Илона Волынская, Кирилл Кащеев

Актеры на мушке

Gute Mädchen kommen in den Himmel, bose überall hin.

Ute Erhardt[1]

Пролог

Ночная погоня

Желтый свет фар несся по черному асфальту дороги. Легко проскальзывая над ямами и колдобинами, конусы света летели все дальше, все быстрее, словно рассчитывая удрать от гонящейся за ними здоровенной фуры с прицепом. Но рычащая, как динозавр, фура ломилась следом, рассекая лобовым стеклом еще горячий после раскаленного дня, пропахший пылью воздух, и свет снова мчался все вперед и вперед…

В кабине фуры, пропитанной жарой, запахами бензина и пота до такой степени, что даже ночная прохлада не могла разогнать застоявшиеся запахи, сидели двое.

– За нами они едут! – высовывая круглую, как футбольный мяч, коротко стриженную башку в окошко, прокричал подпрыгивающий на пассажирском сиденье здоровяк. – А ты говоришь: случайность, случайность! – В его голосе звучали истерично-визгливые нотки, плохо совместимые с пудовыми кулачищами и накачанным бычьим загривком.

Водитель – мелкий, худой и жилистый, похожий на злого шершня, – бросил обеспокоенный взгляд в зеркальце бокового вида. Метрах в ста позади фуры, не приближаясь, но и не удаляясь, светились чьи-то фары.

– Сдали-и-и нас! – взвыл здоровяк и затряс вислыми, как у бульдога, щеками.

– Заткнись, придурок! – заорал водила. – Послал же бог напарничка! Если б сдали, нас бы уже давно менты караулили! Забыл, что у нас в прицепе? – Щуплый снова поглядел в боковое зеркальце – свет фар прыгал над дорогой позади них далеко, но неотвязно. – Едут себе и едут, дорога общая! – сказал он, но в голосе прозвучали неуверенные нотки.

– А чего ночью? – прохныкал здоровяк, мгновенно уловивший эту неуверенность.

– Потому что Крым! – снова рявкнул щуплый. – Жара днем такая, что шкура слазит! Умные люди вообще по ночи едут, чтоб утром уже на пляже кукурузу трескать!

– А ты вот прибавь скорость, прибавь! Вот увидишь! Прибавь, прибавь! – визгливым тоном скандальной жены потребовал здоровяк.

Щуплый демонстративно передернул плечами, но послушался. Тяжелая фура глухо рыкнула, выпуская из выхлопной трубы струю черного дыма, и с торжествующим ревом рванула вперед.

Огни позади мигнули, начали стремительно отдалятся и наконец пропали совсем.

– Ну вот, захотели – и оторвались, а ты боялся… Такой здоровый, а такой трусливый! – протянул водила, старательно скрывая за насмешкой нахлынувшее облегчение.

Над темной дорогой всплыл призрачный золотистый свет… а потом зловещие круглые глаза фар вынырнули из глубины ночи, рванули вперед… и снова зависли в ста метрах позади. Точно заняли свое законное место.

– Видел? – взвизгнул здоровяк.

– А ну, пристегнись! – рявкнул водила. – Не фиг тут всяким за нами кататься… – пробормотал он, утапливая педаль газа в пол. Мелко вибрируя, словно ей передалась нервозность седоков, фура неслась вперед, наматывая на громадные колеса километры старой дороги.

Огни фар снова на мгновение отдалились – и тут же вернулись обратно, как притянутые на невидимой веревке. Пару раз моргнули, будто издеваясь.

– Ах вы так? Л-ладно… Посмотрим… – сквозь зубы процедил щуплый. Стрелка спидометра медленно заползла за красную черту и неуклонно ползла дальше.

Рвущийся в кабину ветер превратился в ураган. Мелькающая за окном плоская, как стол, обожженная дневным солнцем равнина превратилась в размытые завихрения тьмы. Фура летела сквозь ночь.

– Ты что делаешь? Перевернемся! – болтаясь на ремне безопасности, как куль с мукой, истошно завопил здоровяк.

– Ничё… – хищно припадая к баранке, процедил щуплый.

Рыскающие по дороге фары выхватили из мрака здоровенную, как Великий Каньон, колдобину. Они заорали разом – водила, здоровяк и, кажется, фура тоже.

Фура взлетела в воздух, словно над дорогой возникла зона невесомости…

– И-и-и-и! – Под тонкий поросячий визг здоровяка машина перемахнула колдобину. Колеса шарахнулись об асфальт, водилу и здоровяка подбросило на сиденьях, приложив макушками об потолок кабины, челюсти звучно щелкнули.

Фары преследователей снова дернулись и отдалились.

– Вот так вас! – торжествующе расхохотался водила и, высунувшись в окно, продемонстрировал тающим позади желтым огням неприлично оттопыренный средний палец.

– Дзинь! – Зеркальце бокового вида разлетелось вдребезги.

– А-а-а! – заорал водитель, глядя на свой кровоточащий палец. – Да они ж стреляют! Стреляют они в нас!

– Спереди! – от нового вопля здоровяка задрожала кабина… и в лобовом стекле вдруг возник квадратный зад неторопливо чухающего впереди автобуса. Здоровяк вцепился в руль.

– А-а-а! – теперь уже орали оба – здоровяк и щуплый.

Чиркнув фарой по кузову автобуса, фура проскочила мимо. Что-то оторвалось с металлическим лязгом, грохотнуло под колесами, ударилось в днище и унеслось назад… Фура мчалась дальше – в смутном свете ночных лампочек здоровяк успел разглядеть перекошенные от ужаса лица пассажиров автобуса. Болтающийся сзади прицеп медленно поплыл к обочине… С хрустом врезался в низенькое ограждение… И поплыл обратно.

Раздался дикий визг протекторов – водитель автобуса отчаянно тормозил… Удар металла о металл…

Бешено матерясь, водила закрутил баранку, выравнивая фуру на дороге. Прицеп рыскнул вправо… влево… и наконец выровнялся. Не сговариваясь, здоровяк и водила высунулись в окна. Темной громадой автобус застыл поперек шоссе, лишь видно было, как сквозь распахнутые двери прыгают смутные фигуры, бросаясь прочь к обочине.

– Вот и хорошо, – дрожащим голосом сказал водила. – Мимо него эти точно не проедут…

Золотой ореол окутал вставший посреди дороги автобус – вспыхнула фара. Сперва одна, точно из-за автобуса выглянул злобный, ищущий глаз.

– Они не смогут проехать, не протиснутся! – как заклинание, забормотал водитель.

Заскрежетал металл, фары преследователей сдвинулись вбок, словно пылающие глаза дракона пронеслись мимо автобуса – издалека послышались испуганные крики, – и полетели над шоссе, стремительно сокращая расстояние между собой и фурой. Огни раздвоились – теперь их было уже не два, а четыре. И они настигали! Вот они уже светят у самого прицепа… Вот вильнули…

Казалось, что постепенно появляющаяся в поле зрения машина движется неспешно, с неторопливой самоуверенностью. Она была длинной и узкой, как акула, и темной настолько, что растворялась в черноте ночи, только чуть отблескивали полированные борта. С другой стороны грузовика выдвигалась вторая, точно такая же обтекаемая тьма на колесах… Стекло медленно поползло вниз… Из приоткрывшегося окна на водителя глядело оружейное дуло!

Фура отчаянно вырвалась вперед. Раздался глухой хлопок, и пуля цвиркнула об угол кабины. Машина дернулась, как огретая кнутом лошадь, и помчалась, отрываясь от жутких преследователей.

– Уйдем! Уйдем, уйдем! – орал водила, давя на педаль газа. Ревя и захлебываясь, фура неслась вперед, и черные машины мчались за ней, но не успевали, не успевали, фура отрывалась… отрывалась…

Заливая шоссе безжалостным светом, вспыхнули прожекторы. Остановившимися глазами водила уставился сквозь лобовое стекло на выстроившиеся вдоль дороги ладные броневички в камуфляжном окрасе, на суетящихся вокруг людей… и на выложенные поперек дороги «ежи» с торчащими вверх шипами. Дальше «уловитель» – выставленные под углом бочки с водой, в них стукнется потерявшая скорость фура… чтоб черные машины получили ее целенькой! Вместе с грузом!

– Врешь, не возьмешь! – заорал водила – и крутанул руль.

Перед лобовым стеклом промелькнули пылающие прожекторы, грузовики…

– Бах! – Морда фуры врезалась в низенькое черно-белое заграждение вдоль трассы…

– Крак! – Заграждение разломилось, выгибаясь зазубренными краями рваного металла.

Прицеп вильнул, разгоняя заметавшихся людей. Под аккомпанемент скрежета, грохота и криков фура вывалилась с дороги и поскакала по степи, вздымая за собой шлейф сухой степной пыли.

Из клубящейся пылевой завесы вынырнули акульи морды черных автомобилей. Темное стекло снова начало опускаться.

– Держи баранку! – опять заорал водила. – Держи, говорю, ты, студень поросячий! – Он схватил здоровяка за руку и прижал его пальцы к рулю. Нырнул под сиденье… и вытащил небольшой, пахнущий смазкой ящик.

– Это что? – завопил здоровяк.

– А это я в прицепе позаимствовал, когда груз проверял! – захохотал водила и достал короткий тупорылый автомат.

– Ты псих! Псих! – завопил здоровяк и дернул дверцу, явно собираясь выпрыгнуть на ходу. Под ногами с невероятной скоростью разворачивалась черная каменистая земля. Мгновенно передумавший здоровяк, отчаянно визжа, повис на ремне безопасности.

– Получай! – Выставив автомат в окно, водила полоснул очередью по черной машине.

Автомат сухо щелкнул раз, другой… и замолк.

– А, гады! – заорал водитель и с размаху швырнул бесполезное оружие в преследователей. Автомат звонко ударился о борт и улетел во тьму.

– Вжау-у-у! – словно в обмен из мрака вылетело что-то вроде маленькой пылающей ракеты – и с чмоканьем впилось в переднее колесо. Толстая резина вспыхнула, словно на нее пролился бензин.

– Вжау-у-у! Вжау-у-у! Вжау-у-у! – теперь горели уже все четыре колеса. В багряных отсветах пламени фура на пылающих колесах катила по степи, теряя скорость…

– Гады! Какие же гады! – терзая педаль газа, бормотал водила. Здоровяк вопил.

Вертящийся шар пламени, в который превратилось колесо, ухнул в яму, и кабина начала медленно и плавно заваливаться на бок. Неожиданно вознесшийся вверх здоровяк заорал еще сильнее, рванулся и вывалился в хлопающую дверцу, пролетев совсем рядом с пылающим колесом. Заорал, ухнул на землю и принялся кататься, сбивая пламя со штанов.

Словно рождаясь из самой тьмы, пылающую фуру неторопливо окружали фигуры в черном.

Шипя от боли и матерясь, водитель выбрался из кабины, соскользнул по борту, тяжело плюхнулся во взбаламученную пыль. В отсветах догорающей резины было видно, как черные фигуры придвигаются все ближе, ближе…

Под ударом приклада отвалился замок прицепа, кто-то из «черных» распахнул дверцы, оглядывая плотные штабеля ящиков. Сухо треснула взломанная крышка – и на потрескавшуюся от жары землю, как переспелые ягоды, посыпались выпадающие из ящиков патроны.

Водитель фуры задрал голову к звездному южному небу – но увидел только нависающую над ним черную фигуру и мрачные глаза, блестящие в прорезях натянутой на голову маски.

И тогда водила глухо и безнадежно завыл, как попавший в капкан волк.

* * *

За много сотен километров от ночной дороги и крымской степи, в хмуром большом городе темная машина выехала на мост. Машина остановилась у парапета, и двое небритых парней, похожих на арабских террористов, какими тех показывают в кино, выволокли с заднего сиденья отчаянно сопротивляющегося человека.

– Не надо, ребята, не надо, пожалуйста, не надо! – задыхающимся шепотом бормотал человек. – Ну за что? За что?

– За язык длинный! – хмуро буркнул один из конвоиров.

– Я не хотел! – в полный голос закричал человек. – Честное слово, не хотел я никого сдавать! Меня заставили, правда-правда, заставили! Не надо, ну не нада-а… – Но тут он почувствовал, как его поднимают в воздух…

Ухватив своего пленника за руки, за ноги, конвоиры с размаху швырнули его через парапет.

– А-а-а! – Тело понеслось вниз… и рухнуло в реку, вздымая столб брызг.

* * *

Еще дальше, совсем-совсем далеко, в тихом, невозмутимо-сонном городке, где колеса элегантных автомобилей деликатно шуршат по старинной брусчатой мостовой, а холеные кошки бродят по островерхим черепичным крышам, совсем другой человек, нервно сжимая и разжимая пальцы, склонился над клавиатурой компьютера.

На экране сами собой возникали слова:

«Неудачное начало – груз потерян».

Почему-то даже при взгляде на эти черные буквы человеку казалось, что с мерцающего в темноте монитора дохнуло запахом раскаленного песка – и смерти.

Человек еще раз стиснул пальцы в кулаки, разжал снова, вздохнул и торопливо отстучал в ответ:

«Нас предали. Виновный найден. Больше не повторится».

После крохотной паузы по экрану опять побежали строчки:

«Теперь власти настороже. Вы не сможете провезти новую партию. Не удастся осуществить задуманное. Мы очень, очень недовольны».

Человек у клавиатуры вытер заливающий лицо холодный пот, еще поиграл пальцами и наконец настучал:

«Все предусмотрено заранее. Вводим в действие план «Б». Больше проколов не будет».

И замер в мучительном ожидании.

Теперь пауза была дольше. Наконец появились слова:

«Под вашу ответственность».

Человек у клавиатуры шумно выдохнул и бурно задышал, как будто только что бежал стометровку.

Строчка на экране разворачивалась дальше:

«Но помните! Во что бы то ни стало эти дети должны умереть! Повторяем – дети должны умереть!»

Глава 1

«Алые паруса» и Душка-Череп

Детишки дружно повесились.

Подглядывающих в щелку в дверях мамаш также дружно перекосило: вот кончится и наверняка начнется! Хоровое пение на любимый мотив: «За те деньги, что мы платим, наши детки могли бы и не висеть!»

Хотя я тут при чем? Не хотите висеть – идите вышивать крестиком! Но ляпнуть такое мамашкам – ни-ни, упаси бог! Каждый из развешанных вдоль стенки мелких – это не просто болтающийся мешок младенческой дури, это, между прочим, сто баксов в месяц! И если хоть один из них уйдет – повесят уже меня, причем не пяткой за станок, а веревкой за шею. А потому я буду перед мамашками лепетать и оправдываться, как будто я эти станки такими высоченными делаю!

Эй, спокойно! Не надо пугаться, я вовсе не маньячка какая! Что, не понимаете, о чем я говорю? Объясняю. Видите, вдоль стенок перекладины тянутся? Это и есть станок – не тот, на котором ткут или там точат, а тот, у которого экзерсисы делают. Ну, упражнения, упражнения! Присесть – коленки согнуты, спинка ровненькая, ручки в стороны – прогнуться, ножку вперед, ножку назад, растяжечка…

– Потянулись-потянулись-потянулись! Тянем носочек, тянем, пяточку держим, Петенька, солнышко мое, не надо лениться, тяни ножку, а то танцевать не сможешь, мамочка расстроится…

Голос у меня ласковый-ласковый, как у людоедки перед ужином. Зато мелкие сразу перестают филонить, изо всех сил вцепившись ручонками в станок, начинают задирать пятку на нижнюю перекладину. А роста не хватает – что вы хотите, младшая группа! Если кто и достает – тут же повисает и болтается на перекладине, как сосиска на ветру. И не говорите мне, что такого не бывает, я это зрелище наблюдаю по два раза в неделю с трех до четырех!

Кстати, красавица посреди зала – это я. А что, скажете, не красавица? Фигурка у меня клевая – с четырех лет танцы и акробатика, какая еще она может быть? И мордочка очень даже ничего, хотя при хорошей фигуре лицо – не главное, лицо, его и нарисовать можно (повседневный и сценический грим, раз в неделю, с пяти до шести). А еще я классно двигаюсь. Кстати, насчет движения…

– Построились по квадратам! Отрабатываем танец лягушат из «Дюймовочки»! – Я похлопала в ладоши, и мелкие разбежались по местам. – Из первой позиции… И-и… Раз-два-три, раз, раз-два… Работаем-работаем, вы лягушата или жабы пузатые? Не ленимся, вам на сцену выходить…

Ну, это я так, для порядка, на самом деле мне сегодня повезло, мои мелкие в рабочем настроении, заниматься укротительством почти не пришлось. Пробовали справиться с толпой разбушевавшихся мелких, пока их мамаши приглядывают за тобой в щелку двери? Почему-то считается, что когда одна мамаша на одного ребенка орет – все нормально, имеет полное право, а когда одна я кричу на пятнадцать мелких – так обязана быть доброй и ласковой! Если когда-нибудь придется иметь дело сразу с большим количеством мелких, запомните: добротой и лаской от них можно добиться только одного – навалятся всей толпой и запинают! Насмерть.

– Мальчики направо пошли – раз-два-раз! Девочки влево – раз, и два, и раз! Обратным ходом – раз-два-раз! И по-во-рот…

У Катюхи в переднем ряду вдруг заплелись ноги, и она звучно бухнулась задом об паркет.

– Не останавливаемся! – заорала я, перекрывая наметившееся Катькино хныканье. – Кто остановится, вернется к станку приседать! Двигаемся, линию не терять! Катька, реветь дома будешь – ты актриса или детсадовка какая?

Видели девчонку, которая хоть и в пять лет, а согласится признать себя детсадовкой, а не актрисой? Глаза у Катюхи немедленно высохли, и, тряся пухлой попой, она рванула на место. И тут же грохнулась снова. Теперь уж, конечно, не выдержала – оглушительный, как пароходная сирена, самозабвенный рев огласил репетиционную. Да что ж ты на ногах-то не держишься?

У щелки двери взволнованно засопели – входить в репетиционную мамашам запрещено, но они из коридора так сочувствуют, что даже Катькин рев вчистую глушат!

Так-так-так, а кто это у нас прямо позади Катюхи такой милый, с такими невинными голубыми глазками и золотыми кудряшками? Петюнечка. Кто ж еще! Почему-то у всех, кто танцует рядом с Петькой, всегда с равновесием проблемы…

– Петя, подойди ко мне! – с фирменной ласковостью зову я – идти ему явно не хочется, но он подходит, куда ж денется. Сопение у двери удваивается, теперь к щелке приникла еще и Петенькина маман. – Остальные повторяют – под музыку! – Я ткнула пальцем в магнитофон, и бодрая мелодийка грянула так, что стекла в окнах задрожали.

Я присела перед Петькой на корточки, взяла его за обе ручки и с нежной улыбкой поглядела в лицо. Со стороны – умилительнейшая картинка.

– Как думаешь, – задушевно спросила я. – А если я тебя сейчас ущипну – очень-очень больно, с вывертом?

– Я маме пожалуюсь! – пробормотал Петька.

– А она тебе поверит? – еще доверительней спросила я.

Петька покосился на дверную щель – в щели рисовались мамашин глаз и нос. Глаз растроганно наблюдал, как я нежно обнимаю сыночка за плечи.

Петька почувствовал, что его загнали в ловушку.

– Сейчас извиняешься перед Катей и до конца занятия меня не злишь. – На большее я не рассчитываю: все равно до следующего раза забудет и снова начнет пакостничать. Я наклонилась к его уху и добавила: – Меня ты хорошо знаешь, а мама – она не всегда рядом. – И я ласково взъерошила ему волосы, мимоходом больно цапнув ногтями за ухо.

Петюнечка сдавленно пискнул – но когда музыка орет, фиг кто услышит! И потопал извиняться, как миленький.

– Юлечка потрясающая! – звучным шепотом до двадцатого ряда партера (бывают же у людей природные таланты – я такому шепоту три года училась!) выдала из коридора Петюнечкина маман. – У малышей раньше другая девочка занятия вела – блондинка… Она на детей так орала! А Юленька только слово скажет – даже мой хулиган шелковым становится! Как она этого добивается?

Иногда мне ужасно хочется объяснить ей – как. Тем более мамаше проще, даже музыку врубать не придется – имеет полное право пороть своего мелкого поганца где угодно и когда угодно.

– А сколько она с детьми работает! – подхватила Катькина мама. – Всегда аккуратная, приходит заранее…

Ну, допустим, это я только сегодня на два часа раньше приперлась – и вовсе не из-за их детей. Мне просто необходимо было убраться из дома!

– А как заботится, чтоб они на сцене классно выглядели! – донесся из коридора новый голос. Ну, уж этот голосочек я хоть из коридора, хоть из ада опознаю! Он как тазик кипящего варенья на плите: сладенький такой, а неосторожная оса бульк – и сварилась! Но оса хотя бы сама виновата – не фиг лезть! А представьте такой тазик в свободном полете. Ну вот, теперь вы понимаете, что такое Витка!

