получившая продолжение благодаря одержимости буддийского настоятеля, разрешилась в современной европейской квартире на восьмом этаже в престижном районе Токио. В ту ночь она спала крепко и мирно, даже не закрыв дверь в коридор: границу больше не нужно было охранять. В ногах и у плеча сладко мурлыкали успокоившиеся кошки. Лишь Сатико, которой не было дома, так ничего и не узнала.

Так называемая «золотая неделя» представляет собой череду праздников, которые вся Япония отмечает весной. В 1966 году она началась со дня рождения императора Хирохито двадцать девятого апреля, длилась до третьего мая, когда праздновался День конституции, и закончилась пятого, в День мальчиков. В тот год двадцать девятое пришлось на пятницу, а пятое — на следующий четверг. Мисако и оба монаха посчитали это время самым подходящим, чтобы встретиться в Сибате.

Мисако взяла билет на двадцать восьмое. Кэнсё был занят с группой иностранцев, которых он обучал дзэнской традиции, и должен был освободиться только к третьему мая. Четвертого все трое собирались отправиться на машине Кэйко на север в рыбацкую деревушку Нэйя по маршруту, проложенному заранее по карте с помощью Тэйсина. Там предполагалось отыскать семью Хомма и передать ей прах давно потерянной Кику-сан.

Заговорщики с нетерпением ожидали намеченной даты. Однако чтобы не сорвать ее, Кэнсё предстояло вовремя разделаться с американскими студентами, наводнившими храм. Шестнадцать мужчин и семь женщин приехали в Японию в рамках учебной программы, организованной дзэнским храмом в Сан-Франциско.

В прошлые годы визиты иностранцев тоже практиковались, но гостей, как правило, было не более двух-трех человек. Обычно приезжали мужчины серьезные, с бритыми головами и полные решимости углубиться в религиозные вопросы. Кроме того, большинство из них уже владели основами японского языка или по крайней мере умели пристойно одеваться и вести себя.

Новый, более широкий эксперимент означал прибытие целой толпы жизнерадостных молодых людей в джинсах, рубашках и юбках всех цветов радуги, которые не стеснялись болтать и смеяться во весь голос, внося хаос в мирное существование монахов. Казалось, священная вековая тишина в храме и монастырском саду никогда уже не восстановится. А волосы! Такого количества косматых гайдзинов большинству бритоголовых братьев в жизни не доводилось видеть. К концу недели каждому из монахов уже приходилось с отвращением вылавливать длинные волоски из ванн и раковин, вытряхивать из постельного белья и полотенец и даже находить в тарелках с едой. Благородная задача по приручению и воспитанию этих дикарей, будущих американских «детей цветов», ложилась целиком на плечи профессора, возглавлявшего группу, и самого Кэнсё. К счастью, монах имел достаточно авторитетный вид, будучи одного роста с американцами, если не выше, и вдобавок имел совсем не японский талант строить смешные гримасы и жестикулировать, что несколько восполняло его ограниченный запас английских слов. Лекции Кэнсё весьма впечатляли, а иногда ему даже удавалось вызвать смех слушателей. Обитатели храма с удивлением осознали, каким сокровищем обладает монастырь в лице неуклюжего великана.

Мисако провела оставшиеся недели, как обычно, в упорной работе, с той единственной разницей, что печальные мысли почти совсем не отвлекали ее. Она уже могла спокойно встречаться с людьми и даже говорить о своем разводе, не чувствуя, что слезы наворачиваются на глаза. В целом жизнь в Токио начинала ей нравиться. Возобновились вылазки с Юрико на теннисный корт, и Мисако даже подумывала, не сходить ли на свидание к молодому человеку, которого рекомендовала подруга.

Тэйсин, узнав о планах Кэнсё и Мисако, зажег палочку сэнко на главном алтаре храма и вознес благодарственные молитвы.

Трудно было найти в Японии человека, который не ожидал бы с нетерпением «золотой недели». Сатико собрала служащих и объявила, что ателье будет закрыто с двадцать восьмого апреля до понедельника девятого мая. Предпраздничная гонка закончилась, жизнь вернулась в прежнюю колею, и хозяйка дома моделей вздохнула с облегчением. Впрочем, очень скоро ее имя снова стало притчей во языцех в Токио.

Через несколько дней состоялся ежегодный костюмированный бал, организованный женской благотворительной организацией, на котором присутствовали члены императорского дома и даже британская принцесса, посетившая Японию с официальным визитом. Готовиться к балу начинали за несколько месяцев, и высокопоставленные особы, а также и многие другие участницы заказывали наряды в Нью-Йорке и Париже.

Все гости собрались, наступил самый торжественный момент. Забили барабаны, и четверо статных мускулистых молодых людей в стилизованных рыбацких костюмах внесли в зал огромную устричную раковину, которую бережно опустили на пол. Сотни людей, затаив дыхание, ждали продолжения. Мужчины удалились, створки раковины медленно распахнулись, и перед гостями предстало чудо — женщина, с головы до ног усыпанная жемчугом! Великолепное пышное платье оригинального дизайна делало ее настоящим божеством. Это была супруга главы японской компании по производству искусственного жемчуга, желавшая не только поразить гостей, но и сделать рекламу фирме мужа. Заказ на невиданное платье и шляпку получила Сатико, которой пришлось занять для его выполнения всех своих людей и вдобавок слетать в Гонконг, чтобы привлечь к делу тамошних мастеров. Люди выбивались из сил, но платье было готово на три дня раньше срока. Для пошива были использованы самые роскошные ткани, не считая трех с лишним тысяч отборных жемчужин. Надо ли говорить, что глава компании чуть не упал в обморок, когда увидел счет.

Это была настоящая сенсация. Зал взорвался аплодисментами, и прежде чем вечер закончился, каждая из присутствовавших дам не преминула узнать, кто же сшил такой великолепный наряд.

На следующий день жена французского посла позвонила Сатико, чтобы лично принести ей свои комплименты.

— Восхитительно! — заливалась она. — Превосходная модель! Я слышала, как сама принцесса спрашивала, кто ее автор. О вас говорит весь Токио. Вы не представляете, сколько людей восхищается вашим талантом. Вы просто обязаны прийти к нам на обед в следующую субботу. Простите, что не предупредила заранее, только умоляю, не обманите наших надежд!

30

Кэйко смотрела, нахмурившись, на две полоски огненно-красных тюльпанов перед крыльцом. Цветы только начали распускаться. Когда она вошла в контору, тень неудовольствия еще оставалась у нее на лице, и доктор Итимура, искавший что-то в картотеке, поинтересовался в чем дело.

— Ты видел тюльпаны? — спросила Кэйко. — Я точно помню, что прошлой осенью покупала розовые и посадила их своими руками. Мне подсунули совсем другие.

— Ну что ж, ошибки случаются, — добродушно заметил доктор. — Даже ты не можешь все контролировать, — добавил он с легкой ехидцей.

Кэйко лишь улыбнулась в ответ. Муж частенько поддразнивал ее за излишнюю властность, называя в шутку генералом. После долгих лет брака и совместной работы теплые чувства и взаимное уважение стали для них так же естественны, как дыхание. Кэйко не раз пыталась объяснить дочери, что настоящая любовь вырастает постепенно, а не сбивает с ног, как океанская волна. Ну что за идиотизм эти новомодные браки по любви! Не послушала мать, теперь расплачивается…

Кроме всего прочего, Кэйко очень волновалась из-за женщины, с которой ее дочь делила кров. Как ни защищала Мисако подругу, газетная статья означала скандал, а скандал мог запятнать доброе имя любого, кто был хоть как-то с ним связан. Кэйко очень хотела, чтобы Мисако вернулась домой навсегда, хотя работы для нее пока, в общем-то, не было. Год Огненной Лошади сделал свое черное дело, и рожениц в клинику доктора Итимуры почти не поступало.

Кэйко вздохнула. Еще одной проблемой был Тэйсин. Новому настоятелю следовало срочно жениться. Прихожане все как один соглашались, что храму это принесет пользу, но подходящей невесты все не находилось. Ни одна из незамужних женщин в округе не собиралась становиться супругой священника. Однако сдаваться Кэйко не собиралась. В храм захаживала еще одна старая дева, недавно похоронившая отца, она могла согласиться. Если Тэйсин останется один, кто знает, каких еще от него ждать бед.

В то же время Кэйко готова была признать, что с делами он пока справлялся неплохо. Энергия у монаха била через край, настроение не оставляло желать лучшего, а вот здравый смысл… Взять хоть эти неопознанные останки, с которыми он носился так же, как покойный отец. Глупость, да и только.

После Нового года случилось столько всего, что Кэйко почти уже забыла про зловещую коробку, которую случайно разбила у Тэйсина в комнате, и когда Мисако вдруг за ужином вновь подняла эту тему, мать невольно вздрогнула. Самое неприятное было то, что дочь говорила о мрачных погребальных делах с каким-то странным, почти детским восторгом. Казалось, она сообщает родителям, что выиграла школьный приз.

— У меня фантастическая новость, — начала она. — Вы просто не поверите!

Доктор и его жена положили палочки и прислушались. Кэйко даже улыбнулась, подумав, что немного хороших новостей для разнообразия им не помешает.

Мисако продолжала:

— Помните кости, которые нашли в пруду?

Мать испустила протяжный стон.

— О нет! Неужели мы никогда не избавимся от этой напасти?

— Именно что избавимся, — рассмеялась Мисако. — В том как раз и новость! Мы узнали, кто была та девушка, в какое время она жила и откуда приехала!

— Как же вам удалось узнать? — заинтересовался доктор.

— Это все Тэйсин-сан, — гордо сообщила Мисако. — Он провел расследование и нашел людей, которые знали девушку до того, как она упала в пруд.

— Тэйсин-сан? — изумилась Кэйко. — Ни за что не поверю! Он на такое не способен…

— Ошибаешься, мама, — нетерпеливо возразила Мисако. — Ну почему ты так плохо о нем думаешь? Он сам все узнал: имя и фамилию девушки и даже где стоял дом, в котором она жила! Оказывается, она родилась в рыбацкой деревушке к северу от Мураками.

— Вот это да! — покачал головой доктор. — А теперь ты, если не ошибаюсь, намерена туда ехать и продолжать расследование?

— Вот именно! Мы собираемся найти ее семью и отдать им урну с прахом. Дедушка наверняка так бы и сделал.

— «Мы» — это ты и Тэйсин-сан?

— Еще монах из Камакуры. Он участвовал в этом деле с самого начала.

— А соо, — мрачно кивнула Кэйко. — И конечно, вы собираетесь ехать на нашей машине?

— Мама, ну пожалуйста! — Мисако умоляюще сложила руки.

Кэйко чувствовала разочарование. Главным образом ей хотелось узнать о планах дочери. Что она решила: остаться жить в Токио или вернуться к родителям в Сибату? Однако когда мать зашла днем домой выпить чаю, Мисако так и не сказала ничего определенного. Ей требовалось дополнительное время, чтобы принять решение. Последние месяцы в Токио были слишком трудными, и она все еще испытывала страх и замешательство при мысли о новой профессиональной карьере. Мать слушала молча, глядя в чашку и качая головой. Она горячо сочувствовала дочери, понимая, что не следует форсировать ситуацию. Остается только терпеть и ждать. Лишь одно вызывало в ее душе неприятие и желание спорить, а именно — утверждение Мисако, что участие в судьбе праха погибшей девушки поможет ей обрести душевное равновесие. Слова дочери Кэйко слушала, поджав губы, но нашла в себе силы промолчать.

— Иначе я чувствовала бы себя просто роботом, шагающим из квартиры на работу и обратно, — с жаром объясняла Мисако. — Теперь же у меня есть цель, причем эта цель имеет отношение к моей семье и к храму. Пусть ты считаешь наши действия странными, но я уверена, что дедушка бы их одобрил, более того, сам поступил бы так же.

Кэйко скорчила гримасу. Ну откуда такая уверенность? Впрочем, спорить бесполезно. Она давно оставила попытки разобраться до конца в сложном и противоречивом характере дочери.

— Не могу сказать, что понимаю тебя, — вздохнула она. — Хорошо хоть поделилась с матерью… Ты же знаешь, я забочусь лишь о твоем счастье.

Возвращаясь на работу, Кэйко решила поговорить с мужем. Она снова взглянула на тюльпаны и подумала, что красный цвет вовсе не так плох. Пускай у входа в больницу будет что-нибудь яркое и оптимистичное.

Мисако взяла велосипед и поехала в храм, хотя знала, что Тэйсина на месте нет. Общество старейшин отправилось сегодня в инспекционную поездку на берег реки, где цвели вишни, чтобы посмотреть, что осталось от любимой рощи горожан, сильно пострадавшей во время прошлогоднего тайфуна.

Конэн сидел на кухне, перелистывая потрепанную телефонную книгу.

— О Мисако-сан! — воскликнул он. — Прошу прощения, у меня важное дело, нужно срочно уйти. Я пытался найти кого-нибудь, кто присмотрел бы пару часов за храмом. Обычно старики с удовольствием соглашаются, но сегодня Тэйсин-сан, похоже, всех увез на экскурсию.

Мисако с улыбкой слушала необычный для младшего священника поток слов.

— Я с удовольствием останусь в храме и подожду. Мне все равно нужен Тэйсин-сан.

— Он вернется не раньше четырех, — озабоченно предупредил Конэн.

— Ничего страшного, я не тороплюсь, — успокоила его Мисако.

Монах поклонился.

— Извините, что бросаю вас одну. Даже чаем не могу угостить…

— Да разве я гостья, — махнула она рукой. — Вы же знаете, я тут выросла.

Оставшись одна, Мисако почувствовала себя как в далеком детстве и отправилась на разведку. В сумрачном алтарном зале с деревянными балками на потолке, черными от времени, она вдыхала застоявшийся воздух, пропитанный благовониями, и обрывки воспоминаний полузабытыми снами шевелились где-то в глубине сознания. Кэнсё был прав: именно храм с его древностью и сложными красочными обрядами питал ее детское воображение. С легкой улыбкой, так напоминавшей улыбку деда, Мисако бродила по комнатам, отодвигала одну за другой ветхие сёдзи, заглядывала в темные уголки, которые помнила с незапамятных времен. Вот кладовая, куда сваливали всякий хлам, копившийся в течение многих лет: коробки со старыми свитками, вазы, треснутый поднос, множество подсвечников… На полке отдельно стояла коробка, памятная с детства, в которую они с матерью часто заглядывали. Там хранились картины, написанные матерью деда. Прабабушка была талантливой художницей, одну из ее работ Кэйко даже повесила у себя дома. Мисако бережно сняла коробку с полки, открыла крышку и стала по одному вынимать и разворачивать свитки.

Все картины были написаны черной тушью, которая получается, если растереть в тонкий порошок особый вид камня и разбавить водой. Цветы, птицы, пейзажи… Вот зимний вид храма: крыша, придавленная снегом, и крошечная фигурка священника под зонтиком. Мисако вдруг вспомнила, что как раз этот пейзаж, скорее всего, не принадлежал кисти прабабушки. Мать считала, что рука не ее, нет той легкости, уверенности мазков, того мастерства. Возможно, вид храма писал дед, еще в бытность свою школьником, или кто-то из его братьев или сестер.

Мисако пристально вглядывалась в потемневшую бумагу в поисках печати, которую прабабушка-художница ставила на всех своих работах. Нет, ничего похожего, если не считать крошечного стилизованного цветка в правом углу. Что-то притягивало взгляд в этой работе, не давало отложить в сторону. Наконец Мисако, вздохнув, свернула свиток и убрала в коробку.

Прошел час, а Тэйсина все еще не было. Мисако бродила по храму, заглядывая в самые потаенные уголки. Крайняя ветхость здания, а особенно плачевное состояние татами и сёдзи заставили молодую женщину с осуждением покачать головой. Даже дверь в ванную была вся в трещинах, а на полу не хватало чуть ли не половины кафельных плиток. Старинная деревянная ванна, судя по всему, доживала свои последние недели. Мисако вернулась к главному залу и вошла в комнату, где стоял семейный алтарь. Там она села на татами и, глядя на улыбающееся лицо деда, погрузилась в печальные размышления. В памяти всплыл дзэнский храм в Камакуре, еще более древний, но поддерживаемый в идеальном порядке и первозданной чистоте.

Когда наконец явился Тэйсин, свежий, улыбающийся и помолодевший, Мисако не стала портить ему настроение грустными мыслями. Разговор касался только предстоящей поездки. Монах развернул карту, показывая отмеченную дорогу до Нэйи. После возвращения Конэна Мисако глянула на часы и заторопилась домой. Тэйсин пошел провожать ее. Когда он включил свет в кухне, раздался неприятный шорох и от стола в угол кинулась большая крыса. Мисако вскрикнула от ужаса.

— Это крыса, она тут живет постоянно, — как ни в чем не бывало объяснил Тэйсин. — Храм очень старый, рядом рисовое поле… Ничего не поделаешь.

— Почему у вас нет кошки? — возмущенно спросила Мисако.

— Кошки? — удивился Тэйсин. — Учитель никогда не держал в храме кошек… — Он растерянно почесал бритую голову.

— Надо срочно завести, — заявила Мисако тоном, не терпящим возражений. В этот момент она была очень похожа на мать.

31

Первую серьезную поправку в план пришлось внести, когда Кэнсё не успел вовремя выехать в Ниигату. Утром третьего мая состоялось общее собрание, посвященное обсуждению учебной программы для иностранных студентов.

