Семаго Леонид Леонидович

Зеленая книга леса

Л.Семаго

Зеленая книга леса

Книги видного советского орнитолога и натуралиста-писателя Л. Л. Семаго — «Очерки живой природы», «Сто свиданий с природой», «Аристократы неба», «Воронежский заповедник» — известны широкому кругу читателей. В новой работе Л. Л. Семаго — четыре цикла научно-художественных очерков и рассказов о природе, «Зеленая книга леса» — первый из них. В книге рассказывается о наиболее интересных лесных массивах среднерусской лесостепи и их обитателях. Все очерки и рассказы написаны на основе многолетних личных наблюдений автора.

Вместо предисловия

Лесное дыхание. Это не просто шум леса под ветром, даже если он подобен океанскому гулу. И не только перекатывающиеся зеленые волны, то могучие, стремительные, рвущиеся ввысь, то еле заметные, замирающие. Лесное дыхание — это и шорохи в траве, и звонкий голос иволги, и бальзамический воздух, и прячущаяся в глубине первозданная прохлада, и гулкое эхо, и переливы света и тени. Целый мир звуков, запахов, красок, воспринимаемых всем существом человека, и воспринимаемых одновременно. Мир, позволяющий ощутить необъятность пространства, движение времени. Мир первозданный.

Можно часами наслаждаться полотнами Шишкина, можно слушать с удовольствием, отдыхая от суеты городской жизни, записанные на стереопластинку голоса птиц, зверей, шум листвы, говор ручья, можно с упоением вдыхать ароматы, имитирующие лесных запахи, и затосковать по настоящему лесу. Многообразие ощущений, всю полноту чувств, светлых и радостных, обновление души дает нам природа.

Лесное дыхание. Есть оно — жив лес. А если жив лес — будет здоров человек. Сохранит чаща живительную влагу истоков, профильтрует воздух, прикроют деревья от непогоды и гриб, и фиалку, и лесную малину, убаюкают на своих ветвях пернатых певцов, спрячут в сумрачной глубине барсука и оленя, кабана и лисицу.

Дохнет лес чистой прохладой, обдаст живительной росой, обрушит водопад запахов, заставит остановиться в изумлении и замереть от восторга перед его красотой — и зашумит, засияет, довольный.

Такому лесу и посвящена книга известного орнитолога, кандидата биологических наук Л. Л. Семаго. За каждым очерком и рассказом — не дни, не месяцы, а целые годы наблюдений. Собирая их по крупицам и в осеннюю непогоду, и в зимнюю стужу, и в весеннюю распутицу, и в летний зной, терпеливо проводя многие часы со зрительной трубой, ученый подметил в жизни леса и его обитателей множество интересных подробностей и такие уникальные случаи, которые еще не известны науке.

В очерках и рассказах Л. Л. Семаго все достоверно, но это все — не изложение подряд того, что видел наблюдатель, а строго отобранный с точки зрения ученого-биолога материал. И в то же время это не сухое, бесстрастное описание, а согретое проникновенным чувством любви к природе, родному краю, Родине, ибо «любовь к родной стране невозможна без любви к ее природе» (К. Паустовский). Это увлекательное повествование о тайнах леса, познав которые, человек обретает способность читать его зеленую книгу, бережно, с трепетом переворачивая страницы, каждая из которых дарит ему истинное наслаждение.

Оказывая большое эмоциональное воздействие, книга оставляет глубокий след в душе человека. Она учит любить и беречь природу, в которой неповторимо и прекрасно каждое мгновение жизни.

Книга зовет в лес. И не только на встречу с природой, но и на встречу человека с самим собой: для того чтобы прислушаться к себе, нужна не просто тишина, а тишина внутренняя, то особое состояние умиротворения, равновесия душевных сил, которое можно обрести только наедине с природой. И тогда открываются человеку простые и великие истины, и тогда по-новому, свежо и мудро начинают звучать лучшие струны его души, сливаясь в своем звучании с дыханием леса.

Редактор Т. И. Баскакова.

От автора

В «Толковом словаре» Владимира Даля нет слова «лес». Да оно и не нуждается в каком-либо толковании. Сосновая рощица — лес, ольховая топь — лес, осиновый куст на степной равнине — тоже лес. Дубравы на донских кручах, боры на песках левобережий, лесные полосы Каменной степи, большие и малые зеленые острова Русской лесостепи понятны нам как целое — лес. Но насколько просто само понятие, настолько сложна, многообразна, таинственна жизнь даже маленького перелеска, его деревьев, трав, грибов, жуков, зверей, птиц, и прочих обитателей всех его этажей — жизнь каждого в отдельности и жизнь общая. Так же, как нельзя дважды войти в одну и ту же реку, невозможно вступить дважды в один и тот же лес, в котором ежесекундно что-то изменяется. Многие тропинки в лесных урочищах, по которым хожу десятки лет, знакомы мне лучше улиц, но ни одна встреча на тех тропинках не повторяла прежних.

Лес не спит никогда, и не замирает в нем жизнь ни в январскую полночь, ни в июльский полдень. Зимой где-нибудь стучит дятел, посвистывают синицы, скрипят под ветром деревья. Летом, в жару, когда даже птица не пискнет и не шелохнет лист, на солнечных полянках стрекочут коники, шуршат муравьи, на заросших ряской бобровых прудиках чмокают карасики и шелестят крыльями стрекозы.

Бездна звуков и бездна красок. Вечерние и утренние зори в зимнем бору разливаются под соснами розовым светом. После теплого весеннего дождя нависает над березняками нежно-зеленая дымка, словно легкий вздох деревьев, пробудившихся от зимнего сна. Не передать словами всех оттенков, всей пестроты листьев, грибов, мхов, бабочек, птиц и жуков в летнюю пору. А с чем может сравниться карнавальное шествие золотой осени!

Придонье — не лесной край: лесные острова и островки в степи, в речных долинах. Но среди них — такие знаменитые, как бор Хреновской, бор Усманский, который спас бобров России, лес-богатырь Шипова дубрава. А дубраву на Тихой Сосне в начале мая даже трудно назвать дубравой: в бело-розовом разливе цветущих яблонь и груш как-то сиротливо выглядят еще не пробудившиеся деревья позднего дуба.

И в знаменитых тех лесах есть знаменитые деревья, постояв рядом с которыми, потрогав их шершавые стволы, будто прикоснешься к бессмертию, к вечности. Многие из них можно узнать и с самолета: это дубы у Козловки, липы у Маклока, сосны у Хренового, береза под Эртилем и царь-ветла на заповедном Хопре.

В эту книгу собраны очерки и рассказы о самых «лесных» растениях и животных. Ни один из них не претендует ни на полноту сведений о зверях, птицах и других обитателях лесов, ни на законченность. Не прошло и двух лет со времени первой публикации рассказа о козодое, как пришлось писать новый, а через год, может быть, наблюдения откроют еще одну сторону жизни таинственной птицы. И вряд ли скоро будет поставлена последняя точка даже в коротеньком повествовании о смирной жабе, безголосой веретенице, а тем более в описании таких выдающихся фигур лесного мира, как бобр, орел-карлик, дятлы.

Первоцветы

сли в начале зимы снег лег на сырую теплую землю, да так и не растаял, то не жди весной большого половодья. Зато рано и дружно зацветут подснежники — голубые первоцветы среднерусских дубрав. Им бы хватило зимы и покороче, потому что уже в феврале желтоватые, без намека на зеленый цвет толстые шильца их ростков вонзаются снизу в зернистый полуснег-полулед пограничного слоя. Здесь уже светло, но чем выше, тем холоднее, и поэтому, покинув темный плен земли, снова замирают крепкие, точные ростки. В каждом — туго спеленатые листьями синеватые бутоны.

Раннее цветение подснежников нетрудно предсказать: если заостренная палка легко, почти без нажима входит в спрятанную под снегом мягкую землю, то в апреле, в один день с цветением лещины, начнет разливаться под пологом дубравы цветочная синева. Сначала она — как легкий сизоватый налет на зелени, потом — как сплошной ярко-синий ковер. Подснежников столько, что соседние растения касаются листом листа, цветком цветка. И лишь кое-где заметны плешинки и редины. Там маленькими кучками сложены выкопанные луковички с обкусанными корешками и ростками: рыжие лесные полевки кормились ими в своих подснежных лабиринтах.

Подснежники любят свет. По-зимнему голы ветви, нет в лесу настоящей тени, и все солнце достается подснежникам. Поэтому и спешат так, поэтому не растут в бору, под соснами, где уживается только пушистая сон-трава. Когда задернется в дубраве верхний зеленый полог, у голубых первоцветов все уже готово к летнему покою: налились в круглых, ребристых коробочках семена, потолстели луковички, подвяли ненужные уже листья, отмерли корешки. Лежат неподвижно семена и луковички почти до самого предзимья, пока не разбудят их холодные осенние дожди. Тогда луковички своими новыми корешками начнут буравить крупитчатую лесную почву, невидимые под свежим опадом прорастут семена.

Подснежник не только весенняя краса леса. Он и спасение изголодавшихся за зиму оленей. Лесные шмели и пчелы в погожие дни несут к гнездам первый лесной дар — синие обножки из синей пыльцы. Соты с такой пыльцой выделяются среди других почти черным цветом.

Аромат как будто не нужен цветущим подснежникам: пчела и на цвет хорошо летит, а конкурентов настоящих нет, если не считать розоватые цветочки медуницы, почти незаметные на синих разливах. Но аромат у подснежников есть. Бывает так, что в один из дней их полного цветения, когда ветру еще нет никакого заслона, ворвется в лес почти летняя жара. К вечеру ветер обязательно стихнет, и тогда по всей дубраве, по ровным местам, по склонам и овражкам поднимется медово-травяной запах. А если сырой и прохладной выйдет весна, одной только синевой отметят подснежники апрель.

В разгар цветения подснежников любая ясная ночь может кончиться заморозком, и утром на молодые травы ляжет бледный иней, а маленькие лужицы затянет хрустким ледком. Но цветущим подснежникам такой мороз не мороз. Они лишь поникнут слегка, а синь лепестков, кажется, еще гуще станет от ночного холода. Поблекнет она лишь к концу цветения.

Чуть-чуть позднее подснежников зацветают в листопадном лесу хохлатки. Местами их столько, что негде стать даже единственному подснежнику. Все они одинаковы, как одна. Но нет-нет, да и встретится среди миллионов одноцветных сиреневых иная, ее нельзя не заметить, такая она ярко-красная. Так и среди синих подснежников очень редко попадаются растения с нежно-розовыми, как у лесной яблони, лепестками.

У подснежника листья вместе с бутонами из-под земли пробиваются. У сон-травы листья появляются, когда уже ни цветка не останется. У Петрова креста их ни ждать, ни искать нечего. Когда по самым тенистым оврагам начнет блекнуть цвет подснежников, пробиваются из-под слоеной лесной подстилки его горбатые соцветия. Сначала лежалый лист бугрится, словно спеет под ним гриб-невидимка. Но потом вместо гриба появляется на свет странное растение: на толстом и сочном белом стебле сидят в два ряда сиренево-розовые цветки. Обычно такие соцветия одиночны. Однако есть в дубраве у Белой горы урочище, где не два, не три, а до полусотни растений выпирают из земли плотными букетами. Такой букет можно одной фуражкой прикрыть. Не очень привлекательный и броский цвет у лепестков Петрова креста, но и к нему летят тяжелые, с ярко-желтой перевязью мохнатые шмели.

Бывают годы, когда не подснежники и не другие растения становятся первым украшением пробуждающегося леса. После малоснежных и холодных зим быстро сходит снег, но земля еще скована морозом и неохотно выпускает травяные ростки. И в неодетом, светлом лесу в солнечный день, когда быстро подсыхает, коробится и громко шуршит под ногами крепкая дубовая листва, вылетают самые красивые лесные бабочки. Спрятавшись от ненастья в последний день прошлогоднего бабьего лета, отсидели они полгода в дуплах, кучах хвороста, поленницах и снова явились миру такими же яркими, свежими. Не поблекли от зимних морозов и долгих оттепелей, не потускнели и не запылились их крылья, не разучились летать бабочки.

Где береза, там непременно встретится траурница. Сидя на теплой бересте, она на полный размах разворачивает все четыре крыла, темное поле которых окаймлено голубой чеканкой и светло-желтой лентой. Береза — ее родное дерево, на нем родилась она в прошлом году, и сейчас оно напоит ее сладковатым соком из дятловой подсочки. На тоненькой осинке, полуобняв пестрыми крыльями зеленоватый стволик, греется углокрыльница. Порхают над самой землей крапивницы, а встречаясь друг с другом, в стремительном воздушном переплясе взвиваются парами выше деревьев. Вспугнутый, мелькает сильными взмахами крыльев павлиний глаз. А больше всего желтоватых и желтых лимонниц.

Не трогают бабочек птицы, не страшны им предрассветные заморозки, от снегопада снова прячутся, куда попало. Не столько им большое тепло нужно, сколько яркое солнце; нет его — и нет над цветочными коврами этих крылатых вестников весны.

Перезимовав под лесной ветошью, пробуждаются, едва пригреет солнце, красноспинные божьи коровки. Снег рассыпчатый вокруг, два темно-зеленых листа, два темно-синих бутона над ними, а на листьях — две божьих коровки, два жучка-солнышка. Добежали каждая до конца листа, потоптались, повернули назад, пробежали навстречу друг другу, по очереди поднялись к бутонам, словно проверяли, готовы ли, и спустились к земле.

Среди лесного цветочного потопа вдруг явятся взору иные дива — цветные ранневесенние грибы. Как неглубокие чашечки, не крупнее трехкопеечной монеты, растут грибки лососево-розового цвета. На полусгнившей ветке рядком расположились черные, без всякого оттенка и блеска грибы-рюмочки.

После долгого зимнего однообразия весеннее изобилие цветов ошеломляет нас и поражает великолепием. Рука помимо воли срывает сначала первый попавшийся цветок, потом тянется к лучшему, а глаз ищет, где растет еще красивее. И вместо маленького букетика из леса мы выносим охапку загубленной красоты. Богатство природы мешает проявиться чувству тревоги за судьбу и подснежников, и сон-травы, и хохлаток, и тех растений, которые зацветают после них.

Зарянка

а девятый день весны, опередив подснежники, зацвела по опушкам лещина. Вытянулись, потолстели и пожелтели, будто напитавшись солнечного света, ее сережки и ждали только ветра, чтобы тот вытряхнул из них пыльцу. Ветра не было, но на ветку села, вспорхнув с земли, небольшая птаха с оранжевыми щеками и шеей, и весь куст мгновенно окутался желтоватым облачком. Не успел золотистый ореол ни осесть, ни отплыть в сторону, как пропела зарянка короткую песенку. Помолчав, повторила еще, и словно прибавилось от незатейливого малинового напева тепла и света у весеннего дня.

Эта короткая песенка была чиста, как вода в лесном ручье, звучна, потому что не было еще других лесных певцов, и немножко грустна, потому что словно замирала к концу. У птицы было задумчивое выражение черных глаз, больших и круглых, и настолько гармонировало оно с минорным напевом, что спой зарянка свою песню чуть быстрее или с соловьиной громкостью, как вмиг исчезло бы все обаяние.

Песня у зарянки проста, но красива. Малиновый свист переходит в звенящую трель, которая замирает неоконченной, словно птица, оборвав ее, затаивает дыхание, чтобы уловить отголосок последнего звука. Но голос ее хотя и чист, слишком слаб, чтобы родить в пустом лесу эхо. После короткого молчания зарянка начинает новую песню, в которой те же самые ноты расставлены в ином порядке. После следующей паузы между стволов разносится еще один напев. При одинаковом общем строе, одной громкости и продолжительности каждая чем-то отличается от уже спетых, но птица все никак не выберет, какая же лучше всех. Не изменяются ни темп, ни тональность, ни продолжительность песенки, но чудится, будто после зарянки повторяет ее невидимый пересмешник, не схвативший верного мотива, но и не нарушивший его музыкального единства.

В разгар весны в хороших песенных местах утром и днем голос зарянки немного теряется в птичьей многоголосице, хотя поет она не меньше других. Зато на вечерней заре, когда успокаивается дневной ветерок, никто из птиц друг другу не мешает, никто никого не перебивает, убаюкивающее пение зарянки слышно отчетливо. Гаснет заря — и один за другим смолкают певцы, словно очарованные вечерним покоем леса.

Бывает, что в середине апреля холодный ветер пригонит с севера переполненные сырым снегом тучи, и он, как зимой, в одну ночь пригнет к земле кусты и молоденькие деревца, завалит цветущие подснежники. Но утром в заснеженном лесу снова запоют зарянки, и с потеплевшей земли, с зелено-голубых ковров, словно от их пения, исчезает белая пелена, и молодые травы снова тянутся к солнцу, как после теплого дождя.

Зарянка не пуглива. К поющей птице даже в светлом редколесье можно подойти совсем близко. Но увидеть самку, занятую постройкой гнезда, удается редко: настолько она скрытна и осторожна. Место для гнезда пара никогда не выбирает в чистом лесу, а находит тенистое, овражистое урочище, захламленное валежником, где остается на все лето. Гнездо зарянка обязательно прячет в какое-нибудь укрытие: в широкое дупло, под корни, под кучу хвороста, под забытую поленницу, подальше от любопытного постороннего взгляда. С первыми птенцами все обходится благополучно, а вторых судьба иной раз меняет на кукушонка. К первому гнезду кукушки просто не успевают, зато второе сумеют отыскать, как бы оно ни было спрятано.

Друг с другом зарянки необщительны. Двух взрослых птиц можно увидеть вместе только у гнезда, то есть пока существует семья. Все остальное время каждая живет сама по себе. Птенцы, сменив до отлета детское платье на взрослое, тоже становятся одиночками. Но какую-то связь друг с другом зарянки поддерживают, подавая сигналы, похожие больше на механический звук, чем на живой голос: этакое негромкое стрекотание или частое пощелкивание. Если бы их совсем не интересовало присутствие сородичей, молчали бы они, как молчат на пролете кукушки.

Весной зарянки рано появляются в среднерусских дубравах, иногда чуть ли не первыми из настоящих перелетных птиц. А покидают леса уже в самое предзимье, когда начинают ощипывать калину свиристели и по опушкам посвистывают снегири. В такую пору встреча с молчаливой зарянкой в опустевшем лесу запоминается надолго: странно видеть певца весенних зорь в ненастную пору глухой, глубокой осени, на пороге зимы. Но нередко приход зимы на среднем Дону затягивается до конца декабря я даже до начала января. А иногда после солнцеворота выдаются такие дни, когда над ярко-зелеными полями озими не хватает песни жаворонка, а в бору — зарянки, чтобы поверить в сверхранний приход весны.

Но далеко от этих полей поднебесные певцы, и не до песен последним зарянкам, хотя это не больные и не истощенные подранки, отставшие от своих. Нет, это здоровые, крепкие птицы, у которых в затяжную и не суровую осень миграционное состояние прошло прежде, чем они собрались лететь. Такие остаются зимовать на тех участках, на которых остановились, и, бывает, доживают до того времени, когда начинается весенний перелет зарянок. Часть из них, словно понимая, что в лесу зиму не пережить, становятся до весны горожанами. В городской обстановке если даже с кормом туговато, то можно переночевать в тепле, на чердаке, в подъезде, в заводском цехе.

Но какой бы мягкой ни была зима, помогать тонконогим и зябким зарянкам можно только кормом, потому что эти птицы не переносят неволи. Пойманные весной или летом, они осваиваются в клетках, лишенные свободы зимой, погибают от шока. Приходится придумывать разные ухищрения, чтобы отвадить от кормушки воробьев и синиц и не испугать при этом зарянки.

В зимней обстановке становится понятной взаимная неприязнь двух зарянок друг к другу. Каждая птица охраняет участок, где кормится, и гонит с него своего соплеменника так же энергично, как весной с семейной территории прогоняет чужака. Вначале она предупреждает его недовольным стрекотанием; если это не помогает, то вторым предупреждением может быть песня, за которой следует прямое нападение на пришельца. Ежедневное изобилие корма может примирить зимних соседей настолько, что, сытые, они будут отдыхать на теплом скате крыши чуть ли не бок о бок друг с другом, по очереди пить капельки из одной и той же сосульки, по очереди брать крошки с кормушки.

В конце зимы, когда в тихий, солнечный полдень все в природе напоминает недалекую весну, покидают зарянки свои самые сытные зимовки и начинают движение к местам гнездовий, оставленным минувшей осенью. Снова становятся они настоящими лесными птицами и снова чаруют оживающие чащи малиновым звоном своих голосов.

Неутомимые труженики

авным-давно не осталось в наших лесах нехоженых мест. Но все-таки есть еще диковатые и неприветливые урочища, где поваленные ветром или снегом деревья так и остаются лежать, пока не истлеют. Не топтаны там травы, не тронута паутина в бисере утренней росы, не сорваны подснежники и ландыши, не обломаны ветки черемухи. Сюда я прихожу хотя бы раз в неделю, чтобы посмотреть, сколько расцвело анютиных глазок, как идет работа с новым дуплом у дятлов, что делают лисята, когда матери нет дома, насколько подрос муравейник.

Прошлой осенью, почти в самое предзимье, собирая последние подмороженные опенки, набрел я в нешироком логу на разгромленный дом рыжих лесных муравьев. Бродячий кабан-одиночка, не желая ложиться на сырые, подпревающие листья, разворошил и сравнял с землей большой муравейник, устроив себе без особого труда сухую и мягкую постель.

За две минуты он разрушил то, что создавалось, наверное, годами. Муравьи не знали о разгроме, потому что недели за три до этого закрыли все входы-выходы, и после этого даже в теплые дни ни один из них не показывался наверху. Кабан пользовался комфортом до первого дождя, а потом устроил новую лежку, поступив точно так же с другим муравейником: ведь после любой непогоды внутри этой постройки сухо, как под хорошей крышей.

Снежная, без оттепелей зима пощадила муравьев, и почти одновременно они вышли из целых муравейников и из тех, которые разгромил кабан. В первые дни, пока вокруг лежал тающий снег, все занимались одним делом: грели солнечным теплом остывшее за зиму подземное жилье.

Снег отступал все дальше от подножий дубов и кленов, пробивались через его остатки зеленовато-желтые шильца подснежников с быстро синеющими бутонами, а муравьи, словно ничего у них не случилось, грелись на солнце и носили тепло вниз под землю. Но чуть только подсохла лесная ветошь, оставив на муравейнике немногих теплоносов, устремились в разные стороны рабочие колонны. Возвращаясь домой, кто-то что-то тащил с собой, кто-то бежал без ничего; но с одной стороны каждый нес странную ношу — точно такого же, как сам, муравья, не подававшего никаких признаков жизни. Однако это были не рабы, захваченные муравьями у чужих племен. В родное гнездо возвращали тех, кто в прошлом году по какой-то причине ушел из муравейника.

Бывает у рыжих муравьев так, что не вся семья зимует в одном гнезде. Несколько тысяч, найдя поблизости подходящее место, уходят на эти выселки, но весной сами не возвращаются в покинутый дом. За ними приходят их братья и каждого бережно, как младенца, переносят обратно. Когда согреется подземелье и рабочие начинают надстраивать и ремонтировать купол, часть их бежит на выселки, где на маленьком, в две ладони, пятачке копошатся сплошной переливающейся массой беглецы. Ни один из них не перешагивает через какую-то невидимую черту, ни один не возвращается под землю. Они толпятся, словно в ожидании избавления от неизвестного заклятья.

Встреча происходит по-разному: муравьи легко касаются друг друга усиками, и если носильщик согласен взять первого, кого встретил, они смыкают челюсти. Возвращенец поджимает лапки, складывается пополам и становится похож на блестящий коричневый шарик. Носильщик выбирается с ним из толпы и прежней дорожкой бежит к гнезду иногда всего метра два, иногда больше десяти. А там он не бросает ношу как попало: донес, мол, и ладно. Потолкавшись среди своих, находит свободный вход, протискивается в него и исчезает в катакомбах.

Весь день струится живой ручеек, в котором два встречных течения, пока последний муравей ни будет перенесен домой. А последними бывают несколько муравьишек ростом с черного садового муравья. И они тоже не хотят идти пешком, бегают, суетятся между рослыми братьями, привстают, трогают усики носильщиков, как будто просят взять поскорее их. Но те не обращают на них внимания, пока не перенесут муравьев, которые нужнее, — тех, кто может строить или выполнять иную тяжелую работу.

Когда все до последнего беглеца были доставлены в муравейник, работа по восстановлению купола закипела с особой силой, как будто только и ждали возвращения мастеров, чтобы не допустить никаких ошибок в подборе и укладке нужного материала. К середине лета муравейник имел прежний вид, словно не было кабаньего разбоя и ничего в муравьиной жизни не изменялось.

Седой барабанщик

же в апреле зеленая дымка начинает заволакивать светлые березняки, но шершавые дубы подают первые признаки жизни только в мае. В таких неодетых лесах далеко слышны как громкие, так и тихие голоса. По утрам воедино сливаются и страстное гудение клинтухов, и стон невидимок-жерлянок, и трели зябликов, и сухие раскаты барабанной дроби дятлов. Чтобы послушать кого-то в отдельности, надо подкрадываться к нему чуть ли не вплотную. Весенний сигнал лесных мастеров звучит по-разному: один словно сухой палкой по частому штакетнику гремит, другой как трещеткой крутит, третий будто крупный горох на хорошо натянутый барабан сыплет.

Из всех наших дятлов лучший барабанщик — седой: его дробь и раскатистее, и длиннее, и громче. Белоспинный и пестрые начинают будоражить лес своим стуком раньше, чем он. Но седой недели за две до равноденствия перепробует не один «инструмент», прежде чем найдет по душе, и в одно утро так забарабанит на нем, что гул покатится по заснеженным просекам во все четыре стороны. Должен быть этот инструмент таким, чтобы слышен был за километр, чтобы мог выдержать тысячи ударов крепкого клюва.

Один дятел несколько лет подряд владел сухим, без коры дубовым суком с продольной трещиной и небольшой пустотой внутри. Каждое утро он являлся сюда и с перерывами барабанил часа два. И настолько хорош и звучен был этот «барабан», что когда седой улетал по другим делам, его место занимал сосед — большой пестрый дятел.

Другому дятлу понравился дощатый скворечник, прилаженный на развесистом вязе на высоком берегу. Дятел гремел на нем как только мог, пока не прилетел хозяин. Утром он, как всегда, вылетел из леса, подцепился к скворечнику и, не замечая поющего рядом скворца, ударил первую зорю. Второго раската не последовало: скворца, видимо, взяло за живое варварское обращение с его домом, и он пугнул дятла так, что тот долго сидел на соседнем дереве, собираясь с духом. Потом гикнул и помчал за реку, а на этом вязе больше не появлялся.

Весной седой дятел не пуглив, а когда барабанит, к нему можно подойти близко. Дав раскат, птица несколько минут словно не дышит, прислушиваясь, не донесется ли с границ ее владений сигнал соперника или захватчика. Потом снова, зажмурившись, с такой силой бьет клювом в одну точку на суку, что дрожит на нем каждое перышко, кроме жестко упертого в опору хвоста. Сделав последний удар, дятел превращается в изваяние или после короткой паузы несколько раз выкрикивает звонкий призыв.

В такие минуты удается рассмотреть его до перышка. Хоть и называется он седым, в его довольно скромном наряде нет никакой седины. Крылья и спина цвета зимней, вымороженной сосновой хвои. Поясница под ними, наоборот, яркая, как латунь, слегка подернутая зеленью, но еще не потерявшая блеска. Голова и грудь тускло-серые, но не седые, не сивые. От уголков рта назад две узкие полоски-усы. У самца на лбу атласно-красное пятнышко с двухкопеечную монетку. Такой наряд и при ярком свете не бросается в глаза. На замшелом подножье ствола, на пне, муравейнике, на расписанной лишаями осиновой коре, на тесовой крыше или бревенчатой стене затаившийся дятел одинаково незаметен.

Зато его очень хорошо знают на лесных кордонах, где до сих пор деревянные дома, хлева и другие постройки обмазывают не очень прочной, но самой теплой штукатуркой из глины с соломой. Зимой седого дятла так и тянет к этим стенам. Под сильными ударами его клюва глиняная обмазка отлетает кусками, открывая бревна венцов. Обнажив дерево, дятел старательно прощупывает языком все трещинки и отверстия и что-то там находит, иначе не стал бы тратить время на пустое занятие в голодную пору. И к весне некоторые дома выглядят так, словно их обстреливали из дробовиков крупной картечью.

На следующий год все повторяется снова: птица разбивает свежую штукатурку, может быть даже на слух определяя, где еще точит бревно не окоченевший от мороза червь. Поэтому и прощают седому такое озорство: пусть лучше немного тепла уйдет из жилья, но зато стены постоят подольше, а то никому не видимый шашель за несколько лет может в пыль источить сухую сосну, из которой срублен дом. Прощупывает дятел языком все оконные пазы и щели, в которые забираются на зиму мухи-червоедницы.

Зимой седой дятел не такой отшельник, как его пестрые собратья. В эту пору иногда можно встретить кочевую стайку десятка в полтора птиц, которые придерживаются одного направления. Часто в таких группах не бывает ни одного самца.

Седой хотя и живет в одном лесу с большим пестрым дятлом, никак не переймет у того простой и надежный способ добычи корма зимой — рубить сосновые шишки. Вот и ковыряет он стволы да стены до того самого дня, когда апрельское солнце обогреет у опушек и дорог верхушки муравейников. Тогда выходят на эти островки муравьи-теплоносы, и седой дятел впервые за несколько месяцев наедается до отвала. Поэтому так поздно занимает он гнездовой участок: надо знать, можно ли будет на этом участке выкормить хотя бы четверых-пятерых птенцов.

Я ни разу не видел, как седой берет дань с рыжих лесных муравьев, но зато однажды подсмотрел его охоту на черных древоточцев, безобидных муравьев-гигантов. Дятел топтался на торце высокого, в полтора обхвата пне, то завороженно глядя себе под ноги, то наклоняя голову набок, будто прислушиваясь к звукам в середине того пня. Даже сильный бинокль не помог выяснить, что так занимало дятла. Уже после того, как он улетел, стало понятным его поведение. Пень был домом древоточцев, и на его торце зияли широкие ходы, выгрызенные хозяевами. Из них и доставал дятел муравьев, не давая никому показаться на поверхности, а мелькание тонкого и длинного языка было столь мгновенным, что глаз не улавливал его движения. Вот и казалось со стороны, что птица то ли присматривается, то ли прислушивается, но никак не охотится.

И еще есть у седого дятла манера, отличающая его от всей пестрой родни. Цепляясь к любой вертикальной поверхности: к стене, стволу, столбу, он голову держит клювом вверх. На сухой макушке этот дятел словно шпиль громоотвода. Клюв у него острее и длиннее, чем даже у белоспинного, и лоб не выдается, поэтому сходство со шпилем большое. Да и сидит частенько в такой позе подолгу, словно не осматривается или слушает, а дремлет под весенним солнышком.

Вертишейка

нем в апрельском лесу и светло, и солнечно, и бабочки порхают, и цветов много, но как-то пустовато без птичьих голосов. Дрозды распевают перед закатом, зарянки и зяблики — утром. Только дятел немного побарабанит по сухой стволине, да теньковка все сбивается со счета. И вот в такой тихий полуденный час вдруг на пол-леса разносится что-то вроде десятикратного повторенного крика малого дятла. Голос резкий, громкий, слышится в нем какое-то раздражение или недовольство. Так заявляет о себе близкая родня дятлов — вертишейка-тикун.

Когда вертишейка захватывает дупло с воробьиным гнездом, она садится у входа в чужой дом и возмущенно орет, словно это ее собственный заняли и не пускают. Покричав, птица смело ныряет в отверстие и выскакивает оттуда с лучком травинок, ниточек, перьев и лыка, из которых было сложено теплое воробьиное гнездо. С таким напористым захватчиком воробушки, конечно, ничего сделать не могут. Вертишейке удается выживать из дупла и большого пестрого дятла. В отсутствие хозяина она забирается в гнездо, выбрасывает из него лишние щепочки и уже близко не подпускает строителя к своему дому. Жильем, как и у дятлов, занимается в основном самец: он его находит, чистит, если надо, и кричит на всю округу, что есть у него дом и нужна ему пара.

А когда найдена пара, вместо громкого, раздраженного или угрожающего «кяй-кяй-кяй-кяй…» раздаются те же звуки, в том же ритме, но уже нежные, тихие, иногда еле слышные, словно шепотом. Часто около дупла пара исполняет нечто вроде дуэта: начинает одна птица, а после одного-двух слогов ее «песню» в той же тональности подхватывает вторая, и голоса обеих, чуть замирая, звучат в унисон. Потом — пауза в несколько секунд, и снова та же «песня».

В то время вертишейки подолгу сидят рядом, почти не шевелясь, не меняя поз, не подавая голоса, как голуби. А что еще делать? Гнездо не строить, муравьи мимо дерева колонной бегут: бери, сколько надо, дом рядом, и на него никто не посягает, в искусстве полета птицы не сильны, игр у них никаких. Поэтому уже в мае словно исчезают вертишейки из леса.

Вертишейка — птица-муравьед. Может есть и других насекомых, но переведись в лесу муравьи — не будут прилетать туда вертишейки. Да только пока в наших лесах трудно найти такое место, где бы ни было шестиногих тружеников леса. А в междуречье Воронежа и Усмани в середине лета ни днем, ни ночью остановиться негде: все бугры и котловины, склоны и ровные места — сплошная муравьиная держава, муравьи на земле, под землей, на деревьях. Идешь по ней — ничего, остановился — и ринулись на тебя, кусаясь и обжигая кислотой, бесстрашные, неукротимые и напористые защитники. В таких урочищах мало птиц, а гнездящихся на земле совсем нет, но для вертишеек здесь настоящий рай.

Управляемость и скорость движения языка вертишейки просто фантастические. Если бы таким проворством обладали наши руки, то мелкие предметы исчезали и появлялись в них сами собой. Вертишейке может позавидовать любой фокусник. Острый, длинный, клейкий язык высовывается из клюва и в одно касание отправляет муравья в чуть приоткрытый рот. За его мельканием не уследить глазом, ладонь не чувствует его прикосновения. Сидя у муравьиной тропы, вертишейка не скачет за насекомыми. Она их ждет, и муравьи сами бегут к своей гибели, не замечая неподвижного врага.

Природа одела вертишеек в самое что ни на есть лесное платье. По удачному сочетанию цветов в оперении и мягкому рисунку ее можно поставить в один ряд с вальдшнепом, козодоем и еще немногими птицами, которым достались лучшие шапки-невидимки. Прижавшуюся к шершавой коре вертишейку обнаружить так же трудно, как голубую ленточницу, когда она днем дремлет на стволе, прикрыв лазоревые с черной каймой ленты нижних крыльев верхними. Крупная, с маленькую птицу ростом, эта бабочка обнаруживает себя лишь на взлете. Взрослые вертишейки и их птенцы одеты одинаково. И те, я другие на дереве похожи на еле заметный нарост, на земле или муравейнике — на кусочек коры в сухих лишаях. Даже голос не выдает в неодетом лесу его обладателя. К тому же природа наделила вертишейку завидной выдержкой.

Познакомившись с образом жизни вертишеек, невольно начинаешь думать, что их незаметная внешность и способность затаиваться нужны не только для спасения от врагов, но и для того, чтобы своим на глаза реже попадаться. В мире пернатых немало необщительных особ, но у вертишеек необщительность доходит до крайности, и неприязнь друг к другу преодолевается лишь на два месяца семейной жизни. Не только взрослые, если это не пара, избегают встреч в родном лесу, на воздушных дорогах и, наверное, на далеких африканских зимовках, но и их птенцы не терпят друг друга. В гнезде зарождается родовая неприязнь. Пока все в одном доме, это хоть и недружная, но одна семья. Первый же выход любого птенца из дупла становится моментом его бесповоротного отчуждения.

Вертишейки кормят выводок, пока он весь в одном месте, в доме. Бывает, что после вылета даже первого слетка родители перестают приносить корм и исчезают неизвестно куда, а попросту говоря, бросают детей на произвол судьбы. Однако вскормленные лучшим в лесу птичьим кормом — спелыми муравьиными «яйцами», птенцы к концу своего сидения в дупле уже могут летать, лазить по деревьям и ловить муравьев.

В начале первого дня самостоятельной жизни их не очень беспокоит отсутствие взрослых, но ожидание не приносит утоления голода. И тогда тот, что постарше и покрепче братьев, первым высовывается из отверстия дупла и негромко стрекочет на манер маленьких дятлят или летучих мышей. Возможно, что это не призывное стрекотание, не просьба поскорее накормить, а выражение дополнительного неудовольствия: ведь снизу его дергают, клюют и шпыняют в несколько клювов братья, чтобы скорее уступал им место, на котором можно получить полный рот сытных «яиц».

Но вместе того, чтобы уступить им в бесплодном ожидании и спрятаться назад, первый, осмотревшись и словно убедившись, что ждать отца или мать бесполезно, выскакивает из дупла, а в круглом отверстии появляется следующий и тоже верещит, крутя головой и разглядывая новый для него зеленый и светлый мир. И он покидает дупло, потом — третий, в действиях которого уже нет растерянности. Он сразу начинает обследовать соседний ствол, кого-то склевывает и слизывает с коры, опускается головой вниз и снова взбирается вверх, подпираясь коротеньким, мягким хвостиком.

Однако в стремительном птичьем детстве не все покинутое забывается быстро. После первых трех часов свободы тесный дом еще остается домом и тянет обратно.

Вот краткое описание сцены из птичьей жизни, за которой в одно июньское утро наблюдали со стороны двадцать человек.

Один из трех слетков, обследовав ствол и подножье сухого вяза, перелетел на родное дерево и поскакал к дуплу, намереваясь влезть в него, будто с прогулки возвратился. Одновременно сверху опустился другой и стал то за крыло, то за хвост оттягивать братца от входа, а сидевший в дупле в это время отчаянно клевал его. Был возвратившийся и рослым, и сильным и влез-таки почти наполовину внутрь, но дальше пробиться не мог. Отдохнув, он повторил попытку с той же настойчивостью. Ветерок подхватил несколько выщипанных перышек. Молчаливо и упорно сражались друг с другом родные братья у входа, но во время одной из передышек сидевшие в глубине дупла вытолкнули защитника, и тот сам оказался изгнанником. К вечеру вылетели еще четверо.

Последние двое (всего в дупле росли девять) были совсем малыши, и я не мог удержаться от соблазна дать им немного поесть. Наловили мы комаров, мух, мелких слепней, муравьев, достали из-под коры поваленного дерева муравьиных «яиц». Птенец сначала спрятался в дупло, но тут же, не показываясь сам, мигом слизнул с кончика пинцета комара. Потом, осмелев, высунулся до крыльев и не с пинцета, а прямо с ладони стал убирать угощение, пока не насытился и, упав вниз, уступил место последнему. А когда до отвала наелся и тот, сверху на руку спустился первый, которого полдня не пускали домой (у него на щеке перышек не хватало). Держась одной лапкой за мой палец, другой — за кору ствола, он слизал с ладони сколько мог, сколько в него, голодного, вместилось, и, оставив палец, заснул рядом с входом в дупло.

Утром второго дня дупло было пусто. Еле слышное стрекотание раздавалось неизвестно откуда. Оказалось, что один птенец дремал на соседнем дубу, а другой, самый маленький, лежал на тропке около муравьиной норки и был настолько сыт, что не пожелал брать у нас ничего. Время от времени он приоткрывал глаза, и тогда пробегавший мимо муравей исчезал неведомо куда. В руки птенец не давался, но и удрать от нас тоже не стремился. Семьи уже не существовало. Инстинкт подтолкнул каждого к нужной добыче. Трехнедельные птенцы стали самостоятельными птицами.

Такое раннее прекращение заботы родителей о птенцах случается в дождливое и прохладное лето, когда не только вертишейкам, но даже и муравьям туго с кормом, когда в муравейниках очень мало «яиц», и птицы днями не могут их добыть: зарядит с ночи обложной дождь, и муравьи, спасая собственное потомство, опустят его в свои подземелья еще глубже.