– Когда «Необыкновенное путешествие» ставили, Татьяна Григорьевна думала вашего Петеньку и вашу Катеньку забрать из массовки и дать им роли со словами! – еще слаще продолжала Витка. – Но Юля сказала – нет! Сказала, что она с ними еще поработает – пока они не станут совершенством! А роли потом… как-нибудь…

Ну вот – а я вам что говорила? Прямо за дверью прямо сейчас чертов «тазик с вареньем» варит меня! И ей для этого даже мое присутствие не требуется!

– А мы-то думали, почему и в этот раз роли нет? – в голосе Катькиной мамаши стынет разочарование, глубокое, как Марианская впадина. – Вроде бы уже год занимаемся, пора бы… Оказывается, это Юля…

Все, меня сварили! И бесполезно доказывать, что я ни при чем, что пока ее Катька не денет куда-нибудь толстенькую попу и не заведет длинные ножки, ей роли не видать, как собственных оттопыренных ушек! Такая вот анатомия сцены…

И Петьку больше щипать нельзя – теперь мамаша ему может и поверить.

Дверь репетиционной распахнулась, и Витка явила себя – на губах удовлетворенно-сытая улыбочка, как у пообедавшей воробьем кошки.

Надеюсь, никому не надо объяснять, что я Витку ненавижу?

Не за то, что она подставила меня родительницам. Раньше занятия с мелкими вела она, но устраивать им втихаря крупные гадости в отместку за плохое поведение у Витки дипломатичности не хватило. Она на них честно и откровенно орала – в результате теперь занятия веду я, и мне, а не ей скашивают за это половину месячной оплаты. Я и не ожидала, что Витка такое стерпит.

А ненавижу я Витку за то, что она моя дублерша! У нас в театре каждую роль играют по два человека – меняемся через спектакль. На «Синей птице» недавно журналисты из «Комсомолки» были – и умудрились явиться на ее спектакль, а не на мой! И им понравилась ее Митиль – а мою они вовсе не видели! И статья про наш театр вышла с ее фоткой! Ну почему так?

Кстати, Витка считает, что это я ее дублерша.

Ну разве не стерва?

– Закругляйся – Татьяна Григорьевна зовет, – окидывая мелких пренебрежительным взглядом, цедит Витка.

– Закончу и приду, – бросаю я через плечо. Совсем Витка меня за идиотку держит: думает, я и правда брошу занятие и на глазах у мамашек, которые за эти занятия платят, куда-то рвану? Чтоб меня та же Татьяна Григорьевна – это директорша наша и главреж – живьем сожрала?

– Татьяна сказала – срочно. Немедленно, – говорит Витка.

Ага, так я и поверила – нашла дуру на такое дешевое разводилово купиться, придумай чего поизящней, девочка. Витка потопталась у меня за спиной и вышла. А я начала гонять мелких под «Чунга-Чангу»: в «Необыкновенном путешествии» сложный танец, они вечно путаются.

Закончить я, конечно, постаралась если не побыстрее, то хотя бы минута в минуту, и втихую удрала через костюмерную. На разборки с Катькиными-Петькиными мамочками у меня времени нет – Татьяна зря звать не станет. Особенно сейчас, когда на носу последний спектакль сезона, а впереди долгое лето, и неизвестно, чем мы вообще будем заниматься. В коридорах театра свет не горел – у взрослой труппы сезон закончился еще два дня назад. Если вы не поняли – на самом деле это не наш театр, это нормальный драматический. А наш детский музыкальный для них вроде нелюбимого ребенка: уже жалеют, что завели, но отказываться поздно. Зато у нас есть все: сцена, аппаратура, репетиционные, классы для занятий – пусть старенькое, зато профессиональное. И мы – театр, настоящий, а не какая-то там студия для заик колченогих при ДК работников колбасной промышленности!

Двигаясь почти на ощупь, я пробежала пустыми коридорами и распахнула дверь режиссерского кабинета – и заморгала, как сова, попавшая из темноты на свет.

– Ю-юлечка! – Наша Татьяна Григорьевна повернулась от окна и расплылась в своей фирменной улыбочке. Все-таки когда тете шестьдесят лет, немножко толстеть надо. А то фигура у нашей режиссерши как у меня – ну почти… Зато физиономия! Когда она счастливо улыбается во весь рот, а улыбается она постоянно – зрителям, мамашкам, спонсорам, – да еще вставными зубами, ровными такими, белыми… Будто череп на тебя оскалился. Втихаря ее так и зовут – Душка-Череп. Даже подумать боюсь, что будет, если она про свое прозвище узнает.

– Юлечка, родная, наконец-то ты пришла! – Душка-Череп выскалилась на меня и еще руками всплеснула. Если бы я так на сцене ненатурально выделывалась, меня б на нашем форуме в Интернете на запчасти разобрали. – А мы, знаешь ли, уже все собрались…

Я поняла, что влипла. У стенки расселась наша боевая группа – те, кто на всякие мероприятия выезжает: Дни города, заводские корпоративы, именины богатеньких детишек. В полном составе: от пятилетней Анечки, которая Дюймовочка, до 17-летнего Леши, переигравшего у нас всех принцев и рыцарей. Значит, Душка собрала нас не просто насчет заключительного спектакля, всплыло что-то поважнее, а я…

– Я говорила Юле, чтоб она шла к вам, – скромнейше глядя в пол, тихонько сообщила Витка. – А она сказала, что занята.

Пристроившаяся у пианино музручка Тося (она даже Душке-Черепу в бабушки годится, но иначе как Тосей ее никто не зовет) шокированно ахнула, осуждающе потрясла в мою сторону седенькими кудряшками и снова уставилась на директрису, как хорошо воспитанная болонка на хозяйку. Оператор Боренька на мгновение оторвался от изучения собственных ногтей (Боренька у нас красавчик, и в промежутках между основными «любовями» все наши девчонки влюблены в него) и одарил меня скучающим взглядом. Только хореограф Василиса Микулишна (она Анастасия Владимировна, просто сложение у нее и впрямь… богатырское, я никогда не пойму, как при таких габаритах она действительно умудряется порхать по сцене) продолжала методично уписывать гигантский бутерброд.

У-у-й-е-е! Подставила Витка, так подставила! Высокохудожественно! Ведь точно знала, что я ей не поверю, – на том и сыграла!

– Друзья! – От полноты чувств Душка-Череп прижала окольцованные лапки к груди. – Ну что вы! Я даже подумать не могу, что Юлечка просто проигнорировала нашу просьбу! – и улыбается, улыбается, будто смерть с косой за тобой пришла! – Наверняка у нее были важные, неотложные дела, иначе она ни за что не заставила бы нас всех так долго ждать!

Ох уж долго, чтоб эту толпу собрать, вагон времени нужен, так что не больше пары минут ждали. Но огрызаться – себе хуже делать, как и напоминать, что я занятия вела (а то Душка-Череп не знает)!

– Может, тебе еще надо отлучиться? – тоном заботливой маменьки поинтересовалась Душка.

Я только молча помотала головой.

– Ты уверена? Ну, так что же ты стоишь, ты проходи, садись, и с твоего разрешения начнем…

Я покаянно кивнула и вдоль стеночки просочилась на свободный стул. На Витку я не смотрела – а что там на нее смотреть, я все запомнила, при случае рассчитаюсь с процентами. А случай будет, ты, Витусь, не сомневайся.

– Ну что ж, друзья, когда мы все, наконец, собрались… – Новый взгляд в мою сторону: если уж Душка-Череп начинает кого пинать, так делает это долго и со вкусом. – Давайте поговорим о делах. За прошедший год мы поставили два новых спектакля и дали двадцать восемь представлений на основной сцене, а на выездной…

Сейчас она будет нас мариновать. Чтоб обсудить, сколько спектаклей мы поставили, и что продажа билетов не покрывает даже аренду помещения, что за занятия акробатикой расплатились не все, а в классе сценического мастерства протекла батарея, наше дорогое (ох, не дешевое!) начальство собралось бы дружным взрослым коллективом, а нас бы вызывать не стали. Но не может же Душка просто взять и вывалить главную новость! Это было бы примитивно, грубо и недостойно ее режиссерского дара.

Так что можно не слушать, пока не прозвучит…

– Сами видите, дорогие мои, любимые друзья и соратники, как у нас все плохо! – ликующим тоном закончила Душка-Череп.

Мы ж не американцы какие, чтоб у нас хоть что-то было хорошо. У порядочных людей все должно быть плохо, грустно и мучительно. Как подружки моей мамы говорят: «Коне-ечно, у тебя же дочка тала-антливая, в театре играет, английский учит…», а мама смущается, понимая, что у приличной женщины дочь должна быть наркоманкой или хотя бы целыми днями валяться на диване и слушать металл. А то если на детей не жаловаться, так вроде и в компании говорить не о чем! Ну, теперь-то маме есть о чем поговорить…

Я не буду думать о маме! Не хочу, не хочу и не буду…

– А летом? Как быть летом? Аренду мы все равно платим, а дети разбредаются на каникулы, теряют навыки, родители их отправляют в какие-нибудь деревни, где им только портят дикцию… Но! – Душка-Череп остановилась, держа паузу и лукаво оглядывая зал – то есть нас. – Даже в наш суровый, прагматичный век, когда подлинное искусство задыхается под властью чистогана… – Душка-Череп выразительно взялась рукой за прячущуюся под легкомысленным шарфиком морщинистую шею.

По режиссерской прокатилось легкое шевеление. Потому как если задыхающееся искусство – наша Душка-Череп, то где чистоган? И сколько его там: на всех хватит или только на некоторых?

– Даже сейчас есть люди, готовые внести свой вклад в воспитание нового поколения актеров, в развитие современного детского театра, в прививание… в привитие… в… – Душка-Череп наконец остановилась и, глядя на нас еще лукавее, торжествующе выпалила: – Я нашла нам спонсора на летние гастроли! В Крым!

А вот теперь – овация! Иначе обидится, надуется, всем жизнь испортит…

– Татьяна Григорьевна, умничка вы наша! Ах как хорошо! Ну, молодчина какая! В Крым, потрясно!

Для полноты картины мы с Виткой счастливо кинулись друг другу в объятия («Необыкновенное путешествие», акт второй, финальная сцена).

– Раз-два-три… – привычно отсчитывала хронометраж Витка, а я отчаянно боролась с желанием ткнуть ее острым пальцем в бок. Раньше мы с ней так и делали, но в пятнадцать лет это уже мелко, мелко…

– Расцепились, – бросила Витка и… ткнула меня острым пальцем в бок.

Да что ж такое!

– Денег-то много дают? – переждав волну народного ликования, деловито прогудела хореограф.

– А немало, душа моя! – залихватски бросила Душка. – Во-первых, мы едем в Евпаторию, это самый лучший детский курорт в Крыму!

Все дружно и с должным восторгом:

– У-у-е-е!

– Во-вторых, будем жить в одном из самых крутых пансионатов – там даже свой бассейн есть!

Все:

– У-у-у-гу-гу!

– До пляжа два шага!

– У-у-у! (Народ притомился, и восторженные вопли начали напоминать вой волчьей стаи зимой, а не радостной труппы летом.)

Душка-Череп перешла на деловой тон:

– Выступаем на открытых площадках: у колоннады возле пляжа, на старой набережной на фоне корабликов, у античных развалин, ах, там такие маленькие, уютные развалинки… развалюшечки… Гигантские, гигантские возможности! Везем декора-ции – не все, конечно, те, которые легко поставить. Костюмы, аппаратуру… Мы даже можем взять с собой массовку! Танцевальный ансамбль малышей уж во всяком случае!

А вот это не слабо! Публика на круто выплясывающих мелких и впрямь бурно реагирует. А главное, они отлично оттеняют меня на переднем плане!

– Естественно, спектакли придется часто менять, так что работа предстоит непростая! Для начала отыграем нашу визитную карточку…

Ну да, детский музыкальный театр «Алые паруса» просто обязан иметь в репертуаре спектакль «Алые паруса». Я успела переиграть Ассолей всех размеров – очень маленькую, просто маленькую и среднюю. Сейчас играю взрослую, а это значит, что мое время в театре близится к концу. Что я буду делать потом?

Я не буду думать об этом сейчас! Не буду, не буду, не хочу…

– «Дюймовочку» повезем. Анечка, твои первые в жизни гастроли, ты рада, детка?

Анька – даром что мелкая, а уже все замашки примадонны – радость отработала по полной программе. Ну, погоди ж ты у меня!

– «Синюю птицу» обязательно. Я думала еще ставить «Необыкновенное путешествие Джил и Джейн»… – Душка-Череп снова взяла долгую паузу, от которой мне вдруг стало нехорошо. «Необыкновенное путешествие» у нас сейчас самый козырный спектакль.

– Но там две главные роли… – продолжала Душка.

А то мы не знаем! Единственный недостаток этого спектакля, что обе сразу я сыграть никак не могу, поэтому одну играет Витка. Всегда, на каждом спектакле.

– Но после сегодняшнего Юлечкиного опоздания… Я даже не знаю… Я, как режиссер, не могу рисковать спектаклем. Представляете ужас – Джил на сцене, а Джейн нет? Как вы думаете, друзья, может, без «Необыкновенного путешествия» обойтись… а роли в остальных спектаклях сыграет Виточка? Сама.

Второй раз я почувствовала, как подо мной качается земля. В первый раз было, когда мы премьеру «Синей птицы» к визиту президента готовили и репетировали по ночам. Я поглядела на Витку – та сидела сложив ручки на коленях в стиле «хорошая девочка», но на губах у нее играла знакомая усмешка отлично поохотившейся кошки. Вот теперь я поняла, что все сегодняшние маневры были не просто так, из вредности, – только поздно поняла! Наверняка Витка начала обрабатывать Душку заранее – а я еще гадала, почему «ВКонтакте» про меня какая-то фигня всплывать стала: что я играю ненатурально, что сплю на репетициях, потому что выступаю в ресторанах за деньги…

А это все Витка! Ах ты ж стерва!

Ну почему, почему я не узнала про гастроли раньше! Я бы могла проделать все то же самое, что и Витка, ничуть не хуже, чем она!

– Вы ведь не знаете, друзья! Я не сказала вам главную новость! – кося на меня хищным оком – достаточно ли я убита и раздавлена, – вскричала Душка. – Нам придется выступать перед самим королем Мга!

– Это имя или фамилия? – сквозь бутерброд поинтересовалась хореограф.

– Это государство! – обиделась Душка. – Крупнейшее нефтяное королевство в Северной Африке! Маленькое, но очень, очень богатое!

– И чего – с такими деньгами его только на Евпаторию и хватило? – спросила Микулишна. – По профсоюзной путевке король едет или комнату в частном секторе снимет?

– Анастасия, ваши шутки неуместны! Мга – мусульманское государство. Их король едет к крымским татарам. В Евпатории какая-то большая мечеть, и он встречается с местными мусульманами, ну… вроде как по обмену опытом!

– Ой! – вскинулась Тося, и голос ее был полон ужаса. – Он будет учить их взрывать метро?

– Тося! – завопила Душка. – Как вам не стыдно! Вы же интеллигентная женщина! Музыкант! Разве можно вот так, огульно, считать всех мусульман террористами! Это древняя, гуманистическая религия! Они сами, чтоб вы знали, сами осуждают экстремистов… – и уже прозаически добавила: – В Евпатории нет метро. Только трамвай. И тот одноколейный.

– Это как?

– А так – не две колеи, а всего одна!

– А трамваи как, тоже в одну сторону ходят? А обратно? Или они, когда встречаются, друг через дружку прыгают?

– Встречаются они на остановках, там что-то вроде «рельсов-карманов», специально, чтоб два встречных трамвая разъехаться могли. Разъезжаются и дальше снова по одной колее едут. Единственный город в нашей стране, где трамвай ходит по расписанию! – с гордостью, словно сама режиссировала этот необыкновенный выход трамваев, объявила Душка-Череп. – Друзья! Господь с ними, с татарами, с трамваями, главное – король едет смотреть нас!

Вас. Я слушала, как они обсуждают королей и трамваи, и у меня было ощущение лягушки, на которую упал кирпич: вся плоская, дух вон, только лапки еще слабо шевелятся, подергиваются в агонии. Они уедут, а я останусь – именно сейчас, когда мне во что бы то ни стало нужно убраться из нашего чертова города!

Поедут к солнцу, морю, персикам, в лучший пансионат, будут плескаться в бассейне и давать спектакли на фоне греческих руин. А я? Что, я вчера родилась, не понимаю: если меня не будет там, меня в этом театре скоро не будет совсем! Они покажут спектакль для короля, пусть не английского, а мелкой Мга, которой и на карте не найдешь, но о них все равно напишут крымские газеты, потом перепечатают наши, наш мэр немедленно пожелает посмотреть спектакль – а играть будет Витка! Я отойду на второй план, а потом мне намекнут, что я слишком взрослая и пора уходить, и отдадут мои роли… да хоть нынешней Ассоль-средней!

Не позволю! Я сделаю все, чтоб поехать! Надо будет – Витку убью! Я не шучу!

– С королем приедут сыновья! Между прочим, эти мальчики – настоящие, а не сценические принцы! Учатся в Англии, в Итоне, это такая самая престижная школа… Я вот думаю, наверняка будет эффектно, если мы, из уважения к зарубежным гостям, спектакль, ну хотя бы «Синюю птицу»… сыграем по-английски!

– «Уйти по-английски» – это я знаю, значит, не прощаясь. А сыграть как? На поклоны выходить не будем? – скептически поинтересовалась Микулишна.

– Я имела в виду – текст переведем! На английский язык! – рявкнула Душка-Череп, окидывая всех зверским взглядом – не осмелился ли кто ухмыльнуться. – Представляете, как это запомнится, что о нас напишут – быть может, даже в самом Королевстве Мга! Песни, конечно, перевести не успеем, а вот диалоги – их же совсем немного! Можно сказать, дадим представление на языке оригинала!

– Нельзя сказать, – громко объявила я. – Метерлинк писал по-французски.

Душка-Череп даже головы в мою сторону не повернула – будто меня и нет. Витка звучно фыркнула и пробормотала:

– Некоторые думают, что они самые умные и все лучше всех знают, – и погромче добавила: – Даже лучше режиссера.

Но мне было по барабану, хуже, чем эта стерва уже сделала, даже она сделать не сможет!

– И кто этот текст произносить будет – Витка, которой по английскому ставят двойки… потому что оценки «ноль» не бывает? – спросила я. – У меня хотя бы репетиторша по английскому пять лет в Штатах прожила. У меня настоящее гарвардское произношение!

Душка наконец соизволила поглядеть на меня – как на сломанную табуретку, которая вместо того, чтоб тихо позволить вынести себя на помойку, вдруг стала упираться ножками в косяки и цепляться за дверные ручки. Зато Витка не выдержала:

– Может, я и не очень хорошо учусь в обычной школе…

Боже, какая самокритичность!

– …зато я хорошо учусь у Татьяны Григорьевны… – кивок в сторону Душки-Черепа больше походил на поклон. – А кто хорошо работает на занятиях, тот на любом языке отыграет – и не надо отрывать время от репетиций на всякий английский!

– И как ты себе это представляешь – тебе напишут текст русскими буквами, а ты его зазубришь? – немедленно подхватила я.

– А хоть бы и так! Думаешь, не выучу? – взвизгнула Витка и вскочила со стула.

– Ви-иточка! Пожалей бедных принцев! – Я тоже вскочила. – У них и так горе, они из Африки, а еще уши в трубочки посворачиваются, когда они твое беканье-меканье услышат! Так потом во всех газетах и напишут: «Необыкновенный английский исполнительницы главной роли произвел неизгладимое впечатление на короля и итонских королят!» Ну вот действительно – ничем это загладить невозможно!

На костях, заменяющих Душке-Черепу лицо, проявилось легкое беспокойство.

– И произведу! Произведу! – затопала ногами Витка. – Классное впечатление! Слышала я твое гарвардское произношение, когда «Дом, который построил Джек» ставили! Думаешь, не смогу повторить?

– Не сможешь!

– Смогу, и получше тебя!

– Мне-то ни за кем повторять не надо, а ты двух слов связать не сможешь!

– Смогу! Смогу, смогу!

– Ах, сможешь?! А ну, повтори, быстро: «Ya-a, see Ju’ through the dorm!»[2]

– Я сижу сру задом!

…И в самом деле повторила Витка и еще в азарте успела проорать:

– Что, получила? – и застыла с открытым ртом, сообразив, что сказала.

– Да, Виточка, – проговорила я. – Я получила, что хотела. – И с видом пай-девочки уселась обратно на стул.

Если кто до сих пор не понял – на самом деле я гора-аздо большая стерва, чем Витка.

Народ сперва дружно выдохнул – а потом грохнул хохотом.

Красная, как помидор, Витка застыла посреди комнаты, растерянно озираясь по сторонам.

– Прекратить! Немедленно прекратить! – на самой высокой ноте завопила Душка-Череп – и все и впрямь замолчали. В повисшей над режиссерской зловещей тишине она поднесла дрожащие пальцы к вискам и страшным шепотом выдохнула: – Здесь! В храме искусства! Молодая актриса! Тем же самым ртом, которым она читает Пушкина, Лермонтова и… и… Корнея Чуковского!