Присутствовало почти все дзэнское сообщество. Монахи сидели рядами на циновках в большом лекционном зале храма. Первым выступил настоятель, который выразил общее недовольство поведением американцев. Он настаивал на прекращении подобных программ в будущем, поскольку они нарушают мирную жизнь храма, однако собрание неожиданно затянулось. Другой монах почтительно согласился со старшим, заметив при этом, что визит, о котором идет речь, пока только лишь пробный и если внести в учебный курс соответствующие изменения, а также ограничить посещения двумя-тремя в год, можно добиться некоторых успехов. Сотрудничество с храмом в Сан-Франциско имело большие преимущества, не говоря уже о приобщении иностранцев к дзэнской практике. Один из монахов рискнул напомнить о материальной выгоде от подобных программ, хотя это противоречило дзэнской философии. Именно ему принадлежало предложение отправить Кэнсё, так хорошо проявившего себя в работе с американцами, в Сан-Франциско для изучения английского языка.

Кэнсё не мог не присутствовать на совещании, более того, был вынужден остаться до самого конца, поскольку речь зашла о нем. В результате он приехал на вокзал Уэно на целых три часа позже и пропустил свой поезд в Ниигату, а на следующие два скорых билетов уже не осталось. Пришлось ехать во втором классе на медленном ночном поезде, который отправлялся в девять вечера. Кэнсё позвонил Тэйсину и сообщил, что приедет лишь на следующее утро в семь.

— Ничего, Кэнсё-сан, — постарался успокоить его Тэйсин. — Если Мисако-сан не сможет вас встретить, я что-нибудь придумаю. Сиката га наи. Ничего не поделаешь.

Раздосадованный тем, что внес сумятицу в общие планы, монах-великан подхватил сумки и в ожидании поезда пошел прогуляться в окрестностях вокзала, возвышаясь над толпой, как пожарная каланча. Чтобы убить время и заодно подзаправиться в дорогу, он решил поесть горячей лапши. Будни большого города, а в особенности убогие привокзальные улочки вызывали у него отвращение. В крошечном, наполненном паром заведении, где кормили лапшой, у стойки сидели уже пять или шесть посетителей.

— Ба, неужели монах пожаловал? — осклабился хозяин, изображая крайнее удивление.

— Хай, хай, — добродушно ответил Кэнсё. — И бьюсь об заклад, что в вашей лавке не найдется лапши длиннее, чем этот монах.

Хозяин так расхохотался, что был вынужден поставить обратно огромную кастрюлю с лапшой, которую только что поднял с плиты. Он снял с лысой головы полотенце, защищавшее глаза от пота, и отвесил почтительный поклон.

— Обо-сан, а вы поглядите-ка на эту! Если растянуть как следует, думаю, выйдет и подлиннее. Ну и ну, как это вам удалось так вымахать?

— Лапши много ел, — серьезно ответил Кэнсё, с трудом помещаясь за стойку рядом с подвыпившим посетителем, по виду поденщиком.

— Обо-сан, как насчет пивка? — улыбнулся тот щербатой улыбкой.

— Спасибо, только немного, — монах неожиданно скорчил гримасу, — а то расти перестану!

Стены заведения затряслись от общего хохота. Прохожие на улице заглядывали в окна, пытаясь понять причину столь буйного веселья.

Съев две большие чашки лапши и запив ее пивом, Кэнсё вновь отправился на вокзал. Лицо его раскраснелось и лоснилось, но на сердце лежала тяжесть. Сказывалась неделя утомительной работы со студентами, а кроме того, монах переживал из-за своего опоздания и вдобавок волновался за безопасность урны в его сумке. Но больше всего его утомило представление, устроенное для посетителей в лавке. Несмотря на всю свою самодисциплину и навыки медитации, Кэнсё никогда не мог понять, почему начинает вести себя как клоун, почувствовав хотя бы тень насмешки со стороны окружающих.

— Сиката га наи, — повторил он, тяжело вздохнув. Нет, такому человеку глупо надеяться на нормальную жизнь. — Это моя судьба.

В глубине души таилась надежда, что поездка в Америку, в далекую Калифорнию, что-то изменит. Хотя бы поможет забыть Мисако. На самом деле ехать не очень хотелось, но пойти против воли старших было просто немыслимо. С другой стороны, год пролетит быстро, и уже следующей весной здесь, в Камакуре, ему снова придется учить студентов — если, конечно, его сочтут достойным.

Ночь прошла тяжело. Умывальник в вагоне находился так низко, что священнику пришлось встать на колени, чтобы умыться. Потом, скорчившись на узкой третьей полке, он долго не мог устроить ноги, поворачивался то так, то эдак, но все равно почти не спал. Постоянные пробуждения от боли в затекших мышцах перемежались кошмарами. В конце концов, приняв позу младенца в утробе матери, он ухитрился задремать, но лишь до тех пор, пока поезд с резким толчком не остановился у следующей станции. Тогда монах сел в позу лотоса, согнув плечи и упершись бритой макушкой в железный потолок. Он пытался отрешиться от окружающего мира, от своих мыслей, от всего… Резкая боль в спине вернула его к действительности. Вздохнув, он снова лег на полку и наконец отключился, не просыпаясь, даже когда кондуктор, проходя по вагону, задевал свисавшие ноги.

Дождь в Сибате начался ночью, как раз в тот момент, когда дедушка Сугимото умер во сне. Новость достигла храма в шесть утра, когда Тэйсин мыл и выскребал деревянную ванну, чтобы успеть наполнить ее горячей водой к приезду священника из Камакуры. Ванну действительно пора чинить, думал он, Кэйко права. Мысли его прервал Конэн, прибежавший с печальной вестью из дома Сугимото.

Небо было темным, как дно закопченной кастрюли. Мисако вела машину по дороге, ведущей к станции Ниицу. Унылый дождь смыл и размазал чудесные краски весны, пройдя словно грубой щеткой по непросохшей акварели. В семь часов Кэнсё уже ждал на платформе, растрепанный и помятый, с опущенной головой и черными сумками в обеих руках. Мисако увидела его первая и была потрясена, насколько уязвим, оказывается, ее друг и мудрый наставник. Увидев ее, он улыбнулся, но провалившиеся глаза как-то не вязались с этой улыбкой.

Мисако попыталась подбодрить монаха.

— Вы, наверное, очень устали, — заметила она, — но ничего страшного, Тэйсин уже готовит в храме горячую ванну и завтрак. Может, и дождь скоро кончится… — Она с недоверием взглянула на небо. — Все будет хорошо, вот увидите.

Однако в храме их ждало разочарование. Тэйсин объявил, что ехать не может. Смерть одного из прихожан означала для настоятеля храма несколько дней, заполненных разнообразными хлопотами. Пренебречь своими обязанностями толстяк никак не мог.

— Тогда и мы останемся, — насупилась Мисако.

— Ничего страшного, поедем в другой раз, — поддержал ее Кэнсё.

— Нет, — покачал головой Тэйсин. — Ничто не случается просто так. Видно, я уже сделал все, что мог. Теперь вы должны исполнить свой долг, а я — свой. — Было ясно, что отступать монах не намерен. — Кэнсё-сан, ванна вас ждет, — поклонился он. — Мисако-сан, если вас не затруднит помочь мне с завтраком, все будет готово через двадцать минут.

Мисако вздернула брови. Ну и ну! Прежний Тэйсин сейчас сидел бы и причитал, ломая руки, а этот как ни в чем не бывало отдает приказы. Изумленно покачав головой, она послушно последовала за настоятелем на кухню.

Кэнсё пришлось снова скорчиться, но на этот раз хотя бы в горячей воде. Уткнувшись подбородком в колени, он с наслаждением ощущал, как боль в изломанных суставах растворяется и уходит. Кожа горела, приобретая темно-розовый оттенок, бритую голову он повязал полотенцем, чтобы защититься от жара. Вздохнув, монах закрыл глаза. В голове сами собой складывались строки и будто плыли, лениво извиваясь, во влажном душном воздухе:

Весенние сны

Придут иль прочь улетят

Милостью ветра.

Выехали они лишь в двенадцатом часу. Урна с прахом Кику-сан осталась в погребальной комнате за алтарем. Было решено, что сразу везти ее неразумно, сначала нужно отыскать семью Хомма.

На случай успеха в поисках Мисако захватила с собой бутылку хорошего сакэ в подарочной коробке и красивую жестяную банку рисового печенья. Тэйсин уложил в машину все приготовленные заранее коробки с едой, включая свою. Долгая дорога и свежий морской воздух прибавят путешественникам аппетита, рассудил он. В заключение монах передал Мисако пакет, завернутый в хлопчатобумажный платок цвета индиго. Проводив поклоном автомобиль, выезжавший из ворот храма, он сразу пошел к алтарю семьи Танака и зажег палочку сэнко перед портретом Учителя. Молитву прервал телефонный звонок, донесшийся из кухни.

«Прошу простить меня, — поклонился монах фотографии, — я должен заняться делами храма».

Смахнув слезу рукавом кимоно, он, тяжело переваливаясь, побежал на кухню.

Шоссе номер семь тянулось блестящей черной полосой под сплошными струями дождя. Машин на дороге почти не попадалось, как и крестьян на мелькавших прямоугольниках рисовых полей. То здесь, то там мелькали вывешенные полосы ткани в виде больших ярко раскрашенных карпов, напоминая о предстоящем Дне мальчиков. Глубоко вдыхая холодный влажный воздух, Кэнсё то и дело протирал запотевшее ветровое стекло, чтобы видеть дорожные указатели. Никто не произнес ни слова до самого Мураками, где Кэнсё, развернув карту, дал указание Мисако свернуть в конце квартала налево. Торговая улица была заполнена зонтиками, подпрыгивавшими в такт шагам. Внезапно дома и асфальт закончились, впереди лежала длинная полоса пляжа.

— Боюсь, что трассу через горы еще не достроили, — с сожалением заметил монах, — так что придется нам свернуть и ехать по старой дороге вдоль берега. Когда объедем гору, повернем по указателю направо и снова окажемся на седьмом шоссе.

Ухабистая грунтовая дорога соединяла редкие рыбацкие деревни. Мисако вела машину медленно, вглядываясь сквозь пелену дождя. Слева мелькали скалы, нависавшие над серой полоской моря, и низкие, искривленные постоянным ветром сосны, с которых взлетали и парили в воздухе, несмотря на дождь, бурые ястребы.

— Совсем как картина на свитке, правда? — прошептал Кэнсё.

— Да, — тихо ответила Мисако, вдруг осознав, что будет вспоминать эту дорогу еще очень долго.

Время от времени машина ныряла в туннели с черными блестящими стенами, раз чуть не столкнувшись с грузовиком. Водитель высунулся из окна и, улыбнувшись Мисако, знаками показал, чтобы она подала назад. Пришлось остановиться на самом краю дороги, так близко от полосы прибоя, что до машины долетали хлопья пены.

Мисако вдруг ощутила на плече руку Кэнсё.

— Нам обязательно нужно побывать здесь еще раз, в хорошую погоду, — улыбнувшись, сказал он, тут же вспомнив, что скоро окажется очень далеко.

Улыбка его угасла, глаза потемнели, и он молча откинулся на спинку сиденья.

— Мне кажется, у вас есть плохие новости для меня, Кэнсё-сан, — заметила Мисако. — Почему вы молчите?

— Не такие уж плохие… — ответил он с деланной улыбкой.

— Тогда скажите, я могу слушать и вести машину.

— Пожалуйста, — взмолился он, — позвольте мне рассказать на обратном пути.

— Вы больны?

— Нет, что вы, ничего подобного… Потом, хорошо?

— Хай, я понимаю.

Они надолго замолчали. Снова выехать на скоростное шоссе удалось лишь около часа дня. Дождь почти перестал, в небе стали появляться голубые просветы, а дорога теперь тянулась вдоль горных склонов, сплошь покрытых зеленью с яркими белыми вкраплениями цветущих диких вишен. Съехав с шоссе, согласно плану Тэйсина, перед городом Ивафуне, путешественники снова свернули и вернулись немного назад вдоль побережья по другой проселочной дороге, такой же ухабистой, как и первая. Впереди показалась огромная скала, похожая на окаменевшего гиганта, который защищал прилепившуюся у подножия рыбацкую деревушку.

Проехав скалу, Мисако остановила машину. Здесь все было серо-желтым, одноцветным, если не считать голубого кимоно молодой девушки, которая развешивала на бамбуковых шестах гирлянды водорослей.

Деревня Нэйя представляла собой два ряда побитых морем и ветром домишек, разделенных узкой дорогой, глубоко врезавшейся в песчаную почву. Шаткие деревянные каркасы едва держались, и для устойчивости на крышах были навалены тяжелые камни.

— Словно другой мир, — прошептала Мисако.

— Скорее, другая эпоха, — поправил Кэнсё.

— Что-то мне здесь не нравится… — поежилась она. — Что будем делать?

Священник сложил карту.

— Давайте попробуем найти магазин и спросим там кого-нибудь. Хорошо бы здесь оказался храм, тогда моя лысая голова наверняка нам пригодится.

Мисако кивнула.

— Хорошо, тогда я поеду медленно и буду смотреть направо, а вы налево…

Судя по виду домов, все они были построены из деревянных обломков, прибитых к берегу. В конце улицы Кэнсё углядел нечто вроде крошечной бакалейной лавки. Людей вокруг видно не было. Дорога кончилась, вновь сменившись рыхлой, белесой от соли землей с вкраплениями песка.

— Как холодно, — пожаловалась Мисако, поднимая воротник плаща. — И это называется май?

Кэнсё, опустив плечи, засунул руки глубоко под мышки. Подойдя к магазинчику, путешественники заглянули сквозь стеклянную дверь. Здесь, похоже, торговали всем, чем угодно. Повсюду на полках, на прилавке, на полу лежали и даже свисали с потолка разнообразные товары: продукты, напитки, сладости, игрушки, письменные принадлежности, отрезы ткани, посуда, все виды одежды и обуви.

— Вы заходите и попробуйте узнать о семье Хомма, — распорядилась Мисако, — а я пройду назад по дороге и спрошу ту девушку на берегу.

Кэнсё удивленно выпрямился.

— Какую девушку?

— Там, в начале улицы… Вы разве никого не заметили?

— Нет, ни единой души, с тех пор как мы приехали. Вы уверены, что там была девушка?

Мисако рассмеялась, глубоко засунув руки в карманы.

— Ну конечно уверена! Ну, я пошла.

— Я пойду с вами, — забеспокоился он.

— Нет, не надо, вид незнакомого мужчины может испугать ее. Ну пожалуйста, отпустите меня! Встретимся позже. Здесь не то место, где можно потеряться.

— А что, если это деревня призраков? — пошутил Кэнсё, отодвигая стеклянную дверь. — Простите, здесь есть кто-нибудь? — громко спросил он.

— Хай! — отозвался голос из-за потрескавшейся сёдзи.

Оттуда выглянула молодая женщина с пухлым младенцем на руках, жевавшая печенье. При виде посетителя она изумленно вытаращила глаза, едва не подавившись.

— Вы монах?

— Хай, бродячий монах, — улыбнулся Кэнсё, складывая ладони в молитвенном жесте, — а еще монах, который ищет семью по фамилии Хомма. Живут здесь такие?

— О да! — ответила женщина, поворачиваясь и отдавая младенца старухе, сидевшей за котацу.

Та приветливо кивнула незнакомцу, отложила недоеденный мандарин и приняла дитя на руки. Молодая женщина вышла из комнаты, ступив через порог прямо в пластиковые сандалии. На ней были темные брюки и стеганый жакет от кимоно поверх свитера. Подойдя к стеклянной двери, она ткнула пальцем направо.

— Здесь две семьи Хомма, вам какая нужна?

— Я точно не знаю… — смутился священник.

— Одна живет в третьем доме по правой стороне, а другая — в последнем по левой.

— Аригатоо годзаимас, — поклонился он с вежливой улыбкой. — Теперь я обязательно их найду, если, конечно, кто-нибудь дома. А то пока я не видел никого, кроме девушки на берегу.

— Сегодня очень холодно, так что все дома и пьют чай, не беспокойтесь, — заверила женщина и смущенно захихикала, прикрыв рот ладонью. — О, простите, я сразу не догадалась предложить… Заходите к нам, выпейте чашечку, согреетесь.

— Спасибо, вы очень добры, — снова поклонился Кэнсё. — Если не найду никого, обязательно зайду к вам.

— Постойте, я лучше сейчас вам налью, — настаивала женщина. — Заходите, мы не так часто видим у себя монахов. Моя бабушка будет рада познакомиться…

Священник, разувшись, прошел в жилую комнату и присел на высокий порог. Старушка снова с улыбкой кивнула. Кэнсё улыбнулся в ответ.

— Добрый день, бабушка.

— Хай, — кивнула она, все так же улыбаясь и качая младенца.

— Сколько вам лет, бабушка? — спросил он.

— Вы такой высокий… — захихикала она.

— Бабушка! — громко окликнула ее молодая женщина. — Святой отец спрашивает, сколько вам лет!

— Восемьдесят три. — Старушка снова захихикала.

Младенец сморщил личико и заревел. Женщина подхватила его на руки, передав монаху чашку чаю.

Кэнсё задумчиво отхлебнул чай. Восемьдесят три… всего на три года моложе Кику-сан.

— Вы всю жизнь здесь живете? — спросил он у старухи, стараясь говорить погромче.

Ответила молодая:

— Бабушка приехала в пятидесятом, когда мой отец открыл здесь магазин. Родилась она неподалеку, в горах.