Июнь следующего года был, наоборот, зноен и сух. Настолько сильна была полуденная жара, что рабочие муравьи не выбегали за пределы тени, на освещенное солнцем пространство. И хотя последний из двенадцати птенцов получил последнюю порцию корма в дупле, которое покинул по своей воле, а не от голода, мирной жизни в этом доме тоже не было. Шесть дней птенцы больше дрались, клевали и щипали друг друга, нежели сидели смирно. Затихали они лишь напуганные кем-то: за эти дни и седой дятел в дупло заглядывал, сорока как-то устроила переполох, куница молодая на дерево взбиралась, сосед-удод взмахивал пестрыми крыльями у самого летка. Ночью из птичьего дома тоже не доносилось ни звука, хотя никто из взрослых вертишеек с детьми не ночевал, как это водится у настоящих дятлов. Они прилетали утром, примерно через полтора часа после восхода солнца, будили выводок и начинали сновать от дупла к муравейникам и обратно.

Дупло это было сделано когда-то большим пестрым дятлом, и внутри хватало места всей дюжине. Но перед вылетом любой из птенцов мог закрыть собой весь леток. Захватив место, он так и делал: цеплялся лапами за края входа, чуть расставлял крылья и, вереща, держался, сколько хватало сил и терпения. Так он успевал получить порцию-две, пока братьям не удавалось стащить его вниз. То и дело среди перьев брюшка этого птенца, вздрагивавшего от беспрестанных толчков и ударов, появлялся тонкий, шарящий язык братца, потом его же клюв и голова, а потом он получал два-три удара и исчезал. Бывало, что троим сразу удавалось высунуть головы наружу, но порцию получал кто-то один.

Шесть дней мы не сводили глаз с этого дупла. И все эти дни, пока в нем не остались двое, сцены, похожие друг на друга, следовали с утра до вечера. Вначале это вызывало любопытство, но вскоре стало интереснее наблюдать за тем, как новичок, очутившись впервые у входа, ощупывал, словно облизывал длинным языком края дупла и кору вокруг него, как выпархивали один за другим птенцы и улетали куда-то, кто с родителями, а кто и без них. Улетали, но дорогу назад помнили хорошо, хотя и покидали дом впервые в жизни. Некоторые через день-два возвращались назад, но их не принимали те, кто еще сидел внутри. И только благодаря тому, что у молодых вертишеек не было ни оружия, ни силенки, чтобы нанести увечье или серьезную рану, все обходилось недовольным стрекотанием да несколькими перышками, оставшимися в опустевшем дупле.

Птенец, ставший отшельником, кормится несколько дней на муравьиной дороге. Опустеет одна — разыщет другую. Крепнет, подрастает, и перья на нем тоже подрастают до нормы. Узнает кое-что, чего, сидя в дупле, не видел. Спугнешь его — быстренько шмыгает в траву, перепорхнет за кустик, а через минуту-другую снова на месте. А там и за море пора. И в этот путь он тоже отправляется в одиночку, но в одно время с сородичами. Муравьев же в лесу ни от взрослых, ни от молодых вертишеек меньше не становится. Малая доля этой дани даже возвращается муравьиному племени. Когда взрослая вертишейка передает высунувшемуся из дупла птенцу очередную порцию, тот хватает ее с такой торопливостью, да еще при этом норовит ударить кормилицу, что часть куколок падает к подножию дерева, где их быстренько подбирают снующие мимо муравьи, пусть даже совсем другого племени, и уносят в свои гнезда: рабочие нужны всюду.

Есть муравейники, которые то по очереди, то вместе из года в год обирают вертишейка и седой дятел, кабаны не раз сравнивают их с землей в сырую осень, но, видно, на хорошем месте основаны муравьиные гнезда, коль не переводятся, а остаются сильны, несмотря на то, что платят огромную дань своими жителями.

Гнездо кабана

олуденным солнцем залит прозрачный весенний лес. Голубое небо над головой, голубой ковер под ногами. Через несколько дней исчезнет эта голубизна: наверху — до осени, внизу — до будущей весны. Зеленым пологом задернут небо клены, липы, дубы и ясени, и только маленькие солнечные зайчики будут трепыхаться на тропинках. После подснежников будут еще голубые цветы в лесу, но никаким травам вместе не соткать ковра такой густоты. Слышно, как бегут по пересохшим прошлогодним листьям рабочие муравьи, как с березы звучно падают тяжелые капли пасоки из дятловой подсочки, как гудит желто-пегий шмель, пересчитывая кустики медуницы. А в реденьком малиннике, в кабаньем гнезде, смирненько лежат светло-рыжие, полосатые поросята. Вернее, это не гнездо, а простенькое логово из кое-каких веточек и тонких стеблей малины. Свинья скусила их у самой земли и уложила двумя валиками себе под бока.

Цветом те малиновые прутья почти как шерстка поросят, и, если бы не блеск черных глаз, прошел бы я мимо, не заметив прижавшихся друг к другу шестерых зверенышей, ростом вдвое меньше кошки каждый. Гнездо им не защита ни от ветра, ни от дождя, ни от врага. Это не зимняя основательная постройка, в которой можно выспаться, не почувствовав под боком ни холода, ни сырости земли. Валики из прутиков не более чем ограда, за которую запрещено выходить, пока мать в отлучке. Вот и лежат, тараща глазенки на всех, кто проходит, пролетает мимо, а сами — как под шапкой-невидимкой. И вера у них в эту «шапку» настолько сильна, что дотронься осторожно до любого — не вздрогнет. Затаились, но во взглядах нет страха, а только любопытство. Главное — не шевельнуться, не выдать себя. Не только у кабанов, но и у других ночных охотников — ежей, лис детеныши ломают привычный уклад жизни. Уходящим на охоту матерям безопаснее оставлять выводок в норе или логове днем, нежели ночью. Днем не самовольничают поросята, под кустом в сухих листьях спят ежата, и только лисятам не сидится в темной и холодной норе.

Судя по росту, поросятам нет еще и недели. Им уже не грозят те невзгоды, которые выпали на долю ранних — февральских и мартовских выводков. На них еще даже капли дождя не пролилось, комар ни одного не укусил. И матери не надо быть с ними неотлучно, чтобы согревать сосунков теплом своего тела и молока. Что такое холод, они узнают только через полгода, но к тому времени, к первозимью, и щетинка на них погуще вырастет, и подпушь под ней завьется.

При первом знакомстве кабан производит впечатление мрачного и безнадежно тупого животного. Но это мнение исчезает, когда видишь зверя-строителя. С бобром его не сравнить, но в сообразительности и заботливости отказать нельзя. Из крупных зверей кабан — единственный, кто сам создает себе комфорт. Олень, лось могут лечь на снег, на промороженную землю. Кабан же в зависимости от обстоятельств или яму выроет, или муравейник разворочает, или сухую постель настелит, или, как в шалаш, заберется под густую разлапистую сосенку, заваленную снегом.

Яму кабан роет обычно у ствола старой сосны или возле пня, оставшегося от двухсотлетнего дуба. Если свинья с поросятами, она трудится одна, если вместе ходят трое-четверо несемейных, то они и работают вместе, и ложатся в такое убежище «котлом», согревая друг друга. Снег падает на встопорщенную щетину и не тает; почти рядом с дорогой могут залечь звери, а их и не видно. Зато в ясный морозный денек проберется к логову луч солнца, и заклубится в нем пар от дыхания, «закипит котел». По этим паркам можно сосчитать, сколько лежит там больших и маленьких. Способность к строительству и стремление к комфорту проявляются очень рано: уже месячный поросенок сам кое-чего нащиплет себе под бока, а потом ляжет.

Строительство мягкого гнезда — зрелище не только интересное, но и забавное: до комизма старательно иногда мнет и треплет свинья пучок жесткого, сухого тростника или крапивы, десять раз примеряя, как лучше положить его. Перетопчет всю ветошь в полову, да еще иногда сверху что-то вроде крыши соорудит. В таком гнезде в феврале и рождаются крошечные, чуть больше морской свинки, полосатые поросята.

Иногда и в середине лета, когда подросшие детеныши уже не тянутся к соскам, когда они уже многое знают и умеют, матери приходится сооружать (для всего выводка) гнездо особого назначения. Бывает такое только в самые комариные годы, когда из-за беспрестанных дождей и сырости комаров в лесу не убывает даже после солнцеворота. Олени, лоси к этим кровососам относятся спокойно, но кабана комарье может довести до исступления. И тогда зверь находит единственный выход: из зеленых веток, из листьев папоротника-орляка, из другой лесной травы нагромождает он кучу выше собственного роста и заползает под нее, чтобы хоть день полежать спокойно. По величине этого сооружения можно определить, кто его строил — зверь-одиночка или свинья-мать. Под такой ворох она залезает вместе со всеми поросятами, и все лежат там тихонько, словно не дышат. Они хорошо слышат чужие шаги, птичьи голоса, и по этим звукам точно знают, что происходит в округе.

Певчий дрозд

вечеру стихает птичья разноголосица в апрельском лесу. Слышно только сухое пощелкивание в соснах: нагретые за день шишки с легким треском раскрывают последние чешуи, роняя орешки. Повизгивают над разливами чибисы, словно поддразнивая лягушек. Гудит тяжелый шмель, улетая до завтра от ярко-синей медуницы. Кажется, что вместе с сумерками опустится на лес и реку небывалая тишина. Но вот сначала неявственно, а потом как хорошо подготовленное выступление начинает звучать с самой высокой сосны птичья песня, которой не было слышно в дневном хоре. Запел певчий дрозд.

Это лучший певец весеннего леса. Еще за месяц до возвращения соловья баюкает певчий дрозд на вечерних зорях утихшие чащи. Часа за два до захода солнца он неторопливо начинает распевку, пробуя голос и вспоминая порядок песни. А минут через десять уже звучит над лесом красивый минорный напев. На самой маковке стройной сосны, чуть вскинув голову, сидит птица, даря миру чудесные звуки.

Дрозд как начнет еще до заката на любимом месте, так и окончит на нем, никуда не перелетая, свой вечерний концерт уже при первых звездах. Эта степенность певца и торжественность обстановки на тихой апрельской заре делают встречи с ним незабываемыми. На многие годы запоминаются и место, и дерево, и тихий, ненавязчиво сопровождающий пение дрозда хор бычков на лесном болотце, и ровный ритм березовой капели.

Блекнут последние отблески вечерней зари, лес обступает поляну сплошной стеной, а дрозд все поет в зачарованной тишине. Под это чарующее пение распрямляются серебристо-пушистые, как свежее птичье перо, бутоны сон-травы. К следующему вечеру покажется темная синева лепестков, к третьему — обязательно раскроется первый цветок, мягкий, пушистый, полный желтой пыльцы. Недолгая жизнь у цветка травы с таким спокойным и загадочным названием. Рожденный под убаюкивающий напев чародея-дрозда, он через несколько дней блекнет и увядает, и будто огорченный этой потерей, перестает вскоре петь дрозд.

Дело, конечно, не в цветке. Просто приходят к птице заботы и хлопоты: за сезон, до середины лета надо вывести, выкормить и воспитать два выводка. Самке нужно два гнезда для них построить, высидеть всех. Поэтому поют дрозды дважды: весной, до соловьиного прилета и окончания цветения сон-травы, и летом, в пору самых коротких ночей. А потом до поздней осени, до отлета ни один не подаст голоса. Только оброненное линное перышко, да осторожное, тихое «цк» подскажут, что где-то рядом живут молчальники-дрозды, никому не выдавая своего присутствия.

Многие соседи певчего дрозда: зяблики, синицы, овсянки, коньки — имеют звучный приятный голос, но среди них не найти ни единого таланта: один напев на всю жизнь. У певчих дроздов манера пения одна, но исполнение разное, и, видимо, качество его зависит не только от возраста и опыта певца. Каждое колено бесконечной дроздовой песни вполне законченно и звучит как вопрос или приглашение: «Кто такой?» «Приходи!». Охотнику на тяге так и кажется, что выкликает певец сумеречного вальдшнепа, трижды кряду повторяя: «Вылетай! Вылетай! Вылетай!»

Такой двух-, трех- и даже четырехкратный повтор каждой фразы или колена — отличительная особенность исполнительской манеры певчего дрозда. Никто больше, даже из его близкой родни, не делает таких повторов. Коленца так себе дрозд высвистывает не более двух раз, лучшие, какие самому нравятся больше, — три или четыре раза, особые — до семи раз. Вое в песне у дрозда свое: хорошее или не очень благозвучное, но свое. И только виртуозы с великолепной собственной песней кое-что берут у чужих. Иногда даже не у лесных соседей, а со стороны, например у перепела. Только звучит это «подь-полоть» не как у самого перепела, а с дроздовым акцентом: помягче, повыше, тише, нежнее. Один раз удалось мне услышать в пении дрозда соловьиный «почин», раза два — синичий колокольчик и трель золотистой щурки. Кваканье лягушек или кряканье, которые скворец собирает, дрозда не интересуют.

Скромно одет певчий дрозд. Платье такого же неброского цвета есть еще только у нескольких лесных и нелесных птиц. Наряд взрослых и молодых самца и самки сходен до перышка. Но у него голос и певческий талант, у нее — строительное мастерство и необыкновенная раскраска яиц: по чисто-голубому, почти бирюзовому фону — отдельные черные крапинки и точки.

Самец занимает участок, жизненное пространство для будущей семьи, а где и какое построить гнездо — это уже дело самки. Шестнадцать вариантов расположения гнезд на деревьях, на пеньках и кустах, на земле и под разными навесами известны у воронежских дроздов. Встречаются они на согнутых ветках лещины, как у горлицы, на сосновых лапах, как у иволги, под дернинами и обрывчиками, как у белой трясогузки, под навесами, как у воробьев, на сучке ствола, как у зяблика, в кусте, как у славки или жулана, в поленнице, в полудупле, на снеголомной сосне, на упавшем стволе, на березовом болотном выворотне.

Рано прилетают певчие дрозды, рано начинают строить гнезда. Не ждут, пока оденутся зеленью деревья. Они и без листвы так прячут их, что можно сто раз пройти мимо и не заметить. То гнездо в развилке толстых стволов прилажено, то на изломе осинового ствола, под навесом обломка, то на молодой сосенке, изувеченной зимой лосем, то на ольховом кобле, в переплетении корявых корней, то простой нахлобучкой на пенек посажено.

Снаружи гнездо похоже на кучку лесного мусора: старых листьев, сухих веточек и травы, грязного мочала. Внутренняя же отделка безукоризненна: это ровно оштукатуренная тертой гнилушкой полусфера. Иногда штукатурка блестит так, как будто в нее добавлено лака. Если на участке не оказывается ни одного трухлявого пенька, чтобы трухи наковырять и замесить штукатурку, птица делает ее из земли. А вот как она доводит отделку до окончательного вида, я не видел ни разу, да и желания не было беспокоить мастерицу: бросит гнездо, не закончив, а достроить новое к откладке первого яйца может не успеть.

Оштукатуренное гнездо подсыхает, и потом в нем всегда сухо, где бы оно ни находилось, под навесом или под открытым небом. Настолько качественно готовит птица штукатурку, замешивая на собственной слюне, что даже сильные ливни не могут размыть ее сразу.

Когда возвращаются на родину соловьи, смолкают певчие дрозды. Не потому, что стесняются таких соперников: это певцы разного стиля. У обоих мастерство совершенствуется из года в год, и неизвестно, где предел возможностей каждого. Смолкают дрозды потому, что заняты кормлением детей. Быстро растут дроздята, из гнезда уже через две недели долой, еще не умея летать. Им с таким ростом еды в день надо больше, чем весят сами. Тут родителям не до концертов.

Воспитав пятерых-семерых близнецов, дрозды выпроваживают их с участка, где уже готово новое гнездо. Такое же аккуратное, но в нем будет просторнее: самка на это раз отложит только три-четыре яичка. И снова поют на вечерней заре дрозды, но уже не с апрельским азартом.

А что же крепкие, удобные гнезда, неужели они больше никому не нужны? Нет. Горлица может там вырастить пару своих птенцов. По весне лесной кулик-черныш займет для себя на выбор.

Считается дрозд птицей насекомоядной. Корм собирает только с земли, поэтому много в нем слизней, дождевых червей, толстоножек, осенью — клопов. Ягоды любит всякие. В бору пасется на черничниках, в лесных полосах — на кустах татарской жимолости. Улетает поздно, когда зашуршит листопад.

Веретеница

ольшого труда стоит весне разбудить от богатырского сна поздний дуб. Давным-давно отцвели первоцветы, осыпались лепестки лесных яблонь, легла на тропинки пуховая осиновая пороша, а в его лесу еще нет настоящей тени. Коробятся под жарким солнцем жесткие прошлогодние дубовые листья, тусклые и тыльные. И если бы не солнечный луч, не заметил бы я около старого пня блестящий браслет почти того же цвета, как листья под ним. Но не успел нагнуться и протянуть руку, как ожило кольцо и словно протекло сквозь пересохшую ветошь без шороха, не пошевельнув ни былинки.

Даже в разгар весны, когда никому из лесных жителей не сидится на месте, встреча с безногой лесной ящерицей-веретеницей — большая редкость. В короткий миг этой встречи это существо напоминает змею, между тем сходство только в том, что у обеих нет ног. Все змеи не закрывают глаз, а веретеница крепко зажмуривает свои, когда роется в земле или когда спит. Зевает после сна, как никогда не зевают змеи. У змей нет и намека на ушные отверстия, и они безнадежно глухи. У веретеницы есть уши, маленькие, как булавочные проколы по бокам головы, и она ими слышит: поворачивает голову на слабый щелчок. Хвост у змеи короткий и острый, а у веретеницы он составляет половину тела, к тому же он ломкий, как хвостик молодой морковки, и гибкий, как ивовый прутик. Схваченная за хвост, ящерица двумя-тремя судорожными движениями ломает его на куски, оставляя хищнику, а сама благополучно скрывается. В этом хвосте, возможно, хранится и небольшой запас питательных веществ на время вынужденной голодовки животного. Без хвоста веретенице живется хуже: она ползает медленно, неуверенно, с трудом.

От кончика морды до кончика хвоста покрыта веретеница блестящей чешуей, непроницаемой ни для воды, ни для воздуха. Чешуя эта и на спинке, и на брюшке одинаково гладкая, как полированная. В такой чешуе можно ползти, только опираясь на что-нибудь боками. На чистой, ровной поверхности веретеница, как пружина, рывками бросает свое тело вправо и влево, но почти не продвигается вперед. А стоит поставить рядом прутик или палец, как она, почувствовав опору, быстро перемещается на длину собственного тела. Увереннее всего веретеница чувствует себя под толстой лесной подстилкой из листьев или хвои. Там ее стихия: невидимая и неслышимая, ползает, не шевеля ни травинки.

Окажется на пути у веретеницы вода — ручей, канава, озерко или большая лужа, она уверенно и быстро переплывает преграду, даже быстрее и проворнее, чем змея, словно опасаясь остаться на виду лишнюю секунду. Стиль плавания у обеих одинаков, только веретеница изгибается сильнее, словно вкладывая в движение всю силу. Может нырять и оставаться некоторое время у дна. В сухую погоду, когда долго не бывает дождей, ищет веретеница воду, чтобы напиться. Как ни терпеливо переносит жажду, пить ей необходимо, несмотря на то, что ничего сухого в рот не берет. Осторожно-осторожно дотрагивается веретеница раздвоенным языком до капли росы или дождя на травинке, на упавшем листе, и, словно смакуя, не спеша всасывает всю без остатка, а потом ищет новую. Маленьким бывает достаточно и одной росинки, от которой даже паутинка не провиснет. Веретеница нетороплива в движениях, путь впереди себя прощупывает языком. Он лишь немного напоминает змеиный, имея на кончике небольшую вырезку. Прикосновение его почти неощутимо, и от него не поежится ни слизень, ни дождевой червь — повседневная добыча веретеницы. Быстрая и проворная добыча не про нее. А слизня она прощупывает языком, неторопливо примеряется, как лучше схватить, и, не торопясь, берет его маленьким ртом с мелкими-мелкими зубами, после чего медленно начинает заглатывать живьем. Со стороны кажется, что это для нее мучительно трудно. Проглотив одного-двух слизней, она и смотреть не хочет на третьего и несколько дней ничего не ест. И все-таки у такого неловкого и медлительного охотника может оказаться в зубах и проворный лягушонок остромордой лягушки, спрятавшийся от дневной жары под лесную подстилку.

Умеренность в еде обычна для веретеницы. Зачем много есть, когда не надо гоняться за добычей, бороться с ней? Однако при малом аппетите сила у нее немалая: сама едва толще карандаша, веретеница может так напрячь свое тело, что ее, как карандаш, можно уравновесить на лезвии ножа. В таком состоянии она производит впечатление неживого предмета. А когда видишь, как легко ввинчивается веретеница в крупитчатую лесную почву или песок, прокладывая там длинные ходы-норы, становится понятно, для чего животному такие сила и упругость.

Нора у веретеницы что-то вроде временного жилья: высунет голову на поверхность и, замерев неподвижно, как изваяние, долго смотрит на дневной мир. Маленький намек на близкую опасность — и голова исчезает прежде, чем ее заметят. В норе веретеница может ползти и хвостом вперед.

Раз в году, весной, через месяц после пробуждения, веретеница линяет: чешуйки на ней взъерошиваются, придавая ящерице больной вид. Она медленно ползает, разыскивая щель потеснее между корнями или под упавшим стволом. Протискиваясь с силой в эту щель, она освобождается от поношенного и ставшего тесным одеяния, выползая из него, как из чехла, но не выворачивая по-змеиному наизнанку. Выползает она не голой, а в свежей чешуе, которая на спине и на боках блестит, как лакированное ореховое дерево. Чешуя тонкая, но удивительно прочная: почти полгода роется веретеница в песке и земле, а осенью ее покров лишь чуть тусклее, чем был после линьки, и без единого изъяна.

Самец крупнее самки и с более темной спиной, на которой двумя рядами разбросаны мелкие, с просяное зерно, сине-фиолетовые пятнышки, его весеннее украшение. Со стороны брюшка все веретеницы окрашены одинаково, в черно-свинцовый цвет. Детеныши этих ящериц наряднее взрослых: серебристые, с узкой черной полоской на спине. Рождаются они в конце лета — начале осени. Мать не откладывает яйца, бросая их на произвол судьбы, как другие ящерицы, а вынашивает в своей утробе, пока не приходит момент вылупляться из них детенышам. В этом немалый шанс на спасение потомства от зубов лисы, которая умело разыскивает и выкапывает зарытые яйца черепах, змей и ящериц.

Маленькие ящерки, только родившись, ростом не толще и не длиннее цыганской иглы, тут же расползаются в разные стороны, готовые к самостоятельной жизни. Новорожденные разыскивают добычу по своему росту — мелких слизней, мелких дождевых червей. Хватка у них уже как у взрослых: иной слизнячок, спасая свою жизнь и пытаясь вырваться, даже тащит ящерку за собой, но та, цепляясь хвостиком за что придется, не выпускает его и одерживает первую победу.

Никакого воспитания или дополнительного обучения молодым веретеницам не требуется. Будут жить, прячась от дневного света и от света звезд, под лесной подстилкой до тех пор, пока не станут взрослыми. Рождается их у одной матери не более десятка, но не узнать и не предсказать, сколько доживет до того времени, когда сами смогут дать жизнь новому поколению, потому что не только безобидна, но и почти беззащитна эта похожая на змею безногая ящерица.

Лисички у лисьей норы

сухую погоду, чтобы никого не пугать шорохом шагов и себе не мешать слушать толоса природы, в лесу приходится выбирать торные тропинки и дороги. Зато после дождя можно идти где угодно, не глядя под ноги: мягко вдавливаются в лесную подстилку размокшие шишки, и если и хрустнет под сапогом сучок, то глохнет звук, словно в подушке. Вот лосиха словно плывет по высоким зарослям орляка, оставляя за собой борозду, из которой торчит головка и рыжая полоска спины лосенка. Чуткие уши лосихи поворачиваются в разные стороны, ловя подозрительные звуки, но, кроме комариного писка и птичьих песен, ничего не слышно в лесу.

Выбравшись из папоротниковых зарослей, лосенок легко забегает вперед и просит мать остановиться, чтобы глотнуть немного молока. Меня они не замечают, и, когда лосиха отворачивается, я быстро стираю с лица и шеи комаров и снова засовываю руки в карманы, чтобы спасти их от укусов. Наконец, большой и маленький звери скрываются за бугорком, но в это время сбоку я замечаю, какое-то неясное движение: из-под корней березы вылез лисенок и, чуть подавшись вперед, смотрит в ту сторону, откуда, наверное, чаще всего возвращается мать. Я знал это место как дом барсука, в котором десятка два входов-выходов, а оказалось, что хозяин уже другой: лиса с лисятами.

Вслед за первым быстренько вылезли остальные пять лисят и засновали по утрамбованному, без единой травинки, пятачку перед норой, то принюхиваясь к земле, то поводя носом поверху. Старая лиса узнала бы человека в любой позе, а эти звереныши еще не видали за свою жизнь того, кто ходит на двух ногах. И когда я, не шевелясь, окликнул их вполголоса, они, как один, посмотрели в мою сторону, но не на меня. Второе «приветствие» произвело на них то же самое впечатление, а на третье двое даже не оглянулись.

Настроение у лисят было не из лучших, и с игрой не клеилось. За целый день подземного сидения они проголодались, а как начать охоту самим, не знали и словно боялись переступить границу утоптанного пятачка. Тени от деревьев слились в одну большую тень, значит, солнце опустилось ниже леса, и тогда вылетели все комары, которые прятались под крапивными листьями. Я корчил гримасы, жмурил глаза и дул на кончик носа, но комарам это даже нравилось.

Избавление пришло от самой лисы: она только раз тявкнула с коротким подвывом у меня за спиной, и лисята мгновенно исчезли под землей. Ждать их снова не было смысла, потому что мать перебежала поближе к норе и таким же манером тявкнула еще два раза. Она была так близко, что были четко видны щелочки зрачков в светлых глазах, тонкие стройные ноги, точеная мордочка; от плеч до кончика хвоста, как рваное рубище, ее покрывала клокастая зимняя шерсть. Взлаивая, лиса кружила неподалеку, недвусмысленно предлагая убираться. Пришлось подчиниться.

Мне вспомнилось немало встреч с четвероногими и пернатыми дикарями, когда неподвижность обманывала не только детенышей, но и взрослых животных. Четверо июльских бельчат спрыгнули со ствола липы мне на плечо, а потом по куртке и брюкам спустились на землю. Кабаненок обнюхал сапоги, ковырнул их пятачком, и, даже не взглянув вверх, побежал догонять своих. На Эмбе джейранка с двумя джейранятами, пощипывая траву, прошла в десяти шагах, пока я писал в путевой книжке. Все трос обернулись на голос, но шага не прибавили. Стоило же только переступить у них на виду — как будто три стрелы помчались по степи. Барсук однажды ткнулся прямо в ноги и, обогнув, затрусил дальше. Гаичка, прежде чем шмыгнуть с кормом в дупло, садилась на руку. Хорек, синица, сурок, соловей, еж, заяц даже не вздрагивали, внезапно увидев неподвижно стоящего человека, если, конечно, прежде не встречали его в иной ситуации.

К тем лисятам я приходил еще не раз и, пока матери не было близко, любовался их простыми играми, их жизнерадостностью. Приносил мышей, наловленных за ночь в ловушки. Угощение они принимали сразу, без всякого недоверия, только при дележе их внутрисемейное дружелюбие подавлялось чисто звериным эгоизмом, и дело доходило до зубов. Однако в таком возрасте ссоры не помнятся и прекращаются, как только исчезает их причина. А старая лиса слишком хорошо знала человека и ни разу не позволила посмотреть, как поддерживает порядок в семье.

Самым интересным была находка около лисьей норы огромной семьи лисичек, в то время как в лесу не было ни грибка. А тут под крыльями орляка и тремя цветущими любками будто специально были посажены свежие желтые грибки. Лисички около лисят.

Май следующего года был на тепло скуп и беден комарами. Дожди лили чуть ни ежедневно, и как-то нехотя отцветали лесные первоцветы. Снова я отправился к лисьей норе, потому что находилась она в том месте, где я стараюсь бывать в один и тот же день, если не через год, то хотя бы через два, чтобы точнее сравнивать ход событий в природе: что зацвело раньше, что поспело позднее, что появилось впервые, что внезапно исчезло. Дождавшись заката, я стал осторожно пробираться к знакомой низинке: а вдруг повезет! И опять, только теперь на светлом песке свежего выброса, я увидел шестерых игравших друг с другом зверенышей. Словно не было между двумя встречами полных двенадцати месяцев: так все было похоже у тех и этих близнецов.

Редкие комары им не докучали и настроения испортить не могли. Однако постепенно вместо возни друг с другом лисята стали принюхиваться к земле, сновать между кустиками бузины, беспокойно отбегать в сторону и тут же возвращаться назад. Они были голодны, но вначале, выбравшись из тесной и темной норы и забыв о неприятном чувстве, отдались детскому восторгу.

Когда ни один не смотрел в мою сторону, я делал шага два-три вперед, и так до тех пор, пока не стал различать коротенькие усишки, маленькие коготки и отдельные шерстинки их короткого и густого меха. Ветра не было, и густой запах звериного жилья стоял в низине. Наверное, и взрослая лиса не почуяла бы сквозь него человека. Я посвистел для начала голосами разных лесных и нелесных птиц, пощелкал пальцами, даже по-мышиному пискнул губами. При таком писке любая лиса свернет с охотничьей тропы, а эти хоть бы что! Тогда я спросил негромко: «Где мать с отцом?» Звереныши лишь на миг прекратили рысканье, но потом засновали опять. Зато одного взмаха руки было достаточно, чтобы вся шестерка, толкаясь, беззвучно исчезла в черном челе дома-норы.

Мать так и не показалась. Трудное было время для охоты: ни мышей, ни полевок. Однако по утрам следы взрослой лисы среди отпечатков маленьких лапок говорили о том, что лисята не сироты. Затоптанные в песок, лежали обкусанные птичьи перья. Однажды появилась сухая оленья нога с копытами — это для игры специально принесла ее лиса детям.

Май третьего года был похож на июль. Все свои цветки раскрыла лесная золушка любка. От комаров звон стоял под пологом бора. Дождавшись дня второй годовщины, снова пошел я, уже с приятелем, к норе, обещая ему интересную встречу. Но прежде, чем увидели мы приметную березу у входа в нору, позади нас раздалось неожиданное, хрипловатое «ввау» с взвизгом на звуке «а». В гуще орляка стояла лиса. Уши торчком, в глазах что-то похожее на любопытство, а не испуг или злость. Как нам тогда показалось, сложена она была из двух разных половинок: передняя была летней лисой, задняя — зимней. И хвост по-зимнему трубой, но грязный и мятый. С новым «ввау» лиса перебежала на другое место. Так кружила она по склону низинки, обходя нас со всех сторон и предупреждая щенков, чтоб и носа не высовывали, потому что рядом опасность. И они не смели ослушаться материнского приказа.

С этим выводком так и не удалось познакомиться. Зато дотемна мы успели нарезать две полные фуражки желтеньких крепких грибков. Эти-то лисички ни бегать, ни прятаться не могли.

Жаворонки поют ночью

а самом пороге лета, когда день, победив ночь и отобрав у нее несколько сот минут, становится спокойнее и прибавляет теперь всего по минуте утром и вечером, в речных долинах, степных яругах и левадах перестают петь соловьи. Друг за другом смолкают первоклассные мастера, а те, которые еще держатся, поют урывками и больше при солнце, а ночью словно и нет их.

Однако остаются другие ночные певцы, рангом ниже соловья, но не из последнего десятка. У воды, наслушавшись за весну новых голосов, пересмешничает синегорлая варакушка. В тростниках, заглушая надсадное кряхтенье лягушек и стон невидимок-бычков, горланят камышевки. А в какую-то из ясных и безлунных ночей у опушки старого соснового бора вдруг польется из-под вздрагивающих звезд мягкая и чистая песня лесного жаворонка, юлы: «Юль-юль-юль-юль… ля-ля-ля-ля… ю-ли, ю-ли, ю-ли!» От нее пошло название, птицы и в русском, и во французском, где юлу называют «люлю». Мелодичные звуки, полные необъяснимого обаяния, придают колдовскую таинственность летней ночи.

В 1861 году Альфред Брем писал о ночном пении юлы: «Нужно самому проходить в тихую полночь через такие пустынные места, нужно самому испытать на себе наводящее ужас спокойствие лесной глуши, чтобы понять силу, с которой эта милая птица овладевает человеческим сердцем». Со времен Брема мало осталось глухих мест, куда бы даже ночами не долетали грохот и свистки поездов, рев пароходных сирен, гул самолетов и лязг тракторов. Но не убавилось лесных жаворонков, потому что все больше становится удобных для них полян и вырубок в старых борах, молодые сосняки поднимаются на песчаных пустошах даже в тех краях, где сосна, любимое дерево юлы, никогда не росла. И пролетные птицы, останавливаясь в сосновых рощах, привыкают к ним, запоминают, а в одну из весен пара выберет в них себе место и выведет птенцов, дав начало новому поселению.

Хотя юла не редкость в птичьем мире, послушать ее ночное пение удается не каждое лето. В первые мгновения песня юлы воспринимается как нечто фантастическое, удивляющее своей необычностью. Все живые звуки в полночь словно жмутся к земле, раздаваясь из травы, с кустов и деревьев, а эта льется с неба. Трудно угадать, на какой высоте трепещет неутомимый певец. На фоне темного небосвода еле различима черная птица соснового леса, но в нем нет и никогда не было такого дерева, которое дотянулось бы острой макушкой до поющей юлы, а вернее, до того места, откуда льются, то чуть замирая, то снова делаясь громче, торопливые, но ясно различимые на слух простые колена песни. Колено от колена отделяется паузой, во время которой как будто синица в отдалении посвистит или тихонько пощебечет какая-то разбуженная птица. Получается, как запевала с подголоском. Разгадка проста: поющая в токовом полете юла летает широкими кругами, то трепеща крыльями, то складывая их и скользя, как с пологой горки. И слышится сверху то громкое «ю-ли, ю-ли, ю-ли», то неразборчивое щебетание. В семействе жаворонков есть не только замечательные певцы с собственным песенным репертуаром, но и талантливые пересмешники с музыкальным вкусом, берущие из напевов своих соседей самое благозвучное. У юлы этот дар невелик и замечен любителями, державшими ее в неволе. А у вольной птицы? Громкое колено «лю-лю-лю…» или «ю-ли, ю-ли, ю-ли…» — это ее собственное, родовое. В тихом же щебетании, пусть не очень явственно, но все же слышатся голоса ее небогатого птичьего окружения — лесного конька, пеночки, овсянки. Их песенки юла повторяет едва слышно, словно стесняясь собственного неумения.

Весной я слушал не раз дневную песню юлы — в ясном небе и под низкими тучами, в безветрие и при свежем ветре, в солнечный полдень и холодное апрельское утро, когда хрустит люд ногами ледок дорожных луж, и убедился, что погода для ее дневного пения немного значит. Но для ночного концерта и ночь должна быть особой. Юла не будет петь ни в полнолуние, ни под ущербной луной, ни под пасмурным небом. Ей надо, чтобы и ветер опал. Бывает, неутомимая певунья провисит в вышине до предрассветных кукушек, а следующей ночью, такой же темной, тихой, звездной, не взлетит ни разу, а поноет немного днем.

Юла, пожалуй, единственная из наших местных певчих птиц, чье пение уместно в любой сезон — с ранней весны до золотой осени. Соловей, даже самый талантливый, хорош только в свои четыре-пять недель, и даже трудно представить, какое впечатление произвел бы он, запев в дни кленового листопада. Юлу приятно слушать всегда. Первая ее песня раздается, когда зима еще не покинула леса, последняя — когда лес начинает ронять осенний наряд. В тихий день бабьего лета лишь юла может неожиданно подарить маленький кусочек весны, поднявшись с апрельской песней в мягкое осеннее небо. И эта последняя встреча с поднебесным певцом будет потом вспоминаться ярче и дольше, чем свидание в весеннее утро. Поздняя песня гармонирует с задумчивостью и покоем, царящими в природе, и бывает единственной в опустевшем, уже покинутом другими перелетными птицами уголке. Дождавшись первого дня настоящей весны, можно снова прийти сюда, и первой песней леса будет мягкий распев юлы, ибо редко кто еще среди мелких пернатых обладает той же верностью родному месту, как невзрачный на вид, но прекрасный голосом певец — лесной жаворонок.

Будет ли то место урочищем старого бора или маленьким островком-перелеском, в нем обязательно должна расти сосна, потому что хоть и лесная птица юла, годится ей не всякий лес, как зяблику или овсянке. Никогда не построит она гнезда в светлой дубраве. Но если гнездо ее на земле, корм собирает с земли, поет чаще в воздухе, чем на дереве, так зачем же ей сосна, если с нее и взять нечего?

Во-первых, как все жаворонки, юла не выносит сырости, а в сосновом лесу всегда сухих мест больше чем в любом другом, потому что на песке растет сосна. Во-вторых, юла любит солнце, а его больше тоже в сосновом редколесье. В-третьих, в апреле сосна начинает ронять свой урожай. В хороший, солнечный день в сосняке стоит оплошной негромкий треск: раскрываются спелые шишки, и под зеленым пологом висит в воздухе сплошное искристое мелькание. Это, крутясь на тонких, сверкающих крылышках, падают на землю сосновые орешки — лучший корм для юлы. Так что тянет ее к сосне неспроста.

Хозяева Кочетова лога

нагорных дубравах наших правобережий береза — редкое дерево. Местами на десятки тысяч дубов, ясеней, кленов не сыскать ни одного белого ствола, ни единой березки-подростка. Но в непроезжем и диковатом урочище Кочетов Лог, что широкой балкой выходит в долину реки Воронеж, береза нашла себе место и держится его прочно. Наверх не поднимается, но на склонах стоит крепкими, высокоствольными деревьями без сухих веток. Отвершки же лога завалены рухнувшими стволами дубов и осин, погубленных летними и зимними засухами. И, словно оценив надежность берез, семья ястребов-тетеревятников построила в основных развилках их крон два гнезда: одно у самого перекрестка двух просек, второе — в ста двадцати шагах от первого.

Гнезда строились в разные годы, оба на исходе зимы. Для пятерых крупных оседлых хищников: ночных филина и неясыти и дневных ворона, белохвоста и тетеревятника — весна начинается раньше, чем для других пернатых. Им нельзя ждать прихода большого тепла, им надо успеть обучить свой молодняк приемам родовой охоты на легкой добыче, на чужих птенцах и детенышах, пока их много.

Ломали ястребы упругие веточки с ближних деревьев, складывали из них плотный, толстый помост, утаптывали, чтобы не продувало снизу. Поверх стелили самые тонкие и гибкие кончики березовых веточек, надкусывали клювом те, которые топорщились. Невысокие края, наоборот, сложили из сухих прутиков кое-как. Получилось что-то вроде плетня, сквозь щели которого было видно все, что делается снаружи, но не заметно того, кто прячется за ним. И только изредка яркий желтый глаз все же выдавал затаившуюся птицу. Да несколько пушинок, прилипших к прутикам, подтверждали, что за редковатой изгородью лежит наседка.

Первое яйцо было снесено, когда в заснеженном логу еще не появлялись старожилы-поползни и не звенел даже случайный синичий колокольчик. Поэтому потом, кто бы сюда ни прилетал, кто бы ни появлялся, самка видела и замечала каждого. Видела, как строили гнезда зяблики, дрозды, дубоносы, горлицы, славки. И никто из мирных соседей тетеревятников, кроме дятлов да поползня, не только не выкормил своих птенцов, но и не увидел их: таинственно исчезали из гнезд сидящие в них самки, а развороченные или сброшенные гнезда размокали под дождями. Однако не становилось от этого меньше птенцов в ястребином логу: такое это было для птиц удобное и привлекательное место. Они прилетали, занимали участки, дожидались самок, а через несколько дней соловьиной или мухоловкиной семьи как не бывало. Схваченная ястребом из гнезда наседка даже не успевала подать сигнала тревоги поющему неподалеку самцу. Пожалуй, только у ворон хватало сообразительности не поселяться поблизости от тетеревятников.