Я всегда подозревала, что если Витка – и вдруг читает, то как-то очень по-особому, не как все люди…

– Произнести такие… такие… омерзительные слова! – продолжала Душка. И вдруг завизжала так, что у меня аж в ушах зазвенело: – Как вы посмели! Гадкие девчонки, как вы только посмели!

– Я не сказала ни одного неприличного слова – ни по-русски, ни по-английски, – твердо заявила я. – Я всегда думаю, прежде чем говорю, – и всегда точно знаю, что я говорю!

Кажется, я Душку переоценила. Кажется, она и не думала прислушиваться к моей тщательно заготовленной фразе!

– Я вышвырну вас вон! Вон, вон из театра, обе! Прочь – ступайте материться в подворотню!

– А играть кто будет? – в один голос завопили мы с Виткой и снова вскочили.

– Кто угодно! Кто угодно сыграет лучше, чем вы! Я возьму… я возьму хоть… хоть Карину! – на щеках Душки-Черепа вспыхнули кирпичные пятна.

– Каа-арину? – снова заорали мы в один голос.

– Она же заикается! – выкрикнула Витка. – И текст забывает!

– Она вчера на уроке хореографии три раза падала! – подхватила я.

– Она на вокале такого петуха пустила…

– Она…

– И все равно она лучше, лучше вас: ей в голову не придет произнести такое… вслух! И где? – Душка-Череп воздела ладони. – В стенах театра! Вон, вон! Я не желаю больше вас видеть! Вы не поедете ни на какие гастроли!

– Ну как же! Такие красавицы – и вдруг не поедут! – прогудел от двери незнакомый голос.

На фоне темного дверного проема стоял мужик – в белом летнем костюме! Мы с Виткой поглядели на его туфли… часы… мобилку в руке… и тихо застонали.

– Я звонил вам, Татьяна Григорьевна, – взмахивая мобилкой, сказал мужик, – но вы не отвечали…

– Познакомьтесь, друзья мои, – все еще тяжело дыша, пробормотала Душка-Череп. – Это и есть наш щедрый меценат… ах, я терпеть не могу ужасное слово «спонсор»…

– Да, я уже понял, что вы чувствительны к словам, – галантно сообщил мужик, и я почувствовала, что почти в него влюбляюсь – хоть он и старый, наверное, лет сорок.

– Ну, мы же работаем словом! – играя густо накрашенными провалами глаз, начала кокетничать Душка-Череп. – Знакомьтесь, друзья, – Константин Дмитриевич, человек, благодаря которому жаркие земли Тавриды увидят наши спектакли!

– И нам на наших жарких землях Тавриды нужно все самое лучшее! – подхватил меценат Константин Дмитриевич и с удовольствием уставился на нас с Виткой.

Единственная причина, почему, когда делили роли в «Необыкновенном путешествии», я не отравила Витку какой-нибудь смесью слабительного со снотворным, – мы потрясающе смотримся вместе! Обе не слишком, в меру, высокие, стройные, с фигурами танцовщиц, а не похожих на засушенную рыбу-иглу манекенщиц (хотя талия у меня тоньше и шаг легче!). Витка – золотистая блондинка (к сожалению, натуральная), а у меня волосы темные, но не черные, а цвета горького шоколада (некоторые называют их каштановыми, но я-то знаю правду!). А еще у меня – сопрано, а у Витки – меццо[3], так что дуэты у нас тоже выходят идеальные.

– Самые лучшие актеры! Лучшие ваши спектакли! – твердо заявил Константин Дмитриевич. – И обязательно тот, где эти красотки – вдвоем! – Он кивнул на нас с Виткой и очень серьезно добавил: – Для нас очень важно, чтобы, когда станем принимать короля с сыновьями, те от них глаз не могли оторвать!

И я поняла, что уже не почти, а совсем влюбилась в этого мужика, хоть он и старый. И не только за костюм, мобилку и укрощение нашей Душки-Черепа. Мне, правда, очень нужно сейчас уехать из города – ну не могу я тут больше оставаться!

Глава 2

Финансово-внучкин долг

В это утро меня разбудил телефонный звонок.

Ничего необычного, если, конечно, не знать наших обстоятельств. Телефон у нас обычно отключен, иначе мы попадаем под ночного какаду.

Счастливые вы люди, если при словах «ночной какаду» вы воображаете черного попугая-монстра, ударом клюва насквозь пробивающего черепа спящих. Значит, вы никогда не были должны банку денег. Или были, но могли отдать.

Ночью звонит телефон. Ты бежишь, хватаешь трубку – а оттуда монотонный голос, похожий на голос нашей завучки, когда она за плохую успеваемость отчитывает, вещает: «Вы трижды пропустили срок очередного платежа по кредиту, взятому в нашем банке…»

Ты швыряешь трубку, а телефон немедленно снова начинает звонить – и звонит, звонит, звонит. У них набор автоматический, а у автомата терпение бесконечное, не то что у живого человека.

«Просим в трехдневный срок погасить задолженность, в противном случае…»

Противный случай – это приход коллекторов к тебе домой. Для счастливчиков поясняю: коллекторы – это не бассейны такие, куда вся городская канализация стекается, коллекторы – это гораздо хуже. Это люди, что долги собирают. Когда они приходят – и вправду до тошноты противно.

В первый раз я еще ничего не понимала и сдуру им открыла. Спасло, что я несовершеннолетняя: они побоялись заходить, вдруг это расценят как нападение на ребенка. Наговорили всякого… сильно приятного… и ушли. А то бы мама вернулась в пустую квартиру. Хотя забирать у нас нечего – нормальный телевизор и холодильник мы с мамой и сами продали, теперь стоят старые, бабушка с дачи отдала: телевизор показывает две программы, а холодильник время от времени начинает так трястись и верещать, что я к нему подходить боюсь – вдруг кинется? Остался компьютер, но без компьютера мы с мамой вовсе пропадем. Поэтому больше я никого не пускаю.

А коллекторы приходят снова. Мы топчемся по разные стороны двери: я слушаю, как они звонят, сопят, курят на площадке, прикидывают, кто дома – «девчонка или сама докторша…» «Докторша» – это моя мама. Надеюсь, все понимают, что мне бы кредит никто не дал? Только взяла его мама все равно из-за меня. Именно в эти деньги обошлось мое звание «Маленькая вице-мисс» на конкурсе красоты.

Когда-то наша классная в школе мне сказала: «Ты нос-то особо не задирай, Нефедова! Все ваши детские успехи – на самом деле успехи ваших родителей». Мне отчаянно захотелось ее прибить, потому что это чистая правда! У тебя может быть талант к рисованию, или танцам, или спорту, или еще чему, но если родители платят за занятия, возят тебя к учителям, отправляют на гастроли, смотры и конкурсы – будешь ты крут, весь в призах и перспективах. А если не могут или не хотят, значит, твой потолок – школьная самодеятельность.

С этим конкурсом красоты для девочек от 7 до 16 мне и повезло, и нет. Дочка первого спонсора была меня младше, дочка второго – старше. Так что мы с мамой с самого начала знали, что шанс есть. Только не мы одни хотели этот шанс заполучить – по моей возрастной категории родители сошлись в схватке, как воронье над падалью. И все стоило денег: оргвзнос плати, за подготовку плати, за поездки плати (три тура конкурса в разных городах), за жилье плати, а уж свет, грим и костюмы! Вы не представляете, какие там были костюмы – свои я до сих пор иногда вынимаю из шкафа и любуюсь! Ну и, конечно, жюри – подарки, конфеты, букеты…

Вот тогда мама и взяла кредит. Я вякнула что-то вроде: «Может, не надо?» Один раз. Потом мама меня быстро убедила, что это нужно для моей будущей карьеры, что нельзя упускать случай… «И в конце концов, что мы – не отдадим? Заработаю – хирург я или нет?»

Мама – классный хирург. Обычно самые классные хирурги – мужчины, но у мамы, говорят, легкая рука и чутье.

Кредит мы взяли, звание «мисс» у меня перехватила дочка хозяйки турбюро – та всем членам жюри путевки презентовала. Но вице-мисс я стала. Может, у кого подарки и покруче были, но на творческих конкурсах меня никто не смог переплюнуть! Попробовала бы я не быть лучшей, если номера мне наша Душка-Череп лично ставила, она же меня и дрессировала – по три часа каждый день (между прочим, единственная, кто с нас ни копейки не взяла!). Под мою чечетку скакал весь зал, а когда я пела «Богиню Иштар» из репертуара Хелависы[4], я думала, зрители вообще на потолок залезут! Иногда мне кажется, что эта склочная истеричка – наша режиссерша – и впрямь гений. И что без нее и в самом деле ничего бы не было: ни успеха, ни гастролей, ни поклонников, ни самого театра, ни-че-го! Если быть совсем честной, мне часто так кажется. Только не сейчас. Ну нет у меня сейчас сил думать о людях хорошее!

Короче, прокинуть меня уж совсем у жюри не было никакой возможности, и теперь меня возьмут в киевский театральный без экзамена. На бюджет. Если, конечно, мы с мамой придумаем, где мне жить (общежития никто не обещал!) и на какие шиши питаться! Еще бы неплохо одеваться, чтоб надо мной не хохотали дочки таких, как та владелица турбюро, но это уже дело третье…

Главное, что кредит мы так и не отдали! За мамой стал бегать их завотделением, а она его отшила. Правильно, как выяснилось, отшила – тот еще гад оказался. Теперь, когда операции между хирургами распределяют, маме достаются только пенсионеры и многодетные матери. Для пациентов, конечно, это счастье – надо знать мою маму, она хоть над нищей старушкой, хоть над суперкрутым бизнесменом одинаково трясется. Бабушки потом целуют ей руки, называют доченькой, спасительницей, голубушкой-доктором… Но кредит нам отдавать не из чего!

Кстати, считается, что я про историю с завотделением ничего не знаю. Маминой зареванной физиономии не замечаю, телефонных разговоров не слышу, на высказывания ее подружек внимания не обращаю. Дома я прохожу как хорошая девочка, а все хорошие девочки должны быть слепые, глухие и желательно слегка придурковатые.

Если кто до сих пор не понял – папы у меня нет. Не то чтобы я в пробирке родилась – когда-то он был. А потом мы с мамой ему разонравились.

Вспомни черта – он и появится. Теперь я поняла, почему мама включила это чудо враждебной техники – наш телефон.

– За все эти годы я ничего у тебя не просила! – звучал ее тихий голос – такой безнадежный, что мне захотелось выскочить из постели и дать маме по голове! Неужели она не понимает, что человеку с таким безнадежным голосом откажут обязательно?!

– Мне не нужно, чтоб ты выплачивал за меня кредит! Я пропустила всего три… нет, уже четыре платежа… Помоги мне с этим, а дальше я сама! – Она замолчала, видно, слушала ответ. А мне даже слушать не надо, я и так догадываюсь, что он говорит!

Мама молчала долго…

– О да, действительно огромная, неподъемная сумма! – теперь в ее голосе одновременно звучала издевка и… мольба. – Даже удивительно, как это твоя новая жена за один шопинг запросто ее… «поднимает»! Да в конце концов! – Мама вдруг заорала – и это было так неожиданно и так непохоже на нее, что я подскочила в кровати. – Я же не на себя их потратила! Она и твоя дочь тоже! Что? Что? Почему? Почему у нее не должно быть всего этого? У нее талант – настоящий, большой талант! Почему он должен пропадать? Потому что ее отец – жадный мерзавец?

Я услышала, как трубка шарахнулась об базу.

– Мой сын ничего не обязан для вас делать, милочка!

Опа-на, оказывается, тут еще бабулечка заявилась с утра пораньше с очередным вражеским визитом! Вот интересно, отец от нас ушел, а бабушка, его мама, – нет. И почему за все хорошее надо бороться – зато бабушки достаются просто так?

– Он ведь платит вам алименты! – с неимоверным достоинством напомнила бабушка.

– У меня ночью было три операции – я слишком устала, чтоб смеяться над вашими шутками, Марта Захаровна! – бросила мама.

Действительно, папины алименты – тот еще прикол! Папаня у меня – топ-менеджер в одной ну о-очень крупной фирме, но зарплату он получает «в конверте». Когда я была маленькая, мама объяснила, что это зарплата, которую начальник платит папе «по секрету». Я даже воображала, как папа и его начальник будто случайно встречаются в коридоре – и пухлый конверт с деньгами незаметно переходит из рук в руки. Или отец находит запакованные в целлофановый пакет деньги в бачке унитаза. Или крадется к дуплу дерева в дальнем лесу, разгоняя настырно жужжащих диких пчел в попытках добраться до заветного конверта…

Мама говорила, что секретная зарплата – лучше, потому что больше. Может, так и было, пока мы жили вместе, но когда мама с отцом развелись, оказалось, что алименты он нам будет платить со своей обычной, не секретной зарплаты, а это такие копейки!

– Вы ведь не только кредит не платите – у вас и по коммунальным услугам огромный долг, не так ли? – тоном прокурора, обличающего убийцу сотни младенцев, объявила бабушка.

Конечно долг! Сперва-то мы честно кредит возвращали – а на все уже тогда не хватало! Нам уже пригрозили отключить электричество и телефон. Ну, хоть из банка звонить перестанут…

– Почему, собственно, мой сын должен расплачиваться за ваше легкомыслие? – продолжала вещать бабулька.

– Марта Захаровна! Вы же сами предложили ему позвонить! – наконец взорвалась мама.

– Я ничего не предлагала! – не менее бурно возразила бабушка. – Я так… выдвинула идею. А вы, моя дорогая, могли быть гордой и отказаться!

Все, я поняла, что надо вставать. Нашарила тапочки и пошлепала на кухню. А идти-то недалеко в нашей хрущевке!

– Мамину гордость мы решили собрать в мешок и распродать частями, – становясь в дверях, объявила я. – Очень дорогая штука, между прочим! Папе она еще во время развода кучу денег сэкономила! Привет, баба Марфа!

Бабушку перекосило. Она терпеть не может, когда ее называют не Мартой, а Марфой, тем более – бабой. Надо ли говорить, что именно так я ее и называю.

– Не смей говорить гадости о родном отце! – процедила бабушка.

– Нельзя говорить – буду писать, – покладисто согласилась я. – Краской на заборах. Как думаешь, где лучше – у его дома или возле офиса?

Мама повернулась ко мне от плиты и бледно улыбнулась:

– Мы думали, ты еще спишь…

– Поэтому и вопили на весь дом, чтоб мне спалось крепче?

– Хамкой растет, – с удовольствием прокомментировала бабушка.

– А что ты хочешь – безотцовщина, – вздохнула я и ухватила еще теплый сырник с курагой. Принялась жевать, с любопытством глядя, как бабушка тоже выбирает сырник и наливает себе вторую чашку кофе. Ее сын с нами давным-давно развелся, спрашивается, чего она к нам таскается? Только не говорите мне, что любит – разве что сырники и кофе, и то и другое у мамы получается обалденно. Когда любишь, хочешь, чтоб человеку было хорошо, ну или хотя бы не было плохо. А она приходит и зудит, и зудит, и зудит, что я распущенная, безнравственная, одеваюсь как взрослая фотомодель, а ведь мне всего пятнадцать, никого не уважаю, эгоистка, занята только своим театром, а все мама виновата, меня не воспитывает, денег не зарабатывает, за собой не следит, одевается как с помойки, в квартире грязь, как в такой грязи доставшееся ей в дочери юное дарование может заниматься своими театральными делами, неудивительно, что девочка растет распущенная, никого не уважает…

Иногда мне кажется, она пытается убедить себя, что мы действительно плохие и прав был отец, когда нас бросил. А может, ей просто нужна тема для разговоров с подружками. Тут ведь как: гламурная девушка должна иметь дорогую тачку, маленькую собачку и крутого бойфренда, а гламурной бабушке нужны внуки! А то чем она будет хвастаться – какой бонус мой папаша получил за очередную партию маргарина или какую шубу купила его новая жена на эти деньги? Зато мной очень даже можно похвастаться – моей новой ролью, статьей обо мне в газете, передачей на местном телевидении – и любоваться, как подружки на тряпочки исходят, какая у Марты Захаровны замечательная девочка растет!

– Наталья! – грозно вскинулась бабушка. – Тебе срочно необходимо решить вопрос… с воспитанием твоей дочери! Совсем от рук отбилась – взрослым хамит!

– Ага, безотцовщиной сама себя обзывает! По отношению к взрослым – ужасное хамство! – кивнула я. Ну, чего она к нам таскается – второй вопрос, главное – мы-то чего ее терпим? Ладно, мама – добрая, это все знают, поэтому все ее и кидают: отец, завотделением, даже пациенты… Но я-то злая! Я давным-давно, еще когда мама подписала документы на развод и отец с его новой женой переехали в особняк в пригороде, а мы – в двухкомнатную хрущевку на окраине, поклялась себе, что не буду доброй. И с тех пор держу слово! Чего я милую бабулечку не выставлю отсюда на фиг?

– А можно я сперва решу вопрос с банком, Марта Захаровна? – кротко поинтересовалась мама.

– Как? Как вы его решите, Наталья, милочка моя? Пройдет еще пара месяцев, и вам придется продавать эту квартиру – а кто ее сейчас купит, тут и на приличные квартиры цены падают, не то что на вашу хрущевку! Что останется после выплаты долгов, не хватит даже на однокомнатную! Мы все очутимся на улице! То есть вы очутитесь… Подумайте о девочке!

– А о ком я, по-вашему, все время думаю! – завопила мама. – Спасибо, конечно, за заботу, Марта Захаровна, но вы за нас не волнуйтесь! Я найду выход! Я знаю, что делать! Я знаю… Я…

И мама сделала – упала на табуретку и тихо, почти беззвучно заплакала, обхватив себя руками за плечи и мерно раскачиваясь из стороны в сторону.

– Довела человека? Довольна? Молодец! – похвалила я бабушку.

– Наталья, держите себя в руках! – все-таки немножко смутившись, пробормотала бабушка и полезла в ящик с лекарствами искать валерьянку. – А ты, девочка, не смей делать мне замечания! Если бы не ты, у твоей матери сейчас никаких проблем не было! – увлеченно капая валерьянку в стаканчик, объявила она.

Наверное, у тех, кто писал законы, бабушек не было вообще! Иначе убийство бабушки сковородкой на кухне считалось бы чисто семейным делом, и за него бы не сажали!

Неужели она думает, я не знаю, что это я во всем виновата? Что все из-за меня?

– Знаешь что, дорогая бабушка… – сквозь зубы процедила я, отбирая у нее валерьянку. – Шла бы ты домой, а? Сыночек небось заждался, пока ты ему тоже что-то приятное скажешь. Мы с радостью с ним поделимся этим удовольствием, не все же нам одним…

– А… Я… Не могу… Юленька, я… – Бабушка вдруг растерялась, засуетилась, взгляд ее заметался по кухне, она принялась странно и неловко подергивать руками, будто не зная, за что ухватиться, – вырвала у меня валерьянку и залпом махнула себе в горло! – Я… – тяжело переводя дух и морщась, как от лимона, пробормотала она, – не могу идти домой! Наташенька… Юлечка… Понимаете, девочки, у меня… Ну, вроде как нет больше дома! Он… Он меня выставил! – Она хлопнулась на вторую свободную табуретку и тоже залилась слезами.

– Кто? – обалдело переспросила я.

– Папаша твой! – выпалила она с такой претензией, будто это я его родила и воспитала.

– Он сказал… Сказал, что я им мешаю! Жить семейной жизнью! Ему и его шалаве! – кричала бабушка. – Что это его квартира! А я могу идти куда мне угодно! А если мне что-то не нравится – подавать на него в суд! – она вдруг затихла и поникла, почти шепотом закончив: – Вы же знаете, у меня почти нет своих денег! Во всяком случае, не столько, чтоб нанять адвоката, который сможет справиться с его адвокатами! – И она начала раскачиваться на своей табуретке, точно как мама недавно. Остановилась. И полными слез глазами уставилась сперва на маму, потом на меня. И дрожащим голосом спросила: – Вы же позволите мне пожить у вас? Ну хоть немножко! У меня же… больше совсем никого нет! Только вы, милые мои девочки…

Мне очень сильно захотелось плюхнутся на третью табуретку и тоже немножко покачаться, как маятник, туда-сюда. Но что поделать, если у нас с мамой на кухне всего две табуретки – и обе уже заняты?

Теперь вы понимаете, почему в этот день я умчалась в театр как можно раньше и почему мне так нужно было хоть ненадолго уехать из города? И почему я почти влюбилась в мецената-спонсора, который велел Душке-Черепу взять меня на крымские гастроли?

Глава 3

Театр уехал, родители остались

– Моя Аня… ну и еще Назарчик – это звезды! Все остальные – массовка! – безапелляционно заявила Анькина маман, уперла кулаки в бока и грозно подалась вперед, проверяя, не найдется ли вдруг желающих оспорить звездный статус ее дочери и бездарность собственных детишек.

Остальные мамашки дружно поджали губы, но промолчали, делая вид, что не расслышали. И я их понимаю! У Аньки фактура для Дюймовочки идеальная: она не просто маленькая, она миниатюрная, даже для своего невеликого возраста. Зато мамаша у нее… ой-ой! Когда она дочку на занятия приводит, я всегда удивляюсь, что она Аньку за руку ведет, а не из кармана вынимает. А спорить с Анькиной мамашей – все равно что вступать в дискуссию с прущим на тебя многотонным грузовиком.