— А соо… — Кэнсё вежливо улыбнулся, подумав, что пора уходить.

Мисако сразу свернула с дороги, предпочитая идти по берегу. Закинув сумочку за спину и отворачивая лицо от ветра, она пошла между домами. Песок был серый и плотный от дождя, туфли оставляли на нем цепочку следов с четким рельефным рисунком. Небо расчистилось уже во многих местах, и снопы солнечного света, словно божественные прожектора, озаряли слепящим блеском отдельные участки моря. Волны сердито били в борта рыбачьих лодок, лежащих на песке кверху дном. Мисако прошла последний дом, но на берегу уже никого не было, и, как ни странно, бамбуковых шестов тоже. Она внимательно осмотрела песок — никаких следов. Ничего.

Последний дом с закрытыми ставнями напоминал серую невзрачную коробку. Мисако не сразу заметила на пороге старика, настолько он сливался со всем окружающим. Куртка и брюки буровато-серого оттенка, серая, как пепел, кожа, седые короткие волосы. Старомодные очки в тонкой металлической оправе едва держались на крошечном носу. Когда старик двинулся навстречу, у Мисако по непонятной причине вдруг сильно забилось сердце. Он шел враскачку на кривых ногах, придерживая очки пальцем, и шевелил губами, но ветер уносил все слова прочь. Наконец она расслышала:

— Девушка! Вы кого-то ищете? Заблудились? — Голос был грубый, с хрипотцой.

— Извините, — поклонилась Мисако. Она откинула растрепанные волосы от лица. — Я тут недавно видела девушку, она развешивала водоросли… Вы не знаете, куда она пошла?

Старик подозрительно прищурился.

— Водоросли? Не может быть, кто станет их развешивать в такую погоду. Какая девушка? Вы, должно быть, ошиблись.

— Да, наверное, — выдавила Мисако, начиная понимать.

Видение, снова видение. Кто была та девушка — Кику-сан в прошлом? Конечно, кто же еще… Потрясенная, она ощутила приступ дурноты.

— Простите, это ваш дом? Тогда, наверное, ваша фамилия Хомма…

Слова ее оборвались. Мисако пошатнулась и осела на песок.

— Эй! Что с вами? — воскликнул старик. Очки свалились с носа, он нагнулся за ними, потом повернулся к дому, размахивая руками. — Ои! Дзиро! Дзиро-кун! — выкрикивал он, обращаясь к молодому человеку, который выбежал из дома. — Йо! Сюда! Я вышел узнать, что ей надо, а она вдруг упала…

— Похоже, у нее обморок, — сказал молодой человек, трогая лоб лежащей Мисако. — Надо отнести ее в дом.

Подняв женщину, Дзиро двинулся, тяжело ступая по песку. Дед ковылял сзади, что-то бормоча и качая головой.

Мисако лежала на татами, под головой у нее была подушка, набитая гречневой соломой. Какая-то женщина заботливо укрывала ее одеялом. Мисако попыталась сесть, но женщина не дала.

— Тихо, тихо, лежите, все в порядке. Сейчас я принесу чай.

Лицо женщины было нечетким, словно размытым, комната медленно вращалась перед глазами. Мисако зажмурилась. В ушах стоял шум прибоя.

Здесь жила Кику, подумала она и снова попыталась сесть, открыв глаза. Лицо женщины стало четче. Ее смуглая кожа туго обтягивала высокие скулы, совсем как у мумии, которую Мисако видела в музее возле вокзала Уэно, но веселые морщинки вокруг глаз говорили о жизни и улыбках. Юноша крепкого сложения стоял на коленях позади матери, растерянно приоткрыв рот. Старик сидел у закрытого окна, скрестив ноги, с сигаретой и недовольно хмурился. С потолка свисала голая электрическая лампочка.

— Госпожа, — обратилась к Мисако женщина, — вам стало плохо на берегу, когда вы разговаривали с моим отцом. Сын принес вас в дом. Как вы себя чувствуете?

— Спасибо, уже лучше, — тихо произнесла Мисако. — Простите, что причинила вам столько хлопот.

Мать велела сыну принести чай, но он не двинулся с места. Его глаза были прикованы к Мисако.

— Вы хотите есть? — спросила женщина. — Когда вы ели в последний раз? Может быть, у вас голодный обморок?

— Да, должно быть, — смущенно пробормотала Мисако.

Старик у окна вдруг сердито фыркнул.

— Кто вы? — резко спросил он. — Мы вас не знаем. Откуда вам известно мое имя?

— Одзи-сан![5] — укоризненно воскликнула женщина. — Дайте госпоже прийти в себя. Дзиро! Ты что, не слышал? Быстро неси чай!

Мисако с трудом откинула одеяло и села на колени.

— Нет-нет, ваш отец прав! Я должна все объяснить.

— Хорошо, только сначала поешьте и выпейте чаю!

— Спасибо, не беспокойтесь, — спохватилась Мисако. — У меня есть еда в машине, там, на дороге… Я приехала с другом, он монах. Мы разделились: он зашел в магазин, а я пошла вдоль берега. Сейчас он, наверное, меня ищет…

— А соо, — кивнула женщина и повернулась к сыну. — Дзиро, сбегай на улицу и найди сэнсэя! Скажи, что госпожа здесь.

— О да, пожалуйста, — улыбнулась Мисако. — И попросите его принести коробки с едой из машины. Вы не возражаете, если я поем здесь? Мне сразу станет лучше.

— Дозо, конечно, как хотите. Дзиро, ты слышал? Беги скорее, а я пока подам чай.

Дзиро наконец закрыл рот и пулей выскочил в дверь. Мисако низко поклонилась хозяевам.

— Мне так стыдно, что я побеспокоила вас…

Старик небрежно махнул рукой с зажатой сигаретой.

— Ничего страшного, хотя я, конечно, здорово перепугался, когда вы свалились. Вы не обращайте на меня внимания, я всегда ворчу, дочка так меня и прозвала — старым ворчуном. — Он оглушительно захохотал. — Но все таки… откуда вы узнали мою фамилию?

Мисако снова поклонилась.

— Еще раз извините… Мне сказала одна ваша родственница.

— Вот как? — Женщина вошла в комнату с чайником на пластиковом подносе.

— Это длинная история, — вздохнула Мисако, покраснев, — мне даже немного неудобно ее рассказывать… — Она повернулась к мужчине, сидевшему у окна. — Речь идет о давно умершей женщине… возможно, она была сестрой вашего отца. Сейчас ей было бы, наверное, лет восемьдесят пять или восемьдесят шесть.

Господин Хомма втянул воздух, издав резкий свистящий звук.

— Сестра отца? У моего отца было четыре сестры. Трое умерли, а последняя живет здесь, дальше по улице, ей уже за девяносто.

— Ту, о которой я говорю, звали Кику. Она уехала в Сибату еще девочкой, лет в двенадцать, и жила у родственников по фамилии Номура.

— Хорр! — воскликнул старик в сером. — Надо же! Да, я слышал что-то такое в детстве. Одна сестра уехала, это правда. Хай! Уехала и не вернулась. Отец говорил, убежала.

— Нет, — покачала головой Мисако. — Кику-сан не убежала, она утонула в пруду семьдесят лет назад. Ее останки нашли в прошлом году после большого тайфуна.

— Как же узнали, чьи останки, через столько-то лет? — недоверчиво спросила женщина.

— По дефекту черепа, — объяснила Мисако. — У девушки не было одного уха.

— Соо ка? И это припоминаю… Значит, говорите, утонула? А вы-то откуда все знаете?

— Мой дед был священником в буддийском храме Сибаты. Он недавно умер, но хотел, чтобы прах девушки вернули ее семье. Вот почему мы приехали.

Женщина понимающе кивнула, закусив губу.

— А соо ка! Значит, тетка отца, из нашего дома… Трудно поверить!

В комнату ворвался Дзиро, ведя за собой монаха гигантского роста, нагруженного свертками. Лицо Кэнсё осунулось от волнения.

— Входите, обо-сан, добро пожаловать! — поклонился старик. При виде духовного лица он сразу подобрел. — Тут молодая госпожа рассказывает нам очень странную историю об одной потерянной родственнице.

Женщина торопливо оглядела комнату, одновременно поправляя волосы.

— Маа! Одзи-сан, подайте же святому отцу подушку! Дзиро, скорее накрывай на стол, чтобы гости могли поесть.

— Пожалуйста, не беспокойтесь… — начал Кэнсё, но подушки уже появились.

Усевшись, Мисако робко протянула хозяевам подарки.

— Маа, какая роскошь! — воскликнула женщина. — Аригатоо годзаимас! Наш скромный дом недостоин такой щедрости.

— Нам очень стыдно дарить такую малость, — опустила глаза Мисако, — и еще больше стыдно, что побеспокоили вас.

— Хорр! — вдруг снова воскликнул старик. — Сестра отца, надо же!

— Одзи-сан! — одернула его дочь. — Вы даже не поблагодарили гостей за чудесные подарки!

Хозяин смущенно почесал голову и отвесил неловкий поклон.

— Хай, спасибо! — После чего продолжал недоверчиво качать головой.

Женщина поставила банку с печеньем на полку, где хранились посмертные таблички, старые фотографии и прочие памятные вещи — полка заменяла в этом бедном доме семейный алтарь. Затем она зажгла курительную палочку, позвонила в крохотный колокольчик и, сжав вместе ладони, произнесла краткую молитву.

— Мой муж тоже утонул, шесть лет назад, — объяснила она, поворачиваясь к гостям. — Его тело так и не нашли. Такая, видно, карма у рыбаков.

Мисако и Кэнсё поклонились, выражая соболезнования.

— Спасибо, — поклонилась в ответ хозяйка.

В комнате наступила тишина, нарушаемая лишь грохотом прибоя, доносящимся снаружи. Погибшая девочка хорошо знала эти звуки, подумала Мисако.

— Хорр! Так просто не бывает! — Старик все никак не мог успокоиться.

Впрочем, наверное, глухой на одно ухо и шум прибоя слышит по-другому… Мисако потихоньку прикрыла правое ухо ладонью и прислушалась, тут же поймав взгляд монаха. Было ясно, что он думает о том же самом.

— Маа! — вдруг радостно воскликнула женщина. — Дух Папы будет счастлив, что у нас в доме есть такое замечательное сакэ!

— Хай! А дедушка будет счастлив его выпить, — расплылся в улыбке Дзиро.

32

Утром в День мальчиков Фумико преподнесла Хидео огромного карпа из яркого шелка. «Пусть развевается над нашим домом, когда родится сын!» — сказала она.

Хидео лишь улыбнулся и слегка шлепнул жену по круглому заду. По очень круглому — Фумико округлилась со всех сторон.

— Беременные женщины всегда так толстеют? — спросил он позже мать.

— Бывает по-разному, — ответила она. — Осталось шесть недель до срока… Наверное, мальчик будет крупный.

— Ну почему вы обе так уверены, что будет мальчик? — не выдержал сын. — Ты поосторожнее, а то родится девочка, и меня все знакомые засмеют!

— Да нет, мальчик, и не сомневайся! — уверенно улыбнулась она.

Хидео озадаченно пожал плечами и вышел прогуляться под весенним майским солнышком. Однако его слова гвоздем засели в материнском сердце. Матушка Имаи весь день ходила сама не своя. Мальчик, только мальчик! Как потом смотреть в глаза сестре, если родится девочка, да еще в год Огненной Лошади! Мало она натерпелась насмешек за то, что покорно уступила свою спальню и перебралась вниз. Сестра не хотела слушать никаких доводов, не желая понять, что спать внизу на самом деле удобнее.

Даже музыкантша на уроке пения осуждающе подняла нарисованные брови.

— Так мне не приходится спускаться по лестнице, когда ночью нужно выйти, — объясняла матушка Имаи. — Даже удивительно, как я за столько лет не додумалась перебраться вниз.

— А как у вас складываются отношения с новой невесткой? — с подозрением спросила учительница.

— Просто превосходно! — воскликнула госпожа Имаи. — Гораздо лучше, чем с Мисако. В доме теперь не так скучно. Маа! Фумико такая веселая, любит пошутить. И Хидео изменился к лучшему, уж это точно. Боюсь только, не запустил бы он свою работу. Раньше то и дело оставался допоздна, а то и на ночь, а теперь…

— Что ж, неплохо, — усмехнулась музыкантша, раздавив окурок в пепельнице. — Итак, начнем наш урок?

Женщины сели на колени и принялись обсуждать, чем займутся сегодня. Затем учительница начала наигрывать мелодию на сямисэне, в то время как госпожа Имаи устанавливала ноты на низком пюпитре.

— Начнем, пожалуй, вот с этого, — указала она на пассаж, который не получался у нее на прошлом уроке.

— Хай, — кивнула учительница и стала перебирать струны, напевая первый куплет.

Госпожа Имаи попыталась повторить, сбилась, снова начала и снова сбилась.

— Еще раз! — Музыкантша повторила введение. — Итак… Ити, ни, но!

Сидя на пятках и придерживая очки, сползавшие на кончик носа, бедная матушка Имаи пыталась повторить куплет раз за разом. Наконец на третьей строчке учительница присоединилась к ней, чтобы задать темп. Увлекшись пением, они не слышали, как Фумико спускалась по лестнице, и заметили ее лишь в дверях. В ночной рубашке и неряшливо наброшенном кимоно, кое-как подвязанном красным кушаком поверх выпирающего живота, невестка стояла, протирая сонные глаза, наполовину скрытые под водопадом распущенных черных волос.

— Доброе утро, — поклонилась учительница с улыбкой, думая про себя, какая дорогая куртизанка могла бы получиться из этой женщины.

— Доброе утро, — ответила Фумико. — Вы извините, что я стою, но в моем положении… — Она коснулась рукой своего огромного живота.

— Надеюсь, мы тебя не потревожили? — робко спросила матушка Имаи.

— Я вообще почти не спала, — пожаловалась невестка. — Этот мальчишка все время брыкается, не терпится ему наружу.

— Когда срок? — поинтересовалась музыкантша.

— В середине июня, — вздохнула Фумико.

— Маа! Еще так долго, а вы такая большая… Неужели близнецы?

— Близнецы? — переспросили хором свекровь с невесткой, в ужасе переглянувшись.

Старушка серьезно кивнула.

— В наше время такое случается все чаще, — уверенно сказала она. — Одна моя знакомая в прошлом году родила близнецов. Такая же была большая, и как раз за месяц до родов.

— Да нет, — отмахнулась матушка Имаи, — в нашей семье близнецов отродясь не бывало. Не может такого быть!

— Как знать… — пожала плечами музыкантша.

Фумико расхохоталась.

— А вдруг будут два мальчика? Вот это здорово! Или вообще три…

— Не говори глупости, Фумико, — одернула ее матушка Имаи и тут же покраснела.

Она где-то читала, что близнецы чаще родятся у темпераментных пар. Это уж точно относилось к ее сыну и новой невестке. Даже несмотря на поздний срок беременности, они чем-то таким по ночам занимались, причем, судя по доносящимся звукам…

Матушка Имаи взяла с пюпитра ноты и принялась ими обмахиваться. В комнате внезапно стало очень душно.

— Знаете, сэнсэй, — начала она, — может быть, мы отменим сегодня урок? Лучше пойдемте в столовую, и я подам свежий чай. Фумико плохо спала ночью, ей нужно отдыхать, и наша музыка…

— Хай, понимаю, — кивнула музыкантша и стала укладывать инструмент. — Можно перенести уроки на более поздние часы. По средам я свободна после обеда.

Фумико капризно надула губы.

— А потом, когда родится ребенок? — недовольно спросила она. — Ему нужно будет спать и днем. Так что, если вы не возражаете, уроки вообще лучше пока отменить. Мне очень неудобно, мама, но иначе и вправду не получится.

Учительница подняла руку в знак согласия.

— Понимаю, понимаю. Фумико-сан совершенно права. Уроки лучше временно отменить.

Бедная матушка Имаи нервно потирала руки.

— Да, наверное… Можно снова начать через несколько месяцев. Фуми-тян, ты ложись еще поспи, а мы больше не будем шуметь. Попьем тихонько чаю. Я тебе тоже принесу чашечку, хочешь? Или чего-нибудь еще?

— Ну разве что кусочек хлеба с медом… Спасибо, мама. — Фумико одарила старушек улыбкой и, тяжело ступая, двинулась вверх по лестнице.

— Бедняжка, последний месяц всегда самый тяжелый, — сочувственно заметила музыкантша, закуривая сигарету.

Матушка Имаи поставила поднос на обеденный стол и налила кипятку в чайник.

— Сэнсэй, а если у Фумико близнецы, разве доктор не сказал бы?

Старушка задумчиво выпустила струю дыма в потолок.

— Он и сам может не знать. Нужно внимательно слушать, одно сердце бьется или два. Попросите его проверить более тщательно.

Ночью матушка Имаи не заснула ни на минуту, все ворочалась и ворочалась. На следующее утро она взяла такси и отправилась к сестре, испытывая непреодолимую жажду поделиться с кем-нибудь страхами. В конце концов, для чего существуют родные сестры?

— Близнецы, вот еще новости! — фыркнула сестра. Сверкая золотыми кольцами, она бросила два кусочка сахара в чашку с английским чаем. — Маа! Как у кошек или собак.

Матушка Имаи робко помешивала чай, скорчившись на краешке стула.