К мышеловам-канюкам, расположившимся в одном из ястребиных гнезд, тетеревятники отнеслись как к равным. Порой мяукающий клич канюков и ястребиное гиканье слышались с одного дерева, но ссор между хищниками не было. А ведь канюки появились в лесу и заняли пустующее гнездо незадолго до появления птенцов в ястребиной семье. В Усманском бору я несколько лет наблюдал за другой парой тетеревятников, и там в одном из их гнезд дважды селились канюки, благополучно выведя оба раза по три птенца.

Для некоторых смельчаков и ястребиное гнездо с птенцами-подростками не было запретным местом. Каждое утро по помосту скакала большая синица, перепархивая через лежащих рослых ястребят и что-то недовольно стрекоча. А ястреб-мать стояла на ветке чуть выше гнезда и даже не смотрела на нее, и птенцы обращали на бесцеремонную гостью внимания не больше, чем на муху.

От постройки гнезда до вылета из него птенцов самка никогда не отлучалась далеко. Лежа в гнезде или сидя поблизости, она мгновенно замечала малейшее движение. Как бы осторожно ни подбирался я к гнезду, всегда в бинокль видел ее неподвижный и внимательный взгляд. Но я не делал никаких попыток мешать птичьей жизни, и самка, ежедневно видя меня на одном и том же пеньке, настолько привыкла к этому, что кормила птенцов в моем присутствии. Иногда залетала сзади и, молча или перекликаясь с самцом, разглядывала меня со спины. Самец никогда не подлетал близко ко мне, и как только наши взгляды встречались, исчезал в чаще.

После полудня, накормив семью, ястреб-отец был непрочь отвлечься от гнездовых забот, подняться в небо и затеряться среди белых облаков, подгоняемых свежим ветром. Тогда становилось видно, что широкие крылья и длинный хвост годятся не только для погони за добычей, но и для такого полета, который доступен не каждому даже из ближней или дальней родни ястреба. Значит, есть у него тяга к высоте и движению. Значит, не может он, если делать нечего, предаваться праздному сидению и дреме в тени деревьев под убаюкивающий шелест листвы, а улетает туда, где солнце, тишина и ветер, может быть, желая уйти от постоянной настороженности, от тревожных писков, свиста и стрекотания перепуганных зябликов и зарянок. К вечерней охоте ястреб возвращался отдохнувшим и полным сил, потому что за несколько часов полета мог ни разу не взмахнуть крыльями, летя по ветру или против него.

О времени появления на свет птенцов можно было почти без ошибки узнать по первой зеленой веточке, сорванной с березы и положенной поверх сухих прутиков. И потом почти ежедневно, по мере роста птенцов, на сухих прутиках появлялись свежие ветки с листьями, которыми достраивалось гнездо.

Через две недели оказалось, что в гнезде не два, а три птенца, только третий вдвое меньше братьев, с скворца ростом. У совы или луня такой бы выжил, у тетеревятника он был обречен. Мать кормила его досыта и с тем же старанием, как старших, но догнать их в росте он не мог. Густой пух на шее и крупной голове у старших делал их похожими на маленьких грифов, а широкая грудь придавала маленьким фигуркам борцовский вид. Лежа рядом, большие грели малыша, но лишь до того дня, когда им уже надо было что-то делать, чем-то заняться.

Ястребята разглядывали зеленый мир, топтались по гнезду, разбирали по пушинке свой светлый наряд, брали клювом прутики. И вдруг один из старших, будто случайно, ущипнул за шею копошившегося перед ним маленького. Тот вывернулся, но братец снова ухватил его покрепче и, наверное, побольнее, потом еще и еще, пока не устал, а выспавшись, стал продолжать это беззлобное истязание. Белый пушок на голове малыша порозовел от крови. Старший, увидев цвет знакомой пищи и почувствовав во рту ее вкус, стал клевать сильнее. Но он был сыт, и сон снова сморил его. Так и заснул, положив голову на малыша. Второй из старших в этой «забаве» не участвовал и даже не смотрел на нее. Но мать, сидя неподалеку, видела все, однако не делала никакой попытки остановить братоубийство. Я с трудом подавил сострадание, видя столь жестокий способ расправы со слабым. Третье яйцо было снесено спустя несколько дней после первых двух. Если бы те случайно застыли от ночного холода, жизнь осталась бы в третьем. (Так и произошло в этой семье два года спустя.) Если бы ненастье погубило ранних птенцов, родители вырастили бы из последыша настоящего ястреба. И не жестокосердие, не голод заставили еще неоперившегося птенца убить брата — просто ему надо было что-то делать с существом меньше его ростом. Второй ястребенок присоединился к братоубийце, когда малыш уже не поднимал головы.

Когда птенцы стали ростом с горлицу, а пух немного потерял белизну, мать полностью предоставила гнездо им. Дня три или четыре она стояла на ближайшей ветке, а потом стала отлетать на соседние деревья и присматривать за гнездом оттуда. К этому времени она успела сменить много крупного пера: едва приступив к насиживанию и перестав охотиться, она стала терять по несколько перьев ежедневно во время утренних туалетов, лежа на гнезде, перебирала клювом перышко за перышком, выщипывала мелкие пушинки и пускала их по ветру. Несколько пушинок, зацепившись за прутики гнезда, так и остались там, и по ним можно было угадать, что гнездо не пустое. Крупные перья выдергивала в стороне. А самец терял их где придется, улетая от гнезда за километры. Из всего ястребиного окружения только одна самка зяблика подобрала для своего гнезда два или три серых перышка. А синица и весничка, которым тоже нужны были перья, выбрали лучшее из того, что осталось от ощипанного чирка.

Росли ястребята быстро, и, когда в их белом пуху показались темные кисточки перьев, разница в росте стала заметнее. Это не могло быть следствием недоедания. Скорее всего, в гнезде росли брат и сестра, которым в ястребином роду и положено быть разного роста: ему — поменьше, ей — побольше.

Голодной эта семья не была ни одного дня. Как бы рано ни приходил я к гнезду, ястребята уже спали после первого кормления. Зобы у обоих были набиты до отказа, и они, не открывая глаз, крутили головами, отмахиваясь от поднимавшихся к гнезду комаров и мух, липших к измазанным кровью краям рта. Им снились какие-то птенцовые сны, и они порой напоминали насосавшихся молока щенят, вздрагивая и попискивая во сне. Спали крепко, и даже новый звук, к которому они, бодрствуя, обязательно прислушались бы, не будил их.

Просыпались всегда вместе. Лежали, потягиваясь. Потом принимались перебирать и расчесывать клювами пушинки. На уход за своим детским нарядом они тратили большую часть бодрствования. Когда до гнезда добиралось солнце, отползали от его лучей в тень, но край знали хорошо. Хотя ноги у них были крепкие и толстые, стояли и ходили они очень мало, словно встать им было очень трудно, а сделать шаг-другой еще труднее. И, постояв немного, птенец падал словно в изнеможении на зеленый, чуть пружинящий помост. Когда же им приходилось управляться с принесенной отцом добычей, от неустойчивости и неуверенности не оставалось и следа.

Первую утреннюю жертву, пойманную на рассвете, ястреб отдавал самке и, пока та завтракала, снова улетал на охоту. Самка никогда не съедала добычу целиком: себе обязательно брала голову, а остальным кормила птенцов. Они оба полулежали перед ней и, тихонько и довольно вереща, глотали кусочки мяса, которые из клюва в клюв передавала им мать. Эта сцена всегда вызывала умиление: настолько приятны были голоса птенцов, их врожденная «воспитанность». Никто не пытался схватить кусок без очереди, а тем более вырвать его из клюва брата. В эти минуты даже как-то смягчался взгляд ястребят, исчезала холодная суровость голубых глаз. На такое кормление уходило до получаса, к его концу довольное и благодарное верещание птенцов становилось все тише, их быстро смаривал сон, и тогда мать, зажав в лапе несъеденные остатки, слетала с гнезда.

Бывало и так, что пока она ощипывала и раздирала первую добычу, утоляя собственный голод, ястреб приносил следующую жертву. Он не отдавал ее никому, а клал на помост и мгновенно улетал прочь. Но получалось так, что добыча почти всегда оказывалась в когтях меньшего ястребенка, хотя он не был проворнее большего. Только никогда, ни разу не отщипнул меньший ни кусочка первым. Поначалу он, наступив на убитую птицу, с довольно грозным видом и грудь выпячивал, и клюв раскрывал, и крылья разворачивал, но потом как-то разом сникал, разжимал лапу и отворачивался с почти виноватым видом. Пока больший возился с едой сколько мог, он так и стоял неподвижно спиной к нему. Лишь когда тот, наевшись, ложился, начинал есть младший. Ел не торопясь, а то, что оставалось после его завтрака, съедала или уносила мать.

Этот порядок в ястребином гнезде не нарушался никогда, было ли в семье два, три или четыре птенца: один ест — остальные стоят, отвернувшись, и ждут своей очереди. Если кто-то не выдерживал искушения и пытался оторвать кусочек из-под чужого клюва, то получал чувствительный укус и больше не повторял посягательств. А если последнему ничего не оставалось, он ложился спать. Зато следующая добыча доставалась ему целиком.

Как-то самка после проливного дождя сушила намокшее перо, усевшись на сухой вершине дуба. Приспустив широкие крылья и развернув хвост, она сделалась удивительно похожей на огромную кукушку, но только клюв крючком и сильные желтые ноги с черными когтями не походили на кукушечьи. Внезапно она, будто испугавшись чего-то, спрыгнула на нижнюю ветку и стала настороженно поглядывать наверх. Мимо, оказывается, летела ворона, которая не могла не заметить прикрытое зелеными веточками гнездо с двумя птенцами. Еще не зная, чьи они, но угадав, к какому принадлежат «сословию», ворона по своему обыкновению, сделала круг над березой и стала звать своих. Среди них нашлись такие, кто, оставив без присмотра свои гнезда, поспешили на призывный крик соплеменницы, и через несколько минут над деревом с гнездом, каркая, кружили пять или шесть ворон, словно стараясь поточнее выяснить, что за птенцы и почему рядом нет никого из родителей.

В эти минуты я восхищался и выдержкой самки, и поведением ястребят. Сначала они крутили головами, разглядывая орущее воронье, потом стали чиститься, потом уснули. Конечно, это была смелость неведения, обыкновенное бесстрашие малышей, но в том, как они держались, как поворачивали голову, уже проглядывала спокойная уверенность и независимость взрослых птиц. А пока любая ворона, если бы захотела, могла сделать с ними что угодно, даже убить и расклевать в гнезде.

У одних ворон было свободное время, но других волновала забота о собственных воронятах, и они улетели почти сразу, выяснив причину переполоха. Может быть, улетели бы и забыли это место и остальные, но дело испортил ястреб-отец. Возвращаясь с охоты откуда-то со стороны Дона, он, набрав скорость, бросился на оставшихся ворон и хотя никого не ударил, те успели узнать в нем врага.

Над лесом разнесся вороний сигнал срочного сбора по чрезвычайной тревоге. Он не дается по пустякам, и его действие гораздо сильнее сигнала обычной тревоги. Вороньими сердцами овладела жажда мести за прошлое. Одна за другой (а их слетелось более двух десятков) стали бросаться они на ястреба. За листвой деревьев не было видно ничего, кроме мелькания темных силуэтов. Все это происходило неподалеку от гнезда, где безмятежно спали ястребята. И ястреб в конце концов улетел, уведя за собой ворон.

Примерно через полчаса вороны стали возвращаться, приводя с собой самых дальних. Только тогда самка, дотоле не обнаруженная ими, изменила тактику и «вызвала огонь на себя». Взлетев на сухой сук, чтобы быть повиднее, она стала демонстративно перебирать перья своего наряда. Этого вороны не ожидали, но не испугались, а распалились еще сильнее. Не с карканьем, а с каким-то рычанием пикировали они по одиночке и по двое на самку с явным намерением нанести удар. На этот шум даже коршун прилетел с водохранилища посмотреть, нельзя ли чем поживиться, однако, поняв, в чем дело, улетел обратно. Проснулись и закопошились, потягиваясь, ястребята, но ни одна из ворон даже не взглянула на них. Вся воронья ярость была направлена только на их мать, на взрослого ястреба — вороньего врага.

Наверное, я никогда не встречу другой такой бесстрашной птицы, какой показала себя тетеревятник-мать. Бешенство ворон только усиливалось от того, что, несмотря на их угрожающие крики и броски, самка держалась так, будто принимала в безмятежной лесной обстановке солнечную ванну и взлетела повыше, чтобы досушить последние перышки. Лишь едва уловимо пригибалась она при каждом новом броске вороны, казалось, ожидая неизбежного удара.

Вольным тетеревятником удается полюбоваться только в прогулочном полете. В иной обстановке он предпочитает не попадаться на глаза никому — ни птицам, ни людям. А тут самка, крепко вцепившись в сухую ветку, стояла на ней прямо с монументально-вызывающим видом, вскинув голову и не сутулясь против обыкновения. Она не взъерошивалась, чтобы для острастки ворон прибавить себе роста, но так уложила крылья и раздвинула в стороны полосатые перья груди, что стала в плечах почти орлиной ширины, словно налилась двойной силой. В ее глазах не было ни злости, ни угрозы, а скорее любопытство и ожидание: сумеет ли коснуться ее перьев хотя бы самая отчаянная из нападавших?

Ни для одной из ворон ястреб-мать не была личным врагом, с которым та хотела бы свести старые счеты, потому что эта пара тетеревятников живых ворон не промышляла. Ловили уток, соек, голубей, вальдшнепов и дроздов, а ворон, грачей и галок подбирали только мертвых, улетая зимой на городское кладбище, где на густых деревьях ночевали черные птицы. Из стопятидесятитысячного сборища каждую ночь кто-то падал на снег, скончавшись во сне, и эти жертвы стихии и птичьих недугов становились даровой добычей ястребов из Кочетова Лога. Однако и этого было достаточно, чтобы считать ястребов врагами: никому не прощают вороны такого «кощунства» по отношению к своим мертвым собратьям.

Могла ли самка в этой ситуации сама напасть на ворон? Для хорошего охотничьего броска не надо было выбирать момент: любая из ворон в пылу ярости сама бы влетела ей в лапы. Но, наверное, есть что-то в ястребином кодексе, что запрещает убивать недобычу.

Обозленное, горластое воронье в конце концов разлетелось, оставив самку в покое. Но никак не успокаивался горемыка-зяблик, которому удавалось петь только урывками. Целый день то с березы, то с других деревьев раздавалось его тревожное «ррю-пинь-пинь, рррю-пинь-пинь-пинь, рррю» (кукушку он прогоняет другими звуками). Без этого зяблика я подолгу, а может быть, и безрезультатно искал бы тетеревятников. Он своим криком указывал всем, где его враг. Однажды он привлек своим криком иволгу, которая, увидев причину его беспокойства, закричала таким истошным голосом, будто ее убивали. Прилетел к ней на помощь черно-золотой самец, уселся против ястреба и засвистел, как на флейте. Скворчиха с выводком летела в сторону поля и показала четверым скворчатам, кого следует опасаться в жизни больше всего.

Ястребята, как их мать, не обращали на эту мелюзгу никакого внимания, но за рокочущим самолетом, который несколько раз в день пролетал над логом, следили внимательно, провожая трескучую «птицу» взглядом. Взрослые ястребы к самолетам привыкли настолько, что были совершенно спокойны, когда крылатые машины проносились над самыми вершинами деревьев. Одевшись пером, перестали разглядывать их и птенцы.

Бегство ястреба-отца от стаи ворон нельзя ставить ему в упрек. Защитником он был неплохим. Однажды при мне он так пугнул пролетающего мимо ворона, что тот, забыв о достоинстве, заорал на всю округу. Перевернувшись на лету спиной вниз, он выставил навстречу ястребу сильные ноли с растопыренными пальцами. Но ястреб не хотел затевать серьезную драку, ему было достаточно припугнуть ворона, который умчался прочь и только над речными разливами перешел на нормальный, неторопливый полет.

Кроме птиц ястреб никого не ловил. Погубив семьи соседей, он стал собирать дань подальше. Это был в полном смысле слова хозяин огромного лесного урочища, и от него зависела судьба всех остальных птиц. Каких только перьев не было около пеньков и поваленных стволов, где он ощипывал добычу, прежде чем отдать ее самке! Я находил там перья взрослых дроздов и дроздят, чирков, зябликов, соек, скворчат и дятлят. Неоперившихся птенцов ястреб приносил к гнезду, не ощипывая.

Но никакое обилие добычи не могло удержать ястребят в гнезде дольше положенного срока, и как только их крылья окрепли настолько, что могли перенести их на соседнее дерево, сначала один, а через два дня и другой покинули гнездо на березе. Далеко они не улетали, но на глаза попадались редко, хотя и были довольно крикливы. Присматривавшая за ними мать стала осторожнее и беспокойнее и при виде меня предупреждала их, чтобы отлетели в сторонку. Ястреб-отец изменил отношение к канюкам. Когда кто-нибудь из них прилетал к своему гнезду кормить птенцов, раздавался боевой клич самца — этакое протяжное «саа, сааа», а лотом частое «ке-ке-ке-ке».

Вороны здесь больше не появлялись. У них слетки покинули гнезда, и надо было уводить молодняк на поля и луга, куда к осени переселяется все воронье племя. Лишь запоздавшая с гнездовыми делами пара еще пыталась несколько дней скликать соплеменниц к ястребиной березе, но сама без поддержки близко не подлетала.

Прежде, чем ястребы-родители расстались с птенцами, они обучили их всем родовым приемам ястребиной охоты: быть невидимыми в своей стихии — в лесу, нападать врасплох и наверняка, за хорошей добычей гнаться через любую чащу, брать ее с земли, с дерева, с воды, в воздухе. Все остальное молодые, сильные хищники должны были постигать сами.

Лесной конек

опреки всем ожиданиям после холодного и бездождного мая выдался на редкость жаркий и сухой июнь. Только-только зацветала по лесным урочищам липа, а в светлом бору, смешиваясь с запахом сосновой живицы, стоял аромат подсыхающей земляники. Едва покраснев, теряла ягода сок, а вместе с ним — и сладость, и не клевали ее, горьковатую и подвяленную, мелкие лесные птицы. Зато словно алым цветом расцвели кусты бузины: поспел ее урожай — птичье лакомство и питье. На один и тот же куст слетались в полдень лесные соседи — черно-золотая иволга, две серые мухоловки, элегантная пеструшка, Черноголовка и певчий дрозд. Ощипывали кисти, глотали сами, рвали для птенцов, роняли на землю.

Подбежала к кусту шустрая птичка, похожая нарядом на певчего дрозда, а ростом и статью — на трясогузку. Схватила на бегу оброненную ягоду и засеменила среди редких травинок к низенькому бересклету, из-под которого ей навстречу, чуть приподнявшись с земли, открылись четыре ярких рта. Сунув ягоду в один из них, снова направилась к бузине и принесла другому птенцу. В это время с другой стороны приблизилась к гнезду точно такая же птица с зеленоватой гусеничкой в клюве. Парочка лесных коньков кормила птенцов, которым в последний день июня исполнилась равно неделя.

В первые дни жизни птенцы были одеты в темно-серый пух, негустой, но довольно длинный для таких крошечных существ. Четверка лежавших в гнезде слепых близнецов была похожа на сгусточек дыма. Больше и сравнить не с чем. Эта первая одежка защищала беспомощных малышей от комарья, хранила в их тельцах тепло материнского тела в свежее утро.

Не запоздали коньки с гнездовыми делами, а кормят второй выводок. Первый выпустили в лес в самом начале лета, когда цвел черноклен. А самая первая песня маленькой птицы прозвучала над вершинами сосен-великанов еще в апреле, когда стояли неодетыми листопадные деревья, и даже в березняках не было зеленоватой дымки. С того дня до появления на свет первых птенцов пел конек-самец одну и ту же песенку.

У нее всегда одинаковое начало, но часто не бывает конца. Она приятна, звучна, но на слух невозможно различить двух певцов-соседей. Среди тысяч коньков нет ни одного, который бы вставил в нее новый звук или как-то изменил манеру исполнения. Именно по этой манере легко и без сомнения можно узнать лесного конька.

Соловей охотно поет, даже лежа на толстой ветке. Полевой жаворонок рассыпает свои трели только в поднебесье. Большинство пернатых певцов поют, стоя на ветке, на кочке, на травинке. Конек поет, стоя и на земле, и на пеньке, и на макушке самой высокой сосны. Но на месте он исполняет часть песни, первую ее половину или начало, а заканчивает только в полете. С торопливым, но чистым и звучным щебетанием птица круто, почти свечой взмывает вверх и, словно выдохшись на подъеме, подняв развернутые крылья и хвост, планирует с замирающим посвистыванием к вершине другой сосны, к другому пеньку. Несколько секунд передышки, и новая трель, а затем — новый взлет на ту же высоту, и опять красивое планирование. Дерево нужно самцу только для пения. Лишь иногда удается подсмотреть, как он с необыкновенным изяществом идет по горизонтальной ветке.

Высота полета токующей птицы отмерена длиной песни. Большинство коньков во время ее исполнения видят свой лес сверху, взлетая с макушки одного дерева и садясь на макушку другого. Но некоторые взлетают с пенька и на пенек опускаются. Почему так?

Конек верен прежнему месту, но может статься, что в его отсутствие, зимой, там свалили все деревья, вырубили кусты, но еще не вспахали землю под новый лес. Потерявший соседей конек становится единственным певцом свежей вырубки, где самые высокие присады — это не успевшие потемнеть в торцах пни лип, дубов и кленов. К началу лета словно в густом тумане утонут эти пни в зарослях цветущей сныти, бездымными кострами запылают у их оснований краснолистные кустики дубовой и кленовой поросли, но конек уже привыкнет к ним и до июля будет петь на них, с них взлетать, на них опускаться.

На виду, конечно, всегда самец. Самку удается увидеть лишь мельком, нечаянно спугнув с гнезда. Она его строит, она насиживает, и корм сама себе добывает, оставляя на несколько минут яйца. На гнезде сидит крепко, как все наседки, ее нелегко разглядеть на фоне сухих былинок, листиков и земли.

Как ни трудно увидеть самку на гнезде, есть глаз, от которого не скроет ее никакая «шапка-невидимка». В «кукушечьи» годы чуть ли не в каждом четвертом-пятом гнезде лесных коньков растет подкидыш-кукушонок, который, став взрослой птицей, начинает разыскивать гнезда таких же безотказных воспитателей для своих потомков. С собственными птенцами коньки расстаются быстро: трехнедельный слеток уже самостоятельная птица. Кукушонок заставит кормить себя месяц, а иногда и больше. И если в середине июля конек с кормом в клюве, значит где-то неподалеку сидит его приемыш.

Все коньки — неутомимые ходоки. Шажки у маленькой птицы невелики, но земли позади нее прибавляется быстро. Через небольшие препятствия не перелетает, а переходит или перебегает. Если с пенька надо спуститься, конек никогда не спрыгивает с него, как это делает синица, а обегает по комлю вниз, как с крутой горки. И на пенек не вспархивает, а всходит, не помогая крыльями, было бы за что уцепиться коготками.

Когда перестает существовать птичья семья, конек, сменив старое перо на новое, переселяется поближе к открытым пространствам, хотя и держится около спасительных опушек. В большие стаи коньки не собираются, но каждый погожий сентябрьский вечер с лугового огорода, с края поля стартуют десятка два-три молчаливых птиц, беря курс в ту сторону, куда опустилось осеннее солнце.

Иволга

акушка лета. Самая светлая, теплая и душистая пора. На лесных опушках гроздьями красных плодов пламенеют кусты черноклена. Полуденный ветерок, залетая в липовые урочища, приносит с собой медовый дух цветущих лип. И самая ароматная лесная ягода, земляника, поспевает на пригреве. Над сенокосными полянами в нагретом воздухе висит густая смесь травяных запахов. Ночами благоухает орхидея северных лесов — любка. Но песен птичьих в лесах день ото дня все меньше. Незадолго до равноденствия один за другим перестают петь соловьи. После них, занявшись кормлением вторых выводков, смолкают дрозды, убавляется поющих зябликов и коньков. Утром, пока под зеленым пологом держится приятная свежесть, покукует, то и дело сбиваясь со счета, кукушка, споет весничка, несколько раз повторит весенний напев зарянка, позвенят синица и овсянка. А в полдень, когда в перегретом бору пахнет сосновой живицей, раздаются с вершин деревьев лишь воркование разомлевшей от жары горлицы да переливистый свист иволги.

Многих лесных пернатых певцов, даже самых известных, в лицо знают мало. Особенно тех, которые на виду не поют и на землю с деревьев не опускаются. За два с половиной — три месяца пребывания иволги на родине можно ежедневно слышать голос птицы-флейты, но не увидеть ее таи разу.

Как-то я задал себе вопрос: а есть ли по обе стороны Дона хоть один перелесок, хоть одна рощица, где в начале лета не слышался бы голос иволги? Нет, не нашлось. В одних лесочках не было птиц, которые без воды обходиться не могут, в других не оказалось подходящих деревьев для обитателей дупел, в третьих, где не рос кустарник, не было тех, кто вьет гнезда на кустах. А иволги свистели всюду. И не только в лесах — в парках и скверах городов и поселков с мая до августа и поют, и мяукают черно-желтые птицы. В лесных полосах, в старых садах, где есть деревья хотя бы вдвое выше человеческого роста, могут они жить, редко попадаясь на глаза, но постоянно заявляя о своем присутствии переливчатым «фиу-льиу-лиуль». Не привлекают их лишь молодые, без примеси других пород сосняки. Здесь не из чего и не на чем построить гнездо. Сосна становится пригодным для гнездования иволги деревом, когда ей за пятьдесят лет, когда она перестает расти вверх, но зато на боковых ветках появляется масса удобных развилок, на которых по всем правилам можно приладить гнездо-корзиночку.

Ареал иволги в Европе и Западной Сибири находится в ареале липы и выходит за его пределы только в Казахстане. Не совпадают только северные границы: иволга не долетает до высокоширотных мест произрастания этого дерева. Ареал другой иволги, черноголовой, которая живет на Дальнем Востоке, также совпадает с ареалом видов липы, произрастающих в тех краях.

Липа, непривлекательная для листогрызущих насекомых, не может прокормить иволгу, несъедобны для иволги и ее плоды. Однако это лубяная порода, а птице-корзинщице обязательно нужно надрать немного лыка, чтобы сделать рогожную основу гнезда-кошелочки. Достаточно бывает одной усохшей веточки для сооружения легкой плетушки, которая потом устилается травинками, корешками, перьями, берестой и прочей ветошью. В городе вместо лыка частенько идут в дело обрывки шпагата, пакля, а вместо бересты и перьев — автобусные билеты. Где нет липы, годятся вязовое и даже яблоневое мочало.

Иволга — птица скворцового роста, но выглядит чуть крупнее скворца, у которого и хвост и крылья короче, чем у нее. И красоты она особенной. Самец, как это часто бывает у птиц, наряднее самки: весь ярко-желтый, а крылья черные, с узким желтым «зеркальцем» (у старых птиц оно выцветает), хвост черно-желтого цвета, только два пера черные. Красные с черными точками зрачков глаза, красноватый клюв. Только три цвета в наряде птицы. И три вида сигналов.

Чаще всего слышится громкий и сильный свист, отчетливый, мягкий и музыкальный. Он настолько приятен и мягок, что кажется вылетающим из губ, а не из острого клюва (его чуть не каждый скворец повторяет весной задолго до прилета самой первой иволги). Красивое, легко и нежно звучащее название птицы — «иволга», одно из самых музыкальных народных названий птиц, дано ей именно за этот свист. В какой-то мере оно характеризует и внешность иволги, яркую и изящную.

Свистом иволга извещает о своем прилете, сроки которого отличаются поразительным постоянством: какая бы весна ни была на Русской равнине, на второй неделе мая в ее дубравах обязательно прозвучит громкий флейтовый призыв. Часто прилет совладает с цветением садов. Листья на деревьях в эту пору еще светлые, мелкие и редкие, поздние дубы еще не распускались. В эти дни удается увидеть сразу несколько иволг: черно-желтые самцы, словно играя или состязаясь, гоняются друг за другом в полупрозрачных кронах. Они не пугливы, но на землю опускаются так редко, что создается впечатление, что она им не нужна совсем.

В июне чаще бывают слышны резкие и не очень приятные на слух выкрики иволги, похожие на кошачий вопль, за что ее называют лесной кошкой. Такими интонациями в птичьем и зверином мире выражаются раздражение, неудовольствие, угроза. Это ее боевой крик. Им она предупреждает, с ним нападает на тех, кто посягает на участок, гнездо, кто случайно оказывается поблизости. Смелая птица решительно бросается на сороку, на ворону, не робеет даже перед тетеревятником. Она не доверяет и довольно миролюбивому грачу и гонит его прочь с такой же яростью, как самых отъявленных грабителей чужих гнезд. Обладая преимуществом в скорости и маневре, иволга ловко наносит удары сверху, а грач удирает, не имея возможности защищаться на лету.

Есть у иволги и чисто семейные звуки. До появления в гнезде птенцов, когда самка насиживает, самец в спокойной обстановке поет тихую песню, которая совершенно не вяжется ни с красивым свистом, ни с роскошной внешностью певца. Какое-то негромкое, нескладное и неразборчивое щебетание без начала и конца. Оно немного похоже на зимнее пение сойки или домового воробья. Если не мешают шелест листвы, песни и крики других птиц, то, слушая внимательно, можно уловить в этом щебетании чужие голоса. Выходит, что у иволги есть какие-то способности посредственного пересмешника. И словно стыдясь своего неумения, напевает самец тихую песню только для себя, укрывшись в гуще листвы, как бы спрятавшись от любопытных слушателей.

Гнездо свое иволга прячет очень умело. Аккуратная корзиночка сплетена в развилке тонкой ветки, но как бы ветер ни тряс дерево, как бы ни гнул, ни трепал ветку, яйца из такой корзиночки не выкатываются, потому что по ее внутреннему краю птица делает валик. В конструкции гнезда нет ни тяжеловесности дроздовой постройки, ни громоздкости и неряшливости гнезда сорокопутов. Среди птиц ее роста нет более искусных строителей, чем она.

Осторожна иволга у гнезда, и врагов встречает в стороне от него: уж очень заметна сверху яркая белизна крупных с редким черным крапом яиц. И птенцы сидят в гнезде тихо-тихо. Но когда покидают его, то, пользуясь совершенством своей маскировки, становятся, наоборот, очень крикливыми, чуть ли не ежеминутно издавая громкое троекратное «хихиканье».

Это не просящее, а прямо-таки требовательное «хихиканье» — звук уже июльский. Так слетки дают знать родителям, где сидит каждый. Громкие голоса птенцов слышны далеко, как маячные сигналы. Им выгоднее и безопаснее сидеть на месте и напоминать о себе, чем следовать за родителями, когда те ищут корм. И еще у неподвижного иволжонка меньше вероятности быть обнаруженным пернатым хищником.

В наряде молодой иволги нет яркости взрослой птицы, и заметить ее почти невозможно еще и потому, что в кронах деревьев уже есть поблекшие и пожелтевшие от июльской жары листья, рядом с которыми затаившийся короткохвостый слеток сам словно лист, повисший на веточке. Как будто весь на виду и вместе с тем неразличимый с двух шагов. Сидит, словно дремлет, но чем сильнее хочется есть, тем чаще выкрикивает он свое «хи-хи-хи». При близкой опасности тревожный приказ матери заставляет птенца замолчать, как бы ни был он голоден.

К концу июля, начиная охотиться самостоятельно, молодые иволги не становятся молчаливее. День-деньской под надзором родителей они упражняются во взрослом «разговоре»: щебечут, мяукают, свистят и почти не «хихикают». Только свист и мяуканье у них еще не настоящие: не хватает ни голоса, ни умения. Поэтому вместо красивого «фиу-льиу-лиуль» получается что-то вроде торопливого «финь-ти-тир-льиу».

Будучи птицей-невидимкой, иволга разыскивает в кронах дубов, берез, тополей зеленых и зеленоватых гусениц-невидимок, гладких гусениц-бражников, пядениц, хохлаток, листоверток, совок, личинок пилильщиков, набитых пережеванной листвой деревьев. Идут в пищу и мохнатые гусеницы шелкопрядов, но это во вторую очередь. На таком сочном корме ни взрослые, ни птенцы в гнезде не испытывают жажды. И семья иволг может в самое засушливое лето от прилета до отлета прожить в безводном лесу, где ни родничка, ни луж не бывает даже после проливных дождей. Несколько капель утренней росы, несколько дождевых капель с листьев достаточно, чтобы не лить весь день. А с середины лета начинается лесная ягода: бузина, черемуха, земляника, малина, жимолость, ландыш, которые иволгам нравятся не меньше, чем дроздам.

Улетают иволги на африканские зимовки семьями в августе, пробыв на родине всего три месяца. Скликая по утрам друг друга, собираются вместе. Птичьих голосов в это время мало, а песен совсем нет, и кажется, что во всем лесу только иволги да провожающие их теньковки и веснички. Месяца за полтора до прихода золотой осени улетают они, но если бы и остались на лесной карнавал, то все равно не нашлось бы ни в одной кленовой роще листочка, чтобы мог поспорить яркостью с оперением птицы-флейты.

Чесночница

а старой, но еще не заросшей дорожной колее, на дне неглубокой ямы от выворотня, на костровой плешине, где весной дожигали порубочный хворост, к окончанию вечернего концерта дроздов, когда покинут дневное убежище летучие мыши, вдруг беззвучно шевельнется у ног песок, появятся странные глаза, похожая на лягушачью голова и косолапые передние ножки. Наполовину оставаясь в земле, как изваяние, предстанет перед вами странное животное: не заметно его дыхания, металлом поблескивают немигающие глаза без зрачков, будто попало это завороженное существо в лесной мир заново, смотрит на него незрячими глазами и никак не может ничего вспомнить. Но вот в глазах появляются черные щели зрачков, делаясь все шире, они раздвигают блестящую радужку, превращая ее в узенький, яркий ободок. Глаза изваяния становятся глазами живого существа — чесночницы, которая вылезает из земли, оставляя за собой неглубокую, овальную норку с узким валиком песка.

Если не удалось подкараулить вечерний выход чесночницы, можно не спеша пройти несколько шагов по еще различимой в сумраке тропе, и одна-две маленькие тени короткими прыжками уступят вам дорогу, зашуршав сухими листьями на обочине. В луче фонарика застынет в неподвижности похожее на лягушку существо неопределенного цвета с выражением покорности и изумления в больших, круглых глазах, немигающих и черных-черных. Эти глаза и лоб бугром между ними выдают чесночницу. Через час на том же месте не отыскать ни одной: как под землю провалились. Не провалились, а закопались, окончив охоту.

Просидев в земле дотемна, чесночницы как-то угадывают, что кончился день и пора выбираться наверх. Вылезли. Теперь поскорее поймать жука, слизня, червя — кто попадется, и снова закопаться на несколько дней. Зарыться поглубже, если сухо в лесу, отсидеться под лесной подстилкой, если идут дожди. Главное — поменьше и пореже быть на поверхности, чтобы самим не стать чьей-либо жертвой. Ядовитая кожа жаб, лягушек, жерлянок навсегда отбивает у многих хищников желание трогать их второй раз. А чесночниц даже совы ловят, когда туговато с их обычной добычей — мышами и полевками. Куры домашние около лесных кордонов умеют находить по утрам закопавшихся чесночниц и, жадные ко всему мясному, тут же расклевывают беззащитных животных.

Закапывается чесночница очень быстро. Словно усаживаясь поудобнее, она разгребает под собой песок задними ногами, снабженными крепкими роговыми лопаточками, и как проваливается, почти не оставляя следов. При этом она накачивает полные легкие воздуха, так что становится почти вдвое шире, и задерживает дыхание на несколько часов. Лопаточки на ногах помогают ей защищаться или предупреждать нападение. Заметив позади (а видит она вокруг себя все, не оборачиваясь) движение, она резко отбрасывает одну ногу назад, будто намереваясь лягнуть преследователя, и щепотка песка с силой летит тому прямо в глаза. Застигнутая врасплох, чесночница иногда принимает позу резиновой игрушки, туго накачанной воздухом, и может долго находиться в таком положении.

Чесночница — живая модель старинных, но точно идущих биологических часов, которые достаточно верно отсчитывают время дня и ночи, каждые сутки делая поправку на изменение их долготы. Поправка эта невелика, но за месяц набегает много: в последний день мая сумерки наступают на три четверти часа позднее, чем в первый. И на столько же сдвигается время выхода чесночницы на охоту.

Изменение освещения не оказывает никакого влияния на зрачок чесночницы: он закрывается и открывается по ее внутренним часам. Если выкопать животное в полдень, извлечь его из абсолютной темноты, в полуприкрытых глазах с трудом можно различить узкие, как волос, вертикальные щели. Вечером же чесночница появляется даже при слепящем свете с открытыми, готовыми для ночной охоты зрачками. Отрегулированные тысячелетиями биологические часы от такой случайности не изменяют своего хода: коль в мире ночь, глаза должны быть настроены на минимальное освещение.

Лишь дважды в году не прячется чесночница от солнца. Первый раз — ранней весной. В один день, собравшись в озеро, бобровый пруд или болотце, где когда-то начиналась их собственная жизнь, сидя под водой, мечут чесночницы икру. Этот день — единственный, когда слышен их голос: этакое глуховатое и негромкое тройное кряхтение или ворчание вроде «ук-ук-ук», если произнести его, не разжимая губ. Так начинают они укать еще под землей, будто скликая или приглашая друг друга. Сидят они под водой, и с гладкой, неподвижной поверхности озерка раздается их непрерывное ворчание, которое смешивается с иканием голубых лягушек и стоном жерлянок-бычков.

Второй раз чесночница, выбрав солнечный день в конце августа, снова появляется на поверхности земли словно для того, чтобы погреться, прежде чем закопаться до весны. Иногда даже на низенький пенек заберется, на поваленный ствол, на бугорок какой-нибудь и лежит на нем, принимая солнечную ванну. Кожа чесночницы, чуть подсохнув на воздухе, перестает блестеть, ее окраска становится такой же темной, как срез пня или старая кора, и не привлекает ничьего внимания.

При внезапном испуге чесночница издает отрывистый звук вроде короткого мяуканья, а когда ей больно, — то треск, который получится, если провести ногтем по расческе. И все звуки чесночницы: ворчание, мяуканье, треск — какие-то утробные, потому что животное издает их с закрытым ртом, не выпуская воздуха.

Родившаяся в водоеме и выросшая в нем, после выхода на сушу чесночница вою жизнь испытывает отвращение к воде. Ей, чтобы не высохнуть, достаточно росы, дождя, влаги почвы. Самые жестокие засухи переживает, не подходя к берегу. Превращаясь в четвероногое животное, становится, как все земноводные, хищником: отныне ее пища, как у лягушек и жаб, — только то, что движется. Она видит, как бесшумно и еле заметно ползет в кромешной темноте слизень, и хватает его без промаха с первого раза. Правда, весной после восьмимесячного подземного сидения чесночница словно заново учится брать добычу, и какого-нибудь замешкавшегося взлететь жука хватает только с пятой-шестой попытки: ни сноровки, ни быстрой реакции. Схватив добычу, чесночница быстро поправляет ее передней лапой и, натужно зажмурившись, проглатывает живьем. Корявый жук, наверное, и в утробе чесночницы пытается освободиться и царапается своими крюкастыми лапками, но охотницу это нисколько не беспокоит, и она может отправить туда еще нескольких. Иногда бывает заметно через тонкую кожу, как копошатся в ее желудке живые жертвы.