Но зачем же спорить, когда можно не спорить?

– Анечка должна ехать на переднем сиденье! – протрубила мамаша.

– Конечно! О чем речь! Обязательно! Наши милые, любимые звездочки будут сидеть вместе! – оскаливаясь в улыбке в стиле Душки-Черепа, пропела я.

– Анечка вместе с Назарчиком! – ловя намек на лету, подхватила Витка.

Анечка побледнела, Анечка позеленела, Анечка содрогнулась и залепетала:

– Нет-нет, не надо, я лучше с Катей…

Но я уже крепко (не вырвешься) взяла Аньку за руку и задушевно сказала:

– Анечка, поверь мне как старшей подруге, чьи роли ты когда-нибудь будешь играть…

«И за одно это тебя уже убить мало!» – мысленно добавила я.

– …Мама совершенно права! – продолжала я, и удовлетворенная мамаша кивала, как заведенная, на каждое мое слово. – Свой звездный статус надо поддерживать. Звезда не может снисходить до всякой массовки… Звезда должна общаться только с такими же, как она, звездами!

– Пойдем, мы тебя усадим! – хватая Анькину сумку, скомандовала Витка. – А то какая-нибудь бездарность возьмет – и перехватит твое место! Назар! Ты тоже иди сюда! Быстренько, быстренько!

Анька попыталась вырваться и сбежать.

Но я удержала ее за руку, Витка ловким взмахом сумки отгородила от мамаши, мы зажали юные дарования «в клещи» и в мгновение ока затолкали в автобус.

– Татьяна Григорьевна сказала: кто после посадки с места встанет – останется дома! – специально для Анечки ласково пропела я, а Витка высунулась из раздвижных дверей и заорала:

– Младшая группа! Ансамбль! Прощаемся с родителями и рассаживаемся! Кто не хочет остаться, шевелит ножками!

Небольшая площадь перед театром наполнилась гомоном: родители тискали своих чад, точно расставались навеки, и бормотали последние наставления, без которых тем никак не выжить в суровых условиях приморского пансионата с бассейном. Мы с Виткой, как две овчарки, бегали вокруг, выдирая мелких из цепких родительских рук и трамбуя в автобус. Наконец все малые оказались внутри, а родители облепили автобус со всех сторон, пытаясь показать на пальцах страшно важные вещи, которые не успели сказать словами.

Мимо пропыхтели оператор Боренька и принц Лешка – они волокли ящик с обувью, под мышкой Боренька держал то и дело выскальзывающий рулон декораций. Цепляясь сперва за Витку (так ей и надо!), потом за сиденья (ой, порвут сейчас!), они протащили ящик по проходу и водрузили в задней части туристического автобуса – там было что-то вроде мини-кухоньки, и без того целиком заставленной картонными коробами.

– А он не свалится? – разглядывая неустойчиво воткнутый поверх коробок ящик с обувью, спросила Витка и потерла ушибленную ногу. – Что это вообще за фигня? – Она кивнула на заполонившие автобус короба.

– Спонсор чего-то своего напихал, – тяжело дыша, буркнул Лешка. Он и Боренька вывалились из автобуса и побежали за новой порцией груза. Родительская толпа сомкнулась у них за спиной. Занявшую пост у дверей Витку в который раз пытались уговорить «вызвать на минуточку во-он того мальчика».

Меня давно никто не провожает. Уезжаем мы обычно рано утром – мама в это время или уже ушла на дежурство, или еще не пришла. Но сегодня бабушка решила, что раз она живет у нас, надо взять на себя часть семейных обязанностей – теперь она топталась в сторонке, испуганно сторонясь бешеных мамашек и снующих с вещами парней. Как бы ей подсказать, что от мытья посуды пользы больше – заодно и рано вставать не надо.

Разметывая вцепившихся в раздвижную створку мамочек, в автобус ворвался Лешка со списком и с порога начал выкликать:

– Николаев! Суворова! Синцов! Петюнечка, ау, ты там оглох или потерялся? Ага, вот он ты! Мамиашвили!

– Фух, кажись, все! – театрально вытирая пот со лба, наконец объявил Лешка. – Чемоданы усажены, дети упакованы! Отправляемся, пока и те и другие не разбежались! – Он опасливо покосился на сваленные поверх спонсорского барахла тюки со свернутыми декорациями.

Я молча кивнула и направилась к Душке-Черепу. Гордо повернувшись к автобусу и сборам спиной, та общалась со спонсором… пардон, меценатом.

– Великая сила искусства… Воспитание подрастающего поколения… С тех пор как я создала этот театр… Первая премия международного фестиваля… Корреспонденты с телевидения… Прекрасные, прекрасные дети!

Чирик-чирик – Душка-Череп декорирует уши Константина Дмитриевича фигурной лапшой, одновременно делая изящную рекламу нам всем вместе, ну и себе в отдельности. Никогда не понимала, какой смысл так обхаживать человека, если он уже дал денег? Хотя, может, даст еще…

– Татьяна Григорьевна, все готово, можно ехать!

Спонсор/меценат Константин Дмитриевич поглядел на часы и удивленно приподнял брови:

– Надо же! Ровно шесть утра, как вы и говорили! А я думал, вам, людям искусства, особой точностью отличаться не положено.

– Где делом руковожу я, там все идеально! Вы с нами едете, Константин Дмитриевич? – поинтересовалась Душка-Череп у спонсора.

– Нет! – ответил спонсор и почти испуганно покосился на наш автобус. – Там и так забито… Мы лучше машиной… – Константин Дмитриевич кивнул на припаркованный у стены черный джип, здоровенный и технологичный, как космический модуль.

Душка-Череп разулыбалась и шагнула в сторону джипа…

– Честь имею, Татьяна Григорьевна… – На манер киношных десантников спонсор прощально вскинул к виску два пальца. – Хорошей дороги, – и повернувшись к режиссерше спиной, направился к своему четырехколесному монстру.

По инерции Душка-Череп сделала еще шаг. Остановилась. Кожа на затылке у нее натянулась от нечеловеческого усилия удержать на губах дежурную улыбку. Дверца захлопнулась – и глухим рыканием распугивая по-куриному суетящихся мамашек, джип вырулил с площадки перед театром.

Душка-Череп поглядела ему вслед… Круто повернулась и направилась к автобусу, волоча за собой чемодан. Колесики чемодана орали и визжали, цепляясь за асфальт, словно высказывая то, что на самом деле хотела сказать их хозяйка.

– Пошли, а то сейчас получим за всех: и за переполненный автобус, и за спонсора, и за несовершенство мира, – шепнула мне Микулишна и, придерживая болтающиеся на могучих плечах три сумки (плюс одна в руке), почесала садиться. Я шагнула следом…

Меня крепко взяли за запястье.

– Мы… Мы с мамой будем скучать, – пробормотала бабушка, старательно отводя глаза, и торопливо сунула мне в руку купюру.

– Не надо! – Я попыталась вернуть деньги, но она отпустила меня и даже попятилась назад.

Отмахнулась:

– Ни мне, ни матери твоей эта сумма не поможет, а ты хоть мороженого себе купишь! – и вдруг глухо сказала: – Прости меня. Если можешь…

– За что? – вырвалось у меня.

– За то, что меня не волновали подлости твоего отца – пока они не коснулись меня самой, – так же глухо ответила она. Повернулась и пошла, почти побежала прочь, не оглядываясь.

Я смотрела ей вслед. Разве от ее слов что-то изменится на самом деле? К нам вернется нормальная жизнь? Отец снова нас полюбит? Или хотя бы поступит с нами по справедливости? Мама перестанет убиваться на работе, а я смогу делать то, что люблю больше всего на свете – играть в театре, – и не буду каждую секунду чувствовать себя виноватой?

Да ничего не изменится! Но бабушка попросила прощения – и я почему-то перестала на нее злиться. Ну, хотя бы до тех пор, пока она снова не начнет меня перевоспитывать!

– Юлечка, ты передумала ехать, детка? Ты с бабушкой остаешься, старость ее лелеять? Какая умница! – завопили из автобуса, и я побежала садиться.

Глава 4

Не режьте меня, дяденька!

Простая фраза «автобус ехал в Евпаторию» не может передать то, что творилось на трассе. По-моему, эту дорогу сперва бомбили долго и упорно, а потом еще минировали при отступлении. Просто щербины в асфальте сменялись внушительными колдобинами, а те – ямами: средними, большими и очень большими (участки, где ямы были маленькие, считались ровной дорогой). Один раз нам пришлось переправляться через здоровенную канаву, которая тянулась не вдоль шоссе, а строго поперек.

Автобус иногда устраивал слалом, мечась с одной стороны шоссе на другую: казалось, что время от времени он выгибается всем своим автобусным телом, протискиваясь между длинной иззубренной трещиной и наполненной грязной водой яминой. Иногда он словно подбирался – и прыгал, как кот, перемахивая через провал в асфальте, а иногда крался на цыпочках, перебирая колесами, как машинки в мультиках.

Наши мелкие продержались недолго. Первым, как всегда, сдался Назарчик (а то мы не знали, что так будет!). Рядом Анька напряженно вцепилась в ручку автобусного кресла. Вестибулярный аппарат у девчонки – обзавидоваться! Мало того, что она может болтаться вниз головой, зацепившись одной ногой за трапецию (это и я могу), но ее ведь даже на наших трассах не укачивает! Если, конечно, не посадить рядом Назарчика. Когда рядом кто-то мучительно расстается с сегодняшним завтраком и вчерашним ужином, даже самому стойкому человеку станет худо! Я торжественно вручила Аньке страховочный пакетик, и мы с Виткой переглянулись поверх ее головы. Может, ребенок и не виноват, что у него мамаша – воинственная дура. Но если девчонка дожила до пяти лет и так и не научилась контролировать своих родителей – ей придется за это расплачиваться!

Мы с Виткой если когда и объединяемся, так исключительно перед необходимостью сделать гадость окружающим.

Я выкарабкалась из кресла и отправилась выполнять свои обязанности. Может, в крутых взрослых театрах первая прима и вправду едет на самом удобном месте и всю дорогу обдумывает, что и кому она устроит, если ей в номер в отеле не поставят корзину с фруктами и букет бордовых роз на длинных стеблях. А у нас я (ну и Витка тоже, хотя какая она прима!) обычно всю дорогу раздаем мелким пластиковые ведерки из-под майонеза на случай, если дорога их совсем доконает (гораздо удобнее пакетов – влезает больше, хватает на дольше, выливать легче. И почему этими ведерками в самолетах не пользуются?). Поддерживаем им головы, даем попить, моем физиономии и даже сказки рассказываем «про одного мальчика, которому было очень плохо, но он терпел, не требовал, чтоб остановили автобус, доехал до Евпатории и там стал суперзвездой…».

Счастье, хоть кондиционер есть! За окнами мелькала крымская степь – плоская, как стол, и пыльная, как наша квартира, когда у мамы операции, а у меня репетиции. Пейзаж оживляют только бабушки на обочинах, зазывно демонстрирующие ведра с темной, почти черной черешней. Жароустойчивые старушки – утренняя прохлада давно развеялась, и теперь солнце палит так, что удивительно, почему бабки не тают, как свечки на огне. Пш-ш-ш – и лужа с плавающими посередке очками. А у нас – прохлада! Правда, укачивает в этих крутых автобусах почему-то еще сильнее, чем в прыгающих «уазиках».

– А мы скоро приедем? – в сто двадцать пятый раз спрашивает очередной страдальческий голосок.

– Сомневаюсь я, что скоро… – неожиданно откликается обычно молчаливый водитель. – Глядите, что делается!

Вид сквозь лобовое стекло и впрямь открывался печальный. Впереди тянулась длинная вереница машин и змеей скрывалась за горизонтом. Разноцветные прямоугольники крыш празднично отсвечивали на солнце, но эта праздничность почему-то не радовала.

– Приехали! – сказал водитель, и, шумно пыхтя, наш автобус вписался в хвост очереди. Дверь зашипела, отъезжая в сторону, и раскаленный воздух пустынным самумом хлынул в его прохладное нутро.

– Немедленно закройте двери и выясните, что здесь происходит! – потребовала Душка-Череп.

Водитель поглядел на нее, как на безумную, и выскочил на обочину.

– Безобразие! – с чувством объявила Душка и тоже вылезла наружу, к перекуривающей компании водителей.

– Прошу прощения, господа! – Ее звонкий голосок заставил произведенных в господа шоферов дружно дернуться. Душка светски оскалилась, так что весь набор искусственных зубов заблестел на солнце. – Не знаете, чем вызвано подобное непредвиденное скопление? – Она изящно повела рукой в сторону очереди.

Не помогло – на лицах мужиков все равно проступило полное офигение. Душка сжалилась и уточнила:

– Что случилось?

Мужики дружно выдохнули.

– Операция «Перехват». Там впереди милицейский пост – все вооруженные. Я-то сам не видел, но кто вперед ходил, говорят, бронетехника при них. Небось террористов ловят, – мрачно буркнул один. – А может, нудистов, потому как какие здесь террористы?

– Нудистов в самом Крыму ловить сподручней, а по дороге они не водятся, – возразил второй.

– Водиться-то водятся, да не ловятся, – влез третий и с прищуром оглядел выстроившиеся вдоль обочины машины. – Как ты определишь, кто тут нудист, пока они все одетые? Так что версию с террористами я бы со счета сбрасывать не стал!

– И кого они будут того… терроризировать?

– А нудистов! Ловить и одевать под дулом пистолета!

Мужики мрачно поржали.

– Все это, конечно, очень забавно, господа! – почти не разжимая губ, бросила Душка. – Но я хотела бы знать, сколько нам тут стоять? У меня дети!

– У меня тоже, двое, – по-прежнему меланхолично сообщил один из шоферов. – У вас кто, мальчики или девочки?

– У меня автобус! – завопила Душка и прежде, чем мужики перепугались окончательно, принялась тыкать пальцем в нашу сторону. – Полный автобус детей! Они не могут стоять здесь, на жаре!

– А у меня фура с молоком! – буркнул мрачный шофер. – Ваши дети хотя бы не скиснут!

Именно этот момент Витка выбрала, чтобы опорожнить те самые пластиковые ведерки. Содержимое первого же ведра, выплеснутое на обочину, убедило водителей, что на такой жаре и дети могут скиснуть – очень даже запросто!

– Форменное безобразие! – с чувством повторила Душка, кажется имея в виду появившуюся на трассе машину с мигалкой, полную молодых парней в милицейской форме. Душка-Череп вдруг сорвалась с места и, звонко цокая каблуками, ринулась к ним.

– Душка взялась за дело – так что прорвемся, – удовлетворенно объявила Витка, понаблюдав, как режиссерша цепляется пальцами в серебряных кольцах за открытое окошко машины, а потом хватает нашего водителя и, невзирая на протесты (и водителя, и милиционеров), заталкивает его на заднее сиденье и сама забирается следом. Милицейская машина с нежданными пассажирами умчалась куда-то вдоль строя автомобилей.

– Может, поможешь? – накинулась на меня Витка, кивая на измученных дорогой мелких.

– Может, и помогу… – с величественностью королевы, откликающейся на слезные мольбы подданной, сообщила я и направилась к Назарчику.

– Ведерко отдай! – попросила я, пытаясь разжать намертво сцепленные на пластике пальцы мальчишки. Это на репетиции я могу Назарчика с полом сравнять и с пылью смешать, а в дороге я на него никогда не наезжаю. Жалко потому что, и если честно… уважаю мелкого. Каждый раз его по пути на гастроли вот так «колбасит», а он едет – и знает, что будет плохо, а все равно едет! И играет потом – будь здоров как!

Только т-с-с-с! Про эти мои нежности вроде «жалко», «уважаю» никто не должен знать! Мне слишком дорога моя репутация махровой стервы – я ее столько лет создавала!

– Давай-давай, все равно пока стоим! Как раз отдышаться успеешь!

Назарчик слабо улыбнулся, я забрала у него ведерко и направилась к дверям автобуса выливать…

Честное слово, не знаю я, откуда они там взялись! Еще секунду назад никого не было! А теперь по обочине мимо нашего автобуса деловито чесала компания из трех молодых парней. Один, чернявый, скуластый, походил на кота. Таких еще называют «полупородными»: ну, когда папа – весь из себя британский или персидский, а мама – дворовая мурка. Зато гонора как у призера-медалиста. Второй – парень без изысков, как та штанга, которую он наверняка в «качалке» тягает, а третий немножко постарше, но сам мелкий такой, незаметный…

Вот первому, «полупородному», я с размаху содержимое ведерка в физиономию и выплеснула.

– Глупс! – «Полупородный» замер. Глаза его ошалело выпучились, рот распахнулся, став круглым и каким-то детским… и тут же захлопнулся, потому что с кончика носа на губу закапало… ЭТО!

Он медленно поднял подрагивающую руку к лицу и провел по щекам! Непонимающе поглядел на испачканную ладонь… и как заорет!

А я стою в дверях автобуса, пластиковое ведерко прижимаю к груди и… и ничего с собой сделать не могу – ржу так, что чуть со ступенек не падаю! И Витка, идиотка, рядом заходится…

Троица облитых посмотрела на нас – и смех у меня внутри отключился. Я увидела их морды – и молча рванула в автобус! Ступенька гулко ухнула, и «полупородный» ворвался в салон следом за мной. За ним сосредоточенно карабкались дружки…

Я попятилась, лихорадочно соображая, что мне делать. Может, если я ему поулыбаюсь, глазки построю… ага, вы пробовали строить глазки парню, которого только что облили детскими тошнотиками из ведерка?

Витка вот попробовала…

– Ой, мальчики, вы та-акие быстрые! – пятясь вместе со мной по проходу, залепетала она. – И симпатичные! – Она посмотрела на стекающую с «полупородного» жижу… и захохотала снова, истерически повизгивая.

«Полупородный» положил растопыренную пятерню Витке на лицо – и с силой пихнул ее в сторону. Она свалилась на Лешку. Лешка дернулся и закопошился, непонятно, то ли пытаясь выкарабкаться из-под Витки, то ли, наоборот, зарыться поглубже, авось не заметят.

«Полупородный» двинулся ко мне, кажется совершенно точно зная, кто его «уприветил». Темные глаза на смуглом лице безумно, ненавидяще расширились, узкая рука скользнула в карман джинсов – и вытащила нож. Длинное лезвие раскрылось с отчетливым щелчком.

– Эй, брось ножичек, придурок! – воздвигаясь над своим креслом, гуднула очухавшаяся Микулишна и беспомощно замолчала – нож вдруг оказался у самого моего живота.

Почему мне ну совсем, ни капельки не страшно? Я просто стою, как истукан, ни заорать, ни рукой пошевелить, только жутко в туалет хочется, хоть просись: «Можно, вы подождете минуточку меня убивать, я кой-куда сбегаю?» А еще где-то в районе затылка болтается мыслишка: «Жалко, на сцене меня никогда не убивали, хоть знала бы, как себя вести».

– Ах ты ж дрянь неверная! – бешено выдохнул «полупородный».

– Чего это я дрянь, и ничего я не дрянь! – вдруг возмутилась я. Честное слово, я не собиралась ничего говорить! Будто кто-то другой моим языком двигал! И не замолкал! – И почему неверная? Мы с вами разве встречались? – продолжала приставать я. – А даже если бы: ведерко, которое я на вас вылила, – это разве неверность? Вот если бы я с другим парнем целовалась…

Боже, что я несу, зачем я это несу?!

На заляпанном лбу «полупородного» проступили крупные капли пота, и я успела только понять, что ему совсем сорвало крышу – он коротко, без замаха ударил ножом. Мои руки дернулись – тоже будто сами, и лезвие с глухим чпоканьем вспороло пластик ведерка. Тот глухо взревел – и рванул у меня ведерко. Я зачем-то вцепилась в него – без толку, конечно, пластиковый край только больно ободрал пальцы. «Полупородный» швырнул ведерко себе за спину, и оно звонко стукнуло Аньку по голове.

Мой убийца, дыша, как загнанный конь, и захлебываясь ненавистью, снова шел на меня…

– А-а-а-а! Помогите! Убивают! Дядьки девочку убивают! Совсем! А-а-а!

Анька орала – громко, самозабвенно и так пронзительно, что у всех в автобусе заложило уши.

«Полупородный» замер, коротко глянул через плечо и бросил «качку»:

– Заткни е…

Сказать «ё» он не успел. Я со всей силы въехала ему коленом между ног.

– Ё-е! – выдохнул он. Договорил все-таки…

Выронил нож и согнулся пополам.

Витка извернулась кошкой – окончательно придавленный Леша что-то глухо заорал под ней – и пихнула «полупородного» обеими руками в зад. Тот отпустил свое ушибленное сокровище, взмахнул руками, будто взлететь собрался, и головой вперед рухнул на сиденье. Прямо на колени Петюнечке и Катьке.

– Бум! – Голова «полупородного» гулко вошла в соприкосновение с окном.