— Не говори так! Может быть, Фумико просто родит здорового крупного ребенка. А близнецы… в конце концов, что в них такого страшного… Где один мальчик, там и два. Я помогу…

— Два мальчика! — Сестра, у которой было лишь две девочки, громко рассмеялась. — Сама послушай, что несешь! Твоя новая невестка совсем тебя с толку сбила. То, что у тебя сын, еще не означает, что внуки обязательно будут мальчиками. Никто ничего заранее не может знать. А откуда вообще эта дурацкая идея про близнецов?

Матушка Имаи вздохнула.

— Фумико остался месяц, а она уже очень большая. Учительница музыки посмотрела и сказала, что могут быть близнецы.

— Вообще, гейша второго класса кое в чем должна разбираться… Но почему вдруг мальчики? Запросто могут быть две девочки!

Последнее соображение явно привело сестру в восторг.

— Представляешь? Не одна Огненная Лошадь, а сразу две!

Несчастная госпожа Имаи почернела лицом, уронив руку с чашкой.

— Маа! Какой ужас!

— Такое бывает, что поделаешь, — надменно пожала плечами сестра. — Ну и поделом им! Не надо было Хидео так поступать с женой. Она такая милая, а он… Ха! Вот когда Мисако посмеется! Представляешь? Две огненные лошадки устроят им такое…

Лицо госпожи Имаи пылало от ярости.

— Как тебе не стыдно! — выкрикнула она. — А я-то, дура, явилась к родной сестре за утешением! Ты всегда ненавидела меня за то, что у меня Хидео, а у тебя только девочки…

— Что-о? — взвилась сестра. — Да по мне так лучше совсем не иметь детей, чем такого законченного эгоиста, как твой сынок! — Она наклонилась и понизила голос: — Ну как ты не хочешь понять, что я хочу тебе только добра. Маа! Зачем говорить глупости? Ребенок еще не родился, а ты уже икру мечешь…

Госпожа Имаи вскочила на ноги и схватила сумочку.

— Ноги моей больше не будет в этом доме! Если захочу с кем-нибудь поговорить, то лучше с Фумико. Теперь она член моей семьи. Хидео, Фумико, мой внук и все другие дети, которые родятся.

Заливаясь слезами, она побежала к выходу, оттолкнув служанку, которая хотела помочь гостье обуться.

— Стой, онее-сан,[6] — кричала вдогонку сестра, с детства не переносившая ее слез. — Стой! Я была не права! — Но матушка Имаи уже не слышала ее.

Каждый звук, каждый запах, все ощущения, испытываемые Мисако в деревне Нейя, были по-прежнему с ней. Она носила их, как ткани бесчисленных кимоно, как оболочки луковицы, которые можно снять одну за другой и рассмотреть на свет, попробовать, оценить, прежде чем уложить аккуратно, слой за слоем, в потайное хранилище самых дорогих воспоминаний. Она собиралась заняться этим на обратном пути в Токио, но вагон был настолько переполнен, что люди толпились даже в проходах, и сосредоточиться было невозможно. Очередь в вагон-ресторан растянулась чуть ли не на весь поезд. Некоторые безбилетники ухитрились занять столики и беспрерывно заказывали еду и напитки, чтобы ехать дальше. В воздухе висело напряжение и сигаретный дым.

К тому моменту, как Мисако вышла на перрон, утонув в сутолоке и шуме вокзала Уэно, голова у нее раскалывалась. При виде длинной очереди ожидавших такси молодая женщина чуть не разрыдалась от досады. В квартиру она вошла, буквально валясь с ног от усталости.

— О нет! — сказала она, когда дверь открылась и наружу вырвались взрывы смеха и все тот же сигаретный дым.

Сатико принимала гостей, и среди прочих французского посла с супругой. Они зашли в квартиру выпить шампанского перед ужином в ресторане, который был заранее заказан. На кофейном столике стояли многочисленные бутылки, а также блюда с фруктами и лучшим французским сыром. Мужчины при виде Мисако любезно вскочили с дивана, меж тем как она остановилась перед ними в дверях, словно перед взводом солдат, приговоренная к расстрелу. Впрочем, французские слова, которыми ее тут же осыпали, били не хуже пуль. Даже миниатюрная, изящная японская жена французского бизнесмена, казалось, напрочь забыла родной язык.

Желая больше всего на свете добраться до постели, Мисако тем не менее постаралась проявить вежливость и присела на диван рядом с тоненькой японкой. Она надеялась обменяться с ней хотя бы двумя словами, но женщина лишь сверкнула белозубой улыбкой и сообщила, что живет во Франции так долго, что предпочитает французский.

— А соо… — робко кивнула Мисако.

Сатико старалась как могла переводить, но толку было мало. Мисако лишь молча сидела, держа в руке бокал. Шампанское было кислое, било в нос и щипало язык. Ну почему Сатико так его любит? И зачем ей этот вонючий сыр? В детстве в родной Ниигате они никогда не ели сыра, а когда взрослые говорили, что от иностранцев пахнет маслом и сыром, то вовсе не хотели сделать комплимент. Мисако с гораздо большим удовольствием отведала бы маринованной редьки, которую привезла из Ниигаты, а вместо шампанского выпила чашечку теплого сакэ, но не скажешь же этого подруге!

К счастью, пытка продолжалась недолго. Через двадцать минут шумная компания вывалилась в дверь, и Мисако осталась одна. Помыв посуду и убрав еду подальше от кошек, она стала прибираться в гостиной. Собой удалось заняться лишь к десяти часам. Включив воду в ванной, Мисако, как всегда, скривилась при виде многочисленных флаконов и склянок с ароматными маслами и пеной. Почему иностранцам так нравится все пенистое и шипучее? — спрашивала она себя, вдруг осознав, что лавировать между двумя мирами больше не в силах.

Лишь нежась в горячей воде, Мисако наконец смогла вновь пережить в памяти события последних дней. Запертая изнутри ванная комната была достаточно надежным местом, где мысли и воспоминания могли течь свободно.

По пути в дом, где жила родная сестра пропавшей Кику-сан, старый Хомма предупредил:

— Не ждите, что она много вспомнит. Столько лет прошло, да и возраст, сами понимаете. В последнее время она даже не всех узнает. В прошлом месяце спрашивала, кто я такой.

Старая женщина сидела на татами, закутавшись в несколько слоев шерстяных кимоно и шалей. Она казалась очень маленькой, не больше десятилетней девочки. Длинные пряди белоснежных волос были заправлены за уши. Господин Хомма представил гостей, они поклонились и уселись на пятки в формальной позе перед старушкой. В ответ она вежливо кивнула сморщенным обезьяньим личиком, которое время и солнце совместными усилиями исчертили тысячами глубоких борозд.

Хомма стал громко объяснять, кто эти люди и зачем приехали. Она слушала его, по-прежнему вежливо улыбаясь, но с пустыми глазами, словно кукла, украшавшая парадную нишу, и, похоже, не понимала ни слова, но лишь до тех пор, пока старик не произнес имя Кику.

— Кто? — переспросила она, слегка приподняв подбородок.

— Кику-сан, ваша сестра, которая давно пропала!

— Нас было четыре сестры, — проговорила она тоненьким голоском, похожим на мышиный писк, подняла иссохшую ручку, загнув внутрь большой палец удивительно детским жестом, и снова пискнула, еще более сморщив лицо, что, очевидно, означало смех. — Четыре — несчастливое число.

— Вы помните вашу сестру Кику-сан? — настойчиво спросил Хомма, нагнувшись к самому ее лицу.

— А, нет уха… — пропищала старушка, дотронувшись рукой до правого виска. — Уехала… совсем.

— Мы знаем, тетушка! — громко сказала дочь Хоммы, погладив старушку по плечу. — Эти люди из Сибаты!

— А, Сибата… — Она подалась вперед, вглядываясь в призрачные фигуры, застывшие перед ней. — Вы знаете мою сестру?

Все еще улыбаясь воспоминаниям, Мисако вышла из ванной и направилась в спальню, где на кровати уже в ожидании разлеглись Клео и Коко. Ласково гладя кошку, она сразу вспомнила о другой, пушистой и трехцветной, с коротким хвостом, которую держали Хомма. За обедом в их доме она терлась о ноги гостей, выпрашивая подачку. Дзиро хотел прогнать животное, но Мисако не дала.

— Какая прелесть, — сказала она, почесывая кошку за ухом.

— Она приносит счастье, — усмехнулся Хомма. — Будь лодка побольше, брал бы ее с собой. Трехцветные в самый раз для рыбаков.

— Одно разорение от них! — вздохнула его дочь. — Снова ждет котят. Что с ними делать, просто ума не приложу. В деревне кошек и так девать некуда.

— Я возьму котенка, можно? — тут же подняла руку Мисако. — В храме Сибаты полно крыс, а кошки нет.

— Да берите хоть всех, — рассмеялась женщина. — Только Сибата далеко.

— Мы все равно приедем еще, привезем вам урну с прахом.

Хозяева неловко переглянулись.

— А соо ка? — проговорил Хомма.

— И привезем с собой священника из храма, — поспешно добавила Мисако. — Если, конечно, вы позволите…

Она не упомянула Кэнсё, не зная, как у него со временем, и не ошиблась. На обратном пути в Сибату он признался, что уезжает в Калифорнию.

Мисако отодвинула кошек и забралась под одеяло. Сердце ее щемило от одиночества при одной мысли о том, какой дальний путь предстоит другу. К кому теперь обратиться за советом? Вздохнув, она закрыла глаза, оживляя перед внутренним взором сцену прощания. Монах вновь стоит внизу, она на высокой ступеньке кухни, глаза их совсем рядом, полные слез. Вот ее голова вновь у него на плече, совсем как тогда… Только на этот раз Кэнсё поцеловал ее волосы и прошептал:

— Мне будет не хватать вас.

— А мне вас, — тихо ответила Мисако, и тогда его губы, слегка задев лоб и щеку, остановились напротив ее губ.

Что было бы, если… Лучше не думать. Внезапно монах отстранился и сухо наклонил голову:

— Я должен исполнить свой долг.

— Хай, — поклонилась Мисако в ответ. — Я понимаю.

Надев туфли, молодая женщина сошла с крыльца, и монах молча проводил ее до машины. Снова раскланявшись, они попрощались, и никогда еще слово «сайонара» не звучало так печально.

33

Лето 1966 года

К третьей неделе июня дни стали жаркими и влажными. Шел сезон дождей. Утренний туман в Сибате лежал так плотно, что Конэн, направляясь к звоннице, казалось, плыл, а не шагал. Даже звон колокола звучал как-то приглушенно, словно голос певца через марлевую маску.

В полях все росло как на дрожжах, и уже в пять утра окна крестьянских домов светились электрическим светом, означая начало нового трудового дня. К полудню дождь, как правило, стихал, и солнце начинало пробиваться сквозь облака, наполняя воздух мягким сиянием. Зелень полей становилась изумрудной, а черепица крыш приобретала яркий красноватый оттенок.

Тэйсин ехал на велосипеде по проселочной дороге, виляя из стороны в сторону, и с улыбкой напевал себе под нос. Серое влажное небо с яркими голубыми просветами отражалось в зеркальной поверхности рисовых полей, по которым ласковый ветер гнал легкую рябь. Повсюду виднелись согнутые спины крестьян, медленно передвигавших ноги в жидком иле. Один из них, в широкой соломенной шляпе, на секунду разогнулся и сделал приветственный жест. Тэйсин жизнерадостно помахал в ответ и с удивлением глянул на небо, откуда донеслись далекие раскаты грома.

К трем часам дождь снова лил вовсю, набирая силу. Кэйко выглянула из окна конторы, разлинованного подвижными ручейками, и пожаловалась мужу, что счет за электричество в этом году будет астрономическим.

— Занята едва лишь половина коек, а свет из-за дождя приходится жечь во всем здании.

— Ничего не поделаешь, — сказал доктор. — Зато для крестьян дождь — великое благо, по крайней мере для тех, у кого тайфун не испортил землю. Урожай в этом году нужен хороший.

— И то верно, — вздохнула Кэйко.

Мисако ждала такси у подъезда, переживая за новые туфли, итальянские и очень дорогие. Так всегда получалось, когда она отправлялась по магазинам с Сатико — покупать приходилось лишь все европейское… Где же такси? Кусты азалии возле дома больше не представляли собой роскошные холмы, переливающиеся волнами цвета. Мисако даже не успела заметить, как они отцвели, а ведь когда-то умела различить мельчайшие признаки каждого отрезка времени внутри сезона. Она вздохнула. Да, работа у Сатико здорово сушит мозги — бизнес и только бизнес.

Внезапно небо прорвалось, и крупные капли рассыпались по мостовой.

«Мои туфли!» — воскликнула Мисако, бросаясь под крышу подъезда.

Теперь придется ждать, пока дождь закончится. Ну и ладно, лучше опоздать, чем испортить такую дорогую вещь. Тридцать пять тысяч иен за туфли, подумать только! Она сразу подумала о храме, тут же почувствовав себя виноватой. Туфли красивые, спору нет, однако новая ванна для храма в Сибате стоит всего лишь вдвое дороже… Ничего, пусть молодой человек подождет, ему полезно. В конце концов, не так уж он и нужен. Еще один старший сын, а она поклялась, что никогда больше в жизни не станет жить со свекровью. Юрико притащила его на теннис, а теперь вот приходится идти вместе обедать, иначе подружки замучат упреками, уж больно им не терпится, чтобы она начала наконец новую жизнь. Мисако вздохнула. Все вроде бы хорошо, дорогая одежда, красивый мужчина, модный ресторан… а из головы почему-то все не выходит старая, прогнившая деревянная ванна в храме Сибаты.

Дождь барабанил по крыше дома Имаи и стекал по водосточной трубе, отдаваясь громким бульканьем в стенах гостиной на первом этаже. Матушка Имаи уже погасила свет и стояла в ночном кимоно, прижавшись лицом к стеклянной двери, ведущей в сад. Ей хотелось расслышать за шумом дождя сочный стук плодов, падающих со старой сливы. Дерево уже росло в саду, когда она, еще совсем молоденькая, впервые вошла в этот дом. Тогда, тоже в июне, она еще не знала, что означают эти звуки, и спросила мужа. Папа засмеялся, достал кисти и тушь и написал на листе бумаги два китайских иероглифа: «слива» и «дождь». Вместе они читались как «цую» и обозначали сезон, когда сливы поспевают и падают на землю вместе с дождем, словно увесистые яркие капли… В голову сразу пришла Фумико, спавшая наверху, — тоже большая, увесистая и очень спелая. Только бы упала удачно.

Фумико лежала на футоне и вслушивалась в стук дождя по крыше над головой. Слегка дотронувшись рукой до живота, она застонала. Все было готово. Сумка ее была заранее упакована, а свекровь уже собрала и увязала в узел все простыни и полотенца, необходимые для больницы. Вещи в прихожей, осталось только ждать. Скорее бы…

Погода в Токио стояла жаркая и душная. Фумико беспокойно заворочалась. Почему Хидео так долго не несет пить? В горле у нее пересохло, спина противно ныла, удары сердца глухо отдавались в ушах. Она закрыла глаза, стараясь думать о замечательном сыне, которого родит, но на ум приходили лишь дурацкие слова той старухи. Доктор тогда засмеялся и спросил: «Вы ходили к другому врачу?», и она призналась, что про близнецов сказала старая гейша, которая дает уроки сямисэна. «Я не вижу и не слышу никаких признаков близнецов», — рассмеялся он.

Старуха просто решила над ними подшутить, вот и все. Наверное, мальчик очень крупный, вон как брыкается. Даже больно иногда… очень больно…

Больно. Фумико вздрогнула и закусила губу. Болело сильнее, чем обычно… и это была какая-то другая боль, острая, режущая! Фумико ахнула и стала глубоко хватать ртом воздух.

— БОЛЬНО!!! — завопила она во весь голос.

В спальню, запыхавшись, вбежал Хидео со стаканом холодного ячменного отвара.

— Что случилось?

— Не знаю… Помоги мне подняться! Может, мне нужно в туалет…

Белая как мел, Фумико тяжело спускалась по лестнице, опираясь на руку мужа. На полпути вниз ее снова скрутила боль. Хидео вызвал врача и начал считать время между схватками. В три часа утра он отвез жену в больницу.

От матери Фумико знала, как проходят роды, и знала, чего ожидать. Больно должно быть, но боль проходит, как только младенец появится на свет. Но этот младенец заставлял себя ждать. Прождав несколько часов в больнице, Хидео неохотно оставил жену и вернулся домой, чтобы немного поспать и наутро идти на работу. Будда в последние дни был особенно суров.

Мать Фумико просидела всю ночь у ее постели, вытирая дочери лоб и уговаривая потерпеть. Сестры то и дело заходили в палату, проверяя, как идут дела. Фумико умоляла дать ей что-нибудь обезболивающее, но получала каждый раз лишь улыбку и очередное напоминание, что боль при родах — явление нормальное. «Принимать обезболивающее — не по-японски», — повторяли они.

В обеденный перерыв Хидео позвонил в больницу, но Фумико еще не родила. В час дня мать ушла, а еще через час врач осмотрел роженицу и объявил, что она готова. Медсестра велела ей встать и повела по коридору. Измученная, почти совсем без сил, Фумико плелась следом, таща за собой узел с простынями. Сестра посадила ее на стул, расстелила простыни, затем помогла забраться на стол. В глаза ударил ослепительный свет.

— Мама! — закричала Фумико, вся напрягшись от резкой тянущей боли. — Мамочка!

— Терпите, все будет в порядке, — уговаривала сестра, но Фумико уже не могла контролировать звуки, вырывавшиеся из ее груди.