Охотясь рядом, две чесночницы терпят друг друга до того момента, пока одна из них не схватит первой добычу, которую заметила и вторая. Тогда неудачница прыгает и кусает соседку. Если та почти сыта, то уступает добычу, приняв виноватый вид. Если же голодна, то не обращает никакого внимания на этот выпад: кусай, мол, все равно не больно, беззубая. Иной раз крупную добычу они вырывают друг у друга изо рта.

Чесночницы очень долго не берут пищу в неволе. В этом отношении они более свободолюбивы, чем многие птицы и звери. Закапываются, если есть во что закопаться, и два-три месяца не показываются. В таком случае их приходится кормить насильно.

Головастики чесночницы — не всегда вегетарианцы. Мясной корм они любят, но поймать никого не могут. Зато когда хищная личинка плавунца терзает на дне их собрата, они пристраиваются рядом, сколько хватает места, и с аппетитом жуют ее добычу — тело своего же сородича.

Зимуют чесночницы в земле, закапываясь поглубже, по нескольку десятков рядом, на дне ям, промоин, канав, а иногда и на сухом, оголенном бугорке. Остаются живыми и в промороженной почве. После двух бесснежных и морозных зим, когда на два метра в глубь земли забирался мороз, чесночниц в лесах не стало меньше, и весной они все собрались на свои озера и болота, чтобы дать начало новому поколению.

Ко всем этим особенностям чесночницы можно добавить еще одну: головастики у нее больше и тяжелее, чем она сама. Хвост у головастика напоминает огромную лопасть. Уже выросли четыре ноги, рисунок появился на спине, маленький рот стал пастью, а хвост все еще цел. Но потом он начинает быстро уменьшаться, малыши выходят на берег куцыми и, не задерживаясь у воды, исчезают. Если летом выходят, то исчезают до осени, если запаздывают с развитием, — то до весны, закапываясь, как и взрослые, в землю.

За что названо чесночницей это симпатичное и безобидное шишколобое животное? Дома много лет держал я взрослых и молодых, ни разу не упускал подходящего случая в природе — не пахнут чесноком, и вое. Может быть, потому назвали, что выкапывают ее на огородах, где чеснок растет? Но она пахнет сырой землей, а не чесноком. Но потом дважды мне удалось убедиться, что иногда животное издает слабый, быстро исчезающий запах чеснока. А старое, почти забытое название чесночницы — толстоголовая травянка.

Козодой

пору солнцеворота лес затихает рано. Еще при солнце перестают стучать дятлы и засыпают синицы. Замирают осины, и только у их подножия раздаются шорохи. Постепенно зелень листьев и травы, краснота нагретых сосновых стволов и другие дневные краски становятся неразличимыми. Только раскрывшаяся дрема да березы белеют в потемках. Зажигаются на восточной стороне неба звезды, а рядом с тропинкой — фонарики светлячков. Над болотцем, словно дым от костра, не касаясь осоковых кочек, повисает негустой туман.

И в те мгновения, когда вот-вот исчезнет граница между зубчатой стеной леса и потемневшим небом, то ли из болотного туманчика, то ли из густеющего мрака неожиданно возникает черный силуэт беззвучно летящей птицы с острыми крыльями и узким, длинным хвостом, имеющими по белому пятну на концах. Полет черной птицы необыкновенно изящен. Ударив крылом о крыло, будто хлопнув в ладоши, и сделав красивый вираж, она опускается на нижнюю ветку крайней сосны и сливается с ней. Через мгновение оттуда раздается негромкая, но отчетливо слышная на всей поляне рокочущая трель. Это даже не трель, а какое-то переливчатое мурлыканье, лягушачье урчание. На одном выдохе оно тянется двадцать, тридцать секунд, минуту, полторы… Мгновенная пауза — и новая трель, продолжительнее первой, которая опять обрывается Внезапно, как началась. Потом следует третья и почти без передышки — четвертая. Так исполняет свою сумеречную песню таинственная птица козодой.

Июньские сумерки — долгие, но вот, наконец, они переходят в темную ночь. А козодой не собирается умолкать, словно ждал он вечера не для того, чтобы скорее начать охоту, утолить свой голод, накормить птенцов, а для того, чтобы убаюкать лесные чащи своим негромким журчанием. Постепенно к его трели присоединяются все новые. Хлопают в темноте птичьи крылья, то один, то другой козодой коротко взвизгивает, как довольный поросенок, и со всех сторон несется одинаковое урчание, сливаясь в сплошной рокот хорошо отлаженного механизма, работающего без перебоев. К нему быстро привыкаешь и вскоре перестаешь замечать, как не замечаешь лесную тишину, и поэтому непременно пропустишь миг окончания вечернего концерта.

Днем только случай позволит увидеть где-нибудь неподалеку от этой полянки внезапно вспорхнувшую с земли или с ветки темную птицу, которая, несколько раз взмахнув крыльями, исчезает среди деревьев, или наоборот, опустившись на ветку рядом, превращается в ее сухой обломок, покрытый тусклыми лишаями. Не птица, а сучок сучком. Подойти к нему можно, не прячась, так близко, что станет виден частый птичий пульс. Только вечерние сумерки снимают с козодоя неведомое и вечное заклятие, а новый рассвет опять превращает его в лесное изваяние, и до вечера он не может пошевелиться по своей воле.

Есть в Усманском бору около озера Чистого маленькая пустошь, где в древние годы полыхнул небольшой пожар. Обгоревшие деревья сразу вырубили, но сколько ни сажали сосну снова, не растет — и все. Чуть выступив из соснового ряда, наклонился над пустошью полуживой дуб, у которого от всей кроны остался единственный сухой сук — любимое место живущих поблизости козодоев.

В ясную ночь июньского полнолуния выкатывающийся из-за леса огромный красноватый диск обязательно зацепится за этот обломок, и прежде, чем оторвется от него и пойдет вверх, врежется в сияющий круг силуэт острокрылой птицы и сольется с веткой. Если направить туда луч карманного фонарика, он не осветит ни дерево, ни эту ветку, но на фоне луны, будто бы на ее поверхности, вспыхнет ярко-красная точка, и, как ответный астросигнал, зазвучит трель козодоя. Если обойти полянку так, чтобы луна оказалась за спиной, то уже на фоне черного леса будет гореть этот же немигающий огонек. По таким огонькам ночью отыскать с фонариком козодоя проще, чем днем. Рубиновым цветом светятся глаза птицы, отражая слабый луч лампочки. Не щурится на свет, не мигает, будто слепая, хотя видит в темноте не хуже совы. Возможно, ее зрение даже острее совиного: ведь добыча так же мала, как и у летучих мышей. Ловит козодой эту мелочь в такой темноте, когда человеку собственную ладонь разглядеть трудно. В густом сосняке летает, не сбавляя скорости. Такое свечение глаз в отраженном свете только у взрослых птиц. А у птенцов, пока они под опекой родителей, глаза не светятся, как и у котят до шестинедельного возраста.

Среди степных блуждающих огней какие-то, несомненно, принадлежат козодою. В одну из поздних весен эти огоньки до полуночи водили меня по заброшенным, давно неезженым дорогам в донецкой степи. Свистели и щелкали по заросшим балкам соловьи, скрипели на лугах коростели, у прудов на старых ветлах перекликались зорьки, да тявкали по буграм недовольные лисы. Козодоев же в этой степи было столько, что их глаза светились, как аэродромные посадочные огни. Птицы-невидимки взлетали с дороги перед автомобилем, и красные искры глаз гасли в темноте, а впереди, за взгорками, вспыхивали новые.

Отражая свет костра, фонаря, луны, горят в ночи рубиновым, сапфировым, хризолитовым, изумрудным, опаловым огнем глаза хорьков, пауков-волков, ершей, судаков, бабочек-совок и бражников, зайцев, лис, оленей и множества других зверей, рыб, насекомых. Давно разгадана тайна этого свечения (свет отражается особым блестящим слоем различной окраски на дне глаза), но у козодоя есть в нем нечто загадочное.

Несколько раз я разглядывал козодоя в ночной обстановке при очень ярком свете. Не в неволе и не больную птицу, а самку на гнезде. Луч прожектора был настолько силен, что был четко виден узорчатый рисунок пера, короткие щетинки по разрезу рта и даже совсем крошечные перышки-реснички, однако при этом птица никогда не прищуривалась, как днем, а смотрела на свет широко раскрытым огненным глазом. Но в какой-то неуловимый миг словно непрозрачная шторка-затвор задергивала птичий взор, и тогда на месте рубинового фонарика оказывался самый обыкновенный глаз с черной точкой зрачка и коричневой в темных прожилках радужкой, а потом снова ярким угольком вспыхивал немигающий глаз, словно по собственной воле включала и выключала самка свой фонарик.

Если бы глаза козодоя светились только в темноте, загадку этого произвольного или непроизвольного «выключения» и «включения» можно было бы как-то объяснить. Но козодой может продемонстрировать свою удивительную способность и в солнечный полдень. Светятся ли глаза кошки, лисы, собаки или иного зверя на ярком солнце? Нет, они блестят, но не светятся ни красным, ни зеленым. Для их свечения нужно, чтобы общее освещение было слабее луча, попавшего в глаз. Может быть, у ослепшего животного, зрачки которого одинаково широко раскрыты и днем, и ночью, что-то блеснет в глубине черного глаза, если направить в него солнечный зайчик. У здорового и зрячего волка, хорька, зайца зрачок при сильном освещении словно игольное отверстие.

В живой и неживой природе еще немало явлений интересных, удивительных, но пока еще не разгаданных. Не каждое из них удается увидеть вторично. И тогда ставший известным факт может забыться, а через несколько лет явиться случайно другому счастливцу.

Стоило мне впервые увидеть вечерний подъем черных стрижей, как уже через неделю я показывал воем желающим, как улетают на ночь в небо черные птицы, и брал у них описание виденного, чтобы потом избежать упреков в неправдоподобности собственных наблюдений. Но только раз в жизни удалось мне быть свидетелем осенней встречи пары сизоворонок, ухаживаний чернолобого сорокопута, пения воробья, мести желтоголовой трясогузки, избавления семьи мухоловок от кукушечьего яйца.

Зоолог Борис Нечаев, никогда не видевший ночного свечения глаз козодоя и даже не ведавший о нем, хотя и приходилось ему фотографировать живых птиц в потемках, видел это свечение днем. В начале осеннего пролета утром ясного дня он заметил на упавшей ветле затаившегося козодоя. На стволе лежала густая тень от соседних деревьев, но в полдень солнце должно было заглянуть в чащу. Рассчитывая на хороший снимок, Нечаев осторожно установил фотоаппарат и стал терпеливо ждать, когда солнце осветит и лежащий на земле ствол, и козодоя на нем. Три часа, не шевельнувшись, пролежала птица, и лишь мягкий стук шторки в камере вывел ее из оцепенения. Но она не улетела от испуга, а лишь вздрогнула и, словно сама пугая человека, в тот же миг широко раскрыла темные глаза, вспыхнувшие на секунду-другую бледно-рубиновым цветом. На второй щелчок снова непонятным огнем полыхнул птичий взор, а на третий веки открыли обыкновенные птичьи глаза. И потом, сколько ни щелкал фотоаппарат, как ни устраивался поудобнее фотограф, козодой лежал на шершавой коре сам как кусок коры.

Удивительно легок и бесшумен полет козодоя. После того как перестанут петь соловьи, переведутся самые злые комары и угомонятся на озерах лягушки, тихими становятся ночи в лесу. В такую пору реют над спящими полянами козодои, лишь изредка похлопывая крыльями на лету. Птицы то повисают на месте, то проносятся так стремительно, как будто часть темноты сгустилась на миг в черное видение и тут же растаяла. Но звук их полета не сильнее, чем от трепетания крылышек крошечной моли.

Если днем козодой сидит на ветке, это самец. Его на взлете по белым пятнам на хвосте и крыльях узнать легко. А самка, никому не заметная, лежит на яйцах. Гнезда никакого нет, два яйца в бледно-серых и коричневатых пятнышках — на старой хвое, на сухих листьях или просто на песке. Ни ямки, ни лишней травинки, ни собственного перышка, ни чужого. Утром и вечером тут негустая тень от сосен, а днем солнце светит как в широкое окно, но птица не шевелится. Однако когда бы ни пришел сюда, все она клювом к солнцу, так что от нее боковой тени нет: в шесть утра она, как стрелка, указывает на восток, в полдень — на юг, в шесть вечера — на запад. В пасмурную погоду, в туман, не видя светила, лежит как придется.

Уже запоют поодаль самцы других пар, а она все не в силах стряхнуть с себя дневное оцепенение. Когда же «забулькает» ее собственный, мгновенно преображается птица, широко распахнув темные глаза. Легко взлетает вверх и начинает охоту. Яйца так и остаются ничем не прикрытые, иногда даже под проливным дождем. Они быстро остывают, но жизнь в них не угасает.

Днем самка по своей воле ни за что не оставляет яйца ни на минуту, хотя место выбирает такое, которое больше никому не приглянется даже для отдыха. Некому и нечего тут искать, сюда не сворачивают с охотничьих троп ни лиса, ни куница, не заглядывает ястреб. Тут живет козодой. Лежит, как дремлет, сливаясь с окружающим фоном, птица-невидимка. До узеньких щелочек прищурены глаза, но видит она все и всех вокруг, не поворачивая головы, потому что разрез больших глаз чуть загибается к затылку, и общее поле их зрения равно тремстам шестидесяти градусам. Полный круговой обзор при полной неподвижности.

Когда зарядит на много часов обложной грибной дождь или налетит грозовой ливень, намокает перо самки, и снова она неотличима от мокрой и потемневшей лесной подстилки. А если бы оставалась сухой, отряхивалась от капель, то стала бы заметна уже издали. Летом в сосновом бору все сохнет быстро. Белый мох через два-три часа после дождя начинает опять хрустеть под ногами, и перья птицы и хвоинки вокруг нее принимают прежний цвет.

За день до появления первого птенца на свет из-под наседки слышится слабенькое, но отчетливое попискивание. Пробивая изнутри скорлупу яйца, птенец словно предупреждает мать о скором своем рождении. Через сутки то же самое повторяет второй. Эта разница в одни сутки нормальна для козодоев, потому что самка, положив первое яйцо, сразу начинает его насиживать.

Птенцу достается примерно треть работы по освобождению из тесной скорлупы, остальную выполняет мать. То ли что-то изменяется в попискивании еще не родившегося существа, то ли самка ощущает его первое движение, но только она, вдруг привстав на коротеньких ножках, начинает странно топтаться на месте, слегка переваливаясь с боку на бок, поворачиваясь, как флюгер, то в одну, то в другую сторону, заглядывает под себя, трогает клювом яйцо и снова топчется. Это топтание немного похоже на движения наседки, когда она поплотнее укладывается на яйца.

Если это происходит днем, птица словно забывает о необходимой маскировке. Лишь появление возможного врага заставляет ее замереть на несколько секунд. Она явно взволнована и, несмотря на яркое освещение, то и дело словно в удивлении широко раскрывает темные глаза, а потом, спохватившись, прищуривает снова.

Внезапно перо на ее груди раздвигается, и, высовываясь из него, вверх тянется мокрая головка птенца на тоненькой шейке. Этот первый контакт птенца и матери, похожий на мгновенный птичий поцелуй, определяет всю будущую жизнь малыша вплоть до самостоятельного полета и первой охоты: он, проголодавшись, тянется за порцией корма к коротенькому клюву взрослой птицы. После этого «поцелуя» птенец быстренько прячется под перо, а мать, приняв изначальное, как четверть часа назад, положение головой к солнцу, замирает, прищурив глаза. Под ней обсыхающий птенец, две половинки скорлупы и второе яйцо.

Становится понятным странное топтание: птица собственной тяжестью разминала яйцо, надколотое птенцом изнутри. Казалось бы, что у козодоя — ночной птицы все важные события в жизни должны совершаться ночью, а выходит, что появиться на свет он может и в полночь, и в полдень.

Утром следующего дня пустые скорлупки лежат рядом с наседкой, а птенец и второе яйцо — под ней. В полдень, ровно через двадцать четыре часа, повторяется то же топтание, и появляется младший. Однако если под скорлупой второго яйца нет жизни, самка отказывается от него, даже не дожидаясь темноты. Вспугнутая внезапно, она быстренько возвращается к первому, опускается рядом с ним и, чуть слышно поворковав, зовет его к себе. Малыш довольно проворно забирается под перо, а яйцо остается лежать рядом как посторонний предмет, как сухая сосновая шишка. Все, срок прошел! Программа по насиживанию закончилась, и птица перестала быть наседкой, став отныне кормилицей. Вечером она отводит птенца, сколько тот сможет проковылять, от яйца, которое, может быть, днем станет находкой вездесущих соек.

Двух-трехдневные козодои чем-то напоминают четвероногих животных: ковыляя по земле, они опираются на крылья, как летучие мыши. И движения этих бесперых крылышек очередные: левым — правым, левым — правым, а не сразу обоими вместе, как в полете. В этом возрасте птенец уже настойчиво карабкается через лежащую на его пути толстую ветку и одолевает препятствие без помощи матери, которая только зовет его за собой тихим воркованием.

Пух на птенцах такой густой и пестрый, что не понять сразу, где чья голова; глаза прикрыты, коротенькие клювики еле видны. Вырастая, козодой остается таким же короткоклювым, как родился: ростом с кукушку, а клюв, как у ласточки. Но рог огромен. Не рот, а пасть до ушей. И, когда самка, пугая врага, распахивает ее да еще шипит при этом, оторопь берет от неожиданности. И не каждый хищник решится напасть на мирную и безобидную птицу.

Птенцы остаются на месте две-три ночи, реже — дольше. Потом их куда-то уводит мать, и до первого полета они каждый день проводят на новом месте. Оставаясь одни, пуховички то и дело негромко, сипловато попискивают, как звуковые маячки в непроглядной лесной темени. Слышно их шагов за двадцать. Родители, у которых слух тоньше нашего, слышат птенцов еще дальше. Потом голос малышей меняется, и на пятые сутки они то вместе, то по очереди уже не пищат, а тихонько верещат, как озябшие сверчки.

Что еще сказать о козодое? Месту верен. Оно должно быть там, где кустов поменьше, чтобы и самому все вокруг видеть и птенцов не потерять. Летом козодой — лесная птица, а осенью держится ближе к городу, и тогда не над просеками, а над улицами скользит вечерами его острокрылый силуэт. Усаживаясь на дуги уличных светильников, он высматривает в хороводе ночных бабочек добычу на выбор и, вспорхнув на миг, ловит ее без промаха.

Совята

юньские ночи после солнцеворота и коротки, и тихи. Молчат в реке лягушки, молчат кузнечики, не поют соловьи, и только какой-то неудачник свистит и щелкает на опушке. Потом на своей любимой сосне немного поурчит козодой. А когда совсем потемнеет небосвод, в это переливчатое урчание как-то незаметно вплетается негромкий свист. Сипловатый, просящий, ритмично повторяющийся, он раздается одновременно с разных сторон небольшой полянки. И только через час-полтора один за другим смолкают невидимые попрошайки. Поднявшаяся над лесом луна заливает половину полянки таким ярким светом, что видны самые тонкие травинки, и тускловато мерцает на них вечерняя роса. Тихие шорохи, шелест, потрескивание и попискивание не нарушают ночного покоя, наоборот, придают ему какую-то определенность.

Внезапно сияющий диск ночного светила на миг закрывается широким совиным крылом, и следом слышится тревожный вскрик соловья. Значит, одним соловьенком стало меньше в соловьином выводке. Еще не смолк голос обездоленного певца, как в темных кронах сосен, окружающих полянку, в прежнем ритме опять начинается тот же свист: свистят проголодавшиеся совята.

Весь длинный день они терпеливо сидели молча, и первая порция только усилила их аппетит. Каждый уже может летать, но еще ни один не освоил приемов совиной охоты, никого всерьез ловить не пытался. Рассевшись по деревьям вдоль опушки, совята чуть ли не хором просят и просят есть. С рассветом охота прекращается, но совята свистят до восхода и лишь при солнце понимают, что время уже не совиное. Смолкают, но спать, однако, не собираются, а приводят в порядок пушистые перышки, разглядывают дневных соседей: с ними у совят отношения мирные, да и те не переносят на малышей ненависть к взрослым совам. Потом каждый выбирает на дереве местечко потенистее и блаженно прикрывает ярко-желтые глаза.

В таком возрасте у совят необыкновенно добродушный вид. Еще не выросли тонкие ушки-рожки, как у взрослых, и вместо них над глазами, как шишки, два коротеньких пучка пуха. И вся голова в густом пуху, таком мягком и нежном, что ладонь не чувствует его прикосновения. В хвосте и крыльях уже настоящие полетные перья, а на боках, на груди такой же пушистый полупух-полуперо. Головастый совенок в темной пуховой маске похож на простодушного гномика, заблудившегося в ночном лесу и не попавшего к своим. Не найдя ход под землю, кряхтя, взобрался он на дерево, чтобы там отсидеться до вечера, и притих, нахлобучив парик-невидимку. Не птица сидит на ветке, а один парик. Под париком короткий, круто загнутый клюв и пара ярких глаз. Кажется, что такие яркие глаза должны светиться в темноте. Но не светятся в ночи совиные глаза ни своим, ни отраженным светом. Ночью яркая радужка растягивается в узенькое кольцо, и почти весь глаз занимает огромный черный зрачок. Днем, наоборот, зрачок чуть больше просяного зерна, а глаз как желтый фонарь.

Для чего такая вызывающая желтизна глаз ночной птице в скромном наряде? Взъерошив перья, щелкнув клювом и широко распахнув глаза, сова или совенок могут предупредить или припугнуть того, с кем не хотят заводить дневного знакомства. Припугнуть, не применяя силы и оружия.

Шестеро ушастых совят родились белыми и пушистыми существами из шести белых яиц за шесть дней: в день по совенку. Их домом было прошлогоднее воронье гнездо. А новое ворона построила для себя совсем рядом, за несколько деревьев от старого, потому что когда воронья пара появилась в лесу, совы уже были хозяевами их прежнего гнезда. Никаких претензий к совам вороны не предъявили, вели себя миролюбиво и скромно. Но будь совиное гнездо метров на двести подальше, любая из ворон не упустила бы возможности обездолить соседей. Для меня до сих пор остается загадкой, почему эти неисправимые разорительницы чужих гнезд не трогают тех, кто живет рядом, даже самых маленьких и беззащитных. Совы же, словно в ответ на бездоговорный мир, не тронули ни одного спящего вороненка, не пугнули ни разу взрослых.

Пока не выросли перья на крыльях совят, они сидели в гнезде, напоминая ком бело-серого пуха. Потом тесновато стало на обветшавшем помосте, и сначала на край его, а потом на ветки перебрались все шестеро. Но даже на своем дереве далеко от дома не отходили. Постепенно выводок выровнялся: исчезла разница в росте между старшими и младшими, и вскоре все превратились в неразличимых близнецов. Никто из родителей не препятствовал дневным упражнениям птенцов, которые, переступая по гнезду или веткам, начинали махать крыльями. Весь день совята были предоставлены самим себе, хотя отец и мать внимательно следили со стороны и за ними, и за обстановкой на своем участке.

Привлекательной внешностью, спокойным поведением, забавными ужимками, доверчивостью совята вызывают неизменную симпатию. Взрослея, они становятся и осторожнее, и строже, и смелее, но отнюдь не злее, не коварнее. Супружеская верность сов — в одном ряду с лебединой. Совы очень отзывчивы на ласку и любят доставлять удовольствие друг другу. Защищая птенцов, они бесстрашны перед любым врагом. Чужого им не надо: посторонних одиночек они прогоняют с семейной территории, но сами границ не нарушают и не дают спровоцировать себя на это.

Настала ночь, и над тихой полянкой замелькали бесшумные силуэты уже не двух, а восьми сов. Это мелькание походило более на молчаливую игру, чем на охоту или урок охоты. Охотиться на родной поляне было уже не на кого: задолго до этой ночи взрослые совы основательно выловили все вокруг. Уцелели, наверное, самые осторожные из осторожных мышей. И пришлось совиной семье кочевать к открытым лугам и полям, где добычи было в избытке для каждого дневного и ночного охотника. Здесь совята быстро стали совами, начали понемногу отбиваться от семьи, и к покинутому старому гнезду на день уже не возвращался никто.

Чудо-гриб

Усманском бору, занимающем узкое междуречье Воронежа и Усмани, невысокими грядами бугрятся остатки древних дюн. Растут на них только сосны, а под ними — хрусткий олений мох и мох исландский. Не мхи это, а лишайники — голубовато-белесый и зеленовато-коричневый. А из трав — реденькие кустики зимолюбки, и больше ничего ни весной, ни летом. Здесь и птицы не поют, и комары не живут, потому что уже на следующий день после могучего грозового ливня устанавливается пороховая сушь и похрустывает под ногами олений мох.

На многих вершинах и гребнях даже мха нет, а только голый, в опавших хвоинках лесок. Это самые высокие места в бору. В сентябре, из года в год, на них приходят реветь олени, выбивая копытами широкие точки. В низинах, между буграми, — березы, вереск, и тоже сухо: нигде ни лужицы, и с берез раньше срока осыпаются пожелтевшие листья.

Но раз в несколько лет после хороших теплых дождей вырастает на песчаных буграх чудо-гриб. Без труда раздвинув толстый слой опавшей хвои, поднимается между сосновых стволов редкостный боровик. Он без единого изъяна. Его не успели найти грибные комарики. Здесь не живут мыши, и на красноватой шляпке нет шрамов от их зубов. Точеная ножка, идеально круглая шляпка, ровность окраски — словно изделие краснодеревщика, а не создание природы. Его кожица источает еле уловимый, но явственный аромат, который проявляется у сушеных грибов. Она суха и упруга, ладонь ощущает ее как живое тело. Вылезая из сыпучего песка, гриб всегда чист: ни песчинки на шляпке, на ножке.

У белых грибов, растущих под деревьями других пород, нередко несколько близнецов срастаются основаниями ножек в одну «семью». Этот всегда растет в одиночку, не уродуя себя и своих братьев. Стоит эдакий богатырь среди чахлых, потерявших надежду стать соснами, сосенок, а чуть поодаль от него бугрят хвою грибки помоложе, еще розовато-сизые коротышки. Пока что каждый в поперечнике больше, чем в высоту, но каждый своей статью будет похож на первый, если не сорвут раньше времени. Коротка жизнь грибов под солнцем, и через несколько дней от всего грибного «выводка» не остается и следа. Следующей встречи надо ждать не меньше года, а иногда и несколько лет.

По склонам бугров тоже растут белые, но рангом ниже, чем боровик. У них ножки потоньше, шляпки цвета хорошо зарумяненной в печи пшеничной булочки. Оттого уже в корзине кажутся они изделиями хлебопека. У подножья бугров, около берез, среди ажурных вересковых кустиков вырастают темно-коричневые, толстоногие и грузные, с чуть припотевшими шляпками, словно обожженные в гончарной печи. Только ножка у каждого второго с перекосом, шляпка с одного края шире и толще, чем с другого, со следами мышиных зубов. Но в земле сидят крепко, зарывшись почти на половину ножки, и живут дольше, чем верховые красавцы, потому что в травяных низинах ночью и утром прохладнее, чем на буграх, не сразу высыхает роса, туман держится и после восхода солнца. Нет здесь ни одного даже корявенького дубочка, а то рос бы под ним еще один белый, у которого шляпка и ножка почти такого цвета, как прошлогодний сухой дубовый лист.

В те времена, когда грибная охота считалась в негрибных наших местах забавой, на которую не у каждого находился свободный час, попробовал я, не сходя с места, посчитать всех подданных такого царя-гриба. Став рядом с ним, я разглядел, насколько позволяли деревья, восемьдесят три гриба разного роста, разного цвета, разной стати. Восемьдесят три белых размером от куриного яйца до фунтовых богатырей. А всех их было куда больше.

В дни золотой осени, когда без числа и счета разгуляется по лесам грибная пестрота, можно снова прийти на тот же бугор, рассчитывая если не на повторение летней встречи, то, по крайней мере, на такую находку, перед которой не зазорно опуститься на колени. Второй раз за сезон оживет грибница, и, как доказательство того, что династия не угасла, будет стоять на сухой вершине, где под соснами ни травинки, невиданный чудо-гриб.

Осенний белый, под каким бы деревом ни рос, увесистее, крепче, массивнее летнего. Кажется, что перед зимним покоем дерево ему одному отдало напоследок все, что берегло для нескольких. Будто часть собственной силы влило в толстую ножку и мясистую шляпку. Но и осенью коротка грибная жизнь: через неделю он, огромный, красивый, внутри словно болезнью истощен — рыхл и дрябл.

В тех же сосняках есть у белого гриба двойник — перечный гриб. Красивый, элегантный — и горький, но не ядовитый. Горек настолько, что его не трогает никто из лесных обитателей: ни белка, ни мышь, ни олень. Он и не червивеет никогда. Всегда светел, чист, привлекателен. Стоит с вызывающим видом, иногда на полусгнившем пеньке. И до самой старости его шляпка снизу не желтая, не зеленая, как у белого, а чуть розоватая. Но только ростом не дотягивает он до настоящего белого, и спутать можно только самые молодые грибки, которые, едва появившись на свет, еще не получили полной окраски.

Орлы-карлики

ончается знойный июль. Трава выгорела не только на косогорах, но и на ровных местах. Преждевременной желтизной запестрели лесные липы. Небо белесое с утра, и кажется, что всю его голубизну вобрал в себя цветущий цикорий. Пока жара не овладела миром, пока что-то остается от ночной свежести, еще заметна птичья жизнь. А в полуденные часы даже водоплавающие скрываются в спасительных камышах. Но вот на белизне единственного облачка, как на экране, возникает четкий силуэт парящей птицы. Против солнца не разглядеть цвета пера, но я знаю, что это кружит кто-то из пары орлов-карликов. Самых маленьких орлов, живущих в глуховатых уголках лесостепных боров и дубрав.

Мимолетные встречи с этими интересными хищниками случались не каждый год, гнезда их находил всего четыре раза, о повадках и поведении знал только то, что было написано другими. В общем, знакомство было больше книжным, чем личным, пока, наконец, судьба не преподнесла мне подарок в виде гнезда орлов-карликов, в которое можно было заглянуть, не тревожа хозяев, впрочем довольно доверчивых и непугливых.

Они не боялись взлетавших и приземлявшихся самолетов, людей, распиливавших стволы сухостойных дубов, коров, которые паслись поблизости ранней весной. Мало того, орел часто и подолгу сидел на своем любимом дереве, около которого я оборудовал наблюдательный пункт, выбрав пенек для зрительной трубы и пенек для сидения. Объектив трубы так приближал гнездо, что на нем можно было разглядеть комара.

Орлы построили гнездо на крепком дубу, стоящем на скате неглубокой балки, сложив в тройной развилке основательный помост из сухих веточек. Место было неягодное и неохотничье, птицам никто не мешал, пока в минувшую зиму рядом с балкой не вырубили двухгектарную делянку. Орлиный дуб в нее не попал, но оказался крайним деревом. Возвратившись в апреле к гнезду, пара нашла его таким же, как оставляла. Уважаемый сосед ворон уже кормил птенцов, лес был полон овсянок, зябликов и дроздов, и орлы не стали искать нового места, затевать новое строительство, хотя их дерево стояло теперь на опушке.

Орлы-карлики отличаются от остальных орлов не только ростом. У них редкостная в птичьем мире особенность окраски: орел и орлица одной пары могут иметь одинаковый до последнего перышка наряд, или же одна птица одета в коричневое платье, другая — в такое светлое, что в полете издали выглядит снизу совершенно белой, только полетные перья в развернутых крыльях настолько контрастны с остальным оперением, что кажутся черными. Окраска перьев не зависит ни от пола, ни от возраста. В этой семье орлица была светлой, орел — темным, а у карликов, живших за Доном, наоборот, рослая самка носила коричневый наряд с узкими белыми «эполетами».

Орлица чуть ли не вдвое массивнее орла, который имеет рост с ворону. (Однажды я видел орла-карлика в окружении двадцати восьми ворон, и сравнить их было нетрудно.) Но и при таком малом росте стать у них орлиная, и тот, кто знает больших орлов, без ошибки отнесет к их племени и карликов. И посадка у них орлиная, и взгляд тоже, и перья на затылке топорщатся по-орлиному, и ноги оперены до пальцев, и при вороньем росте совсем не вороньи крылья. Полет на таких крыльях великолепен и легок. Порой величав, как у большого орла, порой стремителен, как у сокола, и маневрен, как у ястреба. Восхитительны апрельские воздушные игры пар карликов, когда в чистом весеннем небе птицы словно состязаются в скорости и ловкости. Набрав в три-четыре витка высоту, орлы по очереди бросаются вниз, складывая крылья так, что их концы ложатся на хвост и устремившаяся к земле фигура напоминает повернутый против направления полета наконечник огромной стрелы. При свежем ветре или в солнечный полдень, когда дрожит над землей зыбкое марево, они тратят на полет не больше энергии, чем на чистку перьев. Их несет воздух, нужно только держать крылья развернутыми и управлять полетом.

Трехсложный призывный крик орла-карлика — это чистый, глубокий и мягкий свист, как хорошо поставленный голос юлы. Слыша его впервые, начинаешь искать поблизости кого угодно, только не хищника. Такой свист не оставляют без внимания и записные пересмешники, и те, кто редко вводит в свое пение чужие голоса. Призывный крик орла-карлика понравился одному из соседей — певчему дрозду, который сделал его одним из колен своей территориальной песни. Но даже у такого прекрасного исполнителя орлиное «пи-пи-пит» было немного беднее по звучанию. Беднее-то беднее, но дроздовое колено не раз смущало орлицу, когда та была голодна и ждала орла с добычей.

Клекот орлицы, наоборот, сразу выдает ее принадлежность к орлам. Голос ее тоже благозвучен, но все-таки грубее, чем у самца, и беднее интонациями. Но в разных ситуациях в ее клекоте звучит то просьба, то призыв, то боевой орлиный клич.

В начале мая орлица отложила два яйца и начала насиживать, уже никуда по пустякам от гнезда не отлучаясь, и теперь ее можно было застать на нем в любой час светлого времени.

Карлики оказались птицами короткого дня. Семичасовая майская ночь, даже с долгими сумерками и рассветом, была для них маловата, чтобы как следует выспаться.

Все время самоотверженного сидения орлицы на гнезде орел ночевал на одном и том же сухостойном дереве метрах в ста от нее и прилетал на вырубку через несколько минут после восхода солнца. Немного помедлив и словно стряхивая последние остатки дремоты, он сламывал небольшую веточку с листьями и, перелетев на гнездо, как подарок, клал ее под крыло орлице. Если той уже надо было слететь с гнезда, чтобы заняться в сторонке утренним туалетом, она вставала и, не мешкая, перелетала на одно из соседних деревьев, а орел осторожно ложился грудью на яйца, чтобы их не успела остудить утренняя прохлада. (Май был холодным для Черноземья, с частыми ночными заморозками.) Таков был простой, но обязательный ритуал утренней смены наседки. Правда, не раз было и так, что орлица, как будто не доспав, лишь привставала, слегка потягивалась, распрямляла затекшие за ночь ноги, трогала клювом яйца и снова опускалась на них.

Тогда орел, видя, что его помощь не нужна, отправлялся досыпать на одну из своих любимых веток. Там и подремывал, закрывая глаза на минуту — на две, потом чистил и поправлял перья, выщипывал лишние пушинки и снова начинал дремать: голова его поникала то на грудь, то клонилась к плечу. Всем его соседям в это время было уже не до сна. Чуть ли не над самой головой орла на сухой вершине, приспустив крылья, вела громкий счет кукушка, горлица ворковала тоже рядом, на кого-то сердились шумливые дрозды-рябинники, истошно орала вертишейка, скворцы летели мимо за кормом, внизу ссорились две овсянки, и надоедал назойливый комар. Разве поспишь в такой обстановке!

Тревожным было одно майское утро, когда к орлу привязалась стая бродячих ворон. В эту пору нет в лесу ничего хуже для его обитателей, чем эти не имеющие семьи разорители чужих гнезд. Увидев дремлющего орла и угадав в нем недруга, вороны, не поднимая крика, слетелись на соседние деревья и начали молчаливую осаду. Орел поначалу не принимал ее всерьез, но чем ближе подбирались самые смелые из ворон, тем беспокойнее становились его взгляд и движения. Он топорщил перья, делал короткие выпады в сторону тех, кто был понаглее. И хотя ни одного удара, ни одного щипка с вражеской стороны не последовало, орел явно терял самообладание в окружении почти трех десятков вовсе не трусливых ворон.

Возникло опасение и за судьбу орлиного потомства: ведь такие вороны могут сообща тихим приступом со всех сторон и сверху согнать с гнезда орлицу и утащить яйца. И если бы это была единая в своих действиях стая старых, опытных ворон, то орлам пришлось бы улетать из родного леса без нового поколения. Между тем интерес к травле хищника пропал сначала у одной вороны, затем еще у двух, которые заметили что-то интересное для них на дальнем конце вырубки и полетели туда, потом смелый рябинник бросился в гущу сборища и согнал с ветки сразу восьмерых, не ожидавших нападения. Потом разлетелись самые настырные, не обратив никакого внимания ни на гнездо, ни на наседку в нем. И снова задремал орел.

Вот так, в полусне, иногда с небольшими приключениями, проходило часа три-четыре. Потом, очнувшись окончательно, орел как бы спрашивал своим певучим голосом о чем-то, а орлица негромко клекотала в ответ. Если он медлил или не мог быстро отломить веточку, клекот повторялся, но не громче, а лишь чаще и настойчивее. Наконец, сломив веточку, орел нес ее к гнезду. Если лететь ему было близко, он держал веточку в клюве, если подальше, — перехватывал на лету в лапы, и тогда мягкие кленовые листья трепетали за ним как зеленые флажки.

Минут пять-десять, редко дольше, удавалось погреть ему еще не родившихся орлят. Потом с зеленой веточкой возвращалась орлица. И тогда прямо с гнезда, не мешкая, орел уходил в полет и скрывался за лесом.

Поймать дрозда, сойку, скворца, даже с проворством и ловкостью карлика, — это не комара на лету схватить. Поэтому возвращение кормильца затягивалось на часы. Орлица была терпелива, но чем дольше тянулось ожидание, тем чаще она поворачивала голову в ту сторону, где выводил свои колена дрозд, и чем сильнее одолевал ее голод, тем сильнее поддавалась она на обман. Даже привставала на гнезде, вглядываясь в ту сторону, где пел невольный обманщик.

Орел обязательно возвращался с добычей, чтобы досыта накормить наседку. Первым ел охотник. Потом он негромким двусложным криком звал орлицу, та немедленно отвечала ему клекотом и летела за своей порцией к обеденному дереву. Оттуда доносился птичий «разговор» в разных интонациях, а через минуту над лесом взмывал орел, делал несколько патрульных кругов над дубом и опускался на гнездо. Став на край помоста, он с довольно вызывающим и грозным видом вглядывался по сторонам и как-то робко опускался на неостывшие яйца. Второй раз за день выполнял он обязанности наседки.

Орлица управлялась с обедом примерно за полчаса и на гнездо возвращалась уже без ритуальной веточки. Было видно, как выпячивался у нее, раздвигая перо, полный зоб. Иногда она наедалась так, что лежала с открытым клювом, словно страдая одышкой. Орел же сразу улетал и не возвращался к гнезду до следующего утра. Но он все время был поблизости и до заката патрулировал вокруг участка.

Никто не знает, сколько дней насиживают орлы-карлики яйца, но после сорок пятого дня сидения орлицы на гнезде сомнений в бесплодности ожидания орлят больше не оставалось, и мои визиты на поляну сделались дежурными. Я приезжал сюда каждый третий день уже ради одного любопытства: есть ли у этой птицы какое-то чувство времени насиживания? Как долго будет сменять и кормить ее орел? Чем кончится для птичьей семьи эта неудача?

Шли дни. Зной одолевал все живое. Жарко было даже орлице, хотя прямые солнечные лучи редко касались гнезда, а ветерок с любой стороны продувал высокую крону. Прибавлялось зеленых веточек на краях постройки. Прибавлялось перьев, перышек и пушинок орлицы под ее туалетным деревом. Буроватые, кремоватые и даже лебяжьей белизны линные перья уже не интересовали никого из пернатых соседей карликов: наступал солнцеворот, и всякое строительство было давно закончено.