«Полупородный» заорал снова и заворочался на коленях у малышей, пытаясь подняться. Катька наклонилась – и укусила его за бок.

Умный ребенок, за зад кусать не стала, сквозь джинсы не прокусишь!

Вопль «полупородного» перешел в ультразвук.

Растерянный «качок» замер, держа на весу ухваченную за шкирку Аньку.

– Отпусти малышку, негодяй! – прижимая кулачки к груди, пронзительно завопила Тося и тут же в ужасе зажмурилась под очками.

– А-а-а! Убивают! – болтаясь в его хватке, продолжала вопить девчонка и, перейдя на совсем уж нестерпимый визг, заорала на всю очередь машин: – Я маленькая! Мне пять лет! Меня убивают!

– Ты что ж делаешь, гад, а ну пусти дитенка! – на ступеньке автобуса стоял давешний водитель молочной фуры, а в руке у него красовалась монтировка. Позади, злые и собранные, толпились его товарищи-шоферы.

– Пусти, кому говорю! – Звереющий на глазах шофер полез в салон…

И вот тут я перепугалась по-настоящему! Сейчас шофер с «качком» сцепятся, Анька окажется между ними! А если еще кто из придурков попробует малышей схватить…

«Полупородный» выказал редкие способности к телепатии. Он вскочил на ноги и тут же протянул лапы к Катьке. Тогда уже заорала я, прыгнула на него и, обхватив руками и ногами, повисла, как в детстве висела в роли обезьянки Читы.

– А-а-а! Пусти, дрянь, гадина неверная, убью! – завопил он и завертелся на месте, колотя меня по рукам. Салон автобуса закрутился у меня перед глазами, локоть, потом предплечье вспыхнули резкой болью…

Раздался звонкий звук пощечины, и все остановилось.

Я с трудом подняла голову. И увидела нашего спонсора Константина Дмитриевича. Невесть как протиснувшись мимо сцепившихся «качка» и шофера, он стоял передо мной и брезгливо отирал платком отбитую об физиономию «полупородного» ладонь.

– Всем стоять! – рявкнул Константин Дмитриевич – и шофер с «качком» как-то моментально расцепились. – Слезь с него, девочка!

Это уже мне. С трудом разомкнув пальцы, я соскользнула на пол и тут же схватилась за отбитую «полупородным» руку – та болела нестерпимо!

Подскочившая Микулишна немедленно ухватила моего убийцу за шкирку.

– И что же здесь происходит? – очень тихо и как-то страшно спросил наш спонсор.

– Пошел вон, неверный! Не лезь не в свое дело! – стряхивая упавшие на лоб мокрые волосы, заорал «полупородный»… и вдруг осекся. – Ой! А… Я только хотел…

– Он только хотел меня убить, – устало пожаловалась я.

Константин Дмитриевич бросил на меня мимолетный взгляд, и я поняла, что он мне не верит.

– Правда! Чистая правда! Мы все видели! Как заскочит! И на Юлю! Витку ударил! У него нож! – загалдели со всех сторон, так что Константин Дмитриевич только протестующе вскинул ладони.

– Тише-тише! Не все сразу! Ну и где он, этот нож? – спросил спонсор и с неожиданным для его крупной фигуры проворством принялся заглядывать под сиденья – одно, другое… Выпрямился… – Ничего не вижу! – небрежно отряхивая ладони, сообщил он.

– Здесь! Тут! Я видел, я! – заорали мелкие. – Я достану! Я! – и тоже принялись нырять под сиденья. Обратно выныривали разочарованные – выпавшего из рук «полупородного» ножа нигде не было.

– А был нож вообще? – вдруг неуверенно вякнул Лешка. – Я вроде видел чего-то… а вроде и не видел…

Тося и Микулишна растерянно переглянулись. Только что они сами видели нож, но вот ножа нет, кто-то сомневается, и они уже тоже не уверены, что они видели, чего не видели…

Витка походя отвесила Лешке подзатыльник и великолепным движением соскользнула с него на пол.

– Единственное, что ты мог видеть, – мою задницу. Ты под ней прятался! – бросила она Лешке. – Нож был! – авторитетно объявила она Константину Дмитриевичу. – Этот вот… – Она презрительно скривилась в строну «полупородного», и тот чуть снова не кинулся – на Витку, но под взглядом Константина Дмитриевича мгновенно присмирел. – Точно пытался зарезать Юльку! – объявила она и злорадно шепнула мне прямо в ухо: – А жалко, что не зарезал, и чего я вмешалась?! – предъявила Константину Дмитриевичу пропоротое ножом пластиковое ведерко.

Тот осмотрел его со всех сторон и с сомнением пожал плечами – видно было, что и ведро ему не доказательство:

– Что эти вот… – Он повторил Виткину интонацию, но кивнул уже не только на «полупородного», но и на «качка»: —…Мерзавцы и хулиганы – очевидно. Но убивать…

Пришедший нам на помощь шофер молоковоза тоже покивал головой, подтверждая, что убивать – это уж слишком.

Ну да, даже если целый автобус детей будет утверждать, что видел нож и готовящееся убийство, взрослые все равно лучше знают!

И вот тут мой личный несостоявшийся убийца открыл рот и как заорет:

– Убить! Убить дрянь русскую, убить их всех! Я мужчина, а она, она посмела… Она и ее мелкие пащенки издевались надо мной. Они… Они били меня! Они… они меня кусали! – Его голос вдруг потерял яростный накал и сорвался чуть не на плач.

Новая хлесткая пощечина прервала истерику. Константин Дмитриевич с сожалением поглядел на платок, которым вытирал руку раньше, но, видно, посчитал, что второй раз его использовать не годится, и по-простецки вытер руку об футболку «полупородного».

– Мужчина? – недобро глядя на парня, процедил он. – Отлично! Завтра вся твоя родня узнает, что ты на русских девочек напал, а они тебя побили и покусали! Завтра – родня, послезавтра – город, а еще через день – весь Крым! Тащите отсюда этого… мужчину! – Он резко мотнул головой, и двое парней – наверное, шофер и охранник нашего спонсора – крепко ухватили «качка» и «полупородного» за локти и выволокли наружу. «Качок» шел покорно, а мой убийца рванулся так, что чуть не выдернул себе руки из суставов:

– Отпусти меня! Пусти, слышишь! Пусти! Вы тоже на их стороне, тоже, да? – его уже выволокли из автобуса, и теперь он орал так, что из окон машин начали высовываться головы любопытных. – Проклятые! Проклятые! Они выгнали нас из наших домов! Из-за них умирал наш народ! Они и теперь сидят на нашей земле, а их девки гадят нам на головы! Проклятые!

– Я не гадила ему на голову! – кротко сказала я. Мы со спонсором со ступенек автобуса смотрели, как мой убийца упирается и орет, а его тащат, а он все упирается, пока наконец не скрылся за какой-то «газелью». – Я всего лишь выплеснула ведерко… Ну а в нем, да, было…

Спонсор поглядел на меня дикими глазами – и захохотал.

– Ты… должна извинить его, девочка, – вытирая выступившие от смеха слезы, пробормотал он. – Он… немного нервный мальчик.

Ну, если этот кошмар с ножичком – мальчик, то наш Лешенька тогда кто – плюшевый зайчик?

– Он тяжело воспринимает историю своей семьи. Их депортировали в 44-м году, когда татар выселяли из Крыма. Все старшее поколение умерло в ссылке – от голода, от болезней, это сказалось на детях и на внуках…

– Вот гнида татарская! – выпалил шофер молоковоза и вдруг покосился на Константина Дмитриевича. – Не в обиду кому будь сказано, гниды во всех народах имеются, а только этот ваш «мальчик» – гнида и есть! На детишек-то… Ну ладно, вроде управились, пошел я свое скисшее молоко охранять.

– Да, конечно… – невпопад откликнулась я и, когда он уже слез со ступенек, наконец сообразила крикнуть вслед: – Спасибо вам огромное! А… А что вы с ним собираетесь делать? С тем парнем… – спросила я спонсора.

Тот повернулся и уставился прямо на меня:

– От тебя зависит, девочка, – не отрывая от меня пристального взгляда, медленно произнес он. – Можем хоть сейчас вызвать милицию, и его арестуют. Не за покушение на убийство, конечно. – Голос его стал снисходительным, видно было, что он мне по-прежнему не верит, считая весь рассказ фантазией испуганного ребенка. Тем более что ножа так и не нашли. – Но за хулиганство – безусловно. – Он отвел от меня глаза и, кажется, призадумался. – Хотя никого ведь не поранили… Будет разбирательство, вас всех вызовут свидетелями…

Я нахмурилась:

– То есть ни нормально выступать, ни отдыхать мы не сможем?

Он выразительно пожал плечами:

– Откуда же мне знать? Думаю, да. Каждый день вам всем… да-да, всем… – он возвысил голос, чтоб его было хорошо слышно в салоне, – придется проводить в милиции – показания, очные ставки… Выяснения, был нож или нет…

Из автобуса донесся многоголосый стон. Да и я взвыла:

– Это вместо пляжа?

– Так что, пусть сволочь гуляет? Он меня за лицо схватил! А у него лапа потная! И вонючая! – дрожащим от ярости голосом спросила Витка.

– Зачем же – гулять? – рассудительно покачал головой спонсор. – Его можно семье сдать. – И, увидев наши вытянувшиеся физиономии, снова рассмеялся. – Вы не знаете татарские семьи! Там очень болезненно относятся к тем, кто нападает на женщин… – он покосился на выглядывающих из окна Тосю с Микулишной, – юных девушек и тем более детей! Думаю, в ближайшие пару лет он с родительского огорода дальше туалета не отойдет. Пока не повзрослеет…

– Ну, если вы так уверены… – пробормотала я.

– Я прослежу, – кивнул спонсор.

– А… А вы тоже татарин? – видя, что он собирается спрыгнуть с подножки, торопливо спросила я.

Константин Дмитриевич снова окинул меня взглядом – с ног до головы.

– Нет, я не татарин, – наконец спокойно ответил он. – Но я уже очень давно веду дела в Крыму и всех здесь знаю. Думаю, сейчас ты приняла правильное решение, девочка.

– Я все уладила! Я обо всем договорилась! – Душка-Череп кричала еще из окна подъезжающей милицейской машины. Автомобиль испуганно, как осаженная на полном скаку лошадь, притормозил возле нас, и она выскочила с заднего сиденья, волоча на буксире водителя, еще более ошалевшего, чем раньше. – Все решено, мы можем ехать! Здравствуйте еще раз, Константин Дмитриевич, а что вы здесь… Что-то случилось, да? Ах, не молчите, меня пугает ваше молчание!

– Успокойтесь, Татьяна Григорьевна! – слегка раздраженно откликнулся тот. – Местные молодые люди проявили излишний интерес к нашим красавицам… – Он кивнул на меня и Витку (эта-то здесь при чем?). – Пришлось их несколько… осадить. Не волнуйтесь, они точно будут наказаны! – кажется, это было сказано специально для меня.

– Ну конечно, Юля и Вита! – поджала губы наша Душка. – На минуту нельзя оставить! Пока я там тружусь в поте лица… – Она провела рукой по совершенно сухому лбу и демонстративно отряхнула пальцы. – Уговариваю… Знаете, там дальше такой пункт и там такие милые-милые мужчины и молодые люди… – снова оживилась Душка. – Они досматривают все-все машины и даже проверяют багажники! Многие возмущаются, но эти молодые люди в камуфляже так убедительны, так убедительны! Говорят, что-то такое ужасное в Крым пытались ввезти… или, наоборот, вывезти… – Душка нахмурилась, припоминая. – Оружие… или наркотики… или бомбу… Ах, неважно! Главное, я сказала им, что мы ничего такого ужасного везти не можем, ведь мы везем… – Душка привстала на носки. – Искусство! И они меня поняли, да-да, не сразу, конечно, они даже пытались уклониться от разговора, но в конце концов они меня поняли! Они сказали, мы можем проезжать! – выпалила она и торжествующе поглядела на спонсора, ожидая похвалы.

– Я знал! – кивнул Константин Дмитриевич. – Знал, что могу на вас положиться! Вы своего добьетесь!

– Только насчет вашего джипа я договориться не смогла, – немножко смущенно призналась Душка. – Сказали, только дети… Но мы можем еще попробовать!

– Не вижу необходимости, – пожал плечами спонсор. – Я и правда не ребенок, могу подождать. А вы езжайте! Я вас догоню, мой джип все-таки шустрее вашего автобуса!

Все кинулись занимать места. Я на минуту остановилась возле Аньки – и крепко пожала ей руку.

– А можно я к Кате пересяду? – торопливым шепотом спросила она.

Я молча кивнула. Девчонка ракетой вылетела из кресла и рванула к Катьке, походя смахнув Петюнечку с сиденья. Он было вякнул, но я выразительно на него посмотрела, и он молча поплелся к Назарчику. Все справедливо: в критической ситуации подвигов не совершал – пусть теперь отрабатывает. Ехать с Назарчиком тоже подвиг. Затяжной и мучительный.

Автобус отвалился от обочины и мимо строя машин и завистливо поглядывающих на нас водителей неспешно покатил по дороге.

Цепляясь за спинки кресел, я отправилась на свое место.

– Ну а ты чего хочешь, жук-кусака? – проходя мимо Катьки, шепотом спросила я.

– Роль! – выпалила девчонка. – Со словами!

Ого! Надо бы за ней приглядывать…

– Не от меня зависит, но попробую… – неопределенно пообещала я.

Витке я, конечно, не сказала ничего – еще не хватало!

Мы проехали мимо пропускного пункта на дороге: и правда мужики в камуфляже с автоматами, и даже бронетехника какая-то… Они заглянули было к нам, но, увидев расплывшуюся в фирменной улыбке Душку-Череп, только бегло глянули на ящики с декорациями, открыли один и вымелись. Автобус покатил дальше.

Я сидела, прикрыв глаза и уперевшись лбом в стекло. Чувство как после кошмара – когда родители разводились, мне часто снились кошмары. Что они разводятся. Просыпаюсь – все по правде. Вот и сейчас: разум робко шевелился под сонной пленкой и тихонько повякивал, что меня и правда пытались убить. Я посылала его подальше – пусть мне кажется, что все было сном. Потому что если это реальность – что мне делать? Рыдать, трястись от страха, биться в истерике?

– Ничего не было, не было! – шевеля одними губами, твердила я.

– Ну и дура же ты! – скрипнуло кресло, и Витка плюхнулась рядом.

Не отрывая лба от оконного стекла, я медленно повернула голову. Отвечать, естественно, не стала – много чести. На меня Витка не смотрела, только прямо перед собой.

– Ты что, не понимаешь: он ведь только и хотел, чтоб ты не стала поднимать шум? – буркнула она. – Спонсор наш…

– Понимаю, – после недолгого молчания наконец ответила я. – Но у меня хватает ума делать вид, что не понимаю…

Мы помолчали снова.

– Интересно, зачем ему это надо? – тихо спросила Витка.

Я пожала плечами:

– Вот чего ему точно не надо, так чтоб вокруг театра разговоры нехорошие пошли. К королю тогда на пушечный выстрел не подпустят. Опять же, с местными отношений не портить… В конце концов, он придурка с ножом притормозил, и большое ему спасибо! Если бы спонсор не появился, неизвестно, что было бы! – Меня ощутимо передернуло – от понимания, что очень даже известно. Ничего хорошего.

– Как думаешь, придурка с ножом и правда семья накажет или нам художественную лапшу на уши вешали?

– Я думаю, что милиция его точно не накажет! – зло буркнула я. – Нож-то не нашли!

– Вот именно, нож! – нездорово оживилась Витка. – Куда он мог деться?

– Кто-то из мелких подобрал, из пацанов, – уверенно сказала я, потому что действительно так думала. – Крутую взрослую цацку! Будем их в комнаты заселять, перетрясем шмотки – найдем!

Витка снова покивала – что-то она часто стала со мной соглашаться, не к добру.

– Так мы еще не влипали, – наконец прошептала она.

– А на фестивале в Венгрии, с теми немцами? – удивилась я.

– Так они ж пьяные были! – словно обиделась за прошлогодних немцев Витка. – А татарам Аллах пить не велит! И вообще, что за дела! Ты в Крыму в прошлом году была?

Я только помотала головой:

– А ты?

– Издеваешься? – Витка недобро покосилась на меня.

Я неопределенно повела плечом: действительно, глупость сказала. С деньгами у Витки еще хуже, чем у меня. Есть на то причины – паршивые такие причины. Даже паршивее моих.

– А в позапрошлом году мы в Новый Свет выступать ездили, помнишь? – продолжала Витка. – И никаких особых терок между русскими там, украинцами и татарами не было. Поминали они депортацию, это да! Но на автобусы точно никто не нападал! Откуда он взялся, мститель за весь татарский народ?

– Ну, мститель-то он за ведро тошнотиков на голову. А татарский народ уже потом приплел, для солидности, – поправила я.

– Подумаешь, ведро! Маленькое ведерко, было бы из-за чего ножиком размахивать в стиле «Отелло рассверипелло и замочилло Дездемону»! – фыркнула Витка. – И все равно не нравится мне это! Спонсор не нравится, пропускной пункт на дороге, где в жизни никакого пункта не было, придурки с ножами…

– Если тебе так все не нравится, может, по дороге сойдешь? – потеряла терпение я. – Мне бабка денег дала, как раз тебе на обратный путь хватит! А я сама отыграю.

Витка молча сунула мне под нос фигу и удалилась – Назарчику снова стало плохо. Я не пошла. Имею право в конце концов, кого тут только что убивали – меня или ее?

Глава 5

Кто выжил, тот еще попляшет

Грохот и гулкий толчок – казалось, кто-то выстрелил в днище автобуса.

Я только успела понять, что задремала, привалившись щекой к окну, – и вот проснулась… как новый толчок с силой, до звона в ушах, приложил меня лбом об стекло.

Автобус подпрыгнул. И заскакал по дороге, переваливаясь со стороны на сторону, словно водитель вдруг обезумел и решил по-каскадерски проехаться всего на двух колесах. Мелкие дружно заорали и посыпались из кресел, как перезрелые яблоки с дерева. Автобус ухнул колесом в очередную колдобину… И содрогнулся, точно раненое животное. Жалобно заскрипел металл… Привычный пейзаж за окном – голая и плоская, как пустой стол, степь с разлитыми по ней лужами слюдянисто поблескивающей соленой воды – вдруг встал на дыбы. Картинку в окне повело в сторону, крутануло вокруг нас раз, другой… Желтая пыльная равнина и выжженное голубое небо завертелись, автобус несло поперек трассы.

Со звоном обвалилась стойка с костюмами. Сорвавшаяся с груды багажа сумка с треском лопнула, выметнув шмотки на пол. Чемоданы с багажных полок сыпались в проход прямо на барахтающихся внизу мелких.

Клубы пыли вырывались из-под колес. На миг их желто-серая завеса распалась, пропуская вишневый «жигуленок», – я увидела безумные глаза водителя. Поворот руля, скрежет шин – «жигуленок» вильнул, как пес хвостом, каким-то чудом выворачиваясь из-под нашего автобуса, и снова пропал в пыли. Ручка кресла, в которую я вцепилась, вырывалась, как живая…

– А-а-а! – меня выдернуло из кресла и швырнуло вперед на перекатывающихся по полу малых.

– А-а! – свалившийся сверху чемодан долбанул по спине жестким ребром.

Многоголосый вопль наполнил салон…

Перекрывая всех, пронзительно, на одной ноте верещала Душка:

– Прекратите безобразия! Водитель, что вы делаете! Остановите, немедленно!

Автобус крутануло еще раз…

Взмывая над салоном, как атакующая змея, развернулся рулон с декорациями – и пахнущая клеем толстая бумага накрыла нас. Будто свет выключили.

Сзади снова глухо бабахнуло. В салон хлынул удушливый черный дым… Пронзительный скрип воткнулся в уши, как ржавый гвоздь.

– А-а-а! – нас снова перекатило туда-сюда по полу, ударяя о кресла.

– Хрру-у-п-бульк-бульк! – затрещала проломленная соляная корка… и автобус гулко ухнул задними колесами в маленькое озерцо.

– Бульк-бульк-хлюп! – Автобус качался из стороны в сторону, катая нас по проходу, как леденцы в жестяной коробке. Вода под колесами со звучным хлюпаньем выплескивалась из озерца. Ухнуло, хлопнуло, полыхнуло, автобус еще раз качнулся… и все стихло.

Накренившийся на один бок автобус стоял в расплесканной соляной луже. Сзади еще что-то шипело и медленно затихало. Мелкие еще орали по инерции, наконец заткнулся один, второй, третий… И воцарилась тишина.

На дрожащих, подламывающихся руках я с трудом отжалась от пола… и села, привалившись спиной к креслу. Помахала ладонью, пытаясь разогнать клубящийся в салоне дым.

Водитель продолжал сидеть, неподвижным взглядом уставившись в лобовое стекло и тиская баранку белыми от напряжения пальцами.

Душка протопала к выходу и остановилась на ступеньках:

– Дверь откройте, пожалуйста! – попросила она. Кроме кроткого упрека в ее голосе звучала некоторая доля элегантного раздражения.