Она увидела на мгновение лицо доктора и услышала его голос:

— Все хорошо, я уже вижу головку младенца.

Фумико зажмурилась покрепче и стала тужиться, как учила мать, напрягая все оставшиеся силы. Доктор что-то делал, и каждое его движение причиняло боль.

Внезапно до ее слуха донесся новый голос, слабый, пронзительный, которого она прежде не слышала.

— Поздравляю, — сказал доктор. — Мальчик! Отоконоко де йокатта![7]

— Как я рада, как рада… — повторяла Фумико сквозь слезы, испытывая невероятное облегчение. — Отоконоко де йокатта! Какое счастье…

Уже много месяцев она жила в постоянном страхе. Теперь все было позади. Мальчик! Она все-таки родила мальчика! Как чудесно!

Медсестра показала ей младенца, однако выглядел он совсем иначе, чем она представляла. Младенец был совсем маленький и красный, и еще… Боль не прекращалась.

— Э-э… а что у нас здесь? — озабоченно проговорил доктор, снова делая что-то болезненное. — Ага! — Повернувшись к сестре, он сказал строгим голосом: — Доктора Фудзи сюда, быстро! Мне нужна помощь.

Как и большинство матерей, Фумико очень скоро забыла, какие страдания испытывала, давая жизнь своему долгожданному сыну, но запомнила на всю жизнь тот страх, смятение и боль, доставленные ей рождением дочери, которую никто не ждал. Это был настоящий ад, ужасная пытка, еще и потому, что она понятия не имела, что происходит. Послышался голос другого врача, он просил щипцы, потом что-то еще… Потом стало совсем больно.

— Стойте! — завопила она. — Не надо!

Зачем? У нее уже есть мальчик! Зачем еще боль? Зачем это все? Неужели…

— А вот еще и маленькая девочка! — удовлетворенно произнес доктор. — Ну что ж, вам грех жаловаться, мальчика вы получили.

Фумико потрясенно молчала, и никто не произнес радостного «йокатта».

Ее отвезли на каталке в палату и уложили на койку в состоянии крайнего истощения. Через несколько мгновений она уже спала.

— Ей нужен покой и хороший уход, — сказал доктор матери. — Второй младенец выходил очень тяжело. Упрямая девица, нечего сказать, — усмехнулся он. — Ха! Год такой, что поделаешь…

Оба младенца оказались вполне здоровые, хоть и маленькие. Девочка весила всего два килограмма, мальчик — два с половиной. Матушка Имаи, появившись в больнице вскоре после родов, разразилась рыданиями. Такие волнения были не для ее хрупких нервов, потому Хидео и не позволил ей приехать раньше. Она засыпала вопросами каждую медсестру, которая проходила мимо, и все время хотела увидеть Фумико и младенцев, но молодая мать спала, а к новорожденным пока никого не допускали.

— А вы уже сообщили отцу? — спросила одна из медсестер.

Матушка Имаи так переволновалась, что и не вспомнила о Хидео. В вестибюле имелся телефон-автомат, и она уже достала из сумочки десятииеновую монету, однако, посмотрев на людей вокруг, передумала. Зачем им слышать о близнецах, о девочке… Раз никого увидеть нельзя, лучше позвонить из дома.

Пятнадцать минут на такси казались вечностью. Матушке Имаи так хотелось хоть с кем-нибудь поделиться, что она рассказала водителю, умолчав, правда, о девочке.

— А соо! — улыбнулся он. — Отоконоко де йокатта! Как себя чувствует молодая мать?

— Спасибо, хорошо, — ответила с улыбкой новоиспеченная бабушка и задумалась.

И все-таки близнецы… Сэнсэй была права. Надо ей тоже позвонить! Пожалуй, и сестре… Матушка Имаи поморщилась. Можно легко угадать, что скажет сестра: вспомнит старое поверье, что близнецы разного пола — дурной знак. Некоторые считают, что в них вселяются души несчастных любовников, совершивших двойное самоубийство. Глупые бабьи сплетни! Что за чушь! Нет, сестре ничего не надо говорить. Если она еще узнает, что девочка рождалась тяжело, сразу вспомнит про несчастливый год.

Нет, только не сестре! Прежде всего, конечно же, позвонить сыну…

Повесив трубку, Хидео сказал сотрудникам, что должен немедленно ехать в родильный дом. «Отоконоко де йокатта!» — объявил он, уже выскакивая в дверь с портфелем, даже не упомянув о новорожденной дочери.

На следующий день Фумико уже чувствовала себя лучше. Она сидела в постели, перевязав роскошные волосы лентой, и нянчила новорожденного сына. Мальчик сосал охотно и жадно, и Фумико испытывала невероятное наслаждение. Она была рождена для материнства!

С девочкой все оказалось иначе. Фумико не могла не помнить, сколько боли ей доставило это крошечное существо. Кроме того, щипцы оставили ужасные некрасивые следы на головке новорожденной. Почему она все время кричит и сжимает кулачки, будто злится на всех окружающих? Когда девочку впервые дали матери в руки, Фумико невольно испытала отвращение. Как может такое уродливое существо быть ее дочерью?

«Утки в китайских мясных лавках и то больше, чем она!» — заявила Фумико потрясенной медсестре.

Тем не менее это тоже был ее ребенок, и его надо было кормить. Однако девочка, по-видимому, испытывала к матери не больше любви, чем та к ней. Или она инстинктивно чувствовала, что ее не любят, и пыталась защищаться? Как бы то ни было, дочь Фумико наотрез отказывалась брать сосок. Она отворачивалась, отталкивала грудь и вопила как резаная. Сколько мать ни пыталась, девочка так ни разу и не попробовала материнского молока. Сестры совсем выбились из сил и наконец попробовали дать ей бутылочку, но без всякого успеха. Ребенок просто не хотел сосать.

Матушка Имаи наблюдала эту печальную картину, и сердце ее сжималось от боли. Младенец чем-то напоминал ей собственную недоношенную девочку, которой довелось жить всего несколько часов. А теперь то же самое грозило и внучке…

— Дай, я попробую! — решительно сказала она.

Фумико охотно передала свекрови бутылочку и ребенка. Матушка Имаи бережно взяла в руки крохотный орущий сверток и села с ним в кресло у окна, где принялась нежно укачивать девочку, напевая колыбельную. Через некоторое время она, не переставая напевать, осторожно провела резиновой соской по губам девочки. Так продолжалось несколько минут, а потом — о чудо! — малышка взяла соску и стала увлеченно причмокивать.

— Похоже, — усмехнулась медсестра, — она любит вас больше, чем родную мать… Теперь все пойдет легче, — добавила она, повернувшись к Фумико, — главное, начало положено.

Однако следующий раз оказался нисколько не легче. Девочка сосала всего несколько секунд, потом выплюнула сосок и зашлась в крике.

— Да что с ней такое? — в гневе воскликнула Фумико.

Ребенок заплакал еще сильнее. Новые попытки ни к чему не привели.

— Продолжайте стараться, — сказала медсестра. — У вас много молока, девочка должна приучиться сосать.

Когда молодая мать и близнецы прибыли домой из больницы, ничего не изменилось. Мальчик хорошо кушал и крепко спал. Девочка редко оставалась спокойной и решительно отвергала материнскую грудь. Однажды матушка Имаи, не выдержав, поднялась по лестнице в спальню и забрала ребенка к себе в постель. С тех пор так и повелось. Бабушка всегда была рядом с несчастной малышкой, утешала ее, баюкала, давала бутылочку. Однажды девочка во время очередной попытки ее накормить случайно нашла грудь бабушки и попыталась сосать прямо через тонкую ткань кимоно.

Матушка Имаи горько расплакалась.

— Бедная ты моя, бедная! У меня же нет молока. Твоя бабушка тебя очень любит, но никогда не сможет дать того, что тебе больше всего нужно!

34

В июле Токио превратился в гигантскую сауну. Красотки из офисов щеголяли в открытых платьицах из хлопка и носили в сумочках изящные веера. Мужчины, перекинув пиджак через плечо и ослабив узел галстука, то и дело утирали лоб белоснежными носовыми платками. Крыши отелей, украшенные цветными фонариками, превратились в открытые рестораны, где из динамиков лилась гавайская музыка, а измученные горожане могли выпить холодного пива, закусить и вдохнуть глоток-другой свежего воздуха. Повсюду, куда ни глянь, крутились вентиляторы всех форм и размеров, а люди вместо «Здравствуйте!» восклицали: «Ну и жара!»

Прогретая солнцем земля Ниигаты щедро отвечала на заботливый уход. Птицы суетились, ухаживая за потомством, за исключением кукушек, которые уже осуществили свои коварные планы и теперь беззаботно порхали над верхушками сосен, оглашая окрестности легкомысленными криками. В жаркий полдень крестьянин в поле разгибал спину, прислушиваясь к сладким напевам японского дрозда. По ночам люди сидели у открытых окон, обмахиваясь веерами, а потом засыпали под разрозненный хор лягушек, доносившийся с залитых водой рисовых полей.

В девять вечера монах Тэйсин ударил в храмовый колокол. Протяжные одинокие звуки далеко разносились в теплом ночном воздухе. Проникая через окно в гостиную, они смешивались с ароматом белых лилий, которые Кэйко несколько лет назад нашла в горах и пересадила к себе на клумбу. Супруги Итимура недавно приняли ванну и теперь, надев легкие хлопчатобумажные кимоно, отдыхали, попивая холодный ячменный чай мугитя. Среди лета в каждом холодильнике в Японии стояла бутылка из-под виски, наполненная этим полезным напитком.

— Хочу тебе что-то показать. — Кэйко протянула мужу фотографию и два листа бумаги с текстом.

Доктор Итимура надел очки и придвинулся поближе к горящей лампе. С фотографии смотрело приятное лицо молодой женщины.

— Кто это? — Он озадаченно наморщил лоб. — Знакомая?

— Нет, просто хочу узнать твое мнение. Почитай, вот тут про нее написано. Тридцать пять лет, здоровая, замужем не была. Отец крестьянин, недавно умер. Говорят, и характер добрый. Мне кажется, Тэйсин-сан был бы счастлив с такой женой.

Доктор пробежал глазами листки, снова взглянул на портрет и неопределенно хмыкнул.

— Ну, как? — спросила Кэйко. — Что ты думаешь?

Муж бросил бумагу на стол и устало зевнул.

— Какая разница, что я думаю… А что думает Тэйсин-сан?

— Я ему еще не показывала, завтра собираюсь.

— А соо! — Доктор снова повернулся к окну.

— Аната… — в ласковом обращении жены прозвучала нотка досады, — ты хоть скажи что-нибудь.

— Какой смысл, Кэйко? Что бы я ни сказал, ты же в любом случае понесешь фотографию в храм.

— Может быть, но мне все равно нужно знать, что ты думаешь.

— Я думаю, что Тэйсин-сан получит от всего этого массу беспокойства. Думаю, что он сам лучше нас разберется со своей личной жизнью, а еще думаю, что хочу спать. — Доктор Итимура встал и вышел из комнаты.

— Аната! — надулась Кэйко. — Ничего эти мужчины не понимают!

Какая бы жара ни стояла, Сатико всегда выглядела свежей и беззаботной в своем светлом льняном платье и с минимумом косметики, но этим летом она чувствовала, что находится на пределе. После весеннего благотворительного бала платье от Сатико Кимуры стало предметом мечтаний самых богатых женщин Токио. Им требовались наряды к осеннему сезону, и каждая хотела, чтобы хозяйка модного дома занималась ею лично. Для Сатико выход на таких клиентов означал мощный рывок в карьере, и упускать свой шанс она, разумеется, не собиралась. Поэтому работать приходилось много, очень много. Дома у нее хватало сил лишь для того, чтобы лечь в постель, причем в одиночестве. В результате нервы расшатались настолько, что Сатико едва не начала снова грызть ногти. Красивые руки надо беречь, решила она и сняла телефонную трубку.

За воскресным завтраком с круассанами, который давно стал ритуалом, Мисако рассказала неприятный сон.

— Мне казалось, что в моей спальне Хидео, а потом я проснулась и услышала, как открывается входная дверь. Твой партнер снова появился или это уже другой?

— Скажем лучше, таинственный незнакомец, — усмехнулась Сатико. — Я и так достаточно нервничаю на работе, чтобы лишать себя еще и маленьких удовольствий.

— Тебе действительно так уж необходим регулярный секс? — Мисако опустила глаза, думая про свою жизнь, полностью лишенную «маленьких удовольствий».

— Я тоже человек, в конце концов, — хмыкнула подруга.

Мисако густо покраснела.

— Извини, я снова задаю личные вопросы. Сама не понимаю, откуда такое любопытство.

— Да, что-то ты сегодня с утра сама не своя. — Сатико встала и сладко потянулась. — Ну что, если допрос окончен, — добавила она, зевнув, — пойду, пожалуй, одеваться.

Мисако сложила руки на груди и спросила, глядя в пол:

— Ты знаешь, после Хидео у меня совсем никого не было.

— А с ним нормально было? — заинтересовалась подруга.

— Вначале просто чудесно… После любви мы еще долго лежали, обнимались и мечтали о хорошем доме, о детях.

Сатико вздохнула.

— Нечего сказать, замечательный дом — со свекровью, которая подслушивает под дверью спальни. Впрочем, думаю, ее уже перевоспитали. Такие, как Фумико, знают, чего хотят. Небось, турнула старуху куда-нибудь на кухню.

— Да что ты, разве можно! — воскликнула Мисако, потрясенная такой идеей.

— Судя по тому, что ты рассказывала, эта особа твою бывшую свекровь с кашей съест. — Сатико залилась смехом. — Ставлю обед в хорошем ресторане, что бабушка у них давно уже спит под лестницей.

Предлагая пари, она не слишком рисковала: ночью в постели Хидео был весьма словоохотлив.

— Да как теперь узнаешь… — Мисако закусила губу.

— Если захочешь узнать, узнаешь. Узнала же ты, кто любовница Хидео, — не могу только понять как.

— Просто повезло, — пожала плечами Мисако.

— Может, еще повезет, — бросила Сатико через плечо, исчезая в спальне.

Сегодня утром ей не хотелось долго разговаривать с подругой. Мисако с ее необычайной проницательностью могла уловить малейший промах.

Тем не менее Сатико и не думала рвать с новым любовником. От восхитительных ночных игр в теле до сих пор ощущалось приятное покалывание. Лучше всего то, что Хидео будет молчать как рыба, иначе он слишком многое может потерять. Так осторожничает… вчера даже пришлось соврать ему, что Мисако не будет дома. А как заводит, когда его бывшая женушка спит за стенкой и ни о чем не подозревает! Пусть так и будет.

Днем Мисако решила воспользоваться хорошей погодой и как следует прогуляться, а заодно наведаться в свою бывшую округу, чтобы сделать прическу. В открытом платье без рукавов и в сандалиях она вышла из автобуса возле станции Сибуя. Хорошо знакомые переулки вызывали приятное ощущение. Дом Имаи был совсем близко, сердце забилось чаще. Что, если она столкнется лицом к лицу с бывшим мужем или свекровью? Или с Фумико… Что им сказать? Она попыталась представить, как повела бы себя Сатико в такой ситуации. Наверное, не стала бы и здороваться. Город один для всех, и причесываться каждый может где хочет. Подумав так, Мисако немного осмелела, хотя знала, что никогда не сможет вести себя грубо с госпожой Имаи.

Дойдя до салона красоты, она толкнула дверь и вошла. На звон колокольчика вышла хозяйка — из той самой комнаты, где когда-то помогала Мисако надеть кимоно и где окончательно выплыла наружу неверность Хидео. Мисако вздрогнула от неприятных воспоминаний.

— Маа! Имаи-сан, как я рада вас снова видеть! Давненько вы у нас не появлялись… — разразилась хозяйка потоком слов.

Залившись краской, Мисако не знала, что ответить. Внезапно прогулка по родным местам показалась ей ошибкой.

— О, простите! — поклонилась она, пятясь к выходу. — Вы, наверное, заняты… Просто я шла мимо и подумала, что неплохо бы помыть волосы и причесаться. Не беспокойтесь, я приду в другой раз.

— Что вы, что вы, — засуетилась женщина, — я вот-вот закончу. Оставайтесь, подождите немного.

Мисако уселась на дешевый пластиковый стул поближе к вентилятору. Глянув на часы, она взяла со столика журнал и стала рассеянно пролистывать. Опять пишут про Сатико… Она вздохнула.

— Извините, еще пара минут — и все, — улыбнулась хозяйка, выглянув из-за двери.

Наконец она проводила клиентку к двери, рассыпаясь в комплиментах:

— Вы выглядите очаровательно! Ваша фигура просто создана для кимоно, что за плечи! Просто великолепно… — Одернув передник, она поправила волосы и повернулась к Мисако. — Маа, какая вы свеженькая, как помолодели! Я слышала, вы преуспеваете.

Садясь в кресло и наклоняя голову над раковиной, Мисако усмехнулась. Хозяйка прекрасно понимала, что от нее требуется информация, и сама напрашивалась на разговор. Оставалось лишь поддержать тему.

— Правда? А от кого слышали?

Намочив волосы теплой водой, женщина принялась втирать в них шампунь.

— Ну, вы знаете, ваша бывшая свекровь человек очень эмоциональный. Она так расписывала здесь, какую кучу денег вы получили при разводе, вот я и подумала… Вот и прекрасно! Я-то знаю, чем занимался ваш муж, когда…

Она продолжала щебетать, но Мисако интересовала совсем другая тема. Промыв волосы, парикмахерша пересадила ее в другое кресло перед большим зеркалом.