Но ничто не изменялось в поведении наседки. Многое перевидала она, лежа наверху. Пока в лесу жили скворцы, один из них каждое утро прилетал на ее дерево и сердито верещал, перескакивая с ветки на ветку над самой головой. Пробегали по поляне олени и косули, разные птицы вылетали из лесу купаться в золе бывших кострищ, по тысяче раз за день взлетал с заливистой песней сосед-конек, люди приходили за малиной и траву косить. О самолетах и говорить нечего, они взлетали и опускались над противоположным краем поляны. Однажды на орлиное дерево пожаловала семья удальцов-поползней. Один так неожиданно появился перед самым клювом орлицы, что она вздрогнула, но потом с явным интересом стала смотреть на смельчака. Кто-то из молодежи то ли по незнанию, то ли от отчаянной поползневой смелости спрыгнул на гнездо у хвоста орлицы, но на это озорство она и не обернулась.

Однако теперь всякий раз, когда орлица вставала, чтобы переменить положение или размяться, она все дольше смотрела на яйца, все чаще трогала их клювом. В позе склонившейся птицы было недоумение.

Смолкали самые поздние и самые заядлые певцы. Перестал петь пересмешник-дрозд. Улетели кукушки. Исчезли докучливые комары, и не осталось на поляне стрекоз. Ровно через месяц после солнцеворота ворвался в дубраву степной суховей. Горячий ветер продул ее насквозь, и поникла трава, обвисли на кустах листья. Во время ветра дуб с гнездом раскачало, и тут с орлицей что-то случилось. Словно испугавшись качки, она взлетела и в два круга поднялась над лесом. Откуда-то появился орел. Обе птицы, не приближаясь друг к другу, стали набирать высоту. Внезапно орлица сложила крылья и через две секунды уже снова стояла на гнезде. Однако не легла, как обычно, а, потоптавшись на краю, взлетела опять.

Шли минуты, а она все кружила и кружила над лесом и вырубкой, стрелой влетала в крону дуба, но, едва коснувшись пальцами гнезда и не сложив крыльев, бросалась с него вниз в поток тугого ветра. За два с половиной месяца она не забыла искусства полета и без единого взмаха набирала высоту и летела туда, куда хотела, а не туда, куда гнал штормовой ветер. За время сидения она сменила все полетное перо, и в ее крыльях не было ни одного изъяна, ни одной щели.

Наконец, опустившись на гнездо, долго смотрела на яйца, потрогала каждое клювом и легла, плотно прижавшись к ним грудью. Шел семьдесят пятый день ее упорного сидения.

Я видел немало птичьих трагедий. Одни вызывали у меня чувство досады или сожаления, другие — простое любопытство, третьи — ни того, ни другого. Но здесь я невольно поймал себя на мысли, что смотрю на чужое горе, на расставание обездоленной птицы с тем, чему отдала она так много тепла, но в чем не было жизни. Спазм перехватил горло, когда я прошептал про себя: «Так это она с гнездом прощается!» Спокойный, немигающий взгляд орлицы показался мне скорбным, ее поведение — выражением смятения, растерянности и нерешительности. Орел в это время кружил в стороне, то становясь меньше мухи, то снова превращаясь в большую птицу.

Можно было ставить точку и наконец-то навестить пару карликов, которая жила за Доном, чье гнездо я нашел зимой с самолета. Но утром следующего дня, заваленный свежими веточками ясеня, так что были видны лишь перья спины, на гнезде лежал орел. Выходило, что накануне птиц беспокоил только ураганный ветер, и снова нужно будет наведываться сюда хотя бы раз в неделю. Надо же случиться такому, чтобы, поддавшись настроению, принять простое беспокойство птиц за действительные переживания!

Не трепетали подсыхающие листья на зеленой глыбе гнезда, не шевелился орел, которому за все минувшие семьдесят пять дней удавалось погреть яйца не больше чем полчаса в обе смены. Прошел час, второй, третий… Орел лежал, не поднимая головы. Выходило, что ошибся я, что поменялись птицы обязанностями, что теперь орел будет досиживать до какого-то неизвестного момента. Орлицы не было ни на соседних деревьях, ни в небе. Может быть, теперь она будет охотиться для него, а он будет насиживать и менять перо? Но ровно в полдень орел поднялся на ноги, не взглянув даже на яйца, шагнул на край, разворачивая крылья, и исчез. Осталось пустое гнездо, ворохом веточек громоздившееся в развилке могучего дуба. Сам по своей воле в последний раз грел орел яйца-болтуны сколько хотелось. И снова в его позе мне увиделось безмолвное прощание.

Такой неожиданный ход событий подсказывал, что и третий день может принести что-то новое. Ведь совсем нередко мы беремся предсказывать самое простое, самое очевидное в жизни животных, а получается все наоборот.

На рассвете гнездо было пусто. Обычно в это время в нем всегда лежала наседка. Но через несколько минут, как прежде, со своей ночевки прилетел орел, опустился рядом с гнездом, потом взлетел, сделал круг над поляной и вместо того, чтобы подремать на любимой ветке, стал звать орлицу. Постоял, оглядываясь, еще на гнезде, перемахнул на соседний ясень и снова позвал самку. И вроде опять все стало ясно: ночевать на гнезде самец не мог, орлица на его призыв не откликалась, и, стало быть, рассталась пара. Только неистраченное чадолюбие и чувство семейного долга не позволили орлу сразу следовать за ней, безоглядно оставив гнездо. Перелетал он с дерева на дерево и звал, звал, звал…

Большие крылья мелькнули за дубом, и на ветку выше гнезда стала орлица. Хозяйка вернулась, но к гнезду не приближалась, словно не видела его. А с макушки дерева по главному стволу в это время неторопливо спускалась белка-подросток, не замечая хищника, который как-то равнодушно смотрел на добычу, идущую к нему в когти. Но едва лапки зверька коснулись помоста, как сверху, коротко заклекотав, спрыгнула орлица. Нет, она не набросилась на белку, как хищник на добычу, а только заявила, что это ее место. Зверек в ужасе метнулся с пятнадцатиметровой высоты в кусты лещины, а орлица посмотрела на остывшие за ночь яйца, наклонилась над ними, как бы намереваясь снова согреть их собственным теплом, но тут же отвернулась и спланировала на свое дерево.

Не торопясь перебирала она перья в крыльях и под крыльями, на спине и груди, выщипывала пушинки, встряхивалась и охорашивалась. Утреннее солнце светило на нее сбоку, и такая она была ладная, стройная, какой я ее ни разу не видел за три месяца. Орел продолжал посвистывать и вдруг перелетел к ней на ветку. Но никаких проявлений взаимной привязанности и верности не последовало: она сделала резкое движение головой в его сторону, словно отмахнулась, и он тут же вернулся назад, где в обычной полудреме оставался до вылета на охоту.

Вот теперь все встало на свои места. Птенцы не родились, но семья не распалась, и птицы по-прежнему верны друг другу. Лететь рано еще, а это их место, где можно охотиться, пока в лесу есть добыча. Они знают, где искать друг друга после короткой разлуки. Наверное, и охотиться стали каждый для себя. И когда на четвертый день я увидел орлицу в свободном полете далеко от гнезда, то сразу повернул домой с твердым намерением не приходить на поляну до будущего апреля. А она, едва различимая глазом, кружила над лесом, белая птица с широкой черной каймой на длинных крыльях.

Крикливые дети

полуденные часы дубрава еще сохраняет под своим пологом прохладу и свежесть, а старый бор пышет жаром раскаленных на солнце стволов сосен. Слабенькому ветерку нечем пошелестеть в их вершинах, вниз ему не спуститься. К остаткам дорожной лужи то и дело слетаются птицы: кто попить, кто искупаться наскоро, кто муху поймать тут же. Примолкли даже самые заядлые лесные певцы. Только неведомо где горлица воркует.

И вдруг из низины, где сосны позволили расти десятку осин, долетает громкое стрекотание. Оно воспринимается не как сигнал внезапной тревоги, не как призыв на помощь, а как отчаянный крик о какой-то птичьей катастрофе. Только никого из птиц-соседей и тех кто прилетает к луже со стороны, не тревожит этот истошный крик, ни у кого не вызывает любопытства: привыкли давно, а может, и надоело, потому что от зари до зари не закрывают рты постоянно голодные дятлята.

То высовываясь наружу, то прячась в глубине дупла, кричат птенцы, требуя пищи. Если эти отрывистые звуки повторялись бы немного чаще, они слились бы в один. На них, как на звуковой маяк, любой из родителей летит напрямую с любого конца своего семейного участка. Однако занявший выход птенец кричит не только от голода, но и от тычков и щипков своих же братьев, еще более голодных, чем он.

Дятлята из других семей уже недели две как покинули дом и многому обучились под присмотром родителей. А эти видят лес и небо пока только из дупла. Запоздала пара с детьми из-за двух необычных обстоятельств. Когда было наполовину готово первое дупло, ветер переломил прогнившую в середине осину как раз по самому входу, и дерево было оставлено птицами. Второго дупла дятлы лишились самым невероятным образом: его отняли скворцы. Случись такое с воробьями, горихвостками или мухоловками-пеструшками, никто бы не удивился. А тут — большой пестрый дятел, который сам немало чужих дупел разорил. Скворцы, наверное, попали в безвыходное положение: или свободного жилья им не осталось, или кто-нибудь их разорил, лишив всего.

Без крика, без драки скворчиха стала хозяйкой. Она залетала то с одной, то с другой стороны ствола, и молча, но очень настырно старалась залезть в дупло. Дятел, развернув черные с белым узором крылья, грудью закрывал в него вход или, теряя терпение, бросался на захватчицу, ловко преследуя ее в переплетении ветвей. Скворец и самка дятла с каким-то внешним безразличием держались в стороне, на соседних деревьях, не пытаясь вступиться за своего или помочь ему. Изловчившись, скворчиха все-таки нырнула в дупло, а дятел, вереща, даже не посмел туда сунуться.

На новом месте у дятлов пошло все хорошо, и все прошлые птичьи испытания в конце концов для их птенцов обернулись хорошей стороной.

После того, как дятлята покидают дом, их многому еще надо учить. Прежде всего, главной профессии больших пестрых дятлов — работать на «кузнице», потому что без умения долбить сосновые шишки дятлу трудно прожить зиму. Сорвав зеленую шишку, дятел, закладывает ее в щель-станочек на стволе или ветке и начинает долбить на виду у птенца. Тот сидит рядом, но смотрит то на стрекозу, то на поющего зяблика, то подремывает сытый. К тому же орешки в мягких шишках еще водянисты и, конечно, не так вкусны, как спелые. Но родители не могут ждать, пока они поспеют.

И все-таки настает день, когда дятленок сам вставляет шишку в щель и ударяет ее клювом. Но техника работы — одно, а опыт — другое. После долгого дождя прошлогодние пустые шишки, которых еще немало на ветках, снова плотно сжимают чешуи. Заложит молодой дятел в станочек такую шишку-пустышку, потюкает-потюкает — и сидит в задумчивой позе. Он сыт, но чем-то заниматься надо. Ведь не один только голод толкает птицу к познанию окружающего мира.

И взрослым, и молодым дятлам можно бить зеленые шишки только до линьки, иначе новые перья будут безвозвратно испорчены сосновой живицей. В жаркие дни на молодых рубчатых шишках сверкают капельки: тронь — приклеишься. А дятел, меняя шишку в станке, новую обязательно грудью прижмет, придерживая. Так что и поэтому тянуть с обучением тоже нечего.

Чем дятлята старше, тем кричат они сильнее, ежеминутно торопя родителей, но с каждым днем самка все реже приносит корм к гнезду. Самец утром начинает кормить раньше, корм приносит чаще. Вечером, раздав последние порции, добывает немного корма для себя, и, как только начнут выползать из-под кустов вечерние сумерки, забирается в дупло к детям. Выглянет раза три-четыре, убедится, что поблизости никого, и спрячется совсем.

Если приложить ухо к стволу с таким дуплом, слышится изнутри тихое, как бы сонное бормотание, прерываемое стуком: в последние дни сидения дятлят в дупле тесноватым становится жилье, и дятел-отец скалывает немного щепы со стенок, но наружу не выбрасывает. У подножия осины лежит лишь старая щепа, давно потерявшая белизну, потемневшая от дождя и пыли. Чем выше на стволе дупло, тем россыпь щепы шире, а под этой осиной щепочки чуть не кучкой лежат, потому что до входа легко рукой дотянуться. В прохладные дни, когда взрослые дятлы отлучались на охоту, сунешь внутрь палец — и чувствуется тепло жилого помещения, а кто-нибудь из дятлят, не разобравшись (только бы не опередили), обязательно схватит палец мягким клювом. Но в последний раз стоило только на миг прикрыть дупло ладонью, как стрекотание не стало громче и чаще, а прекратилось, и в следующую секунду трое рослых красноголовых дятлят, как по команде, выскочили наружу и разлетелись по сторонам.

Молодым дятлам, как и взрослым, уже летом нужны собственные дупла. В том, которое было домом, не остается никто. Но ни один из дятлов не ночует под открытым небом. Где-нибудь неподалеку от старого дупла, под сухой березой или осиной в августе появляется свежая россыпь кремоватых щепочек. На вечерней заре, покричав в стороне, подлетает к свежему дуплу молодой дятел в красной шапочке. Оглядевшись, залезает внутрь, выглянет раз, как отец, и до утра ни гу-гу. Кто сделал ему этот домик — загадка. Наверное, кто-то из родителей за день выдолбил по стандарту дупло и оставил потомку: живи, мол, тут.

Серая жаба

амая темь в лесу бывает не в глухое, ненастное предзимье, не апрельскими безлунными ночами, а в конце лета между двумя полнолуниями, когда небо затянуто тучами. В такие ночи даже козодои перестают охотиться и ждут рассвета. Гаснут сумерки, и странным образом изменяется лесной мир. Над головой ни звездочки, ни отблеска, а внизу мигают зеленоватые фонарики светляков. Кузнечики стрекочут не в траве, а где-то на макушках высоких деревьев. Еще выше квакает летящая цапелька-волчок. Твердая дорога под нотами кажется настолько далекой, что когда в беспроглядный мрак врывается вспышка зарницы, она поражает неожиданной близостью.

Кто хочет послушать самые тихие шорохи леса, самые тихие голоса и звуки его обитателей, тому не надо сворачивать с тропы. По ней даже ночью можно идти бесшумно, и тогда можно различить, как отпрыгивают короткими скачками, уступая дорогу, безмолвные чесночницы. Два длинных прыжка выдают остромордую лягушку. Кто-то грузный шлепается на мягкие, сыроватые листья рядом с тропой и замирает. Тускловатый луч фонарика находит в этом месте огромную, толстобокую жабу, припавшую к земле. Она глинистого цвета, без пятен, вся в бородавках, и с глазами редкостной красоты, чуть выступающими над краями широкого, плоского лба. Не мигает, не отворачивается и не щурит глаза на яркий свет. Большие овальные зрачки окружены тонким золотистым ободком с двумя разрывами, которые чуть удлиняют их. Из-за этих глаз на жабьей морде постоянное выражение покорной доверчивости.

Посидев с минуту в кругу желтого света, жаба приподнимается и шагает прочь, сильно косолапя передними ногами и стряхивая на себя с травинок мелкие капельки то ли росы, то ли еще дневного дождя. С достоинством, не прибавляя хода, делает десятка полтора шагов и останавливается, чтобы отдышаться. Видно, удачной была вечерняя охота, и спешить, а тем более скакать с таким брюхом просто невозможно. Да и от привычного убежища незачем уходить далеко.

Жаба — ходок, а не прыгун. Ее скачок был вызван внезапным испугом. Весной, когда жабе приходится идти к воде, она весь путь туда и обратно шагает, а не скачет. Следы, оставленные ею на песке или грязи, совершенно не похожи на следы зверьков ее роста. Никто больше из четвероногих не косолапит так сильно, никто не идет по открытому пространству так медленно. Но по следам этим никогда не узнать, на кого охотилась жаба и какой была ее охота. Слишком мелка и легка добыча — гусеницы, жуки, мокрицы, длинноногие комары-караморы, ночные бабочки и прочая шестиногая и многоногая тварь.

Жаба близорука. Но зато как видит она в кромешной темноте! Разглядеть черного, как уголек, жучка на черной земле, когда на небе ни звездочки, и прихлопнуть его без промаха своим клейким языком может только жаба. Настолько чувствительны ее необыкновенные глаза к самому ничтожному освещению, что кажется, будто обладает она собственным источником невидимых для нас лучей. Ведь ловит не на слух, не на нюх, а только на глаз. Если бы ночь была еще темнее, это нисколько не помешало бы успешной охоте.

Отправив в рот добычу, жаба причмокнет и тут же виновато зажмурится, словно ужасаясь содеянного, а на самом деле чтобы проглотить легче было. Живьем ведь глотает. Зубов нет. Убить даже мягкого паука нечем, а корявого, напористого навозника и вовсе, и он, наверное, еще долго царапает крюкастыми лапками жабью утробу изнутри. Но по выражению глаз охотницы не узнать, что творится у нее внутри.

Выражение смирения, покорности и какого-то внутреннего спокойствия не изменяется ни при испуге, ни при сильной боли. Однажды вечно голодный еж с ходу, не принюхиваясь и не раздумывая, схватил зубами жабий бок. Поспешность нападения и неудачная хватка спасли жабу, сумевшую вывернуться и вспрыгнуть на пенек (нашлась ведь!), но взгляд ее по-прежнему оставался спокойным, ни удивленным, ни обеспокоенным.

У маленького жабенка, только что покинувшего свою колыбель — воду, золотистая каемочка вокруг зрачков настолько узка, что глаза кажутся черными бисеринками, что придает маленькой мордочке мягкое, детское выражение, которого не бывает у детенышей других четвероногих животных.

На вересковой поляне

низине, на старом сухом торфянике, каких немало в лесном междуречье Воронежа и Усмани, среди редких берез, уже потерявших из-за жары половину не пожелтевшей по-настоящему листвы, доцветают ажурные кустики вереска. Видно, сладки его крошечные сиреневые цветочки, коль не хотят улетать от них краснокрылые голубянки и аристократ-адмирал. Жарко и тихо. Слышно, как шелестит крыльями стрекоза, выбираясь из густой сосенки: бросилась за мухой и, промахнувшись, запуталась в колючей зелени. А муха уже дергается в крепких тенетах лесного крестовика. Где-то негромко и с перерывами тенькает одинокая пеночка.

Вода в низине не держится долее весны, а летом и от проливных дождей не набирается ни лужицы. Из-за безводья лесные птицы избегают этого красивого и светлого места. Зато любят его ящерицы, которым для утоления жажды достаточно капли утренней росы. Ягод тут никаких, но под осень после теплых дождей высыпают на несколько дней редкостные по красоте и росту белые грибы. На песчаных буграх, бывших дюнах, где среди сосен только хрусткий седой лишайник белеет, они вишнево-красные, пониже — цвета хорошо подрумяненной булочки, внизу, под березами кофейно-коричневые. А рядом с осоковыми кочками растут черные подберезовики и лимонно-желтые сыроежки.

Однажды, собирая грибы, я заметил, как среди жухловатых травинок будто мелькнул и тут же пропал крохотный, спичечный язычок пламени. Огонек исчез, но какое-то движение на том месте осталось: тонкая, серая змейка обвила тремя тугими кольцами маленькую серую ящерку, схватив ее головку до передних ног в пасть. Медянка несколько дней от роду напала на свою ровесницу. В этот момент добыча была для нее дороже собственной жизни: она и на моей ладони не разжала челюстей, и лишь когда ящерица окончательно перестала сопротивляться, ослабила кольца, снова показав ярко-оранжевое брюшко, которое я чуть было не принял за случайный огонек.

Ростом не длиннее и не толще костяного вязального крючка, медяночка при первой же встрече с излюбленной добычей всех медянок, ящерицей, напала на ту без колебаний, смело, как нападает на лягушонка ужачок в свою первую охоту. И справился змееныш с увертливой жертвой, как старая змея. Он изловчился схватить ящерицу сразу за голову, и та была лишена возможности пустить в ход уловку с обламыванием хвоста, что могло спасти ее жизнь и оставить медянку голодной. А ведь у медянки от единственной удачной охоты в эту пору может зависеть все будущее. Сытая, она доживет до весны, перезимует, голодная — нет, потому что первое же осеннее ненастье загонит в убежища всех ящерок до весны.

Я не люблю держать диких животных в клетках или в квартире, но все-таки приношу домой безнадежных калек, а также тех, кто временно попал в безвыходное положение, или тех, за кем в природе трудно или невозможно подсмотреть. Недельные жабята вырастали у меня до взрослых жаб, новорожденные веретеницы жили в жестяной банке из-под селедки не хуже, чем в заповедном лесу, в пустом аквариуме поймала первую в своей жизни добычу маленькая медянка.

Змеенышу предлагались живые мухи, тараканы, слизни, гусеницы, лягушата, дождевые черви, однако тот словно не видел их и только съеживался, когда крепконогая кобылка вдруг прыгала ему на голову или спину. Но когда в аквариум была посажена ящерка, змейка с такой уверенностью метнулась на добычу, так ловко справилась с ней, будто была обучена всем приемам родовой охоты еще в материнской утробе. И жертву свою она узнала с первого взгляда: ящерка в этой встрече была единственным ключом, точно подошедшим к замку, на который были заперты охотничьи способности новорожденной медянки.

Года через три-четыре изящная змейка превращается в красивую взрослую змею, сохраняя расцветку и рисунок наряда, который получила при рождении. Двойная цепочка темных точек тянется вдоль зеленовато-серой, как замшелая осиновая щепа, спины, черное пятно на голове, две узкие полосочки на щеках, каждая из которых проходит через глаз, захватывая весь зрачок, и только верхняя часть ободка радужки блестит негаснущей и немерцающей золотистой искоркой. А весь низ от белого горла почти до кончика тонкого хвоста того оранжевого цвета, какой всего несколько минут держится на свежем срезе молоденького рыжика. Стройная, тонкая медянка немного напоминает неизвестную в наших местах среднеазиатскую стрелу-змею. У нее нет гадючей тяжеловесности или ужиной массивности. Быстрая, ловкая, увертливая.

Излюбленная добыча взрослой медянки — те же ящерицы. Зато изменяется нрав змеи. Ее по-прежнему можно брать безбоязненно в руки, но от детской кротости не остается и следа. Раскрывая пасть во всю ширь, медянка кусает без раздумья и предупреждения. Хватка тонких и гибких челюстей, усаженных мелкими зубами, у нее слабее, тем у взрослой ящерицы, а зубы лишь слегка могут поцарапать кожу ребенка. Никакой боли не остается от такого змеиного укуса. Медянке за ее безобидность еще одно название дано в народе: гладкий уж. Каждая чешуйка на ее боках и спине гладкая. Ее и по сухому выползку опознать легко.

Встречаются медянки в наших лесах реже ужей и гадюк. Еще меньше стало их после двух морозных бесснежных зим. Но после встречи на вересковой полянке появилась уверенность, что не совсем перевелся в воронежских лесах род красивых и смелых змей.

Барсук

акие глухие и темные ночи редки даже осенью. Не было неба над черной землей. Ни отблеска на низких тучах, ни огонька на дороге. Мелькнула зелеными фонариками пара лисьих глаз, и снова — темь. В этой непроглядной темноте скорость воспринималась только через стрелку спидометра, пока не выступил навстречу лес и дорога не вонзилась в стену деревьев. Помчались по обе стороны стволы, мгновенно исчезая за границей луча: справа — сосны, слева — сосенки. Вот слева выскользнул на дорогу белесый зверь в узкой черной маске, припав к асфальту, шмыгнул наперерез автомобилю и исчез. Заметили только, что хвост у него был коротковат, сам толст и коротконог, ростом побольше лисы и, кажется, безухий.

Я это место хорошо знаю и называю его «домом барсука». Здесь в старой блиндажной яме и оплывшем, неглубоком окопе, когда сомкнулись колючими ветвями густые ряды молодых сосенок, выкопали барсуки первую нору своего будущего городка. А сейчас в нем уже двенадцать нор, да сколько-то засыпано и заброшено за ненадобностью. Так что в год по одному-два новых входа делали, выбросив на поверхность целую гору песка. Этот дом молодой, но в Усманском бору есть такие, которым за полсотни лет. Не выдумка и тысячелетние городки, но и в них примерно столько же нор, а не пятьдесят и не тысяча. Так что по их числу не определить возраст поселения.

Где норы копать легко, там барсук, выбрасывая наверх десятки кубометров грунта, выкапывает невообразимые катакомбы. Там же, где прокладка новых ходов дается нелегко даже слепышам, звери десятилетиями пользуются одним, вырытым их прадедами ходом. Так бывает в байрачных дубравах, растущих по меловым буграм за Доном. Но зато такой дом в меловой толще простоит без ремонта и сотню лет, и больше.

Первая нора так и осталась главной: песок перед ней утоптан и чист, нет ни травинки, ни листика. Здесь летом играют малыши, здесь любят полежать днем взрослые звери, когда кругом тихо. Когда станешь на эту площадку и оглядишься, хорошо заметны три торные тропы. По ним уходят к ночи и возвращаются под утро барсуки. Далеко уходят. Одна семья за полкилометра ходила на старую вырубку, где еще оставалось несколько трухлявых пней от вековых сосен. Источенные ходами черных муравьев-древоточцев, они были начинены жирными белыми личинками жуков-дровосеков. Такой пень дятел пообтешет немного, кабаны вокруг пороются, но когда за него возьмется барсук, остается только кучка мелких гнилушек. Раздирает трухлявый пень крепкими, длинными когтями не потому, что силу девать некуда, а из-за личинок.

В отличие от таких неисправимых и безжалостных хищников того же семейства, как куница, хорек, норка, горностай, ласка, которые не соблазняются дождевыми червями, слизнями, клопами, барсук ест все, что найдет. Он, как и еж, скорее не охотник, а собиратель. Принюхиваясь, прислушиваясь, трусит барсук, чуть косолапя, по своей тропе, не глядя по сторонам. И не только по сторонам, но и перед собой не смотрит. Прямо под ноги может подбежать, а потом, перепугавшись, мчаться не разбирая дороги к норе, к спасительному дому. Домосед он из домоседов.

Но чем длиннее ночи, тем меньше зверь сидит в норе. Главное — еда. Главное — побольше накопить сала и поменьше израсходовать, чтобы четыре-пять месяцев просидеть, продремать под землей без пищи. И жиреет осенний барсук невероятно, оттого он, невысокий, кажется совсем коротконогим. Жир — не только запас, но и защита от холода, потому что шуба у барсука (опять же не в пример всей его родне) никудышная: длинная, негустая щетина, да под ней короткая, редковатая подпушь. Но все равно, чтобы не тревожила земляная сырость, он устраивает в подземелье гнездо или постель.

Барсуки не собирают сухие листики или травинки. Они ждут листопада. Дождавшись двух-трех солнечных дней, сгребают шуршащий дар золотой осени и заталкивают в нору. Много сгребают, и траву заодно словно граблями сдирают. Нельзя момент упускать: осень есть осень. Весной барсуки сменяют отсыревшую, полупрелую подстилку, но уже не для себя, а для детей.

В огромном доме барсуков зимуют вместе с хозяевами комары и комарики, мухи-шипокрылки. Пауки туда же заходят на этих квартирантов охотиться. В заброшенные ходы зеленые жабы спускаются, чтобы, не замерзнув, дождаться весны. А где-то в конце февраля лиса с лисовином докопаются через снег до крайнего отнорка, но не для того, чтобы погреться, а чтобы устроить лисье логово. За зимнее сонное сидение тощает зверь, а длинные когти без ходьбы и работы становятся еще длиннее. И на последнем снегу на весенней сырой дороге печатается четкий, длиннопалый след.

Та же манера, что и у кабана, держать низко голову дает возможность барсуку бегать ночью в самой чаще. Если учесть, что его тело сверху похоже на клин без всяких выступов и перехватов, становится понятным, почему он так уверенно передвигается ночью, хотя видит только черно-белое изображение многокрасочного мира.

Жизнь в норе научила барсука двигаться назад не разворачиваясь. Встретившись неожиданно на тропе с человеком, он быстро пятится назад, а потом, обернувшись, уже удирает тяжеловатым скоком. Зверь этот может легко подняться по узкому вертикальному лазу, упираясь в его стены лапами и спиной, может, распластавшись, протиснуться в такую щель, куда не всякая кошка пролезет.

Сноровка и неутомимость у барсука, как у землероя, отменные. Копает любой грунт легко и быстро. Кажется, что барсук чуть ли не рад трудностям жизни, которые выпадают на его долю.

В одном из негрибных и неягодных кварталов, сыроватом и комарином, спокойно жила семья барсуков, о которой знали немногие. Но как-то в июле, когда подрос звериный молодняк, когда покинули гнезда последние птичьи выводки, здесь появилась бригада лесорубов, чтобы убрать сухостойные дубы, лишние клены, больные осины. Рабочие, люди, наверное, в лесу новые, не только не обошли стороной барсучий городок, но озорства ради забили тяжелыми дубовыми бревнами двадцать шесть нор. В самые широкие входы было втиснуто по два-три кругляша. Кубометра два дров ушло на эту нехорошую забаву.

Первым желанием было, конечно, вытащить бревна хотя бы из главного хода, где был центр городка и чернела среди зелени утоптанная чуть ли не до блеска земляная площадка. Потом, когда улеглось возмущение, возникло любопытство: как сами звери выйдут из этого положения? Сомнения, чья возьмет, не было, но уж очень старательно были забиты норы.

Попасть снова в эти места удалось в дни листопада. Барсуки никуда не ушли. Они уже сгребли и затолкали в норы свежие листья. Лишь кое-где, как косые пеньки, торчали из земли почерневшие концы тех самых бревен. Только чуть сместились выходы всех двадцати шести нор, а центральная была еще шире, чем летом. Хозяева прокопали новые ходы рядом со старыми, расчистили те лазы, которыми не пользовались несколько лет, словно желая спрятать даже следы зла. А через пару лет не осталось на поверхности и тех пеньков. Все было засыпано свежей землей, на которой разрослась крапива и закрыла все подходы к звериному жилью.

Лесная соня

емало растет по высокому правобережью Дона безымянных лесочков — маленьких байрачных дубрав, старые названия которых почти безнадежно забыты, а новые еще не сложились. То по глубоким и узким, словно горные ущелья, ярам, то по широким логам-проворотам, редко выходя на ровное место, покрывают они склоны густой шубой, черной — зимой, зеленой — летом, пестрой — осенью. И весной — тоже пестрой, когда всего несколько дней цветут лесные яблони и груши. Здесь нет вековых дубов, кленам и ясеням тоже по нескольку десятков лет, но никогда человек в этих лесочках не замахивался топором на дикие фруктовые деревья, поэтому и доживают они до преклонного возраста. А полный срок жизни лесных груш в Придонье доходит до трехсот лет.

В их старых стволах, истлевших изнутри, но еще живых и крепких, бывает множество больших и малых дупел, в которых находят постоянный или временный приют несколько пернатых, четвероногих и шестиногих лесных жителей. В глубоких пустотах устраивают свои крепости злые шершни, к которым присоединяются беглые пчелиные рои. Где выход пошире и дупло попросторнее, живут неясыти, сычи и куницы. В тесных помещениях поселяются птицы помельче — синицы, горихвостки, вертишейки, и зверьки мышиного роста — ушаны, ночницы, черноглазые лесные сони.

Глаза у сонь такие черные, что зрачков не видно, и большие, как у тушканчиков. Они придают усатой мордочке животного выражение постоянной растерянности, пугливости и беззлобности. Круглые и выпуклые, они, видимо, совершенно не терпят дневного света, и для них ярок даже зеленый сумрак густого леса. Поэтому не голод и не жажда, а только крайняя опасность может выгнать соню из ее убежища засветло. А ведь среди ночных животных немало таких, кто может охотиться, пастись или заниматься иными делами и при солнце. Летом сыч, чтобы прокормить выводок, ловит добычу круглые сутки. Так же поступают колючие отшельники-ежи, потому что слишком коротки июньские ночи. Бобр, наоборот, зимой может в полдень выйти из норы или хатки и отправиться на берег, чтобы срезать кустик или деревце на обед. Но я никогда не видел, чтобы до захода солнца добровольно вышла под открытое небо соня. Только весной бывает несколько дней, когда полуночницы не боятся ни яркого солнца, ни птичьего гама, ни ветра и бегают, гоняясь друг за другом, чуть ли не в открытую. Но весна на то и весна, она многих робких и тихих делает безумно смелыми, пусть всего на час.

Величина глаз у сони немного скрадывается узкой черной маской, прорисованной от усов до ушей. Усы длиной в половину тела. Серый хвост пушистый и длинный. Соня похожа и на мышь, и на белку. Сходна с мышью она по росту, с белкой — по умению и ловкости лазить по деревьям и кустам. Миловидная внешность маленького грызуна не обманчива: сони миролюбивы друг к другу и в клетке, и на воле. Но это первые враги мелких лесных птиц. Они убивают их ночами в открытых гнездах, в дуплах и домиках, поедают птенцов и яйца. Застигнутая врасплох спящая птица не может отбиваться от маленького хищника, которого она никогда не видела днем. Жуки, бабочки, гусеницы, у которых нет хорошей химической защиты, идут в корм соне. Но все-таки, будучи грызуном, зверек не может прожить только на животной пище, которой не всегда в достатке, поэтому вся остальная его еда мышиная: семена и ягоды.

Соня любит поспать, иначе не назвали бы ее так, и поспать с комфортом. Часто устраивается на день в пустом птичьем гнезде, взбив в нем подстилку и укрывшись ею, или сама сооружает дом-постель из сухой травы и листьев. Но больше всего любит свежее птичье перо.

Как-то после первой короткой охотничьей зари, добыв одного селезня на двоих, заночевали мы в пустом шалаше лесорубов. Подвязали селезня к верхней жердине, перекусили и заснули под мышиную возню в пересохшем, побитом сене. А утром не сразу обнаружили, что на веревочке висит ощипанная птица с темными пеньками еще не выросших перьев, но нигде поблизости не валялось ни одного перышка.

Через неделю мы снова, но еще засветло, пришли к тому же ночлегу. Шалаш был развален. Вокруг валялись ветки с поникшей листвой, белели свежие пни. Деловые бревна были увезены, а дровяные поленья сложены в штабеля. В торце одного полена чернело дупло, набитое светлым утиным пером. Вот так неожиданно и просто была раскрыта тайна ощипанного селезня. Не одни мыши шуршали в шалаше той ночью, там и сонь было немало. Одна из них, обнаружив селезня, не соблазнилась свежим утиным мясцом, а всю ночь скусывала с птицы перья и носила в дупло корявого, полуживого дубка, к стволу которого было прилажено временное жилье лесорубов. Дуб свалили, распилили, уложили в поленницу, не заметив зверька. А тот, натерпевшись немало страху, не покинул уютный дом.

И когда приятель вытащил наружу ком перьев с хозяйкой гнезда, растерялись и он, и она. С недоуменным видом, вялая и полусонная сидела на полене соня, ни разу не мигнув своими огромными глазами. От протянутой руки едва посторонилась, но потом стремительно бросилась прочь, унося вместо пышного, серого хвостика тоненький ярко-розовый прутик. А у меня в пальцах оказалась зажатой мягкая, пушистая и невесомая шкурка-чехол.

Этот прием часто спасает соне жизнь, когда не знакомый с таким способом самозащиты хищник хватает ее за хвост. Потом голый прутик быстро обрастает новой кожей и становится пушистым, как и был. Вот только от совы пустой шкуркой не откупишься, потому что не за хвост ловят совы свою жертву. Но и в совиные когти сони попадают не часто. Ночью застать врасплох этих зверьков ни на дереве, ни на земле непросто: выпуклые глаза поставлены так, что смотрят одновременно и вперед, и вверх. И короткая, густая шерстка спины — цвета запыленной и чуть позеленевшей гнилушки.

Если даже летом соня не частая добыча лесных хищников, то зимой девяносто девять зверьков из ста недосягаемы для лис, куниц и хорьков. Зимой не увидишь следов сони ни по первому снегу, ни перед весной, когда белая пелена бывает прострочена полевками и мышами вдоль и поперек. И не потому, что ночные создания боятся спуститься с деревьев на холодный и мягкий покров, а потому что спят непробудным сном в теплых подземных гнездах. Вот почему нет зверьку мышиного роста надобности плодиться мышиными темпами, и бывает у сони всего один приплод за лето, как у остальных больших и малых, ближних и дальних ее сородичей, которые тоже спят от тепла до тепла: сусликов, сурков, мышовок, тушканчиков.

Шелестит листопад. Все чаще налетает на лес холодный ветер, оголяя ветки. Ночами иней ложится на травы. Остывает земля. И чтобы не знать, что такое зима и снег, спят под землей самые сонливые из лесных зверей — лесные сони.

Серые шмели

е в каждом из воронежских лесов растет осина, но там, где она есть, нельзя ее не заметить, потому что осина — дерево светлое. Иногда березовой белизной отсвечивают ее прямые стволы. В конце зимы, когда на ветках деревьев под ярким солнцем появляется особый загар, прозрачнее становится иссеченная февральскими метелями тонкая кожица на сочной, зеленой коре. Ее легко можно отколупнуть ногтем, и тогда открывается под ней свежая, летняя зелень. И красивое это дерево, и в лесу нужнее, но нет ей почета. Никто ее не сажает, никто не хвалит, о безвременной гибели сожалеть не будет, доброй молвы не пустит.

В старых осинниках все деревья в ярких пятнах золотянки, голубоватый размыв других лишайников прикрывает трещины коры у подножья ствола. Молодая листва неодинаковая: у одних деревьев она нежно-зеленая, у других коричневатого цвета, а летние побеги красноватые, как осенняя калина. В сентябре на опушке или поляне такое чудо встретишь, что пойдешь дальше и вернешься: все березы осенью расцвечиваются в желтый цвет, все дубы — в коричневатый, а осина и алая, и желтая, и багряная, и на каждом листочке зеленое пятнышко, как родовая метка.

Первой начинает осина листопад, даря раннеосеннему лесу крепкий пряный аромат опавшего листа. Плотно ложится на землю жесткий осиновый опад желтого цвета. Не шуршит он под ногами, не переметает его ветер через просеки. Будто золотыми пластинками мостит осина лесную дорогу. Не коробятся осиновые листья, не скручиваются, но чернеют быстро. Последние деревья осины сбрасывают листья одновременно с березой и дубом.

Едва отшелестит листопад, еще не успеют поблекнуть на земле краски лесного карнавала, как что-то необъяснимое происходит с осиной. Но не с каждым деревом, а только с теми, которые по весне дают пыльцу. Коричнево-блестящие чешуи толстобоких цветочных почек лопаются, распираемые изнутри, и показываются из них серебристые тушки будущих сережек. Подрастут немного, распушатся и станут мышасто-серыми, будто запыленными. Кажется, что, окоченев, прицепились к кончикам осиновых веток тысячи серых пушистых шмелей, укутав коричневыми крыльями лапки и головы. Никакая стужа им не страшна, не разбудят их обманчивые зимние оттепели. Но зато апрельское солнце не только оживит каждого, но и быстренько превратит его в толстую, длинную и мохнатую, как гусеница, сережку. Под серым пушком розовым цветом проглянут пыльники, туго набитые пыльцой. Часть пыльцы пчела соберет, остальную разнесет ветер. Как и у всех тополей, цветение осины может окончиться за два-три часа.

Первая густая весенняя тень ложится под пылящей осиной еще до того, как зеленой дымкой подернутся березняки. Но через несколько дней снова светло и солнечно в осинниках: ненужные больше деревьям, опали пустые сережки, безжизненно повиснув на лещине и молоденьких кленах, устлав прошлогодние почерневшие листья мягким ковром. На нем хорошо заметны первые грибы осины. Не сморчок это и не сморчковая шапочка, а подосиновик — один из самых красивых крепких лесных грибов. Красноголовый, стройный, на белой, с темными заусеницами, но без червоточинки ножке, он хранит красоту только рядом с родным деревом. Как его осторожно ни возьми, как аккуратно ни положи в корзину, на его теле появится темное, быстро чернеющее пятно. Белый гриб под дубом растет, березой, сосной, а подосиновик больше ни под каким деревом.