Водитель по-прежнему не повернул головы. Все так же глядя строго перед собой, он протянул руку и нажал кнопку. Дверь автобуса хрюкнула, пискнула, зажужжала и отъехала в сторону.

– Благодарю вас, – сказала Душка и сползла по ступенькам.

Я схватила в охапку подвернувшихся малых и ринулась наружу.

Мы стояли на шоссе – единственном творении рук человеческих, рассекающем инопланетный пейзаж: спекшаяся равнина, пронзительно, до боли в глазах отсвечивают белые соляные узоры и такие же сверкающие озерца, прямо из которых растут неестественно зеленые мясистые стебли камыша. Злое солнце жжет затылок, воздух воняет гарью, дымом и разогретым металлом и похож на заткнутую тебе в рот пересушенную тряпку, позади смерчами ходит еще не успокоившаяся пыль. Рядом, провалившись задними колесами в озерцо и жалобно задрав квадратную морду с глазами-фарами, как громадный зверь в западне, стоит наш автобус. И хочется орать, хотя вроде бы уже поздно, раньше надо было.

Послышался топот, и из пылевых облаков выскочил человек. Увидел нас, остановился, упираясь обеими руками в колени и тяжело, со свистом дыша, но глядя на нас с полусумасшедшим, запредельным облегчением.

– Живые! – наконец прохрипел он и теперь уже медленно, спотыкаясь на каждом шагу, поплелся к нам, размахивая чем-то похожим на рваную тряпку.

Из нашего автобуса на подгибающихся ногах наконец вывалился водитель и тяжело плюхнулся на последнюю ступеньку.

– Слышь, командир… – цепляясь за перекосившуюся дверцу и почти повисая на ней, выдохнул пришелец. – Я того… В «жигуленке» был… Который тебе навстречу…

– Так это вы нас чуть не задавили! – мелкой кусачей блохой подскочила к нему Душка-Череп, которая не могла позволить, чтоб командиром называли хоть кого-то, кроме нее.

Водитель «жигуленка» дико покосился на нее, потом на автобус:

– Господь с вами, девушка… – перевел взгляд с девичьей фигуры на морщинистую физиономию и растерянно исправился: – Женщина… Женщинка…

Витка не выдержала, хрюкнула и захохотала.

– Позволь узнать, что такого смешного? – надменно поинтересовалась Душка-Череп.

– Н-ничего… Т-татьяна Гр-григорьевна… – сквозь корчащий ее хохот выдавила Витка. – Ис… истерика…

– Вот видите! – Душка немедленно переключилась на шофера «жигуленка». – Видите, до чего вы моих девочек довели? Они актрисы! Импульсивные, тонко чувствующие натуры! Их нельзя так пугать!

– А других, что ли, можно? – спросил окончательно замороченный водитель «жигуленка». – Бр-р-р! – Он помотал головой. – Да что за бредятина такая – я тут при чем? Гляди, командир, что на дороге валялось!

Он прекратил тискать грязную тряпку в руках и сунул ее под нос шоферу. Это оказалась вовсе не тряпка, а измочаленный, словно его жевали, обрывок пористой резины. А из него наполовину выдранный свисал внушительный острый штырь.

– Похоже на штуки, которые в кино показывают… Ну, когда машину преступников останавливают, – выглядывая поверх плеча Душки, пробормотал оператор Боренька и зачем-то пощупал резину.

– Нас хотела остановить милиция? Но я же с ними только что разговаривала! Нам же разрешили проехать через пропускной пункт! – снова возмутилась Душка, но оба водителя ее уже не слушали.

Наш поднялся и пошел вокруг автобуса, водитель «жигуленка» поперся за ним. Они осмотрели передние колеса, потом направились к задним и некоторое время стояли, тупо разглядывая поглотившую их соляную лужу.

– Пропускной пункт… – задумчиво повторил водитель «жигуленка». – Там пропускной пункт, потому что каких-то недавно ловили… – И он потеребил резину. Штырь оторвался окончательно и звонко стукнул об асфальт.

– Думаешь, с тех пор поперек дороги и валялось? – присаживаясь на корточки и разглядывая штырь, как опасное насекомое, возразил наш водитель. – До нас бы напоролись, не вчера ведь было…

– Может, и не поперек. Может, как раз на обочине. Менты не прибрали, кто-то колесами подцепил, потом второй, оно на середину и того… выползло… – махнул рукой водитель «жигуленка».

– Милиция обязана прибирать за собой! – со свойственной ей энергичностью объявила Душка. – Трупы же они убирают, а те ведь тихо лежат, никого не трогают – а такую гадость оставляют! Какая безответственность! Нет чтоб веничком пройтись…

– Ну… Вы им скажите… Насчет веничка… – растерянно согласился водитель «жигуленка».

Наш бросил на него недобрый взгляд над головой Душки и выразительно постучал себе согнутым пальцем в лоб. Водитель «жигуленка» умолк.

– Когда мы сможем ехать дальше? – тоном герцогини, снизошедшей до общения с кучером, вопросила Душка-Череп.

Водитель безнадежно поглядел на торчащий из ямы автобус и с тяжким вздохом сообщил:

– Когда найдем другой автобус.

– Безобразие! – с упреком бросила Душка нашему водителю и схватилась за телефон.

– Может, менты помогут? – снова предположил водитель «жигуленка». – У вас же вон… дети. – Он поглядел на нас, точно только сейчас увидел.

Точнее, только сейчас понял, что мы стоим, полукольцом окружив взрослых, а мелкие все еще трясутся, тоже мелко, и Петюнечка жмется к моей ноге, как щенок к хозяйскому тапку.

– Мы не станем ждать милости от безответственной милиции, подкладывающей штыри детям под шины! – объявила Душка с такой уверенностью, что я даже глянула на мелких – вдруг у кого-то и правда есть шины?

– Я звоню нашему спонсору! – Теперь голос Душки звучал, как если бы она собиралась брякнуть на трубу лично Господу Богу. – Он сейчас все уладит! Константин Дмитриевич? У нас тут знаете что произошло? У нас тут такое произошло! – затарахтела Душка.

Я стряхнула с себя мелких и придвинулась поближе, надеясь уловить голос спонсора в трубке. С другой стороны у самого плеча Душки-Черепа топталась Витка.

– И вы напоролись на этот самый штырь? – удалось мне уловить тихий, как комариный писк, голос спонсора в мобилке Душки. Интересно, мне кажется или и впрямь его голос звучит сдавленно, будто этот самый штырь ему в глотку загнали?

– Да, Константин Дмитриевич! Вот так всем автобусом взяли… и напоролись! – в голосе Душки слышалось даже какое-то садистское удовлетворение. Будто мы в очередь построились и один за другим на штырь насаживались. А она нас в спины толкала.

– Что нам делать, Константин Дмитриевич? Вы должны как-то нас вытащить… – Душка вдруг заметила мои и Виткины шевелящиеся уши, метнула на нас строгий взгляд и отвернулась, ревниво прикрывая трубку ладонью. Дальше до нас доносилось лишь слабое шуршание в мембране да Душкино:

– Угу… Да… Конечно… Ну а что нам остается… – Последнее звучало вовсе разочарованно.

Она отняла трубку от уха и медленно повернулась к нам – лицо как у королевы из «Ричарда III», когда той сообщают о смерти сыновей.

– Он сказал… Он сказал… Что они попали под выборочную проверку, и сейчас милиция сверяет их документы на машину с чем-то там в компьютере! Что они неизвестно когда освободятся и тогда будут думать, как нас выручить! Тоже неизвестно когда! Он сказал – ждать! – закончила она с таким ужасом в голосе, словно спонсор велел ей самоубиться, обрушив себе на голову декорации за все десять лет существования нашего театра.

– А когда менты приедут, сказал? – вытягивая шею, нетерпеливо поинтересовался водитель «жигуленка».

– Ах, он велел ни с кем не связываться! – с царственной небрежностью отмахнулась Душка.

– Как это? Без ментов, что ли? – опешил водитель «жигуленка».

– Ни с кем! – безапелляционно, как верующий в волю пророка, повторила Душка и многозначительно помахала мобилкой. – Иначе мы вообще до Евпатории не доедем!

Витка вдруг резко обернулась и поглядела на меня в упор, будто что-то сказать хотела.

– Так не будет ментов? – недоверчиво переспросил водитель «жигуленка», немного подумал и расплылся в довольной улыбке. – И правильно! – подхватил он. – Кто пострадал? Никто не пострадал…

– Автобус мой пострадал, – недовольно пробурчал наш водитель.

– Так ты на фирму свою позвони, пусть у них голова насчет автобуса болит! – немедленно предложил водитель «жигуленка». – С ментами и правда закрутишься так, что век не выберешься! А я, если кому интересно, на работе!

– Никому не интересно, – буркнула Микулишна.

– Ну… Так я поеду? – с надеждой спросил водитель, опасливо пятясь, словно боясь, что за ним кинутся и не отпустят.

– Езжайте! – воскликнула Душка-Череп, осеняя бедного водителя трагическим взмахом руки, – сейчас она явно была Мария Стюарт, пакующая чемоданы перед путешествием на плаху. – Езжайте, езжайте! – Душка помахала на него пальчиками, точно отгоняя муху. – У всех есть СВОИ дела! И никому нет дела до детей – несчастных, одиноких… Пятнадцать совершенно одиноких малышей! – взвыла Душка. – Брошенных посреди голой степи!

– Ну, это… – Водитель «жигуленка» нервно оглянулся. – У меня там машина осталась… Могу четырех… – он оценивающе поглядел на наших мелких и исправился: – Даже пятерых ребят взять… Отвезу… – Тут, видно, он вспомнил, что мы с ним ехали в противоположных направлениях и скис совсем, но мужественно решил не отступать от своего слова. – Отвезу куда скажете! – и, поняв, что, пропадая окончательно, можно хоть благородство проявить, выпалил: – А потом за остальными вернусь! За три ходки всех отвезу! К завтрашнему утру, – снова погас он. – Это если взрослых не считать. – Считать взрослых ему категорически не хотелось. И вообще он бы с удовольствием взял свое опрометчивое предложение обратно, вот только стыдно…

Мне даже захотелось объяснить ему, что на самом деле Душка-Череп не требует от него никаких действий, главное, чтоб он не мешал ей говорить. Но Душка справилась сама:

– Молчите уже, виновник ДТП!

– Я не виновник! – отчаянно завопил водитель, словно ему уже крутили руки и волокли в тюрьму.

– Кто с вами детей пустит – неизвестно, куда вы их завезете! Нет! Мы останемся здесь! Вдалеке от жилья! От людей! На пустынном шоссе! – Она проводила взглядом проехавшую мимо машину: та было притормозила, но тут же ускорила ход, точно почуяв недоброе. Водитель тоже попятился, повернулся и со всех ног припустил прочь туда, где он оставил свой «жигуленок». Наш водитель проводил его тоскливым взглядом. – Без связи с внешним миром! – продолжала вещать Душка, рассеянно пряча мобилку в карман. – Без воды! Без пищи! – Она вдруг с надрывом вздохнула, прижала к сухим глазам грязный платочек и кинулась в автобус, словно пытаясь скрыть безудержные рыдания, завозилась там чего-то – кажется, в рассыпавшихся вещах ковырялась. Может, чистый платок искала?

Раздался длинный протяжный всхлип, и Катька с Петюнечкой зашлись безнадежным ревом. Втягивая носом воздух и тихонько икая, их контрапунктом поддерживала Анька.

– Дети! Вы что, плачете? Зачем? Не нужно! Все замечательно! Смотрите, что я нашла! – из дверей автобуса выглядывала Душка – и в руках она держала CD-плейер. – Мы должны занять детей, чтоб они не чувствовали весь ужас нашего положения! – громким шепотом выдала Душка, после чего рев стал многоголосым, а кто из мелких не рыдал, тот глядел на нас глазами, налитыми ужасом настолько бескрайним, что он выплескивался и растекался по окрестностям.

И тут Душка выдала:

– Проведем репетицию! – и демонстративно потрясла плейером.

Микулишна сдавленно хрюкнула:

– Здесь? – и оглядела окружающий нас инопланетный пейзаж: соль, ненормально зеленый камыш, влажную землю, смешанную с песком. – Да мы тут утонем!

– Репетируйте на шоссе! – немедленно парировала Душка.

По дороге со свистом пронеслась одна машина, навстречу ей другая.

– Ну, не знаю, репетируйте где-нибудь! Нечего детям крутиться возле автобуса! – строго объявила она и нервно оглянулась на разгромленный салон. – Юлия, бери своих…

– Может, мы их просто покормим? – выпалила я, чувствуя уже, как увязаю и тону в мокром песке вместе со всей своей танцевальной группой. – Минералка есть, сделаем костерок, в кастрюльке нагреем чаю… Бутербродов нарежем…

– И шоколадку… – Петюнечка прекратил рыдать и теперь с надеждой шмыгал носом в мою сторону.

– Неплохая идея, – свысока кивнула Душка. – Отлично, так и поступим! Тося и Боренька – собирают припасы, Настасья – на бутербродах, Вита и Леша – костер и чай, мне чашечку китайского с жасмином, будьте любезны… А Юлечка… Проводит репетицию! Чтобы дети не плакали, пока все это будет готовиться! Только… Пару минуточек дайте мне, пожалуйста! – нервно закончила она… и снова нырнула в автобус.

Шагнувшая к дверям автобуса Витка остановилась, оглянулась на Микулишну, пожала плечами… Душка копошилась внутри, кажется, переставляла что-то… Полязгивало, скрежетало…

Наконец она снова появилась на ступеньках – и с торжествующим видом сунула диск в плейер!

Так она диск искала? Да за это время его записать можно было!

Из динамиков на все шоссе грянула чертова «Чунга-Чанга»! А Душка с выжидающим видом уселась на ступеньки автобуса.

Я не врубаюсь, как мы продержались следующий час! Я на малых даже не орала – у меня не было сил! Впрочем, у них тоже не было сил что-нибудь утворить: все уходили на то, чтоб просто держаться на ногах! Соляная корка с хрустом ломалась при каждом шаге, а под ней – размокший песок! И «Чунга-Чанга», чтоб она пропала со всеми ее сложными перехватами и поворотами. На мокром песке, когда по щиколотку ввинчиваешься прямо в землю, кристаллики соли царапают кожу, а следы моментально наливаются мутной влагой! И Душка-Череп, зараза, покрикивает:

– Не ленитесь, не ленитесь! А если в Евпатории на пляже придется выступать?

Из проезжающих мимо машин открывалось поистине душераздирающее зрелище! Завалившийся в яму автобус, а возле него толпа маленьких детей с заплаканными глазами и потными от напряжения мордашками, вооруженных копьями (плевать, что на самом деле бутафорские, из машин не видно), скачет вокруг тоже мокрой, как мышь, великовозрастной дуры. Видно, авария была такой страшной, что дети сошли с ума и теперь пытаются заколоть старшую девочку (то есть меня). Сидящая на ступеньках автобуса тетка их подбадривает – мол, колите сильнее, она еще живая! А остальные взрослые костер раскладывают – кошмар, так вот зачем они за девочкой с копьями гоняются, жарить будут!

Машины, потихоньку притормаживающие при виде нашей безумной компании, или вдруг резко ускорялись, стремительно проносясь мимо, или, наоборот, останавливались, и изнутри выбирался растерянно-решительный мужик, вооруженный уже ставшей для нас привычной монтировкой. Но Душка-Череп встречала его всей имеющейся грудью – и через пару минут оживленных переговоров мужик обычно возвращался в машину, кажется напряженно обдумывая: может, вызвать «психиатричку»?

А эти, которые готовят, они, заразы, не спешат! Лешка с Боренькой сооружают стол из ящика с обувью, накрытого изодранными в клочья воротами в замок маленького капитана Грея, а Витка так неспешненько – в автобус за чашечками, потом за ложечками, потом за ножичком, потом отдельно за минералкой, сыром, колбасой, хлебом… И на меня злорадно косится, чтоб ее в следующем танцевальном номере три раза подбросили, но только два раза поймали! В общем, если б не аппетит Микулишны, заставлявший ее кромсать бутерброды со скоростью офисной бумагорезательной машины, – на том мокром песке от нас бы от всех осталось мокрое место (Душка и из наших похорон бы отличное шоу склепала, не сомневаюсь!).

Малых я, конечно, поближе к шоссе на твердое выставила. Но все равно, когда Душка наконец встала со ступенек и, потягиваясь, как после честного трудового дня, провозгласила:

– Ну что, кажется, уже и готово…

Мы даже не поняли, что нас отпускают! Все заглушало наше собственное хриплое, с присвистом дыхание. И остановились только, когда Душка вдруг оказалась рядом со мной на мокром песке.

– Молодцы! – очень серьезно сказала она. – Самые лучшие, самые гениальные дети! Никакие беды нам нипочем, мы всегда выступим и всегда лучше всех!

И мои только что едва не помирающие мелкие ожили! Заулыбались, гордо переглядываясь…

– Давайте все скажем спасибо Юлечке, которая занималась с вами, не жалея сил, чтоб вы стали такими – лучше всех!

И малые дружно проскандировали:

– Спа-си-бо! – засвистели и захлопали, откуда только силы взялись.

Я им даже позавидовала – они еще покупаются на такую пургу. А я уже слишком хорошо знаю, когда я и вправду молодец, а когда фигней маюсь, чтоб отношений не портить, как сейчас!

– А теперь – все к столу! – бойко взмахнула рукой Душка.

– Ура! – заорали малые и кинулись к костру.

А я, пошатываясь, поплелась следом.

– У нас тут не стол. У нас тут… – Витка оглядела застеленные бумагой ящики. – У нас тут возвышение для еды, – наконец сформулировала она. – Но это не значит, что к нему надо приходить грязной, как свинья. – Замечание явно относилось к моей мокрой от пота морде, грязным ногам и разводам песка на шортах. Точно таких же «пропесоченных» малых, хватающих бутерброды замурзанными лапами, она словно и не замечала.

– Какая самокритика! – вяло восхитилась я, разглядывая мазки копоти у Витки на физиономии. На что-нибудь поостроумнее сил не хватало. Хотелось только плюхнуться хоть куда, хоть на тот же песок, и что-то сожрать! Но сперва – воды-ы!

– Я, между прочим, запачкалась, готовя на всех! Обо всех заботилась! – уточнила Витка – видно, боялась, что с первого раза мы не поймем. – Пока некоторые там выплясывали и песенки про растаманов пели!

Я чуть не подавилась остатками пересохшей слюны – попробовала бы она там повыплясывать! Да я бы с удовольствием поменялась, хоть перехватила бы чего…

– А почему «Чунга-Чанга» – про растаманов? – заинтересовался Лешка, пока я от бешенства раздувалась, как жаба, готовясь выпалить что-нибудь такое… эдакое… как только оно придет в голову…

– Потому что «счастье постоянно» у нормальных людей быть не может. Только у обкуренных торчков, – строго постановила Витка и – вот стерва наглая! – опять со значением посмотрела на меня. Да у самой папаша…

– Скорее, это интерпретация для детей истории о стране лотоса, где побывал Одиссей, – прихлебывая заваренный специально для нее жасминовый чай, сообщила Душка и тихонько пропела: – «…Кто здесь прожил час, Чунга-Чанга, не покинет нас». – Увидела Виткины остекленевшие глаза и махнула рукой, пробормотав: – Кроме курса декламации, надо бы еще и курс мировой литературы ввести, а то темные, как жители Чунга-Чанги. Виточка, если тебя не устраивает внешний вид Юлечки – помоги ей умыться! Возьмите водички, отойдите в сторонку и полей Юлечке на руки!

– Какая классная идея! – возрадовалась я, глядя, как теперь уже Витка раздувается от бешенства. У меня аж сил прибавилось, честное слово! Я бегом рванула к автобусу, уже оттуда крича на все шоссе: – Горничная! Подавай умываться!

– Сейчас я тебе подам! Сейчас я тебе так поддам! – заорала Витка и, схватив кастрюльку, рванула за мной. – На-а! Умывайся! – И она плеснула в меня водой! Жирной водой, в которой они явно что-то мыли!

Прямо на футболку Naf-Naf, я на нее полгода копила! По всему подолу расплылось пятно, ткань противно прилипла к коже. Витка захохотала, как гиена, размахивая пустым котелком. А я что? Я просто протянула руку – и отпечаток моей черной от грязи, а теперь еще и жирной ладони остался у нее на груди!

– Дура, это Lacoste! – заорала Витка.

– Китайская! – припечатала я.

– Я тебе покажу, китайская! – завопила Витка, толкая меня обеими руками. А я и упала – мне-то что, все равно на футболку и шорты уже без слез не взглянешь. Витка хищно сиганула на меня сверху, а я свернулась калачиком и как закричу – жалобно-жалобно!

– Татьяна Григорьевна, посмотрите, что она делает! Она меня бьет! Бьет!

– Да я тебя за эту футболку вообще убью! – завизжала Витка, и все ей как-то поверили. Может, потому, что я под шумок об подол ее футболки еще физиономию обтерла и на шортах ей отпечаток оставила.