— У вас очень удачная стрижка, — снова начала она. — Наверное, в дорогом салоне делали, где-нибудь в Харадзюку?

— Да, — беспечно ответила Мисако, — возле офиса.

— О да! Я слышала, вы теперь работаете у той знаменитой модельерши. Вот ей повезло!

— Она очень талантлива. — Мисако взглянула на лицо женщины в зеркале. — Скажите, как поживает моя бывшая свекровь?

— Все жалуется на больное колено, говорит, пришлось даже перенести спальню на первый этаж, чтобы ночью не спускаться в туалет по лестнице. Ей так больше нравится…

— А соо… — Улыбнувшись про себя, Мисако вспомнила утреннее пари. — Ну что ж, старость не радость.

— Да, вы правы. Она иногда выглядит усталой, потому что младенец не дает ей спать по ночам. Недавно приносила показывать свою маленькую внучку… Впервые вижу такую заботливую бабушку.

— А соо! У них родилась девочка?

— Разве вы не знали? — оживилась хозяйка. — У них близнецы! Представляете, мальчик и девочка! В прежние времена такое считалось дурным предзнаменованием, но теперь ведь мало кто верит в приметы…

Продолжая трудиться над прической, она рассказала, как давно, в начале века, в одной благородной семье в один день родились мальчик и девочка.

— Мальчика воспитывали как принца, а девочку тайком отправили в храм в Киото, чтобы она стала монахиней. Теперь она уже совсем старая, настоятельница монастыря. Лицом — ну точно как брат. Одна моя знакомая говорит, что видела ее своими глазами, но я не очень верю… Правда это или нет, но суеверия на самом деле иногда калечат жизнь. Даже в наше время многие верят, что женщины, рожденные в год Огненной Лошади, убивают мужей, и не хотят на них жениться. Если так, то семья Имаи еще натерпится от этой крошки, но пока бабка на нее прямо не надышится. Вы знаете, она каждую ночь берет ее к себе в постель!

— Вот как? Интересно… — Мисако встала, рассматривая затылок с помощью ручного зеркала. — Спасибо, очень хорошо получилось, мне нравится.

— Заходите почаще! — поклонилась хозяйка салона красоты. — Я всегда рада поболтать со старыми клиентами.

35

Поскольку Тэйсин, судя по всему, не нуждался в материнской опеке Кэйко, она стала уделять больше внимания молчуну Конэну. Началось с прыщей, которые высыпали на щеках у молодого человека все обильнее и стали кровоточить. Кэйко забеспокоилась и попросила у мужа какое-нибудь лекарство. Доктор Итимура велел мыть лицо несколько раз в день антисептическим мылом и дал специальный лосьон для высушивания прыщей, от которого лицо монаха делалось белесым, словно напудренным.

Забота Кэйко о здоровье молодого монаха была совершенно искренней, а кроме того, позволяла ей часто посещать храм, не вызывая недовольства мужа, который то и дело призывал ее оставить Тэйсина в покое.

Доброта и участие Кэйко благотворно отразились и на характере Конэна. Ограничиваясь первое время лишь сухими благодарностями между затяжками сигареты, он постепенно начал оттаивать, особенно когда лосьон оказал эффект и лицо стало заживать. Даже кое-что рассказывал о себе. Кэйко узнала, что он любит работать в одиночку, не против монотонных занятий и не хочет делать карьеру, предпочитая держаться в тени. Однажды за чашкой чая Конэн признался, что интересуется математикой. Кэйко сразу вспомнила, как высоко оценил Тэйсин помощь молодого монаха в бухгалтерских расчетах. Конэн сразу сильно вырос в ее глазах, они нашли общий язык и быстро подружились. Тэйсин был доволен их частыми беседами, радуясь, что теперь у Кэйко есть кому, кроме него, читать наставления, и тепло приветствовал Кэйко, когда жарким июльским утром она заглянула на кухню, где он рубил капусту.

— Я хочу вам кое-что показать, — серьезно сказала Кэйко. — Пойдемте в гостиную, там прохладнее.

Тэйсин вытер руки и покорно пошел следом. Сёдзи в гостиной были раздвинуты, открывая вид на бамбуковую рощу у храмовой стены. Через комнату с громким жужжанием пролетел шмель. Кэйко села на татами и достала из летней сумочки конверт. Сердце у Тэйсина упало. Новые интересы дочери покойного настоятеля не заставили ее забыть о планах в отношении личной жизни его преемника.

— Посмотрите сюда, — продолжала Кэйко, выкладывая на татами перед священником фотографию. — Симпатичная женщина, вам не кажется? Все хвалят ее спокойный характер и доброту. Так же как и вы, она выросла в деревне. Думаю, такая жена вполне вам подойдет и будет хорошим приобретением для храма.

Тэйсин снял с шеи полотенце, которое забыл оставить в кухне, и вытер внезапно вспотевший лоб. Потом вытер руки и взял снимок.

— Приятная женщина, — робко произнес он, сразу узнав дочь недавно умершего крестьянина, которая в последнее время под разными предлогами зачастила в храм.

— Я даже проверила гороскопы! — Кэйко сыпала словами с настырностью опытного торгового агента. — Вы, Тэйсин-сан, родились в год Кролика, а эта женщина — в год Собаки. Исключительно благоприятное сочетание, по всем параметрам! Поверьте, сорокалетнему холостяку найти невесту не так-то просто. Вы не представляете, какая это удача — отыскать незамужнюю женщину, которая подходит по гороскопу и согласна выйти за вас замуж! Мало кому хочется провести всю жизнь в храме.

Тэйсин низко поклонился, коснувшись лбом татами.

— Большое спасибо, уважаемая госпожа, за ваши труды!

— Да, но все-таки взгляните как следует на ее лицо. Как она вам? Стоит мне договариваться о встрече?

Покраснев, Тэйсин снова вытер лоб.

— Надеюсь, вы поймете, Кэйко-сан… Сейчас я не хочу думать о женитьбе или любых других переменах в жизни. Пока не прошел год со дня смерти Учителя, это было бы неправильно. — Он положил фотографию на татами и отодвинул от себя. — Извините, мне очень жаль.

Кэйко нахмурилась и подвинула фотографию к нему.

— Тэйсин-сан, пусть пока останется у вас. Взгляните еще раз на досуге и подумайте, какие преимущества даст вам женитьба. Встречаться до конца осени не обязательно, не говоря уже про обручение. Просто подумайте, пожалуйста!

Тэйсин тяжело вздохнул, отодвигая ненавистный клочок бумаги.

— Прошу простить мне мою невежливость, уважаемая госпожа, но я не могу даже думать о подобных вещах, пока не прошел положенный срок траура.

Такому аргументу Кэйко при всем желании ничего не могла противопоставить. Речь шла об уважении к памяти ее собственного отца.

— Хай, я понимаю, — вздохнула она, убирая фотографию обратно в конверт.

Сменив тему, они проговорили еще несколько минут, и Кэйко пошла искать Конэна, который, по крайней мере, хоть прислушивался к ее советам.

Тэйсин вернулся на кухню с тяжелым сердцем.

«Ну что они все привязались с этой женитьбой? — думал он, сердито кромсая капусту. — Зачем мне жена? Храм до сих пор прекрасно обходился без женщины, обойдется и впредь. С кухней я справляюсь, мне нравится готовить. Зачем? И вообще, она наверняка будет все пересаливать…»

Теперь Кэйко, конечно, отстанет, но всего на несколько месяцев. После годовщины все начнется опять. Учитель часто говорил, что с его дочерью спорить бесполезно: если что-то решит, не успокоится, пока не добьется своего…

Квасить капусту расхотелось. К счастью, имелось дело и поприятнее.

Директор Сайто был рад видеть монаха, который выказал такой интерес к его музейным экспонатам. После того как жена смотрителя подала охлажденные полотенца и ледяное кислое молоко в бокалах, Тэйсин начал свой рассказ:

— Сайто-сама, вам, наверное, будет приятно узнать, что мы установили личность девушки, останки которой нашли в пруду…

Директор несколько сомневался, что это ему приятно, но удивлен он был точно.

— Правда? Как интересно!

— Хай! — гордо кивнул монах и принялся описывать подробности проведенного им расследования.

Директор уважительно покачал головой.

— Так вы говорите, внучка покойного настоятеля уже навестила ту семью?

— Да, господин. Она и дзэнский монах из Камакуры. Рассказали им о давно пропавшей родственнице и даже встретились с родной сестрой погибшей девушки, которая еще жива.

— Невероятно! Просто невероятно!

Тэйсин скромно улыбнулся.

— Внучка настоятеля хочет вернуть прах девушки ее родственникам, чтобы захоронить по всем правилам рядом с предками. Все уже продумано. Мы с Мисако-сан едем десятого августа, за три дня до праздника Обон. Семья Хомма будет нас ждать.

— Замечательные новости, — улыбнулся Сайто. — Спасибо, Тэйсин-сан.

Директор на самом деле был доволен. Репутация музея успела пострадать из-за слухов о привидении. Заказов на проведение в саду чайной церемонии стало меньше. Теперь же никаких причин для появления духов не останется, даже с точки зрения самых суеверных горожан.

— Будь у меня время, я с удовольствием поехал бы с вами, — сказал Сайто, — но подарок семье Хомма пошлю непременно. Не будете ли вы так любезны передать его от моего имени? Завтра он будет в храме.

Священник с поклоном поблагодарил директора. Шагая по улице, он радовался как ребенок. Вот и еще один повод написать письмо Мисако. Как прекрасна жизнь! К своему собственному удивлению, в последнее время он все делал правильно. Даже директор музея, такая важная персона, сказал ему спасибо! А женитьба… Кому это нужно? Что с ней делать, с этой женой?

Не успела эта мысль промелькнуть в сознании, как Тэйсин вспомнил дни, проведенные в больнице, когда за ним ухаживала Мисако. Нежные образы, внезапно вспыхнувшие в памяти, так удивили монаха, что он опустил голову и пошел быстрее, надеясь, что никто не обратит внимания на его раскрасневшееся лицо.

Старинный праздник Обон, связанный с почитанием духов предков, отмечается в Токио в течение трех дней в середине июля. Иногда его называют праздником фонарей. Вечером тринадцатого июля принято зажигать огонь или вывешивать яркий фонарь, чтобы показать духам путь в дом. В последующие дни на семейный буддийский алтарь кладут свежие фрукты и другую пищу, а шестнадцатого духи вместе с подарками отправляются назад к своему таинственному местопребыванию, чаще всего на миниатюрных лодочках с зажженными свечами, которые спускают по реке или отправляют в море. Во время праздника люди собираются и танцуют вместе особый танец, называемый «бонодори».

В сельских районах Ниигаты Обон отмечают в августе, по старому календарю. В прежние времена госпожа Имаи никогда открыто не запрещала Мисако поездки к родным в это время, но относилась к ним с прохладцей. Теперь же, после развода, и речи не могло быть о том, чтобы пренебречь дочерним долгом. Никаких обязательств перед семьей Имаи у Мисако больше не оставалось, более того, если судить по тому, как с ней обошлись, духи их предков давно забыли о приношениях, полученных от Мисако в бытность ее невесткой.

Сатико, разумеется, никуда ехать не собиралась. Когда она была в Ниигате в последний раз, то так переругалась с родственниками, что поклялась туда не возвращаться и ограничивалась денежными пожертвованиями дзэн-буддийскому храму, куда ходили родители. Переложив таким образом ответственность за почитание умерших членов семьи Кимура на плечи монахов, Сатико уже почти забыла о них.

В этом году она планировала посетить курорт в Каруидзаве в компании тетушки Тегути, которую, собственно, и считала своей единственной настоящей родственницей. Прохладный горный воздух — как раз то, что нужно в жаркой середине августа. В Каруидзаве покупали загородные дома все известные люди, там можно было играть в гольф и общаться со многими из новых токийских клиентов. Ну и конечно, вечерами попивать виски с тетушкой и ужинать в старинном отеле «Момпей».

О своих планах Сатико поведала подруге, когда они подкреплялись бутербродами в офисе.

— Рада за тебя, — улыбнулась Мисако и, воспользовавшись удобным случаем, сказала о том, что девятого августа едет в Ниигату. — Я хочу отметить Обон дома. Кроме того, десятого мне нужно присутствовать на поминальной церемонии.

— Разве годовщина твоего деда не в октябре? — удивилась Сатико. — Или это кто-то другой?

— Да, другой, — кивнула Мисако, откусывая бутерброд.

— Родственник?

— Нет. — Мисако вытерла руки салфеткой. — Не родственник, но мне очень важно побывать на церемонии. Я как раз хотела тебе рассказать.

— Даже слушать не хочу! — фыркнула подруга. — Ненавижу все эти похоронные дела! С какой стати современный деловой человек должен думать о мертвых? У нас и без того дел по горло. А ты, вместо того чтобы молиться на могилах, лучше отдохнула бы как следует. Поехали с нами, а? Поиграешь в теннис, пообщаешься. Подумай, кого ты там можешь увидеть! Между прочим, наследный принц встретил свою возлюбленную именно в Каруидзаве.

— Нет, мне лучше дома, — покачала головой Мисако. — Я как раз старомодная японка, которая любит молиться на могилах и есть арбузы на Обон.

— Лично у меня нет времени на дурацкие причуды.

Мисако обиженно поджала губы.

— Для кого причуды, а для кого — священные традиции!

Сатико раздраженно пожала плечами, положила бутерброд и вернулась за стеклянную перегородку. Детская дружба дала очередную трещину.

Они выехали на машине в восемь утра, чтобы избежать мучительной жары в дороге. Урна, завернутая в новое фуросики из белого шелка, надежно помещалась в корзинке на заднем сиденье. Мисако надела черное льняное платье с единственной ниточкой мелкого жемчуга: в кимоно вести машину было бы слишком неудобно.

На этот раз она знала дорогу без всяких карт, помнила все повороты и опасные места, что в отсутствие прежнего попутчика было очень кстати. Тэйсин вел себя как мальчишка, которого впервые в жизни вывезли на экскурсию. Даже ряса не помогала ему сохранять солидный вид. Для монаха наступил великий день, о котором он мечтал так долго. Ему казалось, что с бледно-голубого неба смотрит с улыбкой Учитель. Когда Мисако свернула на грунтовую дорогу, над машиной вдруг показался журавль. Прекрасная белая птица сопровождала их несколько минут. Тэйсин значительно округлил глаза.

— Это дух Учителя, он с нами!

Мисако снисходительно улыбнулась, взглянув на него, как мать на пятилетнего сына. Потом высунулась в окошко и взмахнула рукой.

— Привет, дедушка!

Они остановились передохнуть на галечном пляже у подножия огромной скалы.

— Море сегодня совсем другое, — задумчиво сказала Мисако, глядя вдаль на искрящуюся спокойную воду. — Тогда оно было темное и злое.

Тэйсин достал из рукава рясы шоколадный батончик, разломил и протянул половинку ей.

— Сколько мы уже проехали? — спросил он.

— Примерно полпути. Впереди горы, они вам понравятся.

— Мне они хорошо знакомы. Я родился на границе с Ямагатой. Когда уезжал, чтобы стать священником, шоссе еще не построили, до автобуса пришлось идти пешком через горы.

— Вы давно не были дома? — с любопытством спросила Мисако.

— О, много лет, — грустно улыбнулся он. — Родители уже умерли. Остались брат с семьей и сестра Тоёко.

— Так навестите их! Хотите, я вас отвезу?

Щеки монаха порозовели.

— Ну зачем вам беспокоиться из-за меня, Мисако-сан. Теперь мой дом Сибата.

— Что вы, для меня это только в радость, Тэйсин-сан. Мне нравится общаться с вами.

— Правда?

— Правда! — рассмеялась Мисако.

Она осторожно прошла по камням к линии прибоя и наклонилась, чтобы намочить носовой платок. Тэйсин замер от изумления, когда она вернулась и стала вытирать ему лицо.

— Шоколад, — объяснила Мисако. — У всеми уважаемого священника рот не должен быть в шоколаде. Вот так-то лучше. — Она отступила на шаг, любуясь результатами. — Моя мать права, вам обязательно нужна жена.

— Спасибо, — буркнул монах, слегка отшатываясь. — Жаль, что Кэнсё-сан не смог поехать с нами, — добавил он, чтобы сменить тему.

— Хай, — кивнула Мисако, глубоко вдыхая соленый воздух. — Кэнсё-сан теперь начал новую жизнь в далекой Америке… И дедушки с нами нет. Так что доводить дело до конца будем мы с вами. Вы и я. — Она дотронулась пальцем до груди монаха, потом до кончика своего носа.

— Вы и я, — повторил он едва слышно, словно тайную молитву.

Скала, под которой располагалась Нейя, выросла вдали лишь после одиннадцати. На этот раз гостей ждала целая делегация. Женщины, дети, старики обступили машину, приветствуя молодую женщину и священника поклонами. Тэйсин ступал медленно и значительно, с четками и маленьким бронзовым гонгом в руках. Мисако шла позади, почтительно опустив глаза, с урной, обернутой белым шелком.