Жук, который объедает осиновые листья в начале лета, — один из самых красивых лесных жуков. Главный цвет его красный, будто дарит его листоеду дерево из своих тайных запасов за то, что ни он, ни его личинки никогда не нападают на осину в таком числе, как другие насекомые.

Когда по лесным урочищам, зацветая, начинает пылить береза, в старых осинниках свершается нечто удивительное. В тихий час заката, когда стволы деревьев освещены сбоку и тени от них становятся одного с ними роста, появляются около них странные дымки. В скользящем свете видно, как сизоватые, негустые струйки, едва колеблясь или извиваясь, медленно-медленно стекают к подножью деревьев, к земле. Если это дым, то почему не поднимаются, а опускаются его струи? И гарью не пахнет.

Крона у таких осин маленькая, поднята высоко, и чуть ли не на каждом стволе, где один-два, где десяток, крепко сидят большие и малые трутовики, похожие то на конские копыта, то на толстые бородавки. Оживают они вместе с осинами, а спустя месяц созревает их урожай. Нет числа мелким спорам, грибным зародышам. В пасмурную погоду и в тени их не видно, как не видно без солнца самую первую, самую тонкую осеннюю паутину. Легкое дуновение ветерка в один миг развевает это видение. Чуть тяжелее настоящего дыма эти споры и поэтому падают вниз.

Осина — кормилица лесного зверья. Ее в первую очередь рубят осенью бобры, готовя зимний запас. Осиновое корье гложут лоси и олени, сдирая его с молодых деревьев, с буреломных и с поваленных зимой бобрами, с осиновых дров. Лось ради коры грызет ветки в два сантиметра толщиной. Заяц, найдя осиновый обломок или прутик, ошкуривает его дочиста. И все это потому, что на зиму осина откладывает весенний запас больше в коре, чем в корнях. Горька она и с сильным аптечным запахом, но эта горчинка ничто против жгуче-едкой горечи кленовой коры. А по питательности она хорошему луговому сену если и уступает, то немного.

Урожай у осины велик ежегодно, и рассевает она его раньше всех, уже в мае. В солнечный день, в пору цветения ландышей, начинается в осинниках теплый снегопад — пухопад. Отрываясь от дерева, пушистые семена цепляются на лету друг за друга, соединяются в хлопья и засыпают молодые травы, прошлогодние листья, тропинки и просеки. Они ложатся на листья цветущих ландышей, скрывая их под собой, и только белые соцветия чуть возвышаются над невесомой пуховой вуалью. Маленькие вихри от шмелиных крыльев чуть колышут ее поверхность, а взлет дрозда или зяблика производит беззвучный взрыв.

Гибнет тот снег не от солнца, не от теплого ветра, а от первого дождя, вслед за которым на дорогах, на кабаньем рытве, у мышиных норок и лисьих нор, на остатках догнивающих пней мелким мхом прорастают миллиарды семян. Но деревом ни одно из них, может быть, не станет, потому что нередко после этого дождя приходит в незащищенный лес ранняя сушь, и бесследно исчезает низенький осиновый налет.

Птицам от осины выгоды немало. Дятлы считают ее лучшим деревом для строительства дупел. Есть деревья, в которых семьи дятлов гнездятся пять-шесть раз, каждый год вырубая новое дупло, которое потом достается поползню, мухоловке, скворцу, а иногда и кунице. С возрастом, когда трухлявый ствол начинает выкрашиваться кусками, там поселяется неясыть или устраивают гнездо злые шершни, и, наконец, шальной ветер, нагнав дрожь на живые деревья, без треска валит его наземь.

Не так давно удалось подсмотреть, как выклевывают из коротких сережек розовые пыльники свиристели-красавы на весеннем пролете, юрки и зяблики. Значит, пыльцой своей осина не только пчел подкармливает, но и ранних перелетных птиц.

Неясыть

инуло осеннее равноденствие. В солнечный полдень глаз не вмещает обилия света на лесных опушках. А в сумерках кажется, что, погаснув на небе, вечерняя заря задерживается на кронах деревьев. Но вдруг торжественность последних минут уходящего дня нарушает зычный звериный рев: будоража лесные чащи и речные плесы, трубит невидимый боец первый вечерний зов. С разных сторон ему отзываются двое. А где-то вдалеке откликаются другие. И вот уже едва вступившая в лес тишина разогнана десятками боевых голосов.

Когда слух привыкает к этому реву, можно различить и другие звуки: в коротких паузах вдали кто-то будто похохатывает с завыванием, словно подзадоривая соперников скорее начинать поединок. И чем-то похож тот диковатый голос на человеческий крик, то еле слышный, то совсем близкий. Жутковатые звуки ночной переклички не пугают привыкших к ней лесных обитателей: хрустят на берегу бобры, срезая кусты ивняка, снуют по свежему опаду мыши, охотятся над поляной последние козодои. Ревут по всему лесу и сражаются друг с другом благородные олени, свистят и хохочут серые черноглазые совы-неясыти.

Осенние крики ночных неясытей то же самое, что пение дневных птиц, заявляющих свои права на владение семейной территорией. Только у дневных певцов семейный сезон наступит почти через полгода, а у сов — вскоре после того, как отойдет шапка зимы. Еще не только ночью, но и в полдень не отпускают морозы, еще лютуют самые злые метели, а в заснеженном лесу, над искрящимися в лунном свете полянами раздается залихватский крик самцов-совинов. И редкая февральская ночь, если только не бушует непогода, проходит без этого пугающего и восторженного совиного вопля-хохота: устанавливаются и уточняются границы семейных участков, лишним, если даже это собственные дети, предлагается искать охотничьи угодья подальше. Постреливают от мороза стволы дубов и кленов, раскатисто трещит лед на лесных речках, орут неясыти, и больше ни звука ни в стылом бору, ни в промерзлой дубраве. Дневных признаков приближения весны больше: сойки пересмешничают, начинают барабанить дятлы, синицы колокольчиками названивают и удивленно свистят поползни. А ночами только неясыти перекликаются, то бесшумными тенями проносясь между стволов, то присаживаясь на толстые ветки, то бросаясь в снег, чтобы схватить добычу.

Гнездо неясыть не строит. Ей нужно просто дупло. Глубина его может быть и двадцать-тридцать сантиметров, и два-три метра. Березы, осины, осокори, ветлы с выгнившей сердцевиной становятся совиным домом на годы, могучие дубы и вековые липы — на десятилетия. Таких дупел даже в старых лесах немного, и неясыти, обзаведясь жильем, не покидают его потом ни на день. В нем растят птенцов, в нем живет кто-то из пары осенью и зимой. При недостатке подходящих дупел гнездятся неясыти на чердаках, спокойно относясь к соседству человека.

На исходе февраля или в начале марта, реже — позднее, в совином дупле появляется первое яйцо, через двое суток — второе, а всего их может быть три, пять и даже больше. И наседка уже не покидает дупло. Крепко и молча сидит она на яйцах, а кормит ее ночами охотник-совин, нося ей теплых только что пойманных мышей. Когда же в дупле появляются птенцы, на него ложится двойная забота.

Неясыть, как и другие совы, ищет добычу по себе — такую, которую можно проглотить целиком, потому что у сов ни обдирать, ни ощипывать пойманного зверька или птицу не принято. В лесной ночи такая добыча — полевки и мыши, основа совиного благополучия и процветания. Но когда редеет мышиное племя или становится недоступным из-за глубокоснежья, отваживается неясыть нападать на зайцев-подростков и одерживает победу. Тогда ночной охотник наедается до отвала и не улетает от добычи, пока ее остатки не замерзнут и не перестанут поддаваться совиному клюву.

Летом на безмышье собственный голод и просящие крики голодных совят заставляют взрослых неясытей ловить совсем несовиную добычу — чесночниц. У этих похожих на жаб, на лягушек безобидных существ нет той ядовитой защиты, которая оберегает других земноводных от нападения случайных охотников. Поэтому годятся они в пищу неясыти, которая, однако, не трогает их, если удается поймать хотя бы несколько мышей. Может спутать землеройку с мышью, но проглотит ее, если только голодна, а сытая — бросит, наверное, не преодолев отвращения к запаху маленького зверька.

Птиц неясыть ловит редко и лишь тех, которые на ветках ночуют: дроздов, дубоносов, овсянок. Но если она переселяется на зиму в город или живет там постоянно, то становится настоящей воробьятницей, беря еженощную дань с домовых воробьев, ночующих на деревьях. Какая-то часть этих воробьев предпочитает проводить ночи не под крышами или в иных убежищах, а на ветках, под открытым небом, терпя снегопады, холодные дожди и ветры. Такие ночевки существуют годами на самых оживленных улицах, на перронах вокзалов, где всю ночь много света. В иные места с вечера собираются не сотни, а тысячи и десятки тысяч воробьев. Неясыть терпеливо дожидается, пока утихомирятся самые драчливые и уснут, спрятав клювы в перо. Бесшумно появляясь из темноты, она снимает одного с ветки так ловко, что соседи даже не просыпаются, не поднимают переполоха. При таком обилии добычи сова никогда не впадает в охотничий азарт, не трогает больше, чем может съесть, и запасов не делает. Что-то подсказывает ей, что главное в такой охоте не напугать остальных, чтобы они не перестали прилетать сюда по вечерам. А поскольку охотится она в одиночку, то и урон огромной воробьиной общине незаметен, и воробьи ничего не подозревают до какого-нибудь нечаянного случая.

Охотница настолько привыкает к городской обстановке, что днем не всегда даже прячется, а может спокойно просидеть на дереве в бульваре на виду у воробьев и ворон. Воробьи на нее не обращают внимания, а на беснующееся воронье не обращает внимания она: дремлет, не открывая глаз. До сумерек на том дереве побывают сотни и сотни ворон, ни одна не посидит молча, но за день с совиной головы не упадет ни перышка.

В лесу короткий дневной сон неясыти спокойнее, потому что зимой там нет ворон. Правда, сойки, увидев и узнав дремлющую на краю дупла сову, поднимают отчаянный крик, созывая своих. Взглянув на них одним глазом, неясыть зажмуривается снова, а сойки, покричав еще немного, продолжают свой путь по лесу. Но когда на их крик слетаются сороки, а иногда и ворон свернет, сова словно нехотя прячется в дупло, прекращая этим птичий переполох. Единственные соседи неясыти, с которыми лучше не встречаться днем, это тетеревятник, который может оторвать ей голову, словно вороне или утке, и лесная куница, которая в голодную зимнюю пору охотится чуть ли не круглые сутки.

Самый трудный период в жизни этой лесной совы — середина многоснежной и морозной зимы. Времени для охоты много, но с добычей плохо: не выходят на поверхность снега мыши, откочевывают мелкие зерноядные птицы, ночующие на деревьях. В такие зимы не раз находят в разных местах замерзших, истощенных сов. Пожалуй, не столько недоступность добычи губит неясытей, сколько их привязанность к своим гнездовым и охотничьим участкам. Ушастые совы покидают бескормные участки, кочуя зимой по огромной территории и где-нибудь находя поживу, а старые неясыти — домоседки из домоседок.

Через месяц после появления первого яйца вылупляется из него первый совенок, через два дня — другой, еще двое суток — и в дупле появляется третий. К этому времени зима или совсем покидает леса, или держится в них последние дни, вернее, ночи. Кормит семью совин-отец, передавая пойманных мышей матери-сове, а та оделяет малышей-совят. Днем широкое отверстие дупла темнеет безжизненной пустотой. Ни белка в него не заглянет, ни птиц около него не видно.

Еще через месяц, уже после цветения лесных первоцветов, пушистые черноглазые совята становятся непоседами. Они взбираются на край дупла подремать и понежиться на нежарком солнышке. Полетные перья крыльев и хвоста у них уже настоящие, годные для того, чтобы перелететь на соседнее дерево. Остальное перо — еще как пух, настолько нежное, что ладонь не чувствует его прикосновения.

У таких совят нет еще ни любопытства к дневному своему окружению, ни страха, ни боязни даже перед настоящей опасностью. Хотя серьезная опасность им и не грозит. Не потому, что когти у них остры, а потому что, затаившись в кроне соседних деревьев, следят за обстановкой взрослые совы. Они не встревожатся, если рядом с их детьми будет скакать по стволу поползень или дятел, но пугнут досужую белку. Защищая совят, они смело бросятся и на проходящего мимо человека, нанеся сильный удар когтистыми лапами в голову. Удар не только силен, но и неожидан, потому что нападает сова сзади и сверху, к тому же совершенно бесшумно. Ударит и, взмыв на ветку, защелкает клювом, уже не скрываясь и явно угрожая повторным нападением.

Кто еще может так самоотверженно защищать гнездо с птенцами? Даже самые смелые и сильные из дневных лесных хищников не столь отважны, чтобы нападать при этом на человека. Тетеревятники с тревожным криком носятся за деревьями, стараясь, однако, не попадаться на глаза. Один из самых могучих пернатых хищников орлан-белохвост кружит в поднебесье, будто дела ему нет до того, что происходит внизу, в собственном его доме. Неясыть не интересуется намерениями случайного прохожего. Она наносит удар первой, не дожидаясь, пока похитят у нее птенца, и открыто угрожает повторным нападением, привлекая все внимание только к себе.

Немного спустя у совят появляется осторожность, к ним уже не подойти близко ни днем, ни в сумерки, ни ночью. Они уже сами могут постоять за себя, и жизнь родителей становится спокойнее: опека и защита теперь не так нужны их детям, которые в середине лета одеваются настоящим пером и становятся совами. Их только надо подучить основным приемам родовой охоты, а потом можно и расставаться. Старые совы остаются жить безвылетно около семейного дупла, молодняк к осени рассеивается по ближним и дальним окрестностям.

Неясыть — ночной хищник. Даже когда наступает макушка лета с самыми короткими ночами, неясыть никогда не начинает охоту засветло, подобно ушастой и болотной совам и сычу. В какой-то миг густеющих сумерек, когда быстро тускнеет заря и блекнут ее теплые краски, сбрасывает она дремоту и, развернув крылья, быстро несется между деревьев.

И совята молчат почти до темноты. Но вот зажигаются звезды, у опушек начинают мурлыкать козодои, и тогда из густых, потемневших крон раздается просящий, сипловатый писк изголодавшихся за долгий день птенцов. Сначала они пищат на месте, где сидели днем, и голоса их, чередуясь, звучат в вечерней тишине, как скрип качелей. Потом в нетерпении начинают перелетать с дерева на дерево, все дальше и дальше в ту сторону, где охотятся родители. Перестал скрипеть один — значит отдала ему мать только что пойманную полевку, замолчал другой — тоже получил порцию.

Света неясыть не боится. Ночью она не улетает из луча яркого прожектора и без признаков беспокойства продолжает перекликаться со своей парой, сколько на нее ни свети. Зимой, весной и осенью не прочь погреться на солнышке. Весной, когда в неодетом лесу особенно много света, самец готов к защите семейной территории от вторжения чужака в любое время дня. Стоит свистнуть по-совиному неподалеку от дупла, он тут как тут. Не замечая фальши вызова или не обращая на нее внимания, совин следует за человеком, заглядывает ему за спину, но там никого. Дразня, можно довести его до границы участка, но даже крик настоящего соперника не заставит хозяина перелететь через эту невидимую черту. Весной, облетая семейную территорию, он кричит почти до восхода солнца, а днем внимательно следит за всем, что происходит вокруг, но никого не трогает из своих маленьких соседей. А чтобы отпугнуть какого-нибудь бесцеремонного поползня, ему достаточно только раз распахнуть глаза.

Глаза неясыти настолько черны, что в них не видно зрачков. Из-за этого трудно понять, куда направлен совиный взгляд. Дремлющая сова широко раскрывает оба глаза на любой неожиданный звук. Не заметив ничего заслуживающего внимания, она снова, не мигнув ни разу, закрывает их так медленно, что движение смыкающихся век неуловимо. Не так плавно ползет по травинке маленькая улитка, как совиный глаз из округлого становится едва различимой щелкой. Животных пугает или настораживает внезапно обращенный на них взгляд. Когда же этот взгляд медленно «гаснет», то, наоборот, производит успокаивающее впечатление, а сама сова словно становится невидимкой, наблюдая, однако, сквозь узенький прищур за всеми и за всем.

Может показаться, что для совы более проста и легка охота на глаз. Но неясыть берет бегающую по земле мелкую добычу без промаха и на слух. Природа настроила и отрегулировала ее слух на еле слышное, слабое попискивание, шорох, царапанье, издаваемое мышью или землеройкой, так точно, что одного из этих звуков достаточно, чтобы сова устремила свой взгляд в самую точку, откуда раздался писк или похрустывание мерзлой травинки на зубах зверька. Повторения не нужно. Сидя на десятиметровой высоте, она с одного раза, с одного броска берет из-под четвертьметрового слоя снега землеройку. На снегу остаются только две дыры от совиных ног, два веерных отпечатка от ее крыльев и крошечный, как бисеринка, шарик замерзшей крови. Посторонние лесные шумы: скрип деревьев и стук ветвей, шелест листвы, соловьиный свист и рев оленей — для нее не помеха.

У быстро летающих птиц наружные опахала крайних полетных перьев крыла — словно заточенные лезвия, а сами перья жестки, упруги и крепки. Такие крылья рассекают воздух со звуком, слышным иногда за сотню шагов. Полет совы на предельной скорости бесшумен, потому что ее маховые перья с верхней стороны покрыты густым, коротким и нежным пушком, а их наружные края рассечены на короткие реснички. Такие крылья даже при сильных и резких взмахах не рождают звука. Но удивителен не бесшумный полет неясыти в непроглядной лесной темени, а скорость, с которой летит она на таких мягких крыльях, и маневренность, доступная лишь мухоловкам, трясогузкам и другой мелкой птице. Неясыть настигает и ловит в воздухе летучую мышь, за полетом которой трудно следить взглядом, ночных бабочек, за которыми могут гоняться лишь виртуозы — летучие мыши.

При необходимости ночной ас летает с той же уверенностью и днем, и ни ворона, ни тяжеловесный ворон не угонятся за неясытью, если она захочет от них скрыться. Но, обладая таким преимуществом в скорости, она проявляет завидные терпение и выдержку и никогда не удирает от беснующегося воронья, часами орущего вокруг. Это не боязнь, это уверенность в себе и смелость сильной птицы, которая может постоять за себя в любой ситуации.

Кленовый листопад

есколько дней подряд то в одну, то в другую сторону гнал осенний ветер бесконечные стаи низких, серых туч. Из их разбухшей утробы лились и лились холодные дожди, и земле уже некуда было девать лишнюю воду, она не нужна была ни деревьям, ни травам. Отяжелели от влаги грибы, и рослые белоногие мухоморы переламывались пополам под бременем собственных шляпок.

Но, наконец, под вечер вместо дождя закружили в лесу белые мухи, исчезая бесследно от прикосновения к веткам, листьям, оленьим рогам и мокрой земле. Потом на дальнем конце просеки словно окно засветилось: золотисто-розовым светом обозначилось чистое небо, а сверху из сизо-серой завесы в него опустилось пылающее солнце, сжигая бездымным пожаром обрывки последних туч. Первая ясная ночь была тихой, холодной и звездной, и перед рассветом будто невесомая пыль далеких звезд осела на поникшие травы: ночной морозец выжал из воздуха сухой иней, и от него побелела и тускло заблестела большая поляна в оленьем лесу.

Но едва поднялось над деревьями солнце нового дня, как быстро стал зеленеть дальний край поляны, и жарко засияли вокруг нее стройные клены. Верилось, что теперь-то, согретые теплыми лучами, они подержат на ветвях свою торжественную и светлую красоту, что отпразднуют вместе со всеми деревьями золотую осень.

А получилось совсем иначе. Начиналась обычная дневная жизнь леса. Возле замшелого, кривобокого пня из перепутанной травы тесной кучкой вылезли опенки. Серые, шершавые шляпки грибков, как спинки озябших за ночь мышат, прижались друг к дружке, чтобы согреться. На пень вскарабкались две божьих коровки и засверкали на потрескавшемся торце, как две алые капельки. Где-то в отдалении застучал на «кузнице» дятел. Потом в той же стороне, невидимый за соснами, молча пролетел ворон, осматривая места ночных оленьих турниров. Каждый взмах сильных крыльев черной птицы сопровождался упругим свистом, и от одного из них чуть вздрогнул озаренный утренним солнцем крайний клен и уронил свой первый лист. Легкий, как птичье перо, нежный, как лепесток лесной яблони, он, падая, чуть коснулся другого, увлекая его за собой, и оба легли чуть поодаль друг друга, не примяв ни травинки. А следом, покачиваясь на лету, ударяясь о ветки и веточки, стали беззвучно падать их соседи. Чем сильнее пригревало осеннее солнце, тем гуще сыпались листья уже со всех кленов, и дятел, как ни спешил, не успевал вести им счет, сбиваясь с него на третьем-четвертом ударе. Все шире и плотнее становились желтые круги у подножий темных стволов, все меньше оставалось листьев наверху: так начинался тихий кленовый листопад, открывая светлое бабье лето.

Засыпало легкими кленовыми листьями и грибы, и двух божьих коровок, и анютины глазки. Жучки вылезли снова на солнышко, опенки — тоже, став через день грибами, а цветку помог увидеть небо барсук. Ночью основательно и не торопясь сгреб зверь целые вороха свежего опада и затолкал их в свою нору, которую перед этим проветрил, выбросив из нее старую, побитую подстилку. Спать зимой будет не как-нибудь, а на пышной постели.

Потом, когда холодный ветер-листобой оголит березы и дубы, листьев будет еще больше, но надеяться барсуку на то время уже нельзя, потому что вместо сухой и мягкой постели придется собирать тогда сырье, которое под землей станет еще сырее. Может быть это простое совпадение, но почти все барсучьи «городки», которые я знаю в воронежских лесах, вырыты там, где растут хотя бы два-три клена. Правда, у нас, кроме сосновых посадок да степных осиновых кустов, и лесов таких нет, где бы не было кленов. А там, где нет берез или кленов, не бывает настоящей золотой осени. Зелеными опадают листья с ольхи и ясеня, всегда остается зеленое пятнышко на осиновом листике, нет чистоты и яркости у дуба, только клены словно обменивают свою зелень на свет солнечных лучей. И когда на небе зажигаются первые звезды, медленно, как вторая заря, гаснет в темноте их золотое одеяние.

Шли дни, прилетал в лес ветер, но не раздувал огромные кленовые костры, не добавлял им пламени, а словно гасил их, срывая листья и стеля их по тропинкам, сметая в старые межевые канавы, засыпая черное кабанье рытво и оленьи следы на просеках. И едва миновала полная неделя после того пустякового заморозка, как снова тяжелыми, клокастыми тучами нахмурилось небо, и как-то растерянно засвистел первый снегирь на голой кленовой ветке. Но лес не заметил этой потери: вместо кленов желтым огнем заполыхали тысячи берез, посвежели в бору высокие сосны, стряхнув с ветвей остатки рыжины старой хвои.

К зимнему покою готовился лес, но жизнь еще теплилась в стволах крепких кленов. Пригревало солнце, и начинал капля за каплей из недавних случайных ран, из старых, не заживших как следует морозобоин сочиться сладковатый сок, и на темной коре расплывалось сырое пятно. Так что полный покой у клена зимой меньше, чем у других деревьев: всего два или два с половиной месяца.

В наших лесах самое смелое это дерево, с коротким, мягким и звучным названием — клен. Смелое потому, что, не дожидаясь прихода весны, в какую-то из последних зимних оттепелей или просто отогревшись под лучами февральского солнца, стряхивает с себя оцепенение. В сердцевине ствола еще сидит морозный холод, а могучие насосы корней уже гонят по нему вверх сладковатый сок. Гонят с такой силой, что от булавочного укола на серой коре мгновенно выступает прозрачная бисеринка. Она растет, превращается в каплю и тоненькой струйкой стекает в сырой снег. В стылом воздухе на сломах ветвей нарастают мутноватые сосульки — сладковатые кленовые леденцы. А если ночью снова ударит зимний мороз и снова остынет ствол, корни не прекратят работы. Ведь надо наполнить соком каждую веточку, чтобы только чуть-чуть раздвинулись тугие тиски чешуек на цветочных почках.

Клен смолоду не боится стужи. Семена сбрасывает после листопада, иногда уже на снег. И в сыром снегу, впитав талую влагу, прорастают эти семена, стараясь вонзить, загнать поглубже в холодную почву белые острия корешков. Тот, которому удается это сделать, по настоящему теплу развернет пару листочков. С ними юный кленок простоит все лето, а в дерево начнет превращаться только на втором году жизни. У деревьев так часто бывает: из крупного семени вырастает за лето что-то похожее на невзрачную травинку, а у какого-нибудь сорняка из ничего, из макового зернышка чуть ли не дерево вымахивает.

Клен в чистом поле — раскидистое, кряжистое дерево, но чаще всего он состоит в свите дуба. Вместе с липой они служат для него шубой, без которой тому неуютно под знойными или холодными степными ветрами. Они устилают землю пышными, мягкими листьями, чтобы тепло было дубовым корням. А их собственные корни к морозу словно нечувствительны.

Когда цветет клен, пчелы и шмели забывают обо всех других цветах: вокруг покрытого сладкими желтыми соцветиями дерева весь день висит в воздухе живой, гудящий ореол. Быстро, легко и как-то весело работают пчелы на цветущих кленах: в каждом цветке лежит открыто капелька нектара, почти меда, бери, пей! Так щедро расплачивается клен за пчелиную помощь. А без нее прекратилась бы кленовая линия. Ветер тут ему совсем не помощник, как березе, ольхе или сосне.

Цветущий клен и для белки стол. Цепляясь за кончики упругих веточек, рыже-серый зверек скусывает раскрывшиеся цветки. Да разве только белки и пчелы знают вкус кленового цвета? В детстве мы каждую весну с нетерпением ждали кленовую «кашку» и первыми пробовали это лакомство. Дятлы и поползни любят кленовый сок и умеют его добывать, и другие лесные птицы пристраиваются к ним, чтобы отведать весеннего напитка. Дерево потом легко залечит маленькие ранки дятловых подсочек, а сок под солнцем загустевает в сироп. На этом даровом угощении днем и ночью будут толпиться шестиногие лесные сладкоежки: мухи, комары, бабочки, муравьи.

Белка от клена берет, пожалуй, больше других: сок, цветы и семена. Впрок семена она не заготавливает, а ранней весной, когда они прорастают, достает их из-под снега. И мышиное племя понемногу под снегом отыскивает и шелушит эти семена. Поползень на зиму в разных местах в трещины коры затискивает их, только крылышки торчат. Больше всех зверьков и птиц любят кленовые семена снегири. Но дерево нашло способ спасать урожай от этих пернатых нахлебников: только прилетают они в наши леса, как сбрасывает клен крылатые плодики-«носики».

Но, кажется, больше никаких услуг клен не оказывает никому и сам без чужой помощи обходится. Никогда под кленом не бывает ни сыроежек, ни лисичек, ни рядовок, ни иных грибов — ни хороших, ни плохих. Только зимним грибкам-денежкам как-то удается расти на покалеченном морозобоинами его стволе.

На мягкие, нежные листья клена среди прожорливых шестиногих опустошителей наших лесов нет любителей. Нетронутыми остаются клены в самых гиблых местах, где злодействуют листовертки, шелкопряды, златогузки, хохлатки, наголо раздевая дубы. Так осенью и опадают широкие листья без единого изъяна.

Кленовую кору даже с молодых деревьев не гложут ни олени, ни лоси — звери, как будто равнодушные к горечи: прямо-таки жгучий вкус у корья. Никому не по вкусу и древесина клена. Дятел иногда попробует строить дупло в нем, но, едва разбив заболонь, бросает работу. Сухое дерево не трогают насекомые, полчищами нападающие на гибнущие сосны, дубы, тополя. Бессильны против него и грибы, разрушающие другие деревья заживо.

Лесной кормилец

ока осыпались пестрые наряды кленов, вязов и лип, роняли зеленые листья ольха и ясень, но держался дуб, не было у осени полной власти над лесом. Ветру удавалось сбить несколько пожелтевших листьев, однако остальные сидели крепко, и он летел выше леса, срывая злость на оголенных осинах, которым уже и трепетать было нечем. Наконец, настал день, когда без ветра зашуршал заключительным аккордом золотой осени дубовый листопад. Ложились на землю крепкие, побуревшие листья, одеялом прикрывая подмороженные шляпки опенков. И от этих листьев особый, бодрящий аромат разливался по лесу.

Не подметить разницы в листьях и двух дубов, и двух тысяч, но по желудям впору делить их на сорта, как яблони, потому что трудно найти рядом деревья, у которых плоды были бы одинаковы по форме, окраске, размерам и срокам созревания. У одного дуба желуди литые и бокастые, чуть не с голубиное яйцо, у другого — как маслины, у третьего — почти круглые, у четвертого — как кизил, у пятого — еще тоньше и короче. Скорлупа то цвета кофе с молоком, то желтоватая, то с сизоватым налетом, то почти шоколадная, то как густой столярный клей, то цвета собственного осеннего листа, то…

Вкус, наверное, одинаков у всех. Лесные голуби, мыши, косули, кабаны, олени и желудевый слоник никаких различий в них не находят. С сентября до июля кормит дубрава своих обитателей желудями. Но как ни могуч дуб, на смену урожайному году приходят такие, когда даже проныра-сойка не может найти во всем лесу ни одного желудя, хотя вовремя проходило цветение. Зато раз в пять-восемь лет дуб заваливает лес урожаем.

Дуб кормит такую ораву врагов и друзей, нахлебников и паразитов, какую не в состоянии прокормить никакое другое дерево. Знать, сытная у него пыльца, раз гудит на цветущем дереве пчела, унося с него только обножку. С живых дубков сдирают корье, увеча или совсем губя их, лось и бобр. Его молодые всходы животные едят, как траву. До листика, наголо раздевают дубовые леса златогузка, зеленая листовертка, дубовая хохлатка, которым помогают бабочка орденская лента, майский хрущ и еще тысяча захребетников. К осени на листьях спеют чернильные орешки, и в каждом — живая орехотворка. От этих легоньких орешков иногда так поникают ветви, как не сгибает их собственный урожай. Мучнистая роса выбеливает летом целые леса. Бурые копыта и шишки трутовиков выпирают из стволов, ядро которых источено грибом. В кору погибшего дуба поселяют короеды свое многотысячное потомство. В трухлявых пнях живут личинки знаменитого жука-оленя, а сами жуки лижут сладкий сок, вытекающий из ранок ствола. Около этого сока толпятся бронзовки, прилетает сюда красавец-адмирал.

Дуб кормит, дуб дает место для жилья. Я находил на молодых и старых деревьях гнезда тридцати семи видов птиц, в дуплах — еще пятнадцати. Летучие мыши, белка, соня, куница — тоже частые квартиранты дуба. Какое еще дерево может дать столько лесному народу? Птицы платят дубу за это одним: как могут, избавляют его от прожорливых шестиногих врагов.

Но истинные друзья дуба — грибы. Они поят и кормят дерево тем, что берут из земли, а оно отдает им в обмен то, что готовят листья. Грибов этих у дуба больше, чем у других деревьев. Самый знаменитый из них, конечно, белый. Довольно часты дружные лисички. В добром согласии с корнями живет и ядовитая из ядовитых бледная поганка. Друг без друга одинаково плохо и дереву и грибу.

Медленно растет дуб, но зато глубоко уходят вниз корни. В засуху чуть ли не с десятиметровой глубины поднимают они воду. Вихрь может переломить большое дерево, но вывернуть с корнями, как березу или сосну, ему не под силу. Даже пораженный грибом, источившим все ядро, дуб живет и растет. Не раз случалось, что дятел, сделав дупло в таком дереве, выводил птенцов или зимовал в нем. Потом года два-три в дупле скворцы жили, затем — поползень, после него — большая синица или пеструшка. Потом уже и самым маленьким не удавалось протиснуться в сузившееся отверстие. А еще через пару лет совсем затягивалось оно, и оставался только вдавленный след с молодой корой.

У дуба нет ярких красок. Молодая листва — с желтинкой. Из-за этой желтизны незаметно цветение дуба: сережки и листья одного цвета. Этот цвет великолепно скрывает иволгу, которая прилетает как раз к тому времени, когда дерево одевается листвой. Потом зелень становится все гуще, и вдруг в середине лета розовинка разольется по кронам. Это краснеют листья летних побегов. Чуть-чуть розового есть и под коричневой скорлупой желудей. Осенний дуб не поражает взора, нет у него яркости берез и кленов. Но он и без того знаменит, как никто.

Грибная семья

их ранним утром осенний лес. Перед рассветом перестали свистеть и хохотать неясыти, ушли в чащу сытые кабаны. Успокоились ревевшие всю ночь на буграх олени, затих сухой стук сталкивавшихся рогов. На восходе лишь пеночка немного потенькала в березняке, да дятел крикнул разок, покидая дупло. В сумраке под поредевшим пологом кажется, что от этих диких и таинственных, грозных и печальных ночных голосов все должно замереть и не дышать, не расти до рассвета. Но как только становятся едва различимыми очертания опавших листьев, глаз привычно отыскивает молоденький грибок, которого вчера днем на этом месте не было. Дожди давно не шли, но роса так густа, что молоденькая лисичка оставила на отсыревшей песчаной тропе цепочку сухих следочков. На кустах, на приникшей траве, отяжелев от росной пыли, висят первые ловчие изделия нового поколения паучат. Разной конструкции, разных плетений эти тенета не могут удержать крупную добычу, но грибные комаришки в них попадаются. Местами молоденький соснячок под первыми лучами солнца кажется нагромождением причудливых, островерхих сугробов: столько на сосенках паутины, и вся она в росе.

Между серебряными сосенками, на посеребренном мху тускло поблескивают шляпки дюжины однодневных маслят. Поодаль — другой выводок крепких и ладных грибков, мокрых и скользких от росы. Будто бы для того и выросли, чтобы напиться чистой и прохладной утренней влаги, после которой никакой дождь не нужен. И на самом деле, без дождей появляются, растут и стареют осенние грибы — последний и самый щедрый дар наших лесов.

Весна может из-за ночных заморозков и бездождья пройти совсем без грибов. Летом сушь и жара, забравшись в лес, загоняют на край болота десяток легковесных желтых сыроежек и не выпускают их оттуда. Но осени без грибов не бывает. В листопадных лесах и саженных сосняках, в лесополосах, на лугах, огородах и даже в городе осенью набирается не менее двадцати пяти видов только съедобных грибов. И счет большинству ведется ведрами, лишь белые, как и летом, идут на штуки. Но один осенний белый нескольких летних стоит.

На лугах, по выкошенной, выщипанной-перевыщипанной траве, как отмытые яичные скорлупки, белеют аккуратные печерицы, шарики мягких дождевиков, ровными кругами в замерзших хороводах стоят хрупкие говорушки — луговые опенки. В больших кругах их сотни, да и под лесным пологом немало. Но самый многосемейный лесной гриб, конечно, настоящий осенний опенок. Для точного определения его урожая нередко подходит только одно слово — лавина. В бесчисленном множестве облепляют грибки дубовые, ольховые, осиновые, березовые пни, прячутся под полегшей, перепутанной травой, под опавшими листьями и хвоей. Такие можно собирать только одним способом: на ощупь. Медленно, на коленях передвигается человек, одной рукой переставляя кошелку, другой — похлопывая перед собой. Нащупал упругий бугорок, убрал с него траву — и срезал, а глаз уже приметил рядом бугорок побольше.

Собирая опенки, не надо соблюдать никаких правил грибной охоты: можно только шляпки срезать, можно с куском пня оторвать семью целиком. От этого опенков в лесу не убудет. Тем более, что после малоснежных морозных зим, после зимних и летних засух, подрывающих здоровье деревьев многих пород, опенок нападает на них, становясь настоящим паразитом.

Хорош он к любому столу, на любой вкус и в любом виде. А вот у оленей вкус иной: ощиплют с соснового пня кучу вызывающе красных опенков и не тронут рядом настоящих. Те красные грибки и белки с удовольствием едят, даже в мороженом виде. Осенний опенок с некоторых грибниц отличается особой статью. Иные братки на молоденькие белые смахивают: ножки толстые, бочонком, точеные темные шляпки с подвернутым краем чуть с шершавинкой, как в густых заусеницах, но легковесны в отличие от шляпок белых грибов. Хороши они еще и тем, что их почти не трогает даже в теплые дни грибной комарик.

Это его личинки истачивают ножки и шляпки мухоморов и грибов высших рангов не только летом, но и осенью. Особенно маслятам достается. Обычно эти грибки высыпают в молодых сосняках первыми. Сизоватые сверху, цвета коровьего масла снизу, они все напоказ. Но их молодая рать настолько велика, что с ней не справиться — всех не собрать, на всех и комариков не хватает. Старые маслята внутри источены чуть ли не в труху. Об этом давно знают сойки и дрозды и расклевывают их до кусочка, выбирая белых, упитанных комариных личинок.

Какой из грибов действительно никогда червивым не был, так это черный груздь. Постареет, высохнет или, наоборот, раскиснет, все равно чист внутри: на сливочно-белом срезе или изломе ни единой темной точки. В березняках Хреновского бора вырастает он без малого с суповую тарелку. По тем же местам, забираясь и под сосны, растут свинушки. Аккуратные, присадистые, как полированные сверху, хороши они, пока молоды. И все годны, но собирать их, как и маслята, быстро надоедает: все одинаковы цветом и ростом, все коротконоги, и столько их, что глаз устает от однообразия и изобилия и начинает останавливаться даже на мухоморах.

Не каждую осень и не во всяком лесу бывает парад этих нарядных грибов. В соснах постарше, где ни травинки, ни мха, где земля устлана ровным, чистым ковром опавшей хвои, между строгими, сомкнутыми шеренгами стволов стоят без строя и порядка тысячи мухоморов. Рослые, с безукоризненной выправкой, ни кривоногих, ни кособоких, и никаких вольностей с цветом: алая шляпка и белый крап по ней, а ножка чисто-белая. Постарев, рыжеют мухоморы и становятся незаметнее на желтоватой, свежеопавшей хвое.

В тех же сосновых лесах, приподняв над собой пласт лежалой хвои, застенчиво смотрит сквозь узенькие щелочки на красоту соседей-мухоморов зеленушка, не из последних ни вкусом, ни статью, да столько песка и сора на шляпку налипло, что показаться неудобно. Вот и прячется, как золушка, от всех.

Интересна зеленушка: зеленого в ней не больше, чем в спелом лимоне. Пока она под хвоей, под мхом или просто под песком сидит, она вся чисто-желтого цвета. Но только свет увидит — словно хороший летний загар ложится на шляпку. Если не частят осенние дожди, от которых набрякшие грибы ломаются сами собой, то зеленушка крепка и свежа до старости. Появляясь в конце лета, проходит этот гриб по всей осени, и в дни настоящего предзимья, уже после первых снегопадов и морозов, в сосняке можно набрать таких же зеленушек, как в дни бабьего лета.

Только стал встречаться в сосняках-зеленомошниках рядом с зеленушкой ее страшный двойник — бледная поганка с такой же зеленоватой, словно загоревшей шляпкой. Сходство бывает так велико, что не раз рука опытных грибников тянулась к этой одноногой смерти, и тот, кто не успевал заметить, что срезанная ножка белая, а не желтая, расплачивался за ошибку здоровьем или жизнью.

И еще в сосняках есть грибы. Из густого зеленого мха торчат сыроежки. Одни густо-малиновые, лишняя краснота со шляпки даже на ножку стекает, другие — телесного цвета. Красные — толстоноги, мясисты, рослы, розовые — помельче, поизящнее, понежнее. Это не летние недотроги-сыроежки, а крепкие, упругие грибки. У них хватает силенки, чтобы раздвинуть, разорвать плотную моховую подушку и вынести на свет свою яркую красоту.