– Витка! Совсем с ума сошла девка! – заорала Микулишна и рванула к нам. Нависшая надо мной Витка вдруг исчезла, словно вознеслась куда-то в небеса, а потом меня тоже ухватили за шиворот и вздернули на ноги. Микулишна встряхнула нас, как двух щенков.

– Виталина! – гневно потрясая окольцованными руками, возопила подскочившая к нам Душка-Череп.

А вы думали, Витка – Виктория? Фигли, Виталина она! Ну, понтярщица, правда?

– Ты ведешь себя… ведешь себя… – орала Душка, как никогда смахивающая на Череп. – Я начинаю думать, что ты, как вся ваша семья, – ненормальная! – стискивая кулаки, провизжала она.

И над шоссе повисла тишина. Даже машины не ехали в тот момент. Даже малые у костерка притихли, как подушкой прихлопнутые.

– Татьяна! – предостерегающе сказала Микулишна, отпуская Витку и одергивая на ней заляпанную отпечатками моих ладоней футболку.

И даже на лице Тоси – молчаливой, всегда согласной с начальством Тоси! – отразилось что-то вроде осуждения.

Мы не говорим о семье Витки. Потому что у Витки есть брат. Он совсем маленький, но… в общем, он скоро умрет. То есть его можно вылечить, но операцию делают только за границей, и стоит она сто тысяч евро. Государство даже иногда дает на такое лечение деньги, но там целая очередь, и брат Витки может не дотянуть. И еще есть всякие частные спонсоры, но… Дело в том… Когда у Витки в семье родился мелкий, им стало очень тяжело жить и… В общем… Виткин папа начал пить. Сперва по чуть-чуть, чтоб заснуть, чтоб напряжение снять, а потом все больше и больше… И теперь когда спонсоры узнают об этом – они отказываются давать денег. А Виткин папа понимает, что виноват, он старается сдержаться, а потом мелкому становится хуже, и папа снова срывается.

Вот поэтому даже я, даже когда очень хочу достать Витку, не говорю гадостей про ее семью. Только не думайте, что из каких-то добрых чувств! Был бы у нее просто папаша-алкаш, она б у меня об этом каждую секунду помнила! Но если ты издеваешься над сестрой больного ребенка – сама выглядишь хуже некуда. Одна наша Душка-Череп с ее тщательно отработанным идиотизмом может позволить себе такие штучки. А вы думали, она взаправду идиотка? Ну и наивные же вы, идиотки театров не создают и десять лет их в ежовых рукавицах не держат.

– Что я такого сказала? Ничего я особенного не сказала! – уловив всеобщее осуждение, быстренько пошла на попятный Душка. – Ну, даже если и сказала – смотрите, как хорошо подействовало! Сразу обе притихли! Марш быстро в автобус, переоденьтесь, а то приедет спонсор – а вы как потерпевшие кораблекрушение!

– А я думала, мы и должны выглядеть как потерпевшие кораблекрушение. Чтоб он себя виноватым чувствовал, – невинно заметила я. Ну а иначе зачем Душка пляски затевала? Иногда мне удается просчитать ее очередную придумку. Наверное, когда я смогу просчитывать все, спихну ее с места и сама стану режиссером. А что, чем я хуже?

– Вы должны выглядеть как элегантные, художественные, потерпевшие кораблекрушение из «Затерянных», а не… – Душка брезгливо скривилась, – как настоящие!

Гнилого реализма Душка не признает, не наш это жанр.

– Пошли, – тронув меня за руку, тихо-тихо сказала Витка, и мы полезли в автобус.

– Ненавижу его, – процедила Витка, плюхаясь в кресло.

– Ты хотела сказать – ее. – Разгребая валяющиеся на полу вещи, я пробурялась в хвост автобуса. Последний раз я «встречалась» со своим чемоданом, когда он мне на спину грохнулся… А потом куда его занесло?

– Кого – ее? А, Душку… Да ну ее! – отмахнулась Витка и глухо закончила: – Братца своего я ненавижу! Пока его не было – все хорошо было! – Она уже почти кричала.

– Не ори! – буркнула я, протискиваясь между стойкой с костюмами и уцелевшими рулонами декораций. В проходе чемодана не видно, может, сюда закинуло…

– Мы так хорошо жили… Папа… Папа нормальный был! – Витка всхлипнула. – А он родился, и все наперекосяк пошло… Денег нет совсем, все на лекарства… И на водку… Папа пьет, мама все время с ним… с братом… Ну и я тоже… А когда говорю, что мне на репетицию, – мама только смотрит… Так смотрит! И все тетки мои… и соседки… шу-шу, шу-шу, какая я плохая, брат болеет, а я не помогаю, думаю только о себе… Сами так ни разу даже не предложили с ним посидеть, за столько лет – ни единого раза! А я плохая, потому что из театра уходить не хочу! Иногда я думаю – пусть бы он уже умер! – страшным шепотом выдохнула Витка. – Сколько можно… Ну, давай, скажи и ты, какая я плохая! – со слезой в голосе прокричала она.

– Хуже некуда, – рассеянно, хотя и вполне искренне согласилась я, пытаясь разобраться в беспорядочном нагромождении вещей. Ага, кажется, вот он, мой чемодан, рядом со спонсорским коробом… Я ухватилась за торчащую из-под груды чужих сумок ручку…

– Ну что ты там застряла? Нашла? – пробурчала Витка.

– Нашла, – согласилась я.

Переступая через раскиданный по проходу багаж, Витка полезла ко мне.

* * *

Я сидела на подножке автобуса и тупо пялилась в пространство, мысли в голове носились толпами, но поймать хоть одну никак не удавалось… Вдалеке загудело, а возле нашего автобуса раздался нестройный дикарский вопль восторга. Из-за горба дороги медленно поднимался знакомый черный джип. А следом за ним величественно выплывал приземистый тягач.

– Спонсор приехал нас спасать, – сказала Витка, для убедительности пихнув меня кулаком, и мы пошли присоединяться ко всеобщему ликованию.

Глава 6

Мы приехали и, как ни странно, живы

– Это вы, что ли, лучший в стране детский театр? – поднимаясь со скамеечки у охранного пункта пансионата, поинтересовался поджидающий нас молодой мужик. Судя по костюму с галстуком в дневную жару и официального вида папке под мышкой, тот самый чиновник из мэрии, что должен был нас встречать.

– А что, есть какие-то сомнения… – Витка придирчиво оценила его прическу, костюм, часы, туфли, сделала вывод и презрительно закончила, – дяденька? Посмотрите, как убедительно мы играем роль пострадавших в автобусной аварии. Вот это – вообще наш премьер! – И она ткнула пальцем в дотащивший нас до города тягач. И пока чиновник переваривал это заявление, гордой поступью слегка ушибленной примадонны прошествовала в уставленный кадками с цветущими магнолиями дворик. Отпечаток моей грязной ладони на заднем кармане ее шорт завлекательно покачивался туда-сюда…

Чиновник уставился ей вслед… И тут же чуть не грохнулся на плитки двора – со ступенек автобуса на него десантировалась Душка-Череп.

– Боже мой, неужели мы добрались! Неужели мы действительно, в самом деле добрались! – хватая его за лацканы пиджака и основательно встряхивая, словно добиваясь ответа – добрались мы или нет, – вскричала она. – После всех перенесенных нами испытаний! Наконец-то цивилизация! Цветочки! Ах как мило!

И она уселась на скамейку, обмахиваясь подранным и закопченным платком и старательно втягивая носом аромат магнолий.

– И как вы перенесли испытания? – с бледной неуверенной улыбкой спросил чиновник у меня. Видно, было во мне что-то такое, что позволяло ему рассчитывать на разговор с нормальным человеком после этих двух выставочных идиоток.

Бедный, наивный дядечка.

– Да вот буквально с места на место перенесли! – радостно улыбаясь, сообщила я. – Так и таскали, так и таскали…

– Испытания перенесли, пора вещи переносить! – прогудела из автобуса Микулишна и с сомнением уточнила: – Какие уцелели…

– У меня стресс, – со скамеечки сообщила Душка и замахала платком еще энергичнее: – Я не могу руководить разгрузкой!

– Можно подумать, на тебя кто-то рассчитывает! – пробормотала Микулишна.

– Тут мои парни должны дожидаться, – примирительно сказал спонсор, вылезая из своего джипа.

– Ушли они, – развел руками чиновник из мэрии. – Ждали-ждали… Вы ж на четыре часа позже приехали.

– Всего на четыре часа! – подала голос Душка.

Спонсор помрачнел и что-то пробормотал себе под нос – похоже, обещал кому-то крупные неприятности.

– А сам-то ты что? Здоровый мужик, а стоять будешь, пока бабы надрываются? – тоже с надрывом, но в голосе спросила чиновника Микулишна и величественным жестом показала на Тосю, тянущую из автобуса звуковые колонки. Большие-большие, между ними маленькая, седенькая, кучерявенькая Тося смотрелась как болонка, волокущая за шкирку волкодава.

Чиновник слегка переменился в лице – и тут же ему на руки, вышибая официального вида папочку, обрушился ящик с гримом.

– Давай вперед, дорогу показывать будешь, где тут вещи складывать! – скомандовала Микулишна чиновнику, подхватывая по два чемодана в каждую руку. И уже мне: – А ты рабочую силу поищи пока.

Ну, рабочую силу мы ищем просто. Автобус. Хрупкая девушка. Большой-пребольшой чемодан. Струящиеся по плечам темные волосы, беспомощно опущенные тонкие руки, взгляд, молча взывающий о помощи… Действует безотказно, было бы на кого действовать, а я их еще с другого конца аллеи углядела.

Два крепких парня лет семнадцати в одинаковых спортивных костюмах: один чернявый, смуглый, с выступающими скулами и слегка раскосыми глазами, второй сероглазый блондин. Побросали спортивные сумки и подскочили ко мне. Один схватился за чемодан, второй принялся рвать у меня с плеча туго набитую сумку.

– Нет-нет-нет, – нежно запротестовала я. – Мне не тяжело… почти… честное слово! Вы лучше малышам помогите, они сами не справятся!

Парни обернулись. Мимо них со стоном и кряхтением двигалась процессия тяжело груженных гномов – согбенные спины, страдальческие мордашки. В общем, парень, который откажется помочь при таких обстоятельствах, да еще на глазах у девчонки, – это глубоко не наш человек, и мы с такими не встречаемся!

– А я не против, чтоб мне помогли прямо сейчас! – объявила невесть откуда взявшаяся Витка, обессиленно опираясь на плечо сероглазого блондина.

Нет, я не поняла?! Это мой блондин, я его первая увидела!

Блондин и смуглый переглянулись…

– Я тебе помогу, дорогая! – объявил смуглый и… одним движением подхватил взвизгнувшую Витку на руки. – Куда доставить прекрасную даму? – почтительно поинтересовался он.

– На край света, – буркнула я. – И оттуда скинуть.

Смуглый рассмеялся – и с чего он решил, что я шучу? – и двинулся к пансионату. Виткина по-кошачьи благостная морда прижималась к его плечу.

– А лучше бы коробочку взял, – немедленно прокомментировала собирающая разбросанные по автобусу вещи Тося.

– Я возьму коробочку, – с тяжким вздохом согласился блондин. – Только ты сама свои вещи не таскай, жди меня здесь! – скомандовал он мне.

Я торопливо закивала – что я, маленькая, правил игры не понимаю? Тем более расклад меня устраивает.

Вместе с Лешкой и Боренькой блондин подставил руки под один из коробов… и сдавленно крякнул. Мелко семеня, они поволокли короб к дверям пансионата. Спонсор, с кем-то громко ругавшийся по телефону, сунул мобилку в карман и, нервно чертыхаясь, рванул помогать.

– Что у вас там, золотые слитки? – простонал блондин, возвращаясь и примериваясь под второй, такой же тяжеленный короб.

– У них аппаратура тяжелая, – тихо пояснил спонсор, но я, конечно, услышала.

Очень интересно – теперь, значит, это не ваши коробки, а наша аппаратура?

Размахивая мобилкой, из пансионата галопом вылетел чиновник из мэрии – выражение лица как у сбежавшего с урановых рудников заключенного.

– Константин Дмитриевич! – заорал он. – Нас вызывают! Срочно в мэрию! Там что-то по подготовке королевского визита…

В отличие от чиновника, спонсор совсем не обрадовался возможности слинять от разгрузки.

– А как же ребята сами… – начал он.

– Мы пришлем кого-нибудь! – с энтузиазмом возопил чиновник и подхватив нашего спонсора под руку, поволок его к джипу. Спонсор попытался даже сопротивляться, но чиновник упорно усаживал его в джип, видно, боясь, что если спонсор благородно решит остаться, так и ему придется. – Пойдемте, пойдемте! Мы вам позвоним! – крикнул он Душке-Черепу. – У вас завтра выступление… – Он нырнул в джип и втянул за собой все еще слабо брыкающегося спонсора.

– Ну никакого понимания и сочувствия! – выразительно сказала Душка. – Мою сумку еще прихватите, пожалуйста, – бросила она парням, волокущим очередной короб. Мой блондин проводил ее ошарашенным взглядом – нормальная реакция неподготовленного человека на нашу Душку.

Из пансионата выскочил смуглый и кинулся приятелю на помощь. Блондин немедленно оставил переноску вещей и пошел ко мне, на ходу разминая плечи:

– Давай помогу… – Он ухватил за ручку мой чемодан, снял у меня с плеча сумку… и его скособочило под тяжестью. – Ты что… – охнул он, – …тайная штангистка? Секретная тяжеловеска? Что ты там таскаешь?

– Ну… Всякие девчоночьи вещи. Для красоты – одежда, туфли, косметика…

– Ничего себе красота весит! – героическим усилием выпрямляясь, объявил парень и зашагал к пансионату.

Я побежала рядом, время от времени заглядывая ему в лицо оленьими глазами слабой беспомощной девушки:

– Просто раньше чемодан был на колесиках. Но мы попали в аварию, и колесики отвалились… Татьяна Григорьевна, я в какой комнате живу?

Душка-Череп обернулась от стойки администратора, глянула в список и обронила:

– Двести четырнадцать, второй этаж… – неодобрительно посмотрела на груженного моими вещами блондина и отчеканила: – И чтоб никаких мальчиков! – и отвернулась.

Я тихонько поманила блондина, и мы шмыгнули вверх по лестнице.

– Круто устроились! – сваливая чемодан и сумку в угол, присвистнул он.

Я кивнула – номер действительно был потрясающий! Прохладные голубовато-серые стены, балкон с видом на сосновую аллею, а дальше – сияющая золотыми бликами полоска моря.

И даже мини-бар! Пусть я ничего из него пить не буду, но сам факт! Одно только портило впечатление: кровати две, и в ванной уже кто-то возится. И я даже догадываюсь кто!

– Еще бы не круто! – выглядывая из ванной, сообщила Витка. Тон у нее был такой, словно она всю жизнь по топ-класс отелям ошивалась! – Нам, актрисам, так жить и положено!

– Вы актрисы? – Парень слегка растерялся от этого заявления.

– Начинающие, – скромнейше потупив глазки, пролепетала я. – Детский театр…

– Великие! Во всяком случае, я! – рявкнула Витка. – А вы где живете? – поинтересовалась она, обходя моего блондина, словно манекен, на котором вывешена модная шмотка.

– У папы с мамой, – буркнул блондин, поглядывая на нее настороженно, точно она могла кинуться. – Мы местные.

Витка мгновение помолчала.

– На-адо же, как интересно! – восхищенно протянула она и плюхнулась на кровать, демонстративно закидывая одну на другую длинные загорелые ноги. Впечатление портили только оставшиеся после аварии свежие синяки и ссадины. – Всегда хотела узнать, чем в курортных городах занимаются местные жители!

– Если хочешь, могу показать, – сказал он.

Глядя строго поверх головы Витки. Сказал мне.

Я облегченно вздохнула – хуже нет, когда тщательно выцеленный тобой парень отваливает к другой девчонке. Тем более к Витке!

– Было бы здорово, – снова опуская ресницы, выдохнула я.

– Тогда… – с энтузиазмом начал он… и у него зазвонил мобильник. Он неохотно вытащил трубку, послушал, глянул на часы. И взвыл: – Бли-ин! Опаздываем! Значит, так, девчонки… – в голосе появились командирские нотки. – Нам бежать надо, если не хотим, чтоб наши шкурки вывесили на солнышке для просушки! Вы ж сегодня на пляж идете? – и сам ответил: – Ну а куда вы денетесь… Ищите нас прямо возле колоннады – не промахнетесь! Только найдите обязательно, а не то мы вас тут искать будем, и вам от училки попадет! – И он рванул к выходу, исчезнув в одно мгновение, будто его и не было.

– Не понравилась ты ему! – поглядев в захлопнувшуюся дверь, заключила Витка.

– А фиг! – с полным спокойствием объявила я: если парень грозится тебя найти, вряд ли это значит, что не понравилась. – Это ты его перепугала насмерть, великая актриса!

– Между прочим, приглашали нас обеих!

– Тебя – для того смуглого, – отрезала я. – Вот его и получишь!

– Не хочу татарина! – скривилась Витка.

– Расистка!

– И ничего подобного! – возразила Витка. – Мне все равно, какой национальности человек… – подумала и закончила: – Я всех людей одинаково ненавижу! Кроме классных парней! И богатых! Блин, когда я уже наконец вырасту, а то в моем возрасте все парни только классные, а богатые – их папы!

– Это в лучшем случае, – добавила я. – Чаще всего богатые – совсем посторонние дяди, которых мы даже и не знаем!

В редком приступе единодушия мы погрустили о несовершенстве мира.

Потом дружно подхватились и поскакали проверять, как мелкие устроились.

Глава 7

Кто на пляж, а кто на море

– Где вы опять шатаетесь, пока остальные вещи таскают? – возмущенно поинтересовалась Душка-Череп.

Напоминать, что половину вещей перетаскали сагитированные мной парни, я не стала. И никто не стал. В конце концов! Напоминаю еще раз: театр работает, занятия проводятся, репетиции идут, спектакли ставятся. Даже если музыку аранжирует Тося, декорации рисуют родители, а занятия веду я и Микулишна. Просто я очень сомневаюсь, что кто-нибудь из нас стал бы хоть что-то делать, если бы не бешеная энергия нашей Душки. Вот поэтому мы все ей прощаем, воспринимаем ее выходки как причуды гения и вообще искренне любим ее и уважаем…

Кроме тех частых случаев, когда не менее искренне мечтаем дать ей чем-нибудь тяжелым по башке… а потом еще долго-долго пинать ногами…

Душка-Череп пронаблюдала, как Лешка с Боренькой упихали последний ящик в выделенную нам кладовку, и… щелк! С видом неподкупного стража сокровищ повернула в замке ключ. И властно потребовала у топчущейся рядом девушки с ресепшн:

– Второй ключ тоже отдайте, пожалуйста!

Словно загипнотизированная, та сняла со своей связки второй ключ от кладовки… И тут же опомнилась:

– Но позвольте, а как же…

Быстро, точно белка орех, Душка выхватила дубликат ключа у нее из пальцев и сунула в карман.

– Не позволю! – торжествующе объявила она. – Моя задача – беречь декорации! Мало мне, что ворота пропали? Ключи пусть будут у меня!

– К-какие ворота? – только и смогла ошалело переспросить девушка.

– В замок Греев, – серьезно и правдиво ответила Душка и схватилась за трещащую мобилку. – Да… да… конечно… подъезжайте… – Она отключилась и обвела нас грозным взглядом. – Первый спектакль у нас завтра – надо успеть зарекомендовать себя перед местными до приезда короля. Давать будем «Алые паруса», мы с Боренькой едем смотреть площадку, а вы здесь…

Если она сейчас скажет – репетируйте, я умру. Вот тут, на месте. И пусть в морской прибой, протягивая руки навстречу кораблю капитана Грея, вбегает мой хладный труп.

– А мы здесь разберемся, – решительно сказала Микулишна. – Не боись, Татьяна, я за ними присмотрю.

Душка-Череп поглядела на нее подозрительно, но в этот момент загудел клаксон, она ухватила Бореньку вместе с его камерой и убежала.

– Ну? – грозно упирая руки в бока, сказала Микулишна. – Будем репетировать? Или на пляж пойдем?

– В-в-ва-а! – дружным воплем ответила ей малышня.

– Я так понимаю, все высказались в пользу пляжа? Десять минут на сборы! Кто опоздает, остается в пансионате! – трубным гласом перекрывая вопли, объявила Микулишна, и, прыгая через ступеньки, мы рванули вверх по лестницам.

Я вихрем влетела в комнату.

– Шляпа, шляпа, шляпа… Где моя шляпа? – заорала я. Потом вспомнила, где моя шикарная белая шляпа с мягкими полями, из-под которых так круто окидывать парней загадочным взглядом, а заодно где угольно-черное парео, и затосковала. – Почему обязательно должна была пропасть моя чудесная шляпа, а не твоя дурацкая кепка? – выпалила я.

– Она не дурацкая, а от Tony Helfiger, – напяливая кепку в дополнение к ансамблю из светлых капри и пестрой блузы с широченными рукавами, злорадно объявила Витка.