Старый Хомма, его дочь и внук встретили их на пороге дома. Мисако и Тэйсин сняли обувь и вошли внутрь. На окнах, прежде плотно закрытых деревянными ставнями, теперь дрожали от ветра легкие бамбуковые занавески. Свежий соленый запах смешивался с ароматом благовоний. В центре комнаты стоял низкий стол, заменявший алтарь. Маленькая старая женщина, которая помнила свою давно умершую сестру, поклонилась, увидев гостей. По обе стороны от нее сидели сын и старик по имени Эндо. Он тоже помнил девочку с одним ухом. Мисако прошла через комнату, поклонилась и поставила урну на алтарь, где горели курительные палочки. Потом повернулась к собравшимся и вновь поклонилась, приветствуя их. В ответ они тоже склонили головы, и потом хозяин дома поблагодарил Мисако и священника за оказанную семье услугу. Тэйсин достал белый конверт, обвязанный голубой лентой, — это был денежный подарок семье Хомма от директора музея, господина Сайто. Старый Хомма, поклонившись, принял конверт и, вскрыв его, удивленно ахнул, увидев обозначенную сумму — пятьдесят тысяч иен. Моргая, он смотрел на гостей, только сейчас, видимо, осознав всю значительность события. Дочь и внук хозяина предложили собравшимся чай и печенье. Через полчаса началась служба.

Все встали на колени перед алтарем, и каждый знал, что ему делать. Женщина из эпохи Мэйдзи, далекая и незнакомая, тем не менее была синсэки, кровной родственницей, рожденной и выросшей в этом доме. Сегодня дух покойной приветствовали ее потомки, а через несколько дней прах должен был занять место в семейной гробнице.

Закинув голову, Тэйсин глубоко набрал в грудь воздуха, ударил в гонг и затянул:

— Ки ме му ре дзю не рай…

Мисако вздрогнула. Ледяная рука сжала сердце. Точно те же слова произносил дед в саду меньше года назад. Она закрыла глаза и склонила голову, убеждая себя, что на этот раз все будет по-другому. Ни с ней, ни с Тэйсином ничего не случится. Теперь они знают, кто была девушка. Церемония — это торжество, ничего больше.

Между тем в сознании ее что-то пробуждалось, что-то чуждое, незнакомое, будто распускались лепестки неведомого цветка. Что-то случилось со слухом — правое ухо словно заткнули ватой. Голос Тэйсина звучал почти неслышно. Ветер вдруг сильно качнул занавески, и на мгновение Мисако увидела полосу прибоя, рыбачьи лодки, перевернутые на песке, и длинные ленты водорослей, сохнущие на бамбуковых шестах. Густой рыбный запах наполнил воздух, комната съежилась. Мисако видела ее сквозь маленькую дырочку, проделанную в бумажной сёдзи. Повернув голову, чтобы смотреть левым глазом, она увидела мужчину в одной набедренной повязке, худого, мускулистого, с бронзовой кожей. Мужчина покачивался, он был пьян. Отец Кику, поняла она. Перед ним на коленях стояла женщина, она плакала и о чем-то умоляла. Отец кричал: «Лишний рот, больше ничего! Даже в публичный дом продать нельзя!» Мисако в ужасе закрыла лицо руками. Родители решали ее судьбу, судьбу Кику. Матери удалось защитить девочку сразу после рождения, помог материнский инстинкт, сильный, как у тигрицы. А теперь… Наступала боль. Боль и страх. Мисако падала в глубокий темный колодец боли. Отчаяние и чувство одиночества, равных которым она не испытывала за всю свою жизнь, медленно поглощали душу и тело. Она поникла, опустив плечи. Сердце трепетало, сжатое неодолимой силой.

Раздался удар гонга. Мисако вздрогнула, приподняла голову. Боль постепенно уходила, странный цветок в душе закрывал лепестки, увядал, уходил в бездонную глубину. «Наму Амида буцу, наму Амида буцу…» — звучал голос монаха, спасая ее, возвращая в собственное тело, в свое время. С глазами, полными слез, Мисако повторила про себя священные слова, понимая, что пережила лишь один из многих страшных моментов в жизни несчастной Кику. Ее тело стало сосудом, в котором давно ушедшая жизнь вновь вспыхнула на мгновение, как спичка в темноте, и угасла навсегда.

Тэйсин отвернулся от алтаря, низко поклонился собравшимся и с улыбкой поблагодарил их за участие в церемонии. Дзиро с матерью встали и вышли из комнаты. Отец семейства опять взял слово и объявил, что сейчас будет угощение. Мать и сын вернулись с подносами, уставленными тарелками, стаканами и бутылками, и стали обходить гостей. Хомма продолжал свою речь.

— Что он сказал? — спросила сестра Кику.

Сын стал шептать ей на ухо. Она кивнула с одобрением.

— Кику-тян… Ии ко десита. Хорошая девочка. — Потом протянула иссохшую дрожащую руку к окну. — Мы часто играли с ней на берегу.

Ее никто не расслышал, и сыну пришлось повторить.

— Аригатоо годзаимас. — Тэйсин поклонился старушке. — Я вот думаю, как же в те далекие времена девочка смогла добраться так далеко, до самой Сибаты?

Мисако вздрогнула, ощутив непонятное волнение. Вопрос был неожиданный и очень важный, странно, что никто раньше не догадался его задать. Сидящие переглянулись.

В комнате снова раздался старческий голос, на этот раз мужской и неожиданно звучный.

— В старые времена лодки постоянно плавали вдоль берега, — сказал Эндо-сан. — Кто-нибудь мог отвезти ее морем.

Тэйсин озадаченно потер бритую макушку.

— Да, но от побережья до Сибаты надо еще долго добираться. Для одинокой девочки путь через горы опасен. Скорее всего, она путешествовала не одна…

— Монах. Монах из Сибаты, он шел с паломниками через горы, — вдруг проговорила старая женщина. — Кику пошла с ним. Мать послала Кику к своей сестре в Сибату.

— А соо дес ка? — Тэйсин поднял брови.

— В таком случае это мог быть мой прадед! — воскликнула Мисако.

Собравшиеся снова переглянулись.

— Хорр!

— Маа!

— Трудно поверить!

— А соо да. — Сын старой женщины вдруг вскочил и вышел из комнаты.

Вскоре он вернулся с матерчатым свертком, сел на татами и показал собравшимся бумажный свиток.

— Вот, мать просила принести… Это картина, которую рисовала сама Кику. Мать говорит, что Кику часто бывала в старом храме, который в те времена стоял на берегу. Монахиня учила ее разным вещам. Мать говорит, что хранила свиток всю жизнь. — Он повернулся к старушке и спросил: — Эта картина, мама?

— Хай, — кивнула она, — хай, Кику-тян но э.

Он развернул старую потемневшую бумагу, на которой оказался пейзаж, написанный черной тушью: пляж, рыбачья лодка, водоросли на шестах. Волны, накатывающиеся на песок, брызги пены. Картина поражала свежестью восприятия и точностью деталей.

— Как хорошо, — прошептала Мисако. — Удивительно хорошо… — Ее голос оборвался, когда она заметила в правом нижнем углу маленькую печать в виде стилизованного цветка, точно такую же, как на свитке в прабабушкиной коробке. — Что это?

Сын старой женщины надел очки и склонился над свитком.

— Похоже на хризантему… Кику дес. Да, правильно, — улыбнулся он. — Так ее и звали — Кику.

Мисако с волнением обвела комнату взглядом.

— У нас в храме тоже есть картина Кику! Я нашла ее, когда разбирала прабабушкины вещи. Моя прабабушка тоже писала картины.

Собравшиеся замерли в изумлении.

— Э-э? — Старушка потянула сына за рукав, требуя повторить.

Сомнений у Мисако больше не оставалось. Кику привел в Сибату прадед Мисако, который шел с группой паломников. Наверное, сначала ее приютили в храме и только потом отправили к родственникам. Прабабушка обнаружила у девочки дар художницы и взяла под свою опеку. Иначе откуда бы появиться той картине, что была в храме? Ах, если бы строгие лица предков на стене дедушкиной кельи могли говорить! И еще. Дедушка тогда был еще мальчиком. Возможно, они с Кику играли вместе. Как еще объяснить странную привязанность престарелого настоятеля к неопознанным останкам, найденным в пруду?

Мисако шла по прибрежному песку в сопровождении священника и Хоммы. От храма, который когда-то здесь стоял, уже ничего не осталось. Она наклонилась, подобрала несколько камушков, горсть песка и завернула их в платок.

— Когда-то здесь жила старая монахиня, — сказал Хомма. — Она была святая женщина, помогала людям, умела лечить травами. Говорили даже, что она из самурайского рода. Мальчишкой я раз нашел здесь в развалинах сломанную кисть для письма, и моя мать сказала, что это вещь той монахини, потому что волоски у кисти были из лисьей шерсти.

36

Осень 1966 года

Второе письмо от Кэнсё пришло уже в сентябре. В длинном конверте с синими и красными символами, с множеством разноцветных американских марок. Письмо было длинное, написанное ровным аккуратным почерком, полное великолепных описаний природы и сцен из жизни. «Я думал, что Калифорния должна быть похожа на остров Кюсю, — писал монах, — но здесь уже в августе трава на холмах выжжена солнцем до желтизны, а ветер иногда бывает таким же холодным, как на Хоккайдо».

Он писал о студентах, об американских монахах и их храме, о том, как долго привыкал к здешней пище и мучился с английским. Описание другого мира заканчивалось просьбой: «Пожалуйста, расскажите мне побольше о том, как ездили возвращать прах Кику-сан».

Мисако ответила очень подробно, вложив в конверт пакетик с морским песком, который подобрала во время той поездки. Однако следующее письмо от Кэнсё содержало еще больше вопросов, в том числе один главный: «Как вы думаете, что на самом деле случилось с девушкой?» Мисако задумалась. Как сделать, чтобы Кику стала для него реальностью?

Ночью она вдруг проснулась. Ответ пришел сам собой. Мисако села за стол, взяла бумагу и перо и стала писать.

«…Однажды, в давние-давние времена, когда правил великий император Мэйдзи, в бедной рыбацкой деревушке родилась девочка. Отец в тот момент рыбачил в море, но мать была только рада, что муж далеко. Он хотел сына, а получил всего-навсего дочь, и уже вторую, но это еще не самое страшное. У девочки, в остальном вполне нормальной и даже хорошенькой, было только одно ухо. Правая сторона головы у нее была гладкая, как яйцо. В деревне никто такого раньше не видывал, и все решили, что это дурной знак. Никто не стал бы винить молодую женщину, если бы она задушила младенца сразу после рождения. Повитуха и ее собственная мать советовали так и сделать, но женщина слишком любила свое несчастное дитя. Под их неодобрительными взглядами она поднесла ребенка к груди и стала кормить.

Соседи говорили, что свирепый муж ни за что не позволит оставить ребенка в живых, и женщина дрожала от страха, однако все равно не хотела расстаться с дочерью. В отчаянии она пошла за советом в храм. Древний и полуразрушенный, он стоял на берегу моря среди выветренных скал и искривленных ветром сосен. В храме жила старая монахиня. Никто не знал, откуда она пришла, но ее очень уважали, потому что она умела писать и даже рисовать картины.

В те времена старые люди, и не только бедные, а знатные и богатые тоже, часто оставляли все свое имущество, удалялись от мира и проводили дни в посте и молитве, ожидая смерти как освобождения от земных страданий. Такова была и та монахиня. Священник и его семья позволили ей жить в одной из комнат храма. Каждое утро она открывала ворота, а вечером закрывала, подметала храм, в который ветер постоянно наносил кучи песка, и читала сутры. У монахини были кисти и тушь, и днем она часто что-нибудь рисовала, а иногда бродила часами, собирая раковины и рыбьи кости на берегу моря или корни, травы и грибы в лесу. Из собранного она готовила еду и варила целебные отвары, которыми лечила людей.

Святая отшельница выслушала историю бедной женщины и покачала головой. Она не могла взять ребенка насовсем, но согласилась давать ей убежище в случае опасности. Так и повелось. Отец надолго уходил в море, а когда возвращался, то пил и начинал буянить. Заметив огоньки ярости в его глазах, мать хватала девочку и бежала к монахине. Очень скоро Кику уже сама знала, что делать. Она часто бывала в храме и даже училась у монахини рисовать, обнаружив немалые способности.

Шли годы, ребенок рос, и встал вопрос, как жить дальше. У женщины была сестра, которая вышла замуж за ремесленника и поселилась далеко за горами, в большом городе Сибата. Монахиня посоветовала отправить девочку туда, чтобы она могла найти себе пропитание и спастись от злого отца.

Благодаря монахине храм с годами приобрел известность. Туда стали приходить люди из дальних мест за целебными настойками и мазями. Однажды осенью, в тот год, когда Кику исполнилось одиннадцать, в храме остановилась группа паломников во главе с монахом, которые возвращались из святых мест домой. Когда монахиня узнала, что они идут в Сибату, то сразу побежала к матери Кику. С монахом она уже договорилась. Он обещал доставить девочку в Сибату и приютить у себя в храме, пока не найдутся родственники.

Вечером женщины собрали Кику в дорогу. Кроме еды и одежды монахиня положила ей в котомку прощальный подарок — одну из своих лучших кистей из лисьей шерсти и несколько листов рисовой бумаги. Когда ночь прошла и вышло солнце, паломники вновь тронулись в путь, а вместе с ними девочка. Мать молча стояла у ворот; ее сердце обливалось кровью — она понимала, что никогда больше не увидит своего ребенка.

Монах сдержал слово. Кику больше месяца жила в его храме. Он был похож на тот, в деревне, в нем также курились благовония и звучали сутры. И здесь также была добрая женщина, которая жалела девочку и заботилась о ней, а когда увидела кисть и бумагу, то показала свои картины и стала давать уроки.

Потом родственники нашлись, и Кику приняли в новую семью. Тетка тоже была добрая женщина, хотя и необразованная. Девочка помогала по дому, нянчила своих двоюродных сестер и брата, но с годами ее стала одолевать тоска по родному дому. Тяжкий труд и жестокое издевательство со стороны соседских детей делали ее все более угрюмой и замкнутой. Она хотела увидеть мать, сестер, и даже свирепый отец-пьяница уже не казался ей таким страшным. Старый храм и лицо доброй монахини то и дело вставали перед ее внутренним взором. Но как попасть домой? Маленькой группе паломников понадобилось много дней, чтобы перейти горы, пробираясь узкими тропками из храма в храм и каждый вечер чиня рваные сандалии. Что могла Кику сделать одна?

Как-то ночью она проснулась, охваченная черной тоской, и поняла, что никогда не увидит дома. Тогда пусть к родным вернется если не тело, то хотя бы душа! Душе не нужно ни рисовых колобков в дорогу, ни сандалий, она полетит вместе с ветром, куда захочет. Кику встала с постели и тихонько выскользнула в дверь. На темной улице не было прохожих, и никто не заметил, как хрупкая фигурка проскользнула в сад поместья. Кику пробралась на четвереньках сквозь бамбуковую рощу, чтобы не потревожить ночного сторожа, и остановилась у большого пруда. Она расстелила на мостике большой платок и навалила на него побольше камней, собранных на берегу. Завязала платок в узел, закинула за спину, привязав к шее, потом опустилась на колени и опрокинулась в черную воду пруда. Ее останкам понадобилось семьдесят лет, чтобы вернуться домой, но это уже совсем другая история…»

Кэнсё читал и плакал. Он думал о бедной девочке, о себе, о Мисако… о печальной прелести соловьиной песни.

Мисако проснулась с колотящимся сердцем. Она не сразу осознала, что происходит. Кровать под ней ходила ходуном. В спальне орали кошки. Коко забралась на комод, Клео царапалась в дверь. Раздался грохот и звон разбитого стекла — упала и разбилась вдребезги фигурка гейши. С полок сыпались книги и безделушки. Мисако вылетела из постели и бросилась в гостиную. Клео, выскочив в дверь, тут же скользнула под диван.

Вода в ванне внезапно пошла волнами и стала выплескиваться через край.

— Землетрясение! — воскликнула Сатико, хватая с крючка халат.

Мисако уже барабанила в дверь и вопила:

— Сати! Дзисин! Скорее!

Выскочив из квартиры на лестницу, они оказались среди толпы перепуганных жильцов. Девятилетняя девочка рыдала в истерике, вцепившись в материнский рукав. Иностранная семейная пара, жившая напротив, обнималась, тараторя о чем-то по-немецки.

— Кошки! — Сатико рванулась было обратно в квартиру, но Мисако остановила ее.

— Они под диваном, там безопаснее, чем здесь.

Все ждали второго толчка, который мог быть сильнее первого. Через несколько минут какой-то мужчина облегченно вздохнул:

— На этот раз, похоже, все.

— Все целы? — спросил другой. — Пока не закрывайте двери, а то мало ли что, может заклинить, тогда не выйдете.

— Не волнуйся, — успокоила мать девочку. — Все закончилось, не плачь.

Люди постепенно начали расходиться. Мисако наклонилась и подняла упавшую вазу с цветами, руки у нее тряслись.

Гравюры на стене висели криво, пол на кухне был завален осколками посуды. Зеркало в ванной треснуло. Флакон с духами опрокинулся в раковину, но, к счастью, не разбился. Мисако поставила его на место и закрыла дверь.

— Подберем все, что сможем, — сказала Сатико, поправляя курильницу на туалетном столике, — а остальным займется уборщица. Только сначала мне нужна сигарета.

Устроившись на белом диване, она подняла с пола упавшую пачку и стала озираться в поисках пепельницы.

Мисако всхлипывала, обхватив голову руками.

— Какой ужас! Наверное, не больше пяти баллов, однако на такой высоте чувствуется гораздо сильнее. А что, если обрушится дом? Когда-нибудь случится настоящее, большое… Я не хочу жить на восьмом этаже!

Сатико молча выпустила дым в потолок. Мисако, вспомнив про кошек, заглянула под диван.