Тут же, как и летом, на голой хвое россыпь говорушек-чесночников. Тоненькие жесткие ножки, но фестончатые шляпки шире, чем у летних, и запах чеснока резче. Хотя как сравнить, слабее или резче, когда тех давным-давно и в помине нет?

На смену исчезнувшему заячьему грибу явился каштановый моховик, или, как его еще называют, польский гриб. Моховик не такая находка, чтобы наклоняться за каждым, но этот не чета худосочной и червивой родне с пренебрежительными названиями. Крепкий, среднего роста, с точеной ножкой, покрытой легкой сеточкой тоненьких красноватых жилок, с чистой, ровной бархатисто-коричневой шляпкой. Цвет шляпки в сухую погоду почти не изменяется, но даже от небольшого дождя она словно линяет, и ее окраска восстанавливается только у обсохших грибов. Поэтому после ночного дождя сразу видно, какой из них появился на свет до дождя, а какой — после, хотя разница в росте может быть незаметной. У старого моховика низ шляпки светло-желтый и синеет немного, если тронуть пальцем. Чисто-белая грибная мякоть не темнеет на разрезе ни у старых, ни у молодых грибов. Самые лучшие растут среди вековых сосен, где и березы есть немного. То на трухлявых пнях стоят, то, как опенки, у комля живого дерева лепятся, то свободно, как большинство грибов, в траве, по опавшим листьям и хвое рассеяны. У этих красавцев, как и у маслят, редко два грибка срастаются ножками или шляпками. На хорошей грибнице можно срезать сотню-две моховиков, и каждый, как и белый, чем-то будет отличаться от стоящих рядом.

В богатых лесами местах грибная охота испокон веков была промыслом. Любители стали заниматься ею позднее и поначалу, как и в ружейной любительской охоте, брали не что попало, а на выбор: помоложе, покрепче, повкуснее и в меру. Одни ждали апрельских сморчков и после них до следующей весны никаких грибов не трогали, другим нравились первые рыжики, третьим — белые, четвертым — молоденькие подосиновики-красноголовики с неразвернутой шляпкой. На маслят и лисичек были свои охотники, только знатокам давались коротконогие, хрусткие белянки. За опенками шли как на работу по сбору урожая, и никому в голову не приходило вырезать семью грибков-гвоздиков, не ставших подростками. Потом стали интересоваться серыми, зелеными и прочими рядовками, поздними свинушками и мокрушками. Сейчас идут с корзинами в лес и после хороших зазимков: в это время можно собрать сосновые мокрухи и вешенки, а в зимнюю оттепель — грибы-денежки.

Сосновые мокрухи, незавидные и неяркие, — самые что ни на есть осенние грибочки. Их словно первые морозы будят. Все до единого чистенькие: если аккуратно собрать и в корзину мусора соснового не натрясти, то можно и не мыть их перед приготовлением. Эти многих перестоят. Подступит зима всерьез, замерзнут они в камень, застекленеют, завалят их снега. И если будет среди зимы такая оттепель, что откроются лесные мхи, все равно не поднимутся мокрухи, так же как зеленушки и сыроежки. Но, может быть, оживут грибы с весенним названием вешенки.

В опеночную пору вырастают на еще не истлевших стволах поваленных ветром осин, на осиновых замшелых пеньках упругие вешенки. Весной они крупные, светлые, растут быстро, а осенью темно-серые с синевой, цвета тяжелых и низких осенних туч. На молоденькой грибнице их родится множество, но все они мелкие. На старой грибнице, наоборот, грибов немного, но каждый в ладонь. Сидят ярусами, живут долго, растут медленно, никогда не червивеют, заморозков и легких морозов не боятся. Но зима и на них зима. В сильную ростепель на сухих и больных стволах появляются рыжеватые грибы-денежки, зимние грибы. После них ждать грибов до сморчков.

Олени

оздний октябрьский рассвет еще где-то за краем земли, и на безлунном небе сияют дрожащим светом тысячи звезд. Не угадать в этом беспрестанном мерцании, когда одну из них на короткий миг закроет птичье крыло. Невидимые летят над землей птицы, перекликаясь друг с другом, стая со стаей, и никаких больше звуков в подзвездной вышине. Только над Усманским бором доносится до них ни с чем не сравнимый рев: голоса сотен оленей, сливаясь в один трубный звук, поднимаются в ночное небо, будоражат округу.

Если бы птицы летели пониже, услышали бы они, кроме этого рева, сухой, костяной стук сталкивающихся рогов. Без секундантов, не видя друг друга, дерутся быки-соперники. Удары так часты, что кажется, будто звери не сражаются, а, стоя напротив, мотают головами, ударяя друг о друга концы рогов. Да мало ли что может показаться в непроглядной лесной темени, когда не видно самих бойцов, а слышны только треск, шорох, топтание и другие звуки боя.

Вкладывая в удар всю нагулянную за лето силу, сшибаются лоб в лоб разъяренные быки. На таких турнирах они вполсилы не бьют. Иногда обламываются отростки рогов, иногда пополам или под корень переламывается сам рог, хотя запас прочности у этого оружия огромен — средней величины рог выдерживает усилие в тонну. Это не сплошная, жесткая и хрупкая кость, а одетая прочной оболочкой костяная губка: миллионы тончайших перекладинок придают рогу крепость, упругость и легкость. Если его разгибать постепенно, можно не только выпрямить, но и немного перегнуть в противоположную сторону. Хранится у меня шестиконцовый коротковатый рог, подобранный на месте ночного боя. Выломан тот рог с куском кости черепа одного из бойцов, который остался жив и не утратил своего пыла, хотя неизвестно, кто тогда победил. Этот однорогий не ушел со своего участка, а ревел по вечерам, но голову держал чуть набок, словно в удивлении.

Рога весом в полпуда для оленя в расцвете сил вполне обычны, и носит он их, не склоняя головы, девять месяцев, держа на весу тяжелую корону даже во сне. Погибающий зверь роняет голову с последним дыханием. Горделивая осанка этого оленя и то, что осенние бои редко кончаются трагически, наверное, и заставили дать ему название благородного.

Еще в августе, как только окрепнут новые рога, начинают быки чистить свое оружие, сдирая с него сухую кожицу до последнего лоскутка. Чистка пары рогов стоит жизни иногда целому десятку молодых сосенок, березок, с которых сдирается при этом кора. Такие сосенки до снега заметны в лесу свежестью ошкуренной древесины, будто оскоблили их неделю назад. Зеленеет пока их хвоя, как у других сосен, но не шуметь им никогда в родном бору. Порыжеют и опадут летом иголки, а стволик будет стоять еще годы, пока не срубят его или не свалится сам.

Когда осень начинает менять у береговых вязов зелень на пурпур, появляются первые трубачи. За несколько дней возбуждение охватывает остальных, и каждую ночь лес и река содрогаются от их рева. Потом вроде устают звери, на убыль идет рев. Но как только первый ночной заморозок выбелит инеем луга и большие поляны, опять разъяряются рогачи, опять разжигается их боевой пыл.

С каждым днем все дальше разносится звериный рев. Лесные обитатели давно привыкли к нему, но когда негромко и робко запинькает на дереве проснувшийся зяблик, хохотнет в буреломе черный дрозд, всхлипнет за старыми дубами неясыть, то кажется, что и дневным, и ночным птицам жутковато от раскатистого зычного крика, которому трудно подобрать удачное сравнение. Оленя в предутренней мгле не разглядеть как следует, но, как шлейф, тянется за ним в чистом, неподвижном воздухе острый звериный дух. Этот же запах долго висит над ключом, где в густой черной грязи, как в ванне, валялся бычина, и над бугром, где среди замшелых сосен выбил он копытами свой точок.

Есть в бору такие бугры, куда много лет подряд приходят реветь олени. Тут, на взрытом песке, ни трава, ни мох не растут. Тонких деревьев давно не осталось, и когда зверь хочет дать выход своей ярости, он бодает такие стволы, которые не повалить двумя-тремя ударами топора. На всю осень, до предзимья, лес поделен между взрослыми рогачами, которые летом жили мирно и даже дружно. К зиме они снова соберутся вместе, не припоминая друг другу ни ран, ни обид.

Для какого-то неудачника один из боев бывает последним. Он может оступиться в старую бобровую нору, споткнуться о пень и тут же получить роковой удар. Соперник не оставляет поверженного калекой. Он убивает его, хотя и жили не один год добрыми соседями. О таком исходе хорошо бывают осведомлены те, кто любит без труда поживиться даровой олениной. Каждое утро еще до восхода солнца на разные голоса перекликаются друг с другом вороны, а потом парами, или поодиночке, или втроем, то степенно, то с игрой в воздухе спешат осмотреть места, где больше держится оленей, а значит больше шансов найти готовую добычу. Сильные черные крылья птиц со свистом рассекают утреннюю тишину, как будто кто кнутом взмахивает над вершинами дубов и сосен.

В другое время года в таких местах никогда нет столько воронов. И если какая-то из птиц находит убитого рогача, она дает знать остальным. Подсмотреть пиршество воронов невозможно, потому что они никогда и нигде не теряют осторожности. Прежде чем спуститься на труп оленя, долго присматриваются ко всему внизу, пока не убедятся, что кроме оленей поблизости никого нет.

Но частенько бывает так, что, осмотрев все самые глухие уголки и не найдя поживы, улетают ворон за вороном на поля подбирать кукурузу да ловить последних кузнечиков. А в лесу наступает тишина, только дятлы постукивают, да закричит сойка, найдя какой-то особенный желудь.

Бобры

синовые листья кажутся мягкими и нежными, пока зелеными держатся на ветках, а приходит пора листопада, и сыплются они на землю чуть ли не со звоном, прокованные ночным морозцем. Желтые и алые с зеленым мазочком, они, оторвавшись от родного дерева, быстро чернеют, наполняя лес пряным ароматом. А на кончиках оголенных веточек лопаются толстые коричневые почки, и осина украшается серебристо-серым пушком будущих сережек. Бобровому народцу листопад осины как сигнал: пора готовить зимний запас. Без него и неделю не отсидеться в норе или хатке, какими бы теплыми они ни были. Разве только холостяк-одиночка или сирота-первогодок, потратив время на строительство, проживут возле родничка всю зиму, выходя почти каждый вечер на берег, чтобы срезать ветку-другую ивы или свалить молоденькую ольху. Свалить зимой большое дерево одинокому зверю нетрудно, но большая часть нелегкой работы пропадет даром: объедят осину велико-рослые нахлебники бобров — олени и лоси.

Семейные звери на авось не надеются. Едва на берега ключей и маленькой речки выползают из леса сырые, седоватые сумерки, выходят им навстречу бобры. К работе не торопятся: ночь велика. Слушают. Малы у бобра уши, но только на них надежда: кабаны сопят на той стороне, перепахивая лужок; мышь легонько шуршит листом, разыскивая орех или желудь; олени ревут, предупреждая и вызывая друг друга; каркает в небе невидимка-выпь, приглашая кого-то в дальнюю дорогу, — ко всему этому давно привыкли, но осторожность прежде всего.

Не пробуя на зуб первое попавшееся дерево, бобр, наверное, по нюху, а может быть, и по другим приметам находит нужное и присев около него на задние ноги и хвост, опершись о подножие передними лапками, вонзает зубы в замшелую, морщинистую кору осинового комля. Остро заточенные резцы легко скалывают крупную, белую щепу, и хруст разгрызаемого дерева слышен за сотню шагов. Поэтому нет-нет и прекратит бобр работу, чтобы прислушаться, не шуршат ли по заиндевевшей листве чужие шаги. Тогда удирать, не испытывая судьбу.

Медленно обходит «лесоруб» дерево, ближе к сердцевине ствола врезаются красно-коричневые лезвия резцов. Самого не видно, как ни приглядывайся, потому что темен зверь, как сама ночь. Но все яснее проступает в темноте широкое светлое пятно щепы на земле и пятно поуже на высоте бобриного роста. Заметен даже перехват на верхнем пятне, который становится все уже. Прямой осиновый ствол начинает походить на тупо заточенный гигантский карандаш, поставленный на острие другого, который глубоко забит в землю. Дерево не соскальзывает с такого конусного пенька: переломившись в месте перехвата без хруста и треска, оно чаще всего остается связанным с ним несколькими неразорвавшимися волокнами. Иногда лесная мышь устраивает там небольшую кладовочку для липовых орешков.

Работа по разделке кроны проще: срезав ветку, бобр тащит ее к берегу или к сплавному каналу, потом вплавь — к подводному складу, а там засовывает ее в старую нору или под ствол затопленного дерева, чтобы не всплывала, и возвращается за следующей. Иной раз такой развесистый куст плывет по глади пруда или широкого плеса, что не видно за ним головы сплавщика-бобра, будто не зверь его тянет. А когда под водой он эту ветку пристраивает, то кажется, что сами дергаются веточки, постепенно погружаясь вниз. Наблюдая за работой бобра, нельзя не поразиться его энергии и силе, с которой протаскивает зверь корявую ветку через кусты, продирается с ней под стволами ранее поваленных деревьев, ныряет, держа ее в зубах, и не делает никаких перерывов на отдых. Ночь долга, но и зима с ледоставом уже у порога.

Запас моченого хвороста, если есть под водой место, куда его сложить, у крепкой семьи, да в кормных угодьях может измеряться десятками кубометров, и его вполне хватает для глухого пятимесячного сидения. С ледостава до конца зимы никто не увидит тут лапчатого следа, и хатка будет выглядеть, как высокий сугроб на старом ольховом выворотне, будто спят ее обитатели глубоким сном или еще с осени ушли всей семьей на какое-то запасное зимнее место. А они сидят себе впотьмах, но в тепле, и в воду из гнезда спускаются только затем, чтобы принести из склада порцию корма. Обгрызут кору, обкусают тонкие веточки, из толстых нарежут свежей стружки для постели. Все обрубки, обрезки, толстые палки унесет река, а на пруду весной они в дело пойдут: на ремонт, достройку и укрепление плотины.

Любимый зимний корм бобров — ива и осина. В конце лета, когда теряет трава сытость, начинают они понемногу резать у берега кусты и кустики. Но семья поселяется на месте не на год и не на два. Вырежут звери прибрежные ивняки и осину, потом те, что растут подальше от воды, затем ольху помоложе, березу повалят и перед твердостью дубового ядра не остановятся. Когда кроме остролистного клена поблизости не остается никаких других пород, надо уходить на новое место, потому что даже для тех, кто с удовольствием ест и горькую осину, и сверхгорькую вахту, кленовая кора несъедобна. Сладок весенний сок клена, сладок цвет кленовый — желтоватая «кашка», но его кора в любое время года жгуче-едкого вкуса.

Уйдут бобры, а напоминать о них будут провалы старых нор по берегам, промытая вешними водами осевшая плотина, да сотни полуистлевших пней и пеньков, срезанных на конус. Пройдет немного времени, потянутся вверх между пеньками тоненькие прутики молодых осинок, густо разрастется травяной корм бобров — крапива, сныть и зюзник, у воды обязательно ивнячок заведется, и болотное дерево ольха появится снова. Не иссякнет медленный ручеек, и снова придет сюда пара поселенцев-бобров.

Весной бобру травы достаточно, чтобы сытым быть, на строительство зимние остатки идут, и не трогают звери деревьев, в коре которых уже нет тех запасов, что были накоплены для раннего цветения с осени. Но все же кое-где нет-нет да и натолкнешься на весенние разработки. В эту пору уходящие с прудов и от реки бобры пытаются основаться у случайной воды. То поселятся в старой залитой водой канаве, по которой прежде отводили вешнюю воду с низин, чтобы там лес не вымокал, то на моховом болотце. Свалят они кривую березку с набухшими почками да парочку отпыливших жиденьких осинок, а больше ничего и нет. Лето не прожить здесь, а о зимовке и думать нечего: ни воды, ни корма не останется, и уходят звери-строители искать настоящие бобровые угодья, где никогда не переведется их род.

Дом дятла

позднее предзимье непременно выпадает денек тихий и приветливый. Вдвое ярче горит не ощипанная птицами рябина, блестит в бурьяне последняя паутина, а с высокого места открываются дали, которые были скрыты то туманами, то дождевой пеленой. Темнеют комья пашни, дорожные обочины, к полудню в лесу отмякают заиндевелые опавшие листья, и неслышными становятся и шаги тяжелого зверя, и бег вспугнутой лисицы. Только в диковатом лесном овраге, где полгода назад не было ни минуты тихой, раздается сторожевое посвистывание снегирей, прилетевших к родничку, да стук одного-двух дятлов.

Один стучит поодаль, ловко скалывая куски сухого корья с мертвого дерева, и сильные удары рождают эхо. На ярком солнце атласом блестит красное перо в его пестром наряде. Другого нигде не видно, стук его слышен еле-еле, хотя долбит совсем рядом. Как в середине ствола работает. Так оно и есть: у подножья переломленной пополам осины россыпь мелких щепочек-гнилушек, а чуть пониже слома — свежее отверстие дупла. Строит для себя, а не для будущего выводка, но работает с той же сноровкой и осторожностью, как и весной: наколет, нащиплет внутри щепочек, потом выглянет, осмотрится внимательно по сторонам, наверх обязательно взглянет и торопливо начнет выбрасывать щепотку за щепоткой.

Судя по россыпи, дупло это поменьше того, которое готовится для семьи, но довольно просторное для одной птицы. К тому же строить в эту пору большое зимовальное дупло нецелесообразно: и времени уйдет больше, и сил, и холоднее будет в нем.

Не любят дятлы даже в пору летнего солнцеворота, когда ночи и теплы и коротки, проводить их, как прочая лесная птица, под открытым небом. И от непогоды им тоже крыша нужна, особенно зимой. Осенью какой-то комфорт создают себе домовый и полевой воробьи, нося в дупла, скворечники и под крыши домов птичье перо, лоскутки, сухую траву и прочую ветошь, чтобы коротать зимние ночи в тепле и уюте. Но днем даже в ненастье они словно боятся залезать в свои убежища. Искреннее сострадание вызывает намокший взъерошенный воробей, сидящий под моросящим осенним дождем на ветке рядом со своим жильем, будто ключи от него потерял.

Но ни летом после грозовых ливней, когда под самыми густыми липами и вязами стоит вода, не успевая просачиваться в землю, ни зимой во время сырых оттепелей, когда сутками сеет нудный дождь, не встречал я в лесу мокрого дятла. Едва отстучат по листве последние капли, начинают отряхиваться на ветках вымокшие сойки, а дятел сидит на стволе весь перышко к перышку, будто переоделся в сухой наряд или вода с него как с гуся.

Ни то и не другое. Птица-домосед не только ночует в сухом дупле, но там же отсиживается во время дождей, сколько бы они ни лили, во время сырых снегопадов, сколько бы они ни шли. Лучше немного поголодать, чем потом сушить перо своим теплом. Загадку, куда в дождь деваются дятлы, я разгадал совсем случайно в одну из теплых и сырых зим.

Тихим, пасмурным утром шла в лесу обычная птичья жизнь. Стучали на кузницах большие пестрые дятлы, отбивал сухую кору белоспинный, ковырял березовую гнилушку седой. Дождь начался внезапно и совершенно бесшумно, и сразу в лесу стало как-то тише: продолжали негромко мяукать сойки, попискивать синицы и корольки, но замолчали дятлы. А когда я прислонился плечом к березе и прикрыл собой от дождя страницы записной книжки, чтобы продолжать писать, внутри ствола что-то явственно зашуршало. Я похлопал по мокрой бересте, и из дупла в березе выглянул дятел, точь-в-точь так, как выглядывает он, когда весной насиживает яйца, и спрятался. Потом я легко отыскал еще двоих, постучав палкой по дуплистым стволам. Из одного дупла проворно выскочил седой и молча скрылся в лесу, из второго вылез белоспинный. Вспорхнув, он не полетел далеко, а, прицепившись к ветке сосны, нетерпеливо вскрикивал, словно просил отойти в сторонку и оставить его в покое, пока не кончится дождь. Едва я сделал несколько шагов назад, не сводя с птицы взгляда, она снова юркнула в свой «дом» и больше не выглядывала.

Это дупло было не случайным убежищем, оказавшимся поблизости, а постоянным жильем дятла, приготовленным еще в прошлые годы другим лесным мастером, жившим на этом же участке. Так и сейчас в овраге работал дятел для себя, но потом его «дом» еще не один год послужит птичьему лесному народцу.

Куница

а первый месяц зимы снега выпало немало, но несколько оттепелей уплотнили его, превратив в «слоеный пирог». Следы большого и малого лесного зверья печатаются на таком снегу четко, как штампуются. Все четвероногие на любом аллюре оставляют четыре отпечатка, а куница — два, как будто широколапый тушканчик по снегу скакал или еще какой-нибудь двуногий прыгун. Уж очень точно и аккуратно ставит куница задние ноги на отпечатки передних, галопируя по рыхлому или сыпучему снегу. След ее бесхитростный: возвращаясь после ночной охоты домой, идет прямиком, а не петляет, как заяц. Значит, уверена в себе.

По следам на свежей пороше можно узнать многое из ночной жизни куницы: где ходила, какой территорией владеет, с кем встречалась, на кого нападала, где в снегу купалась, была сыта или голодной спать пошла. Может она по деревьям лазить не хуже белки, да только зимой ей наверху делать нечего. Там синицам и королькам только-только хватает. Чтобы теплее было, и дом устраивает не наверху, в дупле, а на земле, под снегом. Чтобы врасплох не застали, делает два-три запасных выхода из норы.

Но как ни понятен след на снегу, всего по нему не определишь. А днем куницу я за десятки лет видел в лесу менее десяти раз — то весной, то летом, то осенью, и ни разу зимой. Каждая встреча была неожиданной и короткой, но чем-то интересной и поэтому ни одна не забылась.

Однажды летом в чистом, без подлеска, бору заметил я куницу первым и, став за толстый ствол, долго смотрел, как она принюхивалась, присматривалась, а больше прислушивалась и, сгорбившись, скакала от дерева к дереву. Когда хищница уже почти скрылась за деревьями, я пискнул по-мышиному. Между нами было метров сто, но зверь мигом преобразился: став на задние лапы и замерев столбиком, он совсем иным галопом устремился точно к той сосне, за которой стоял я. Настолько точно уши куницы поймали единственный интересующий ее звук, что не потребовалось повторять его еще раз. Прежде всего, значит, во время охоты на слух надеется, и уши у нее большие и округлые. Они придают ей постоянное выражение делового любопытства, которое сменяется злостью лишь в минуты крайнего раздражения. Когда до меня оставалось шагов восемь-десять, куница каким-то образом почувствовала подвох и, круто повернув, дала тягу, даже не обратив внимания на повторный писк.

Долгое время куницу обвиняли в уничтожении белки, но как только стали строже следить за любителями неспортивной охоты, год от года становится больше и куниц, и белок. И частенько белка зиму проживет в своем гнезде-гайне в таком месте, где весь снег под деревьями истоптан ее врагом. В том и спасение беличье, что куница внизу охотится, а белка всю ночь наверху спит. Конечно же, при встрече с белкой у куницы не возникает сомнений, что это ее добыча, да, видно, эти встречи не часты.

Птицам лесным от куницы достается. К ворону, ястребу, лесному орлу-карлику куница относится как к равным, а с ворон, грачей, сорок берет дань.

Когда в конце зимы или ранней-ранней весной после зимних скитаний по городам возвращаются в леса серые вороны, нет-нет, да и попадется им на глаза куница, отдыхающая на дереве. Что тут бывает! На истошный крик первой спешат все вороны-соседки, все, кто мимо летел, и вместе орут, как орут на кота, который днем выбрался на крышу. Это особое карканье: в нем слышны и тревога, и ненависть, но вместе с тем эта ненависть не заглушает вороньей осторожности. У куницы же такая самоуверенность, что лежит при этом на солнышке, растянувшись на толстой ветке, а позы не меняет.

В тысячных колониях грачей куница сеет такой страх, такую панику, что они снимаются с обжитых десятилетиями мест и переселяются куда попало, лишь бы не было там этого четвероногого врага, от которого не спасает высота деревьев.

В старой части Каменностепного оазиса долгое время грачи ежегодно выдергивали всходы кукурузы на селекционных делянках, семенных участках, больших плантациях, и специальная охрана кукурузных полей не могла совладать с огромной армией черных птиц, которые не хуже ворон узнавали ружье и человека, который в них стрелял. Когда же в лесные полосы Каменной степи проникла из Шиповой дубравы куница и стала плодиться там быстрее, чем в лесу, грачам пришлось плохо. Она ловила по ночам взрослых птиц в гнездах, выпивала их яйца, таскала птенцов. И не выдержало грачиное племя: бежало, осев в молодых тополевых и березовых лесополосах, подальше от злополучного места. Только спасение это было ненадолго: сорок в таких полосах всегда достаточно. А коль есть сороки, рано или поздно здесь появятся с потомством лесные куницы.

Дупел в лесах синицам, мухоловкам, горихвосткам, летучим мышам и шершням кое-как хватает. Белке, лесному голубю-клинтуху, неясыти, кунице дупла не сделать, а бывшее дятлово жилье для них тесно. Белка из этого положения просто выходит: соорудит на дереве гнездо на манер птичьего и живет припеваючи. Остальным готовое нужно, хотя бы для того, чтобы птенцов или детенышей вывести. И если взрослая куница может жить в снеговой норе, то куничата не знают, что такое нора.

Куницу выручают белка или сорока. Сорока даже чаще. Эта птица, отличный строитель, помогает кунице осваивать новые территории, обеспечивая ее гнездом. Сорочье гнездо хоть и с крышей, но такой легкой, что ни от дождя, ни от ветра, ни от солнца не защита. В таком гнезде да еще в плохую погоду оставлять детенышей одних нельзя. Приходится кунице охотиться днем, когда теплее, а ночью быть в гнезде.

Однажды весной на одном из степных мелководных полуозер-полуболот, где между осоковых кочек поднялись кусты ивняков, поселилась сорочья пара. Но куница выгнала хозяев и вскормила в их гнезде свое потомство. Место было открытое, вокруг распаханное поле, лесочка никакого даже на горизонте. Но зато по берегам все было изрыто водяными крысами, и на свежей траве чернели кучки выброшенной на поверхность земли. Куст, на котором было гнездо, рос недалеко от берета, но стоял в воде, и кунице, чтобы попасть к детям, приходилось иногда принимать ванну.

Сладкое любит этот зверек. Любит не меньше мяса, и когда повезет найти в лесу беглый или одичавший пчелиный рой, наступает многодневное объедание медом. У озера Малого Голого, что в Хоперском заповеднике, пчелы все лето носили мед не в улей, а в дупло старого осокоря. Леток дупла был виден только с противоположного берега, и никто не знал, что в толстом стволе живет рой. Однако куница узнала об этом и осенью, после листопада, забралась в дупло, прикончила пчелиную семью и устроила в ее жилье полный разгром.

Изредка попадает этот самостоятельный зверь в неволю. Однажды перегоняли на весеннее пастбище большое стадо. Один из пастухов, развлекаясь, колотил кнутовищем по стволам деревьев и выгонял из сорочьих гнезд перепуганных птиц. Только из одного гнезда никто не вылетел, а раздалось в нем совсем не птичье то ли стрекотание, то ли мяуканье. Заглянул пастух внутрь — а там два слепых звереныша: длинные, коротконогие, шерстка реденькая и короткая. С того апрельского дня судьба одного куничонка свернула с обычного пути, и, докормленный чужим молоком, он вырос ласковым, игривым и совсем ручным зверем.

Его кормилицей стала кошка с очень спокойным, редкостным для кошек характером. У нее, может быть, день в день с куничатами родился единственный котенок. Одному и сосок один нужен — он его и сосал, а в других молока не было. Кошка приняла дикого зверька настороженно, но довольно спокойно, хотя запах у него был не кошачий, а какой-то хорьковатый: сильный, резкий, особенно когда есть хотел и волновался. Но кошка стерпела. А тот мигом присосался к набухшему соску, как к материнскому, и заснул, не выпуская его изо рта, рядом со спящим котенком.

Вот так, у одного соска, не ссорясь друг другом, выросли молочными братьями куничонок и котенок. К осени котенка в город увезли, а куничонок подрос, но в лес уходить не хотел, все около людей по-кошачьи крутился. Пришлось его ради сохранения жизни под замок посадить в просторный, пустой вольер.

Кошка к нему всю зиму ходила. Тот год мышиным был. Мыши, полевки чуть не сами лезли под кошачьи когти. И каждое утро около решетки вольера лежали придавленные белобрюхие лесные мыши, с черным ремнем на спине полевые, серые домовые или здоровенные желтогорлые. Положит кошка добычу на снег или землю, помурчит, словно предлагая или извиняясь, и уходит за новой. Больше всего любил приемыш эти приношения. Весной добыча пошла крупнее — рослые водяные крысы, которых кошка ловила и носила ему до новых котят. А потом как-то сразу остыла к воспитаннику, хотя узнавала его еще несколько лет.

Лесной санитар

имой в пойменном ольшанике все деревья на одно лицо, в сосновом, особенно в саженном, тоже. В дубраве такого однообразия нет. Во-первых, редко бывает, чтобы рядом с дубом не росли клен, липа, ясень — его лесная свита. Во-вторых, стать у деревьев одной и той же породы разная: то постройнее, то покряжистее, то покривее, то сучковатое, то с развилкой, то еще какое-то. В-третьих, возраст у деревьев неодинаковый и здоровье разное. И у кого оно какое, знает пернатый лесной санитар — белоспинный дятел.

Он именно санитар, а не лекарь, потому что очищает от короедов, лубоедов, заболонников и прочего жучиного племени уже обреченные деревья, выбирая из-под коры или из нее самой жучков и их личинок, тысячами населяющих гибнущее дерево от комля до верхних ветвей. Отыскав такое дерево, белоспинный дятел тщательно обрабатывает ствол от кроны до подножья и выбирает всех. Он будет прилетать сюда каждое утро даже с другого края леса, если ночевать поблизости негде, пока не сколет последний сантиметр коры и не прощупает языком последний ход короеда. Он работает более экономно и более профессионально, чем другие дятлы, скалывая небольшими кусочками лишь верхний слой коры, а не срубая ее цельными кусками, как большой пестрый дятел.

В здоровом лесу белоспинному ни дом для себя или детей построить негде, ни есть нечего, и даже свой весенний сигнал выбить не на чем. Вся остальная его пестрая родня и седой дятел еще как-то могут продержаться, но белоспинный там — случайный и редкий гость, залетающий в поисках нового места. Поэтому он был до недавнего времени жителем заповедников или таких глухих урочищ, где лес находился больше под надзором природы, чем под присмотром лесника. И только когда случилась небывалая по своей жестокости зима и мороз проник на двухметровую глубину, поморозив корни лесных богатырей — дубов, дятел расширил свои владения. А через три года, уже летом, засуха нанесла ощутимый урон березе. Беда леса опять обернулась благом для птицы.

Спустя полтора-два месяца после солнцеворота начинают барабанить в борах и дубравах, ольшаниках и осинниках все пять видов наших дятлов. Среди них легче всего угадать белоспинного по раскатистым сигналам. Они сходны со скрипом надломленного дерева, у которого еще осталось сил сопротивляться ветру. Первые удары дроби различимы на слух, последние сливаются в сплошную слабеющую трель, то громкую, то еле слышную. Дело в том, что у белоспинного нет специального «инструмента», он барабанит на любом стволе или толстой ветке. Конечно, на здоровом дереве не выбить хорошего звука, и оно не интересует барабанщика. Но если на усыхающем дубе кора уже чуть отстала от древесины, то лучшего «барабана» для него нет, и удары крепкого клюва рождают тот самый глуховато-раскатистый звук, которого из сухого сучка не выбить.

Не такая уж редкая птица, белоспинный дятел во многих отношениях остается загадкой. Зимой он на виду, а летом почти все встречи с ним случайны. Куда деваются взрослая пара и дети, покидающие родительский кров? Учат чему-нибудь отец и мать своих птенцов или расстаются с ними сразу? Как охраняются белоспинным дятлом границы огромного участка, и охраняются ли они?

Расставшись с птенцами, взрослые дятлы не расстаются друг с другом. Их семья прочнее, чем у других дятлов, и она такая же дружная в середине июля, как в середине апреля. Зимой самец и самка работают то далеко друг от друга, то на одном дереве, то даже на одной ветке. Они не проявляют никаких видимых признаков взаимной привязанности, но и без этого ясно, что они не расставались с минувшего лета и вместе встретят новую весну. Возможно, что гнездовую территорию они охраняют в течение всего года, и даже в середине лета можно услышать в лесу их сигнальную дробь. Чаще, конечно, барабанит самец, но иногда точно так же стучит самка. Семейные обязанности они делят подобно другим пестрым дятлам: самец долбит дупло, насиживает яйца попеременно с самкой, ночует в семейном дупле до последнего дня пребывания в нем птенцов, а самка каждый вечер улетает ночевать в свое дупло, нередко за километр от семейного.

Как узнать белоспинного дятла? Голос у него негромок и мягок, будто рот занят чем-то. Спина ниже плеч словно в густой изморози, белая с черными разводами, за что и зовется он белоспинным. У самца — атласно-красная шапочка, у самки вместо нее блестяще-черные перья.

В подснежных лабиринтах

т опушки в глубину леса, к глухому моховому болоту змеится в снегу глубокая, но узкая торная тропа, по которой вечером табунок кабанов выходит на ближнее поле, а под утро возвращается в свою тростниковую обитель, на мягкие гнезда. Утоптан снег так, что еле различимы отдельные отпечатки острых копыт, а стенки выглажены щетинистыми боками до блеска. Пока я гадал, пойти или нет к болоту, что-то маленькой, темной тенью мелькнуло на тропе, потом еще раз, но подальше. Могло и показаться: ведь не закопается кто-то живой в один миг в твердый, смерзшийся после недавней оттепели полуснег-полулед. Но вот передо мной одна, вторая, еще несколько едва заметных тропочек, пересекающих кабанью тропу. Уходят они в таинственные снеговые туннели шириной не более ружейного ствола двенадцатого калибра. И все сразу становится понятным: кабанья тропа пересекла подснежный городок серых полевок, но зверьки не оставили своих владений, словно не заметили помехи. Привыкнув к ней, однако, никогда под открытым небом не мешкают, взад-вперед по кабаньей дороге не бегают, лишний раз судьбу не испытывают.

Полевка, даже сильно напуганная, долго в норе сидеть не будет: голод не позволит. Поэтому я, не собираясь запасаться терпением, уселся на ближайший пень, смахнув с него слоеную снеговую нахлобучку. Сыпанул на снег горсть семечек, приготовленных для поползня, развернул бутерброд и тут же увидел первую полевку, которая довольно бесстрашно прошмыгнула прямо рядом с сапогом.

Среди жителей тесных нор зверей с хорошим зрением не много, гораздо больше близоруких, подслеповатых и вовсе слепых. Тонким слухом они не отличаются, поэтому становятся легкой добычей и пернатых, и четвероногих, и даже безногих хищников. У полевки, которая ни тонким слухом, ни острым зрением не отличается, только в Усманском бору наберется врагов не менее четырех десятков — от бурозубки, куторы и ласки до волка и кабана, от сорокопута до цапли, могильника и филина, даже озерные лягушки ловят полевок чаще, чем других зверьков ее роста.

Нет у полевки на свете друзей, нет даже сочувствующих. Против нее больше, чем против других, оборачивается стихия в виде половодий, гололедов, бесснежья и мало ли чего еще. Но зато именно ей природа дала почти сверхъестественную способность восстанавливать свои ряды чуть ли не скоростью взрыва.

Бывает, что несколько зим кряду ни на свежем, ни на старом снегу не найти двойных с короткой черточкой хвоста следочков. Даже совы забывают, как выглядит полевка. Но вот наступает такая осень, когда число зверьков начинает неудержимо расти. Для названия этого явления найдено точное выражение, определяющее внезапность появления неисчислимого множества грызунов — «мышиная напасть», хотя главная фигура в нем не мыши, а серая, или обыкновенная, полевка. В такие годы, отмеченные в летописях и истории, полевки начинают безудержно плодиться, не прекращая размножения даже зимой. Тогда на них не охотится только тот, кто не хочет. Воронье до того пресыщается легкой добычей, что ловит ее лишь для того, чтобы выклевать мозг и бросить остальное. Кабаны устраивают облавную охоту, а лиса может придушить только за то, что дорогу ей перебежали. Можно предсказать, сколько будет оленей в лесу, бобров на реке, но еще не оправдывались предсказания в отношении полевок.

Ранней весной, когда растает снег, по обе стороны зимней тропы день-два продержится густое переплетение ледяных дорожек и круглое, в два кулака гнездо из сухой травы и мха, в котором жили несколько зверьков, согревая дом и друг друга собственным теплом. Но их уже там не будет: полевки покидают зимнее гнездо, как только растает над ним снеговая защита, и перебираются под землю.

В писке, который доносится из-под снега, не слышно сердитых звуков: по отношению друг к другу полевки довольно миролюбивы. Но эти маленькие вегетарианцы могут сожрать без остатка своего сородича, если найдут его мертвым. Это не от кровожадности: они вечно голодны. Среди местных трав для них почти нет несъедобных. За зиму они около своих гнезд весь чистотел выгрызают. Не трогают только ядовитый копытень, жесткий зимующий хвощ и пушистый коровяк.

Глубина снега была не меньше полуметра, но сквозь него отчетливо слышались шуршание и попискивание зверьков. Отломив от бутерброда кусок хлеба, я положил его перед выходом из туннеля, и уже через минуту одна из хозяек тянула его в нору. Но кусок был такой, что не пролез бы даже в крысиный лаз. И началась возле моего сапога суматоха, на которую нельзя было смотреть без смеха, так суетились, толкались, кусали хлеб то ли пять, то ли больше зверушек с черными бусинками глаз и острыми желтыми зубами. А на мои громкие советы никто из них не обращал внимания.

Смотритель зимнего леса

амые интересные и неожиданные встречи случаются на лесных просеках: то покажется черная глыба секача, то промелькнет пара огневых лисиц, то пройдет одинокий олень. Звери любят их, и птиц тут больше. Точно с запада на восток и с севера на юг направлены прямые стрелы просек. С юга по ним в лес входит весна, с севера — зима со всеми своими атрибутами. На запад удаляются дни, с востока разливаются медлительные рассветы. И каждое утро лесных обитателей извещают об этом событии домоседы-поползни.

Наверняка кто-то просыпается раньше, чем они. Но именно их бодрый свист звучит как сигнал подъема, как утреннее приветствие, как утверждение, что ночь миновала, что сегодняшний день будет чуточку длиннее, чем вчера, что жизнь продолжается. Всегда у этих поползней хорошее настроение, словно все им вокруг трын-трава. Всегда поползень скор, бодр, ни от кого и ни от чего не зависим и, кажется, абсолютно бесстрашен.

Какая дикая птица может оставаться спокойной, когда рядом с гнездом человек? Только поползень. Кого можно, запасясь небольшим терпением, угощать семечками прямо с руки? Поползня. Попав в ловушку, поползень не бьется в ней, обезумев от ужаса, не бросает семечко, а ждет, когда выпустят. Дятел в руках кричит истошным голосом и клюется, большая синица молча щиплет пальцы, а этот потрепыхается немного, пока надеваешь ему кольцо на ногу, что-то неразборчиво буркнет (клюв занят семечком) и, отпущенный, через несколько минут снова сидит в ловушке. Создается впечатление, что он легче с жизнью расстанется, чем с куском. Откуда такое пренебрежение опасностью? Его держишь в руке, а он присматривает место, куда бы ему семечко поудобнее и понадежнее запрятать.

Независим поползень потому, что запаслив. Дятел или синица, когда сыты, дремлют. Поползень так попусту времени не тратит. Если сыт, все равно ищет и прячет все съедобное в десятки и сотни маленьких тайничков на стволах. Если что-то не ладится с поиском, достанет из запасов орех. Долбит его не где попало, а на своем долбежном дереве: затискивает в морщину коры орех или кленовое крылышко и стучит не хуже дятла. Только дятел работает, опираясь на хвост, а поползень — ни на что не опираясь, да еще вниз головой. Уцепившись расставленными лапками за кору, он бьет скорлупу ореха, добавляя к силе удара собственную тяжесть. И торчат зимой на таком дереве по всему стволу осколки ореховых скорлупок да бурые кленовые «носики».