— Не зови, бесполезно, они там весь день просидят, — сказала Сатико. — Их не успокоишь, никому не доверяют.

Мисако понимала кошек. Она тоже перестала доверять миру, в котором жила, а этой квартире в особенности. Атмосфера здесь установилась какая-то нехорошая, нездоровая. Иногда, просыпаясь, Мисако не могла отделаться от общего ощущения подавленности и даже опасности. В прежние времена подобное состояние часто сопровождалось у нее видениями.

— А я не доверяю Токио, — сказала она, скорчив гримасу. — Здесь даже спрятаться негде, ни одной бамбуковой рощи.

Сатико нахмурилась, выдыхая дым.

— В Ниигате бамбука сколько угодно, а вот возможностей… Что бы ты там стала делать — бегать по поручениям матери, заваривать чай для медсестер?

Мисако задумалась, наклонив голову набок.

— Могла бы начать собственное дело. А может, и замуж бы вышла.

Подруга потушила сигарету и встала.

— За кого? — насмешливо фыркнула она. — Разве что за монаха или за крестьянина.

— А почему бы и нет? — рассмеялась Мисако.

Сатико закрыла глаза и приложила руку ко лбу.

— Перестань! Я подарила тебе новый мир, а ты даже не пытаешься к нему приноровиться.

Мисако ощутила растущее раздражение.

— Мне не нравится здешний стиль жизни, с какой стати я буду к нему приноравливаться?

— С той, что без меня у тебя не было бы никакого! — заорала Сатико.

— Неправда! — выкрикнула в ответ Мисако.

Пораженные внезапной вспышкой эмоций, обе замолчали. Потом Мисако закусила губу и всхлипнула.

Сатико достала из кармана халата пачку бумажных носовых платков.

— Ну-ну, успокойся. Вытри глаза. Ты права, я погорячилась, хотя по-прежнему считаю, что мой стиль жизни лучше. Извини, иначе я жить не могу.

Мисако молча вздохнула. От подземного толчка пострадали не только стекло и посуда.

Землетрясение случилось в пятницу, и в тот же день Мисако пораньше ушла с работы, чтобы успеть на пятичасовой поезд.

— Вернусь в воскресенье вечером, — заявила она подруге-начальнице.

— Ты не говорила, что едешь к родным на выходные, — удивилась та.

— Еще сегодня утром я сама не знала, — призналась Мисако. — Решила вот только что.

— Ты вроде бы собиралась брать отпуск в следующем месяце, на годовщину деда…

— Сейчас же не отпуск, а выходные. Ухожу сегодня чуть пораньше, вот и все, а в понедельник приду как обычно.

Сатико мрачно кивнула.

— Сати, не сердись. Просто я хочу провести конец недели с родителями. Мама говорит, что урожай уже поспел, а ты ведь знаешь, что такое наш свежий рис, только что собранный. Я привезу тебе, хочешь?

Сатико ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ.

— Да, пожалуйста, буду очень рада.

До дома родителей Мисако добралась к десяти вечера. Она совсем не чувствовала усталости, что было удивительно, потому что в тот день подземный толчок вытряхнул ее из постели ни свет ни заря. Спать не хотелось, ее переполняла какая-то новая энергия. Попив чаю с матерью, Мисако решила сходить повидаться с отчимом, который работал допоздна.

Так она сказала Кэйко, хотя на самом деле ее тянуло в больницу по другой причине. Не терпелось вновь побывать на втором этаже, памятном по долгим беседам с Тэйсином, там, где ей невольно удалось проникнуть в его сны, где до сих пор должна была сохраниться хотя бы частица той удивительной атмосферы теплого доверительного общения.

Доктор Итимура выходил из операционной.

— А, Мисако! Ты не могла бы приготовить мне чашечку чаю? Представляешь, ни одной роженицы целую неделю, а сегодня целых три операции. Как видишь, не все так уж серьезно относятся к Огненной Лошади.

Они сидели в конторе и пили чай.

— Папа, я должна поговорить с тобой об одном важном деле. Маме, наверное, пока рано знать…

— О, это звучит серьезно, — улыбнулся Итимура.

— Хочу вернуться в Сибату, насовсем. Только я пока окончательно не решила, надо как следует обдумать. Может, ты что-нибудь посоветуешь.

— Устала от столичной жизни? — понимающе кивнул он.

— Пожалуй.

— Можно подыскать тебе здесь работу, хотя едва ли она будет такая же прибыльная и интересная, как в Токио.

— Если я вернусь, то могла бы давать уроки каллиграфии. У меня есть диплом, и к тому же я люблю общаться с детьми.

— Потрясающая идея! — улыбнулся доктор. — Вечерние курсы в последнее время пользуются большой популярностью.

— У меня есть свои деньги, я хочу снять небольшой домик, чтобы жить, и там же устроить учебный класс.

— Ты можешь жить дома, — возразил отчим, — а уроки давать в храме. В него давно пора вдохнуть новую жизнь.

— Еще одна потрясающая идея! — весело рассмеялась Мисако.

— Только тут может возникнуть одна сложность, — продолжал доктор серьезно. — Твоя мать собирается как можно скорее женить Тэйсина. Она уже выбрала невесту и теперь пристает к бедняге с ее фотографией.

— Этого я не знала, — помрачнела Мисако. — А что он сам говорит?

— Отбивается как может. Пока отговорился трауром, она отстала, но, думаю, не успеют догореть палочки на годовщине смерти отца, как все начнется снова.

— О! — Мисако неловко улыбнулась, скрывая разочарование. — Неужели Тэйсин согласится на такой брак?

— А что он может сделать? — пожал плечами отчим. — Ты же знаешь свою мать, она горы своротит… Кроме того, все старейшины на ее стороне.

37

Внезапно проснувшись около пяти утра, Мисако сначала подумала, что видит сон. Белый потолок над головой превратился в широкий экран кинотеатра, где шел черно-белый немой фильм. Она протерла глаза и поморгала, стараясь отогнать наваждение. Кино продолжалось. Обнаженная пара находилась в самом разгаре исступленного полового акта. Женщина на экране закинула назад голову, глаза ее были дико вытаращены, рот широко раскрыт. Сатико! Мисако вздрогнула и тут же узнала партнера — это был Хидео!

Она рывком села в постели, изображение на потолке дрогнуло и начало таять. Обостренными до предела чувствами она уловила то, что прежде оставалось лишь на уровне смутных интуитивных догадок: еле слышные звуки, доносившиеся из-за стены, легкий аромат знакомого мужского шампуня…

Накатившая вдруг слабость заставила ее откинуться на подушку. Мисако лежала и пыталась понять. Сатико и Хидео! Вот почему в последнее время ей так тяжело и страшно оставаться в этой квартире, вот откуда подавленность и приступы раздражительности. Любимая подруга решила в очередной раз поиграть, а чтобы получить дополнительное удовольствие, выбрала партнером бывшего мужа подруги, которая мирно спит в соседней комнате и ни о чем не подозревает.

Мисако зажмурилась, отгоняя подкатывавшую тошноту. Тьма перед глазами медленно наливалась багровым цветом. Так она лежала больше часа, пока новые звуки не заставили ее вскочить и рывком распахнуть дверь…

Входная дверь была уже открыта, Хидео стоял на пороге, готовый его переступить. Молодой человек обернулся и смертельно побледнел. В глазах Сатико сверкнула холодная ярость.

— Мисако, возвращайся в свою комнату! — бросила она. — Это тебя не касается!

Хидео опустил голову и вышел на негнущихся ногах. Сатико захлопнула за ним дверь. Мисако молча повернулась, вошла в спальню и без сил рухнула на кровать.

В гостиную она вышла лишь в девятом часу. Подруга, уже в деловом костюме, сидела за кофейным столиком и завтракала.

— Ты не одета, — сухо заметила она. — Опоздаешь на работу.

Мисако едва не рассмеялась.

— Ты серьезно думаешь, что я останусь у тебя работать?

— Если намерена уволиться, — спокойно ответила Сатико, — то никто тебя не держит, но сделай все как положено. Ни ты, ни я не хотим терять лицо и давать основания для слухов, не так ли? Доделай оставшуюся работу, подай заявление, тогда и уйдешь. В конце концов, у тебя есть передо мной обязательства…

Мисако села за стол на свое обычное место.

— Хорошо, — сказала она. — Я сделаю, как ты хочешь. Только я все равно ухожу.

Сатико передала ей чашку кофе.

— Думаю, мне нет смысла говорить, что я очень сожалею… Тем не менее ты должна знать, что я вовсе не намеревалась тебя обижать. Просто все пошло не так, как предполагалось. Маленький каприз, неудачно закончившийся.

Мисако пожала плечами, невольно повторив жест подруги.

— Это твоя квартира, Хидео мне больше не муж… Мне вообще не стоило оставаться здесь так долго. Ты совершенно права, это меня не касается.

Сатико нахмурилась.

— Прости, пожалуйста. На этот раз я слишком далеко зашла.

— Какая теперь разница, — вздохнула Мисако. — Я уезжаю в Ниигату. Теперь у меня не осталось сомнений насчет того, к какому миру я принадлежу.

— Понимаю, — кивнула Сатико, передавая тарелку с тостами.

Когда Мисако попросила мать показать фотографию женщины, предназначавшейся в невесты, Кэйко удивленно подняла брови.

— Маа! А ты, оказывается, любопытная…

— Вся в тебя, — рассмеялась Мисако. — Разве ты не любишь лезть в чужие дела?

— Какой большой вырос! — Мисако наклонилась и погладила котенка. — Как его зовут?

— Тама, — смущенно ответил Тэйсин. — Когда я был маленький, у нас был кот по имени Тама.

— Что вы готовите?

— Суси с овощной начинкой, ваши любимые. Вы, наверное, голодны, Мисако-сан?

— Да, — призналась она.

— Я так и подумал, — кивнул Тэйсин. — Потому и готовлю.

— А откуда вы знали, что я приеду?

— Мне передали. Женщина, которая присматривала за храмом, сказала, что вы приедете после трех.

— А соо… — Мисако отпустила котенка, подняла большой старинный чайник и пошла к раковине.

— Не надо, я сам поставлю, — засуетился Тэйсин.

— Нет-нет, позвольте мне. Не беспокойтесь, вы же знаете, я выросла в храме.

По крыше колотил дождь. Котенок в углу обнюхивал ведро, подставленное под струйку, лившуюся из прохудившейся крыши. Тэйсин заметил озабоченный взгляд Мисако.

— Скоро починим, — сказал он поспешно. — Просто я не хочу ничего менять, пока не пройдет годовщина смерти Учителя.

Около семи в храм позвонила Кэйко и попросила Мисако к телефону.

— Я так и знала, что найду тебя там, — вздохнула она. — Зачем ты выходишь в такую погоду? Жди, я приеду через полчаса.

Теперь или никогда, подумала Мисако. Они с Тэйсином сидели в маленькой гостиной на татами и пили чай. Она отставила чашку.

— Тэйсин-сан, я хочу вам кое-что показать.

Он с интересом смотрел, как Мисако лезет в сумочку, но когда оттуда появился знакомый белый конверт, потемнел лицом.

— Тэйсин-сан, — продолжала Мисако, — все говорят, что вам надо как можно скорее подыскать жену. Поэтому я позволила себе привезти фотографию одной женщины. Конечно, моя мать более опытна в роли свахи, но прошу вас извинить меня и выслушать…

Тэйсин прикрыл глаза от ярости и разочарования. Потом, ответив на поклон Мисако, объяснил, что ее мать уже приходила к нему с тем же самым делом и с тем же конвертом.

— Пожалуйста, Мисако-сан, поймите меня! — взмолился он. — Я не хочу даже думать о женитьбе, пока не пройдет годовщина! — Тэйсин медленно отодвинул конверт. — Я скажу вам откровенно, даже более откровенно, чем сказал уважаемой Кэйко-сан. Я видел фотографию и, более того, видел эту женщину. И я не хочу на ней жениться!

— А если я скажу, что это совсем другая женщина? — Голос Мисако слегка дрогнул. — Пожалуйста, взгляните! До годовщины можете ничего не говорить, только посмотрите.

— Нет, спасибо, — твердо сказал он. — Мне неинтересно.

— Тэйсин-сан! Я приехала сюда в такой дождь лишь для того, чтобы поговорить с вами об этом. Пожалуйста, посмотрите! Хотя бы из вежливости!

Тэйсин вздрогнул. Что-то в тоне Мисако заставило его насторожиться. С бледным лицом он потянул к себе конверт и открыл его. Вытащил фотографию, перевернул и несколько секунд смотрел, ничего не понимая. Затем медленно поднял взгляд, полный недоверия.

— Тэйсин-сан, у этой женщины много недостатков. Она разведена, и ваши прихожане могут возражать против такой кандидатуры. Кроме того, у нее есть некоторые странности, например слишком развитое воображение. Порой она даже утверждает, что ей являются видения. Однако эта женщина очень хочет прожить остаток своей жизни рядом с вами, и поэтому я решилась прийти сюда в надежде, что вы, несмотря ни на что, согласитесь взять ее в жены.

С колотящимся сердцем Тэйсин поклонился до земли. Щеки его блестели от слез.

— Мисако… — тихо произнес он. — Аригатоо годзаимас.

38

«Кэнсё-сама, здравствуйте!

Вчера была прекрасная погода. Мы отмечали годовщину смерти дедушки, и все прошло как подобает. Все очень сожалели, что Вы не можете присутствовать. Я часто вспоминала о Вас во время церемонии, и многие прихожане о Вас спрашивали. Моя мать сказала, что вечно будет благодарна Вам за помощь, оказанную в самые тяжелые часы. Неужели прошел только год? А кажется, что целая вечность.

Вам, наверное, будет приятно узнать, что Тэйсин-сан совсем выздоровел и дела в храме идут хорошо. Тэйсин-сан вместе со старейшинами составляют планы по ремонту здания, который скоро уже начнется.

Я только что вернулась из сада Симидзу, где попросила разрешения у господина Сайто положить в пруд горсть песка, которую взяла на берегу моря в деревне Нейя. Он согласился с радостью и пригласил меня после разделить с ним чашечку церемониального чая.

Когда я опустила песок в воду, меня охватило невероятное ощущение покоя. Казалось, в тот момент воздух, вода, мое тело и душа составляли единое целое. Время и пространство будто растворились. Когда потом, во время чайной церемонии, господин Сайто передал мне чай, я приняла его с таким благоговением, какое, наверное, чувствуют христиане во время обряда причастия.

Вы помните дерево сазанка, которое так красиво цвело в тот страшный день? Сегодня, перед тем как покинуть сад, я долго стояла под ним и любовалась пышными белыми цветами. Как странно, все деревья в это время сбрасывают листву, а оно, напротив, полно жизни.

Хочу Вам сообщить, Кэнсё-сан, что в моей жизни вскоре произойдут большие перемены. Вы, наверное, не слишком удивитесь, если я скажу, что в декабре я и Тэйсин-сан решили вступить в брак. Свадьба будет скромная, в присутствии только членов семьи и избранных прихожан. Некоторые полагают, что мы не очень подходим друг другу, и старейшины долго колебались, прежде чем дать согласие. Самым серьезным препятствием было несовпадение наших гороскопов: Тэйсин-сан родился в год Кролика, а я в год Крысы. Это крайне неблагоприятное сочетание, но я приложу все усилия, чтобы наш брак, несмотря ни на что, оказался счастливым. Уверена, что Вы будете рады за нас. Я окончательно выбрала жизненный путь и теперь знаю, в чем состоит мой долг. Думаю, дедушка, будь он жив, согласился бы со мной.

Желаю Вам здоровья. Мы будем молиться, чтобы Ваше пребывание в Америке оказалось удачным.

С наилучшими пожеланиями,

Мисако

Сибата, Ниигата, Япония

12 октября 1966 г.»

Весной 1967 года буддийский монах из Японии по имени Кэнсё шел по улице большого американского города Сан-Франциско. Он скучал по родной стране и родному монастырю и, когда случайно заметил в витрине цветочного магазина белые японские хризантемы, очень обрадовался. Хризантемы были огромные, пышные, с набухшими от влаги длинными лепестками. Монах долго стоял у витрины и любовался великолепными цветами, в то же время думая о чем-то своем. Что он вспоминал — осенний сад вокруг старинной княжеской усадьбы, прекрасное женское лицо, а может, прощальный поцелуй, которого не было? Кто знает.

Повинуясь внезапному порыву, Кэнсё вошел в магазин и купил одну хризантему. Дома он поставил ее в высокую стеклянную вазу, нежно погладил лепестки и вдохнул изысканный аромат. Весь день монах то и дело грустно улыбался, а вечером, перед сном, взял кисть и написал на белой рисовой бумаге стихотворение:

Память о счастье

Дольше живет, чем цветок.

Тень хризантемы.

Примечания

1

Японское «хай» обычно переводят как «да», однако это не совсем точно. В диалоге оно, как правило, означает, что слова собеседника услышаны и приняты к сведению. Зачастую «хай» используется и как ни к чему не обязывающая реплика для поддержания разговора. Автор здесь и далее употребляет его в самом разном контексте — очевидно, для создания колорита. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Пожалуйста (яп.).

3

Переносная жаровня, используемая для обогрева.

4

Кусок ткани, обычно квадратной формы, использующийся для декоративной упаковки и переноски вещей.

5

Дедушка (яп.).

6

Сестра (яп.).

7

Благодарение богам, мальчик!

Content

Джоан Ито Барк
Хризантема

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Примечания