У нас, кроме поползня, нет больше птиц, которые заботливо обеспечивали бы кормом себе зимовку. Среди зверей с таким же усердием запасается только хомяк. Азарт запасания у поползня не исчезает до конца зимы. Я не раз испытывал поползня: может ли он при избытке корма зимой отказаться от заготовки впрок? У меня то времени не хватало, то уже нечего было предложить птице, а она все требовала: давай! где семечко? дай семечко!

Лес поделен между поползнями и зимой так же, как летом. При нечаянных встречах в пограничной зоне у них не бывает драк. Предъявление прав ограничивается очень короткой демонстрацией: один из соседей принимает вызывающую позу, выпятив грудь, подняв торчком вверх и клюв, и коротенький хвостишко. Этого оказывается вполне достаточно для разрешения конфликта.

В одну из зим посреди лесной поляны, на ничьей земле была устроена большая птичья кормушка. Семечек насыпали на столик, сушеной рябины и бузины, мелко нарезанного лисьего сала. Только отошли в сторону, как на него, оглядываясь по сторонам, сел поползень. Взял в клюв сало и улетел с ним к деревьям. Вернулся он быстрее, чем мог бы управиться с кусочком, и вернулся не один. Рядом села его подруга и терпеливо стала ждать своей очереди, пока он выбирал, что получше. Обе птицы то и дело улетали и возвращались снова, раз за разом унося только сало, которого уже хватило бы на десяток поползней.

Я пошел к тому дереву, к которому полетел самец. Он бегал по толстому сухому суку: в одном месте кора отстала, и туда он затолкал свою добычу. Каждый новый кусочек прятал на другом дереве. Пара трудилась так энергично, что пришлось добавить сала: хотелось узнать, есть ли у птиц чувство меры. Но тут появилась еще одна пара, жившая по ту сторону поляны. Однако первые считали себя хозяевами всего изобилия, и самец дал понять это соседям. Те не особенно возмутились. Они подождали, пока хозяева унесли новую порцию, и быстренько ухватив по кусочку, улетели в свою сторону. Ритм работы удвоился, лишь один раз дело дошло до короткой стычки, когда первый самец, вернувшись, застал второго на столике.

Но оказалось, что к поляне выходила граница участка еще одной пары, которая позже всех узнала о даровом угощении. Поляна была ничья, и поэтому птицы были обескуражены, встретив двойной отпор. Однако и они, улучив момент, когда четверо соседей разлетелись, получили свое.

Пряча добычу, поползень не интересуется, видит его кто-нибудь или нет. В то время как птицы едва поспевали заправлять в щели куски сала, сойка наблюдала за ними и следом вытаскивала кусочек за кусочком и проглатывала. Несколько кусочков нашел и дятел.

Все птицы, которые делают запасы на трудное время, начинают собирать их, когда черные дни уже не за горами. Поползень в середине лета, в июле, прячет на деревьях все, что съедобно и может храниться до весны. Одна парочка, воспитав и отпустив свой выводок, переносила на свои сосны сначала несчетное количество вишневых косточек, потом арбузных семечек, потом подсолнечных. Вскочив на стол, они ловко выклевывали из нарезанных ломтей арбуза спелые семена, стараясь взять сразу два-три. Темп работы при изобилии корма был таким же, как зимой на кормушке. Наверное, эти птицы ничего не умеют делать как-нибудь.

Зимой поползни-одиночки редки. Зимой они живут чаще парами, но запасами, кажется, каждый только своими пользуется. Птицы все время рядом, осматривая ствол за стволом. Одинаково ловко и быстро поползень может скакать по стволу в любом направлении. Скачки настолько быстры, что кажется, будто он скользит, не отрываясь от коры. Держится только когтями пальцев, а на хвост, как дятел, никогда не опирается. Он у него короткий и мягкий.

С гнездовыми делами поползень опережает всех лесных птиц, кроме таких же домоседов — тетеревятника, ворона и неясыти, да, кажется, еще белоспинного дятла. Чуть ли не в самый первый погожий денек апреля, когда солнце быстро подбирает снег из-под деревьев, когда лишнее тепло стекает по стволам к их подножьям, самка принимается за дело. Гнездо строит с той же поспешностью, с какой потом будет собирать корм птенцам. Дупло выбирает заранее, еще зимой. Прежде всего, вход в него делает по своему росту. Для этого набирает полный клюв земли и, забравшись внутрь, начинает обмазывать края дупла. Если леток настолько мал, что в него можно лишь пролезть, как, например, у дупла дятелка, самка все равно обмазывает края глиной, делая круглое отверстие чуть овальным. Только после этого она будет уверена в безопасности жилья для нее самой, яиц и птенцов. Эта обмазка — надежная защита от скворца, вертишейки, белки, куницы. Дятел тоже через такой маленький вход пробиваться не будет, а скорее сзади стенку проломит.

Занятую обмазкой птицу снаружи не видно, к подножью дерева не падает ни комочка. Если глины поблизости нет, самка берет песок или легкую супесь. В каждый комочек птица добавляет немного слюны, как ласточки добавляют ее к любому грунту, и держится такая обмазка годами.

Слизнув несколько капель кленового сока, поскакав торопливо по стволу в поисках съестного, самка заканчивает обмазку и начинает заполнять лишнее пространство в дупле. Присмотрев вблизи полуистлевший пень, откалывает от него куски почти в палец, едва протискивается с ними в отверстие дупла и бросает их внутри как попало.

Третий этап работы проще: строительница сдирает с сухих веток маленькие кусочки коры и кладет их внутри так, чтобы получился неглубокий лоток. Никакого отдыха, пока не будет закончена работа, и еще незаметно, чтобы солнце начало клониться к закату, а уже положен на место последний кусочек. В конце строительства самка выглядит такой же энергичной и бодрой, как и в начале, хотя все сделано ею без какой бы то ни было помощи со стороны самца.

Поползень лишь изредка подлетает к дуплу, смотрит, не залезая внутрь, потом громко и протяжно свистит. В его весеннем свисте слышится нам или восхищение работой, или удивление, или тревога. На самом деле — это заявление прав на свою территорию, которую он охраняет. Но свист этот не вяжется ни с обликом, ни с поведением голубоспинной ловкой и энергичной птицы. От поползня ждешь особого, громкого и задорного выражения настроения, чувств, прав, а вместо этого пусть звучное, но разочаровывающее «тююю-тююю-тююю». Есть среди наших певчих птиц посредственные и вовсе никудышные певцы, но даже у дубоноса, серой мухоловки, рябинника невыразительное циканье и щебетание легче назвать пением, чем у поползня его свист.

Сверху поползень весь голубоватый: и голова, и спина, и крылья, и хвост. Снизу — белый, и немного рыжего по бокам у хвоста. Глаза светлые, а через глаза от клюва узкие черные полосочки. Клюв острый, прямой, крепкий.

При своей довольно яркой и пестрой окраске поползень на стволе не очень заметен. Ведь кора дубов, осин, сосен и даже берез порой так густо облеплена нашлепками голубоватых лишайников, что чистого места между ними не остается. Под этими нашлепками поползень часть своей добычи находит. И все-таки он — одна из самых заметных фигур зимнего леса: то шуршит, то стучит, то свистит на разные лады с первых минут рассвета и чуть ли не до темноты, как самый настоящий смотритель зимнего леса.

Зимний лес с высоты птичьего полета

оследний день января был его лучшим днем. Таким неянварским, будто он, случайно опередив свое время, попал сюда из марта. Когда в морозной дымке над невидимым горизонтом белым кругом обозначилось совсем неяркое солнце, стылая белизна неба начала голубеть. И по мере того, как теплело солнце и голубело небо, из белого полутумана веточка за веточкой проявлялся заснеженный лес. Красно-белый вертолет, застоявшийся за двое суток в снегу, замахал навстречу солнцу всеми тремя лопастями, подпрыгнул, повис, и побежали назад домики кордона с невероятно длинными тенями. А впереди за рекой, которая за два месяца так и не покорилась зиме, расстилалась зачарованная страна большой олений лес и царство сосны — древний Усманский бор.

Косые лучи низкого солнца сделали видимыми даже остатки пней, заваленных снегом на старых вырубках. Где пень, там бугорок и тень от него. А когда солнце слизало с деревьев седину густой изморози, расцветился лес, как ковер, расчерченный линиями просек. В голубом наряде стоят березы, зеленцой отсвечивают осинники. Снеговой тяжестью пригнуло сосновые ветки, и как будто отступили друг от друга деревья, реже и светлее стал лес. Среди стоящего соснового воинства — окна-провалы, где лежат жертвы трехдневного непрерывного снегопада. Через эти окна под тенистый полог заглядывает солнце, накладывая на голубоватый снег нежно-розовые полосы.

Неподалеку от дороги на сахарный завод, прямо на хрустком снегу лежит под деревьями олень, не роняя в полудреме голову с тяжелыми рогами. Вертолет сбавляет скорость, почти повисая на месте, но зверь не удостаивает его взглядом. Взлетают по десятку в час с аэродрома за рекой трескучие самолетики, и к ним давно привыкли все олени леса, не разбегаются в ужасе, как бывало при первых полетах. Лежит олень, даже не провожая взглядом автомобили, к которым тоже привык за свои годы. Это сильный и рослый олень с шестнадцатиконечными рогами, переживший не одну трудную зиму. Его не раз видели, но не тронули звероловы: такие в своем лесу нужны. Его встречали охотники, но егерь не позволил стрелять по той же причине.

Не для одного из его ровесников и тех, кто помоложе или постарше, жестокий январь стал последним. Ему тоже пришлось туго, но он еще до глубокого снега и морозов по старой памяти пришел к знакомому бобровому пруду как раз к тому времени, когда домовитые звери съели осенний запас и вышли из норы, чтобы свалить новое дерево. Мягко, без удара и треска легла на снег прямая осина. Этого и дожидался изголодавшийся на сухих орешниковых прутиках рогач, Может, и пытались бобры защитить свое от неожиданного нахлебника, но трещал в лесу ночной мороз, и поспешили они домой, волоча за собой по ветке.

Откусывал, ломал олень ветки, усыпанные пушистыми, серыми почками, торопливо перемалывал их крепкими зубами, чтобы днем, подремывая на солнышке, пережевать все еще раз, наслаждаясь горечью и аптечным привкусом осины. Пробовал скоблить кору с толстых веток и ствола, но она так закаменела от мороза, что острые долота резцов только слегка царапали ее.

Бобры, повалив еще несколько осин, почему-то снова ушли в глухое подземное сидение, и олень, не надеясь больше на своих спасителей, догрыз все, что было можно, и пошел через кусты, пока не вышел на торную кабанью тропу, которая вывела его в старый бор. Тут под мачтовыми соснами после последнего снегопада, как зеленые кусты летом, лежали обломанные ветки с хвоей и шишками. На них удалось прожить несколько дней, но бродили здесь и другие олени, и не хватало на всех скудного корма. Да это и к лучшему, потому что не оленья еда сосновая хвоя. Наедаясь ее, не раз погибали, не дожив до весны, молодые и старые звери.

С неделю видели красавца-оленя лесорубы. Он выделялся среди других, собравшихся на вырубку, не только рогами, ростом и статью, но и особым, темным окрасом шерсти. Кроме него, здесь нашли спасение десятка полтора оленух и прошлогодних телят. Рабочие не спешили жечь в кострах ветки, оставляя их оленям, терпеливо, который раз, укладывали раскатанные ночью поленницы из зеленых осиновых кругляшей, уезжая вечером, сбрасывали с саней остатки сена.

Но в одну из ночей по санной дороге забежала на вырубку шестерка одичавших собак. Не было у этой случайной своры волчьей согласованности охоты, каждая кинулась за выбранной жертвой, и это спасло оленей. Они разбежались, но больше на то место не возвращались. Оставалось одно: идти к проезжей дороге, куда в прошлые зимы привозили сено, веники, жом и другой корм. Правда, сюда наведывались кабаны, но то были молодые звери, подсвинки, которые и табунком не решатся напасть на живого оленя. Но они не боялись оленей и не уходили, пока не наедались.

Держится под деревьями ночной мороз. Сверху не видно, как тело лежащего зверя сотрясают приступы дрожи. Не бегают в мороз, не скачут животные, чтобы согреться, а дрожат.

И дальше летит вертолет. В снеговую белизну глубоко и четко врезаны извивы лесных ключей. Вдоль берегов, как пятна от взрывов, кабанье рытво: раскидали полуметровый слежавшийся снег трудяги-звери, чтобы покопаться в мягкой земле ради вкусных корешков. Копались ночью, а на день легли «котлом» в гуще заснеженных сосен, куда уходит узкая, натоптанная тропа.

Черными колодами лежат на снегу лоси. А те, которые стоят, выглядят уродливо коротконогими. Олени тонут в снегу чуть ли не по брюхо. По следам видно, где лоси бродили, где олени, где кабаны. Лось широким шагом по любой целине шагает, и за ним сама собой вырастает глубокая борозда в снегу. Шаг у оленя короче, чем у лося, и его следы почаще. А кабан-коротышка всем корпусом пашет снег и боками выглаживает стенки тропы, как желоб.

Открытые места на займище, как стежками, прошиты лисьими нарысками: свозят сено с лугов, и лисы проверяют каждый стог, вылавливая лишенную защиты мышатву. Пока еще везде следы одиночек: не подошла пора семейной лисьей жизни.

Белой глыбой повисло на самой высокой, на самой могучей сосне бора гнездо последнего крылатого аристократа Усманского бора орла-могильника. Целый сугроб на вершине дерева-великана. Хозяева гнезда где-то за теплым морем, а тут живут только их соседи, пара старожилов-воронов. Вертолет вспугнул обоих с небольшой поляны, в углу которой чернело бесформенное пятно: для кого-то из крупных зверей слишком жестокой оказалась зима, взяв дань без очереди. Вместе с воронами взлетел с того пятна огромный по сравнению с черными птицами беркут. Давно уже повадились прилетать сюда зимой эти орлы, может быть даже из лесов Скандинавии. На таких крыльях нетрудно за день осмотреть весь лес и найти печальную жертву зимы. Вот так, не проливая крови, живут на легкой добыче могучие птицы, цари пернатого мира.

Над усманским лугом и без того небольшая скорость вертолета кажется еще меньше, пока какая-то крупная ширококрылая птица ракетой не проносится мимо. А на самом деле это встретился неторопливый зимняк, вылетевший на мышиную охоту. Вот она, высота птичьего полета зимой! Он мог бы и повыше взлететь, да незачем. С высоты, конечно, увидишь больше, да поймешь меньше, потому что ни полевка, ни мышь на снегу под солнцем сидеть не будут. Если и выскочит зверек наверх, то через несколько метров снова нырнет вниз. А день еще очень короток: его для охоты еле хватает.

На следующий день, такой же солнечный, тихий и ясный, уже рейсовый самолет показал мне ту же зиму и тот же лес со своей высоты. С той, на которой птицы только весной и летом летают. Совсем иначе выглядели и лес, и давшая ему название маленькая речка, и вся зима. Не разглядел я вчерашних следов, не увидел знакомого оленя, еле различимой черной ниточкой тянулся от реки ручей. Красиво, величественно — ничего не скажешь. Но на земле зима все-таки лучше!

Ополовнички

очью из-за какого-то недосмотра в погодной кухне зимы вырвался на свободу удалой восточный ветер и с утра пошел гулять по полям, лесам и речным долинам. Раскачиваются стволы, перекрещиваются на снегу голубые тени, шумит лес. Этот шум не похож на летний, в нем много стука и скрипа. Кряхтит разорванный морозобоинами старый ясень, сухая осина, повиснув в развилке соседнего дерева, ерзает в ней с тележным скрипом и взвизгиванием, надломленный черноклен попискивает, как слепой котенок, постукивают друг о друга мерзлые сучья, трепещут пересохшие, жесткие листья дуба. На самом верху, балансируя завернутым набок хвостом, сидит и стрекочет сорока, но ветер уносит ее голос с собой.

А в глубоком лесном овраге — царство первобытной тишины. Повисли на толстых ветках, на кустах снеговые шали, и любой звук, не рождая эха, тонет в заснеженных склонах. Здесь еще правит зима, хотя до того момента, когда чаши дня и ночи на весах времени уравновесят друг друга, не так уж далеко. И у лесных птиц, в первую очередь у самых малых, все больше свободных от поиска корма минут. Одни тратят их на пение, другие — на весенние птичьи игры, третьим уже пора подыскивать пару и место для гнезда, четвертым просто приятно посидеть на пригреве, наслаждаясь в полудреме забытым за долгую зиму теплом солнечных лучей.

В развилках кленовых ветвей подтаивают комочки снега, и по серой коре расплываются, сползая вниз, темные потеки. А в одном из комочков словно черная бусинка поблескивает искоркой-зайчиком. Не бусинка, а птичий глаз, не снежок, а белоголовый ополовничек — махонький, пушистый шарик с длиннющим хвостиком. Позволив с двух шагов вдоволь налюбоваться собой, птица, словно очнувшись от полузабытья, встрепенулась, негромко пискнула; короткое, сдержанное чириканье раздалось в ответ, и тотчас в густом переплетении ветвей, не обгоняя друг друга, замелькали длиннохвостые силуэты.

Перескакивая с прутика на прутик, с кустика на кустик, ополовнички исчезли на другой стороне оврага, не дав сосчитать, сколько их было. Кажется, не более десятка. Вся семья, неразлучная с прошлого лета, и, похоже, последние дни вместе. Весна разлучит их, чтобы создать новые пары, новые семьи, которые разлетятся в разные стороны.

Начинается семейная жизнь пары ополовничков с птичьих игр, похожих на шутливую погоню друг за другом в безлистных кронах деревьев. Ополовнички то повисают на месте, разделенные одной-двумя веточками, то начинают носиться с такой скоростью, делать такие неожиданные повороты, падения и взлеты, не задевая при этом ни крылом, ни хвостом ни единого прутика, что по сравнению с ними черные стрижи, которые летом так свободно реют в густой паутине проводов на городских улицах, кажутся неповоротливыми.

Игры ополовничков начинаются и обрываются внезапно, сменяясь отдыхом или поспешным поиском корма, но их участники уже не покидают друг друга. Никогда не приходилось встречать этих доверчивых и загадочных птиц ни большими стаями, как синиц, которые к весне собираются по нескольку сот вместе, кочуя к родным местам, ни в одиночку. И если попадался на глаза один ополовничек, то вскоре подлетал или подавал голос второй.

С этими славными птахами у меня знакомство в основном зимнее. Не раз приходилось наблюдать, как быстро осматривают ополовнички чуть не каждый прутик. А чем могут кормить зимой таких крошек живые и здоровые деревья дуба или березки-подростки, или престарелый вяз? Набравшись терпения, я внимательно осмотрел однажды сто веточек прошлогоднего прироста, не толще спички каждая, и нашел на них одну живую щитовку и в коконах шесть куколок крошечных, похожих на мелкую моль бабочек-мешочниц, четыре яичка тли и одного паучонка. Сосна куда щедрее к своим зимним пернатым друзьям: у нее почти на каждой веточке есть что-то годное в птичью пищу.

С толстых шершавых ветвей, с морщинистых и трещиноватых стволов коротеньким, короче, чем у всех других лесных птиц, клювиком много не возьмешь. В узенькую трещинку, под кору им не залезть, но зато, как щипчиками, удобно снимать с гладкой поверхности всякую приклеенную мелкоту, которую ничем иным не ухватить. Сытым ополовничкам не страшен холод: одеты теплее многих других зимующих птиц. Но зато для них не только гололед, а даже иней и слабенькая изморозь на деревьях почти катастрофа: ничего не увидеть на тонкой веточке, облепленной игольчатыми кристаллами льда. Радующая нас лесная красота — беда для ополовничков.

У ополовничков пропорции крыльев и хвоста удивительно сходны с сорочьими. И так же, как сороке, длинный узкий руль позволяет со скоростью пикировать с большой высоты, на которую их заставляет подниматься опасность нападения врага номер один — перепелятника. Стремительно и круто поднимаются они за пределы видимости, когда приходится перелетать из одного леса в другой над чистым лугом или полем.

У птенцов большинства птиц перья крыльев растут быстрее хвостовых, и даже из просторных гнезд они вылетают куцыми или почти куцыми «полухвостиками». Хвосты дорастают до нормы уже потом. А у ополовничков в их тесном и всегда переполненном закрытом гнезде хвосты ко времени вылета вырастают почти такой же длины, как у родителей, но только бывают замяты у кого направо, у кого налево и распрямляются уже потом.

Ополовнички независимы, не ищут чужой компании, защиты или покровительства. Случай нередко сводит их со стайками синиц, но уже через несколько минут каждая следует своим путем. Долгие зимы скитаний по чужим краям ополовнички переживают почти без потерь. Ночами прячутся всей семьей под обрывчиками, в корнях больших выворотней, где сидят щека к щеке и где никому не придет в голову искать их. Все вместе весят едва больше ста граммов, и их выдерживает даже тонкий корешок.

Но, пожалуй, самое трогательное впечатление оставляет совместная постройка парой гнезда. Вместе летят птицы за материалом, вместе возвращаются, и пока одна прилаживает то, что принесла в клюве, другая терпеливо сидит рядом, держа свою ношу. Потом они снова улетают вместе. Щеглы или дрозды-рябинники в дни строительства гнезда тоже неразлучны, но у них самец только сопровождает самку, сам ничего не беря в клюв. У ополовничков все, от основания до окончательной отделки, делается обеими птицами с одинаковым усердием и старанием, и гнездо у них получается ладное, прочное, теплое. Оно кажется не сплетенным, а слепленным или свалянным из пушинок, кусочков лишайников и паутины, а внутри выстлано перышками. Это одна из наиболее совершенных птичьих построек. Ее строительство занимает до двух недель непрерывной работы, за время которой маленьких мастеров не удается увидеть порознь.

Зимой вся жизнь ополовничков на виду, но как только пара выбирает место для гнезда, становятся они самыми незаметными обитателями верхних этажей леса. До вылета птенцов даже голосом не выдадут они своего присутствия, и никто никогда не слышал их весенней песни. Видимо, для всех случаев жизни вполне достаточно им тех немногих тихих звуков, которыми родители обмениваются друг с другом, с птенцами, а потом и птенцы между собой. Служат те звуки только для того, чтобы не потерять друг друга в лесу и предупредить своих об опасности.

Свист невидимки

последнего месяца зимы в запасе не только вьюги, ветры да морозы. Нет-нет, и выдастся денек, в котором столько красоты, света и торжественности, что быстро забываются все минувшие злодейства зимы, будто их и не было вовсе.

Около полудня вместо обещанной метели повалил густой и мягкий снег. И без того тихий, совсем сник ветер, и было видно, как вокруг концов черных вороньих крыльев закручиваются маленькие вихри снежинок. Возникло предчувствие, что в оставшиеся дни зимы такой снегопад больше не повторится, и захотелось, оставив дела, уйти в лес и дотемна смотреть, как плотнеет на деревьях белое кружево, как исчезают звериные следы и тонут в снегу последние пни.

Снег сыпал и сыпал, не редея и не густея. Пушистые снежинки были одна к одной, как отсеянные. Казалось, что их падение не прекратится, пока последние клочки серых туч не станут белым снегом. Наверное, так и получилось, потому что предрассветные звезды слабо замерцали сквозь редеющую пелену, а утренняя заря разгорелась уже на совсем чистом небе.

Недвижим стоял завороженный лес. Пригнулись под белой тяжестью кусты лещины и черноклена, непомерно потолстели хрупкие ветки осин, подтянулись и словно расступились раскидистые сосны под снеговыми пуховиками золотисто-розового цвета. В неподвижном утреннем воздухе вспыхивали и гасли морозные искры. Да вокруг того дерева, на котором работал дятел, сверкала снежная пыль. И нигде больше ни звука, ни движения.

Тишина и неподвижность обманчиво обещали, что снежному царству не будет конца. Однако на третьем после солнцеворота месяце уже никакой снег не может сопротивляться теплу полуденных лучей. Подтаивали на сосновой темной хвое снеговые хлопья, превращаясь в стылом воздухе в прозрачные льдинки. Распрямлялись зеленые лапки, соскальзывали с них тонкие ледяные пластинки, задевая за нижние ветки, падали вниз, чуть позванивая, и явственный, но едва уловимый слухом хрустальный звон стоял в сосняке.

Внезапно возник еще один звук — высокий, тихий свист на одной ноте. Он был настолько слабый, что терялся в позванивании бесчисленных льдинок, которые падали все чаще, и невозможно было уловить, откуда исходит он. В лесу зимой так свистит одна птица — молчаливая, незаметная невидимка-пищуха. В степном Заволжье, в Казахстане живет зверек с таким же названием, но у четвероногого свистуна при малом росте голос такой силы, что его пугаются собаки.

Один из самых постоянных и вместе с тем один из самых незаметных жителей наших лесов, маленькая, тихая пищуха никуда из родных мест на зиму не улетает. Я никогда еще не видел эту самую лесную из лесных птиц ни на земле, ни на кустах, ни на тонких ветках деревьев. Жизненное пространство пищухи — стволы. И может быть, она единственная, которая не знает, как выглядит ее местообитание, ее лес сверху, с высоты птичьего полета. Жизнь пищухи — движение вверх, хотя в этом движении она никогда не поднимается выше деревьев родного леса.

Закончив беглый осмотр одного ствола и обследовав примерно десятую часть его поверхности, пищуха никогда не повторяет своего пути, никогда не осматривает кору даже на другой стороне того же дерева. Доскакав до нижних ветвей, она падает к подножию одного из соседних стволов и быстрыми скачками поднимается вверх, внимательно приглядываясь ко всем щелям, трещинкам, морщинкам коры и мгновенно доставая оттуда паучат, щитовок, яички тлей. Опираясь на жесткий хвост, птица скачет по стволу легче таких древолазов, как поползень и дятел. Так легки и быстры ее скачки, что создается впечатление, будто магнит притягивает маленькую фигурку, не давая ей оторваться от поверхности коры. Но магнита нет, а движения ног глазом не уловить, вот и кажется, что хвостом отталкивается маленькая птица.

За три-четыре минуты пищуха достигает кроны дерева, поднимаясь на высоту десять-пятнадцать метров. Выше начинается гладкая, без морщин кора, которая не интересует птицу, да и скакать по ней труднее, хотя тонкие пальцы пищухи настолько цепки, что могут держать ее даже на гладкой поверхности бетонного столба, за которую не уцепиться и поползню. Ствол за стволом, ствол за стволом — это полтора-два километра вертикали в короткий зимний день не на крыльях, а на ногах. Крылья для того, чтобы спускаться вниз, а вверх только на ногах, пять тысяч прыжков. В пору кормления выводка путь удваивается по времени и утраивается по длине. Ведь добычу свою пищухи ни на лету не ловят, ни с листьев, ни с травы, ни с земли не собирают. И летом их владениями остаются стволы.

Слеткам пищухи нужны не столько сильные крылья, сколько цепкие ноги, поэтому родители начинают тренировать их за несколько дней до того момента, когда выводок покинет гнездо. Тренировки продолжаются от зари до зари и участвуют в них все шесть-семь близнецов.

Но чтобы понятно было, что за тренировка может быть в тесном гнезде, сначала надо рассказать, где и какое строит его пищуха. В лесу, в котором нет больных деревьев, дятлам, например, дупла выдолбить негде. Пищухе для гнезда нужно не больное, а только сухое дерево, от которого кора отставать начала, потому что строит эта птица гнездо между стволом и лоскутом коры, чтобы вход и выход из него были с двух сторон. Щель порой так узка, что в нее ладонь не втиснешь, но зато гнездо спрятано и от дождя, и от ветра, и от ястребиного глаза.

В основание постройки кладет короткие, тонкие, еще не потерявшие упругости веточки, затискивая их, насколько силенка позволяет, между стволом и лоскутом коры. Этот фундамент не даст гнезду сползти вниз или упасть совсем, если корье отстанет еще немного. Поверх грубого помоста сооружает мягкий и теплый лоточек из нежного, размочаленного лыка. И больше ничего. Пробовал я подбрасывать к дереву птичьи перья разного сорта, но ни одного из них не находил потом в гнезде пищухи. Другие птицы прилетали и выбирали на свой вкус пушинки и перышки, пищуха словно и не видела этой разноцветной россыпи. Оленью и собачью шерсть предлагал — тоже ничего не взяла, ни волоска.

Правда, от соседа-дятла сухая кора не защищает. В сырые и холодные весны этот сосед, пожалуй, единственный враг пищухи. Не кто иной, как он грабит маленьких лесных птиц с беспощадностью вороны, и не помогают никакие протесты. Спасает маленьких древолазов то, что дятлов весной и летом не интересует и не привлекает дерево, с которого начинает отваливаться кора. Поэтому выводок чаще всего доживает в гнезде до вылета.

Маленьких птенцов пищухи кормят в гнезде. Когда птенцы покроются пером, способ кормления изменяется. Отец или мать, держа в клюве комара, паучка, проскакивает мимо птенцов под самый верх щели, поворачивается там вниз головой, а самый голодный из близнецов одним прыжком подскакивает родителю навстречу, коготками цепляется за стенку, получает свою порцию и соскакивает обратно в гнездо. За каждой козявкой, будь это тощая моль или толстая гусеница — подпрыгни. Сидеть будешь больше — получишь меньше. В итоге все сыты, никто не обделен, никто больше брата не урвал. Едва вздремнул, как есть хочется снова, и приходится подпрыгивать опять. Эдак подпрыгнет каждый раз сорок-пятьдесят за день, чем не тренировка в лазанье! Выпорхнув из дома, слетки довольно уверенно взбираются по шершавой коре, но на первых порах все-таки устают быстро и часто засыпают, не дождавшись своей порции.

В гнезде птенцы потихоньку попискивают, как будто переговариваются, и, значит, знают голоса друг друга; родители тоже узнают их по голосам. Покинув гнездо, слетки не возвращаются назад и заявляют о себе, где кто находится, тем же писком. Друг друга в одно место скликают так же, когда им становится прохладно. Тогда они собираются вместе, одной кучкой, которая выглядит на стволе как невысокий сероватый нарост.

Возможно, что пищуха одна из самых близоруких птиц в мире. Свою добычу она разыскивает только ползком, и глаза у нее очень малы, даже для ее небольшого роста. Может быть, из-за этого она кажется самой непугливой и доверчивой лесной птицей.

Не от одиночества свистит зимой маленькая птица-древолаз. Это призыв. Если не скрипеть снегом и затаить дыхание, то по ответному еле слышному свисту-писку можно найти в мартовском лесу вторую пищуху, которая занята тем же внимательным поиском. На несколько минут та или иная птица может очутиться в кочевой компании синиц, но когда они полетят дальше, пищуха останется там, где была до встречи.

В паре двух птиц не различить. И он и она в одинаковом платье. Только складная песенка, которую самец запевает в предвесенние дни, позволяет сказать, что это уже птичья семья, а не случайная встреча двух соплеменников. Звучная и торопливая песенка немного похожа на зябликовую, поэтому весной, когда лес полон зябликов с их песнями, послушать пищуху непросто. К тому же певец исполняет ее не на лету и не на ветке, а на стволе, и звучит она по-разному, смотря с какой стороны он находится. В пору пения скор он и проворен, и уследить за ним трудно: только увидел и тут же потерял снова. Так что по голосу пищуху легче зимой в лесу обнаружить. Весной теряется ее пение в многоголосье. Летом несколько дней можно следить за выводком. А потом словно исчезают все до глубокой осени.

Зимние пересмешники

конце февраля, в тихие ясные дни, когда ладонь уже ощущает тепло нагретых стволов сосен, у соек приходит пора подыскивать пару и создавать семью. Еще никто не заявлял прав на владение гнездовой территорией. Открытая неприязнь друг к другу, ссоры и драки между самцами исключены. Искусство полета показать негде, да и не настолько высоко оно. Громким криком не удивишь. Остается заслужить благосклонность чем-то приятным, и ради единственной слушательницы в лесу устраивается настоящий концерт. А уж на том концерте кто во что горазд.

В ее небольшом певческом окружении есть и настоящие таланты, которые могут покорить самых придирчивых знатоков птичьего пения, есть и робкие новички, у которых кроме непонятного щебетания, шипения и взвизгивания ничего нет. Соек природа одарила не только пестрым нарядом, но и талантом пересмешничества. И каждый поет то, что понравилось ему самому и чем он рассчитывает произвести впечатление, вплоть до совершенно невероятного и несуществующего в окружающей природе смешения звуков.

Поющий самец выглядит комично головастым, потому что перья на голове у него стоят почти торчком. В эти минуты он настолько занят ухаживанием, что теряет обычную осторожность и позволяет смотреть на себя вблизи. Видно, как трепещет перо на горле, а до слуха долетает однотонное мурлыканье с ритмичным позвякиванием чайной ложечки о край тонкого стакана, шепелявое причмокивание с протяжным мяуканьем и что-то вовсе неузнаваемое. Поет, как и многие пересмешники, вполголоса и даже тише, чтобы, наверное, не сфальшивить.

Иногда произношение чужого может быть безукоризненным, и тогда сойка орет в полный голос, с изумительной точностью, хотя и не к месту, не к случаю повторяя других птиц. Однажды мглистым осенним утром услышал я, как в отсыревшем за ночь сосняке кричал домовый сыч. Настолько натуральным и неподдельным был сычиный вопль, что не вызывал сомнений. Правда, место было неподходящее для сыча, да и светло все-таки. Но когда оттуда же сверху гаркнул рассерженный индюк, все стало понятным: какая-то бродячая сойка вспоминала соседей. Другая приводила всю округу в смятение голосом ястреба-тетеревятника, но тут же портила впечатление собственным криком. Третья любила мяукать по-кошачьи, сидя на дереве против крыльца кордона. Но как только на крылечке появлялся кот, она прекращала мяуканье и, перескакивая с ветки на ветку, поднималась повыше.

Если внимательно вслушаться в пение сойки, можно заметить в нем много незнакомых «музыкальных фраз». Значит, сойка не только подражатель, но и импровизатор. И неизвестно, чего в ней больше. Птицу эту чаще знают не как искусного пересмешника, а как обладательницу очень громкого и неприятного голоса. Услышав впервые, как пара птиц перекликается в лесу, можно подумать, что там кого-то живьем разрывают на части.

В разгар весны и в начале лета сойки поют на своих гнездовых участках. В это время, когда другие песни наполняют лес, сойкина мешанина звуков уже не доставляет удовольствия. Однако и тогда я не упускаю возможности послушать зимнего пересмешника, чтобы узнать в его бормотании знакомые звуки и когда-нибудь окончательно выяснить вкусы и способности этой жизнерадостной птицы.

Видимо, есть у пересмешников — и рядовых и талантливых — правило: складывать собственную песню из того, что услышал сам, не допуская заимствования у своих. Поэтому у молодых самцов-первогодков очень мало хороших птичьих голосов. Летом они начинают познавать мир, когда время песен уже кончилось и в лесу, кроме последних зябликов и теньковок, слушать некого. Осенью только дятлы стучат в сосняках да корольки попискивают. К тому же и у соек сентябрь и октябрь — рабочие месяцы. Зимой около кордона живятся, слыша каждый день, как просится домой озябший кот, как объявляет о снесенном яйце курица и возвещает полдень петух, как блеют овцы, как пилят дрова, тявкает собачонка, тарахтит старый тракторишко. И, конечно, чем старше самец, тем «набористей» его песня, тем больше шансов на успех, и он раньше своих соперников обзаводится семьей на новый сезон.

Среди сотни близких и дальних родственников воронов, разлетевшихся по всему свету, сойка, может быть, самая красивая. Под светлыми глазами густые черные «усы». Спина такого цвета, какой только несколько мгновений бывает на низких, рассветных облаках: уже не серый, но еще и не розовый. Поближе к хвосту перо чисто-белое, и, когда птица взмахивает крыльями, это белое, яркое пятно вспыхивает в сумраке леса как сигнал: «Внимание!». Перья крыльев черные, но в каждом крыле есть по одному темно-каштановому. А самое замечательное украшение сойки — на сгибе крыла: несколько расписных перышек в блестящую черную и синюю полоску. Посмотреть такое перышко на просвет — оно окажется однотонно-серым. Синева и блеск, как и розовое свечение жемчуга, как радуга мыльного пузыря, проявляются лишь в отраженном свете. Длинные перья на голове у раздраженной или удивленной птицы поднимаются наподобие хохла.

Стихия сойки — лес. С опаской, оглядываясь по сторонам, летят сойки весной и осенью над открытыми местами от одного лесного острова к другому. Но зато в лесу сойка ловка и совсем не пуглива. Свечой может взлететь с земли вдоль ствола. Деревья обшаривает на синичий манер, заглядывая в каждую трещинку коры, отрывая нашлепки лишайников, теребя сухой лист. Как и синица, ходить и бегать не умеет, а только скачет. Это придает красивой птице какую-то легкомысленность: раз шага нет, нет и солидности.

Сойку часто обвиняют в разорении гнезд лесных птиц. Да, водится за ней это, хотя такого профессионализма, как у вороны, нет. В Каменной степи я был свидетелем того, как целая стая пролетных соек раскричалась дурными голосами около оставленного без присмотра гнезда ушастой совы, но не тронула ни одного из лежавших в нем белых яиц.

Самое хлопотное время у соек — конец сентября и октябрь. Птицы собирают желуди. Будут зимовать или не будут — все равно каждая старается собрать и спрятать побольше. В урожайные годы птицы только таскают желуди из дубравы в сосняки, а если нет желудей, мыкаются по всему лесу в отчаянии и сколько-то все-таки находят. Запаса этого надолго не хватает, да на него никто и не рассчитывает. Если среди зимы у сойки вдруг появляется возможность достать где-то несколько желудей, она уже не прячет их, а тут же принимается есть. Сойка добывает их обычно там, где ночью рылись кабаны или олени, и всегда находит что-то для себя.

Сойка одета теплее, чем грач, галка, сорока, ворона, но зимовать остается далеко не каждая. Те немногие, которые решаются на это, далеко от кордонов, от дворов лесных поселков не отлетают, приживаются на городских окраинах, где всегда найдется чем поживиться. Сначала робкие, боязливые, они привыкают понемногу и, глядя на птичью мелочь, начинают брать свою долю из кормушек. А кое-какие, проникнувшись за зиму доверием к человеку, становятся постоянными обитателями городских парков и садов.

На исходе зимы в лесу много света и тишины. Когда деревья стоят в снеговом убранстве или в тонком кружеве изморози, тишина подчеркивает торжественность зимнего покоя в королевстве дикой природы. Но под теплым мартовским солнцем лесу уже мало немой красоты, ему нужны голоса грядущей весны, и барабанная дробь дятлов, удалой посвист поползней, мяуканье и щебетанье соек словно ускоряют ее возвращение.

СОДЕРЖАНИЕ

Вместо предисловия 3

От автора 6

Первоцветы 8

Зарянка 13

Неутомимые труженики 18

Седой барабанщик 21

Вертишейка 25

Гнездо кабана 33

Певчий дрозд 37

Веретеница 42

Лисички у лисьей норы 47

Жаворонки поют ночью 52

Хозяева Кочетова лога 56

Лесной конек 68

Иволга 72

Чесночница 78

Козодой 84

Совята 94

Чудо-гриб 98

Орлы-карлики 102

Крикливые дети 113

Серая жаба 117

На вересковой поляне 120

Барсук 124

Лесная соня 129

Серые шмели 134

Неясыть 139

Кленовый листопад 148

Лесной кормилец 154

Грибная семья 157

Олени 161

Бобры 165

Дом дятла 169

Куница 172

Лесной санитар 178

В подснежных лабиринтах 181

Смотритель зимнего леса 184

Зимний лес с высоты птичьего полета 190

Ополовнички 195

Свист невидимки 200

Зимние пересмешники 206

Content

Семаго Леонид Леонидович Зеленая книга леса

Л.Семаго

Зеленая книга леса