– Мне совершенно нечего надеть! – простонала я, и это была чистейшая, незамутненная правда.

– Есть на свете справедливость, – с глубоким удовлетворением заявила Витка.

Я запустила в нее подушкой – хотела лампой, но Душка терпеть не может, когда мы бьем гостиничное оборудование, – и принялась собираться. Ладно, раз шляпа и парео пропали, остается стиль «ванилька». Я натянула на себя футболку на два размера больше и ярко-зеленые легинсы на размер меньше, наскоро вплела в волосы несколько цветных шнуров.

– Ты еще угги надень – в расшитых валенках на пляж, какая красота! – закатила глаза Витка, но я ее проигнорировала – и сандалии сойдут. Витка с мученическим видом запихивала в доставленную моим блондином сумку свое пляжное полотенце. Могла бы рожу и не кривить – мне соседство с ее шмотками тоже не нравится. А что делать?

Мы взялись за ручки сумки с двух сторон. Напоследок я внимательно поглядела в зеркало – на свое, а заодно и Виткино отражение. Связанные одной сумкой девчонки в зеркале – светленькая и темненькая – казались странно чужими, серьезными и настороженными.

– Решили уже, так пошли! – нервно скомандовала Витка и за ручки сумки потянула меня к выходу.

Чинно и солидно мы спустились по лестнице и были вознаграждены удивленным смешком Микулишны:

– Надо же, какая оперативность – я была уверена, что вы явитесь последними! И не передрались до сих пор!

– Дайте до пляжа добраться – я ее в море утоплю, – успокоила хореографа Витка, недобро косясь в мою сторону.

Я только фыркнула в ответ. Учитывая, что плавает Витка одним-единственным стилем – «топор на волнах», – ясно же, кто кого утопит.

Микулишна впереди, Тося – деловитой побежкой рядом с выстроенными попарно мелкими. Волоча сумку за ручки, мы с Виткой вышли из пансионата последними и пристроились к остальной труппе в хвост. Надо ж присмотреть, чтоб никто из мелких не откололся от коллектива, а то знаю я их!

Город готовился к приезду короля: это было заметно даже здесь, на застроенной сплошными пансионатами улочке. В детском городке к потрепанным фигурам Волка, Зайца и Бабы-яги добавился новенький бетонный старик Хоттабыч в чалме и папуас в тростниковой юбочке, а старенький Крокодил Гена неуловимо приобрел черты нильского крокодила и плотоядно косился на прохожих. Дети старались к нему не подходить. Всюду висели флаги королевства Мга и даже парочка королевских портретов. Чем ближе мы подходили к пляжу, тем слышнее доносились звуки каких-то восточных инструментов: ритмично стучал барабан, пронзительно взвизгивала дудка.

– Море, море! – завопили мелкие, подпрыгивая, и солидно шествующие мимо двое седобородых татар обернулись и весело и одобрительно засмеялись.

На фоне сливающейся голубизны моря и неба прорисовались изящные белые колонны… А между ними, точно нож масло, рассекая толпу, носилась наша Душка.

– Вешаем декорации здесь и здесь, Ассоль выходит отсюда, капитан Грей – отсюда…

Микулишна резко повернулась и, воровато оглядываясь, погнала нашу толпу в сторону по застроенной многочисленными киосками дороге вдоль пляжей. Мы с Виткой обернулись на оставшуюся за спиной колоннаду, а потом разочарованно переглянулись.

– Ну, не вечно же Душка там болтаться будет… Подождем немножко, потом пойдем парней искать! – бросила Витка.

Тяжеленная сумка болталась между нами, то и дело колотя по ногам.

– Лешенька! – нежно пропела Витка, бросая умильный взгляд на шествующего сквозь толпу Лешку. – Поднеси нам сумочку, пожа-алуйста…

– Сами свои купальники таскайте, – рассеянно бросил Лешка, царственным взглядом владетельного принца окидывая пеструю толпу курортников.

– Неужели ты оставишь девушек без помощи…

– Какие вы мне девушки? – оборвал ее Лешка. – Это вот она мне – девушка! – посылая свою фирменную сценическую улыбку идущей навстречу блондинке, бросил он. – Или вон та рыжая – тоже ничего… А вы мне – боевые подруги, так что сами-сами-сами…

– Вот скотина! – буркнула Витка.

– Это он за то, что ты его полгода назад бросила! – напомнила я.

– Я не встречаюсь с театральными мальчиками! – возмутилась Витка.

– Не встречалась, пока тебе не показалось, что я с Лешкой гуляю! Вот тут он тебе сра-азу понадобился!

– И я его у тебя отбила! – с торжеством выпалила Витка.

– Ага, отбила, как же! Через месяц после того, как я его выставила! Считай, мои отбросы подобрала!

– Это кто тут отброс? – грозно взвыл Лешка.

– Ты, Лешенька! – дружно объявили мы.

Лешка немедленно принял позу принца, готового вызвать весь мир на дуэль, но мы с Виткой его проигнорировали и вслед за Микулишной свернули к металлическому турникету.

– Вот! Это пляж нашего пансионата! – торжественно объявила Микулишна, взмахивая пропусками перед настороженной теткой у входа.

– Ур-ра-а! – с дикарскими воплями мелкие пронеслись мимо…

Тетка только успела прокричать вслед:

– Ваша половина – левая! С другой стороны платные отдыхающие!

С левой стороны отгороженного и благоустроенного пляжа разбегался народ. Пузатые дядьки и подтянутые парни, тетеньки с маленькими детьми и девушки в бикини в безмолвном ужасе хватали свои вещи и драпали на другую сторону пляжа, отступая перед накатывающей на них волной наших мелких.

– А я думала, мы привезли не так уж много детей, – задумчиво сказала Микулишна, провожая глазами маленькую старушку с большим пляжным зонтом, испуганной трусцой пробежавшую мимо нас.

– Это если они торчком, – также задумчиво откликнулась я, глядя, как малые прямо в одежде валятся на песок и тот исчезает под слоем тел. – А если горизонтально…

– Можно разлаживаться, да? Можно уже? – подпрыгивая, будто сама из мелких, нетерпеливо завопила Витка, дергая молнию нашей сумки.

– Виталина! Стыдно! – мученически простонала Тося. – Ты с детства работаешь языком…

За спиной у нас Лешка гнусно хихикнул. Витка бросила на него через плечо многообещающий взгляд.

– Должна знать, что неправильно говорить о человеке – «разлаживается»! «Разлаживается» – машина. А если речь идет о возможности разложить подстилку на пляже… – Тося демонстративно вытряхнула из своей пластиковой кошелки нечто похожее на пыльную скатерть с кистями. – Правильно говорить – «раскладываться»!

Витка мгновение подумала – и возмутилась:

– А раскладывается раскладушка! Интересно, почему разлаживаться, как машина, – стыдно, а раскладываться, как раскладушка, – нормально?

– Потому что никто не думает, что ты «разлаживаешься» из идейных соображений, чтоб не быть раскладушкой! Все просто думают, что ты дура безграмотная! – вмешалась я, пока Тося растерянно хлопала глазами.

– И так оно и есть! – радостно влез Лешка.

– Ну можно мы уже раскладемся, Тося? – дергая Тосю за рукав, завопил Петюнечка.

Микулишна гулко захохотала и махнула рукой. Вереща, как стая счастливых обезьян, малые начали стягивать с себя шорты и футболки… На второй половине пляжа стало настолько тихо, что я невольно оглянулась. Смолкли все разговоры, вытянув шеи, люди пялились на наших мелких – на их покрытые синяками спины и бока. На длинные красно-коричневые царапины на ногах. На ободранные руки.

Не обращая внимания на окружающих, мелкие ринулись в отгороженный буйками «лягушатник». Все посторонние мгновенно порскнули вон из воды – мелких это вполне устроило.

– А вы чего не раздеваетесь? – вопросила Микулишна, стаскивая с себя просторный балахон – под ним оказался похожий на танковый чехол купальник.

– Вот это демонстрировать? – Я отвернула широкий рукав футболки – руку от плеча до локтя покрывали синяки, уже расплывшиеся в сплошное буро-сине-зеленое пятно. Витка выразительно подрыгала ободранными ногами.

– Ну и что, мы ж после аварии! – удивилась Микулишна, но тут же забыла про нас и с воплем: – Катя, не топи Петю, у нас в массовке дырка образуется! – ринулась к мелким.

– Так что, нам ходить с плакатом «Мы после аварии»? – пробурчала я ей вслед, косясь на ошарашенные физиономии остальных обитателей пляжа. – Тем более кто после аварии, а кого придурок с ножичком колотил. А от аварии у меня остался четкий отпечаток угла чемодана на спине.

– Тихо ты – еще вернется! – шикнула на меня Витка, напряженно следя за удаляющимся начальством. – Пошли скорее, а то кто другой наших местных мальчиков перехватит! – Она вскочила.

Когда Микулишна обнаружит, что мы смылись, мало нам не покажется… Но надо же нам как-то попасть к колоннаде? Мы с Виткой подхватили сумку и, тихонько проскользнув вдоль отгораживающей пляж сетки, по кромке прибоя пошлепали в обратную сторону.

Звуки восточной музыки становились все ближе, впереди снова прорисовались стройные белые колонны, между ними на легком ветерке раскачивался плакат «Приветствуем участников чемпионата по крымско-татарской борьбе!». Музыка гремела оттуда, а вокруг плотным кордоном выстроились зрители.

– Ну и как нам их в этой толпе искать? – разглядывая спины, спины, спины… разочарованно протянула Витка.

– Ты таки и правда дура! – радостно объявила я. – Спортивные костюмы, спортивные сумки, опоздать боялись… Элементарно, Витсон! – И я решительно начала протискиваться сквозь толпу. – Простите, извините, пропустите, пожалуйста… – Сомкнутые спины раздались, и я чуть не вывалилась прямо на отгороженный канатами квадрат пляжа. Мужик в широкой татарской рубахе и высокой шапке торопливо ровнял граблями песок…

Я повернулась и пошла вдоль канатов туда, где позади столика жюри сидели, лежали, прохаживались мальчишки разных возрастов в спортивных костюмах или в свободной светлой одежде, схваченной широкими поясами, – от мелких, совсем как наши, до совсем взрослых.

– А вот как их зовут, спросить надо было, – пробормотала я, аккуратно пробираясь поближе к борцам.

Мужик за судейским столом заговорил в микрофон – из колонок загудело, засвистело и загукало, понятно было только слово «Вызывается…». Народ вокруг отгороженного квадрата активно засуетился.

– Непонятно, как теперь их искать. – Приподнимаясь на носки, я пыталась высмотреть в толпе спортсменов знакомые рожи.

– Не туда пялишься, сообразительная ты наша! – Витка насмешливо ткнула пальцем мне за спину.

Я обернулась… На отгороженном квадрате, ухватив друг друга за пояса и взбивая ногами песок, сцепились двое – и одним из них был тот чернявый раскосый парень, что разгружал нас вместе с моим блондином. Вокруг восторженно орали.

– Русский победит! Русский победит! – прыгая на месте от возбуждения, вопил мальчишка в плавках и тюбетейке.

Я не выдержала:

– Прости, а кто из них русский? – спросила я, глядя на одинаково скуластых и смуглых бойцов.

– Как кто? – аж перестав прыгать от удивления, вытаращился на меня мальчишка. – Ну не Каримов же! Федька Авдеев, конечно! – Мальчишка ткнул пальцем в нашего скуласто-смуглого.

– Ну да… – пробормотала я. – Конечно, не Каримов же…

– Их симферопольский Каримов против нашего Авдеева – тьфу! – объявил мальчишка. В этот момент «наш Авдеев» как раз уронил «симферопольского Каримова» в песок, и малец завопил еще громче: – Федька победил! А я вам что говорил! Федька победил!

Победитель и побежденный пожали друг другу руки и убрались с песчаной арены, микрофон снова заперхал…

«Вызывается… абсолютная весовая категория… Эннан Сафаров…»

Дальше я уже не слушала, потому что в песчаный квадрат выскочил мой сероглазый блондин.

– А, круто! – выдохнула рядом Витка, мечтательно закатывая глазки.

Я невольно кивнула – действительно, круто. Мой блондин и его противник крепко ухватили друг друга за пояса, дядька в мохнатой шапке хлопнул блондина по плечу, они пригнулись, выставив попы, и агрессивно затоптались на песке. Вид сзади на моего блондина был ничуть не хуже, чем спереди. Нет, я знаю, что приличные девушки не должны обращать внимания на задницу парня, но про себя-то можно!

Мышцы под легкими рубахами вздувались, ноги борцов отплясывали сложный танец подсечек, уходов и перехватов… Они кружили по песку, не выпуская друг друга, а толпа вокруг орала:

– Са-фа-ров! Са-фа-ров!

Неуловимое движение, мускулы блондина, кажется, чуть не рвут свободную рубаху… и его противник падает, вздымая тучи песка. Восторженный рев, судья победно вздергивает руку моего блондина…

– Ух ты! – выдыхаю я, когда блондин скрывается за спинами остальных спортсменов, и только сейчас понимаю, что все время поединка не дышала…

– Понравилось? – раздался сзади знакомый голос.

Я медленно обернулась. Блондин стоял у меня за спиной – мокрый, разгоряченный, в прилипшей к спине рубахе. И глядел так серьезно, словно от моего ответа зависели наши дальнейшие отношения. Из-за его плеча высовывалась ухмыляющаяся физиономия Федьки – его раскосые глаза еще больше щурились от смеха.

– Мы вас оттуда углядели! – посмеиваясь, сообщил он. – Вы так скакали, думал, к нам вывалитесь!

– А я знаю, как тебя зовут! – выскакивая блондину наперерез, объявила Витка. И томно добавила: – Эннан – потрясающее имя!

– Федька тоже потрясающее имя! – специально для Витки объявил Федька. – Так в старину даже императоров называли.

– Так и называли – император Федька Первый? – буркнула Витка.

– Федька Великий и Федька Грозный, – согласился Федька. – И это все я!

– Я тоже знаю, как тебя зовут, – тихо сказал Эннан, и снова он смотрел только на меня, а в руке у него была зажата наша афиша! Быстро же Душка с Боренькой управились. – В роли Ассоль – Юлия Нефедова…

– Я, между прочим, тоже Ассоль! – возмущенно влезла Витка.

– Ты? – Эннан впервые покосился на Витку, усмехнулся и покачал головой. – Не-ет! Ассоль – это она! – И он кивнул на меня.

Меня словно в море макнули – теплое-теплое, ласковое-ласковое…

Витка тихо, но отчетливо зарычала…

– На сегодня все! – торопливо объявил Эннан. – Полуфиналы мы выиграли, а финалы будут уже, когда король с принцами приедет!

– А кто раньше – ваши бои или наш спектакль? – снова попробовала привлечь его внимание Витка.

Эннан только пожал плечами.

– Погуляем? – спросил он. У меня. – Я тебе город покажу, а то завтра будет уже не протолкнуться. У нас есть что посмотреть. Я только окунусь по-быстрому. – Он смахнул пот со лба и кивнул в сторону моря. – Подождешь? Или со мной пойдешь?

Я нерешительно поглядела на сверкающее солнечными бликами море – купаться хотелось до крика, но не демонстрировать же блондину мои синяки? Я вздохнула и покачала головой.

– Я быстро! Ты только никуда не уходи! – И он рванул к морю.

– Ты тоже! – предупредил Витку Федька и побежал следом.

– Эннана знаешь, а Федьку не знаешь? – с любопытством спросил вертевшийся рядом мальчишка в тюбетейке.

– Вот она Федьку знает! – кивая на Витку, сказала я.

– Почему мне – так обязательно Федьку? – возмутилась Витка. – Сама бери Федьку!

– Ну ты же не хотела встречаться с татарином! – насмешливо возразила я. – Вот как ты не хотела, так ты и получила!

– Тогда сама эту чертову сумку и таскай! Раз тебе такой крутой блондин достался! – рявкнула Витка, повернулась на пятках и зашагала вдоль моря в сторону «нашего» пляжа.

– Эй, ты куда? Эй, сто-ой! – невесть откуда выскочил мокрый Федька в одних плавках и, размахивая зажатым в руке тюком одежды, помчался догонять Витку.

Та шла, гордо задрав нос, и словно никого не видела и не слышала. Шаг, правда, замедлила.

Глава 8

Праздник черного короля

– Твоей подруге Федька не понравился? – огорченно поинтересовался подошедший ко мне Эннан.

Я некоторое время еще смотрела вслед Витке: Федька ее догнал и пошел рядом, что-то рассказывая и размахивая руками. Подумала: учитывая все обстоятельства, можно рассчитывать, что Витка прикроет меня перед Микулишной или все-таки сдаст со всеми потрохами? Вздохнула – почти наверняка сдаст. Против собственной природы не попрешь.

Так что, теперь с блондинами не встречаться?

– Моя… гм… подруга еще сама не знает, – продолжая наблюдать за удаляющейся парочкой, ответила я. – Сперва ей всегда нравятся те парни, которые нравятся мне.

– А я тебе нравлюсь? – тут же спросил Эннан.

– Разве я так сказала? – удивленно приподняла брови я.

Кажется, он растерялся.

– Ну-у… Так мы идем? Давай я твою сумку возьму? – Не дожидаясь ответа, он наклонился и подхватил стоящую у моих ног сумку. И снова, как утром, охнул. – Ого, ничего себе! У тебя хобби такое, что ты все время тяжести таскаешь? Что у тебя там?

– Книжки… – торопливо ответила я. – Терпеть не могу просто так, без толку валяться на пляже, чувствую себя сосиской на сковородке!

Черт, некоторые парни терпеть не могут «книжных» девчонок!

– Косметика для загара – моя и Виткина. Подстилка… – затараторила я.

– Ясно… – протянул он и взвалил сумку на плечо. – Ну, пошли!

Мы шли вдоль решетчатых заборчиков с проходами на пляжи пансионатов – возле нашего я напряглась, ожидая, что сейчас выскочит караулящая меня Микулишна. Мимо темной громады армянской церкви прошли на старую набережную. Здесь подготовка к празднику чувствовалась даже сильнее, чем возле пляжей. Набережную мыли: поливальные машины сновали туда-сюда. Гоняли бабок с семечками и креветками, воздвигали пестрые торговые палатки – цивилизованно кормить-поить и ублажать сувенирами тех, кто придет пялиться на королевский кортеж. Уже сейчас киоски были забиты разноцветными флажками, декоративными пальмовыми ветками и фотографиями чернокожего дядечки в короне и чернокожих мальчишек.

– Ваш город так к их приезду готовится, как будто они вам родные! – пробормотала я. На самом деле мне нравилась царящая вокруг пестрая суета, но с чего-то же разговор начать надо.

– Все мусульмане друг другу если не родные, то как минимум двоюродные, – улыбнулся Эннан. – Можем мы как следует встретить нашего двоюродного короля? – Он вдруг посерьезнел. – На самом деле он очень важный гость. У него в королевстве нефть потихоньку истощается, а у нас тут в Черном море ее никто еще даже не трогал. Говорят… – он загадочно понизил голос, – договор будет подписывать, чтоб у нашего побережья экспериментальную платформу ставить.

– И что, все тут нефтью загадят? – Я даже остановилась, оглядывая сверкающее праздничное море.

– Во-первых, платформу поставят далеко в море. Во-вторых, она экологичная, по самым новейшим технологиям! В-третьих, этот самый король в туристическом бизнесе тоже заинтересован. Будет у нас отели строить. Так что загаживать он не станет. Зато, представляешь, сколько денег в городе появится? Всякие европейцы или американцы Крымом не слишком интересуются, пусть хоть африканцы будут! – Эннан снова понизил голос: – Ну это, конечно, все большой секрет – поэтому, сама понимаешь, знает весь город!

– Только не всем это нравится? – спросила я.

– Как это – не всем? Что ж, мы сами себе враги… – начал он, но я только молча ткнула пальцем ему через плечо. Он обернулся…

По набережной шествовала процессия. Портреты чернокожего короля и принцев были и здесь, только сейчас их крест-накрест перечеркивали мазки густой краски, отвратительно похожей на кровь. Следом тащили транспаранты: что-то про экологию, что-то про иностранный капитал, но основная часть лозунгов выглядела совсем странно.

– Проклятые мусульманские террористы хотят погубить наш Крым! – вдруг хрипло завопил кто-то, и демонстранты немедленно разразились воплями.

– Это что за фигня? – Эннан встал как вкопанный, глядя на демонстрантов даже не гневно, а недоуменно, словно не мог поверить, что они и впрямь идут по улице, размахивая грубо размалеванными обрывками простыней.

– Пойдем… – пробормотала я и потянула его за руку, но он не сдвинулся с места.

– Бей татарву и их черномазых приспешников! – Шаркающие шаги множества людей все приближались, приближались и приближались. Я отчетливо видела раскрасневшиеся, потные лица, пинающие воздух кулаки, рыщущие взгляды, словно пытающиеся прямо на улице разглядеть тех, кому они посылали проклятия. – Не смогли русских из Крыма выгнать, так теперь решили все нефтью отравить! И негров в наши дома поселить! Чтоб они белыми людьми командовали! – Потрясающая кулаками женщина восточной внешности со смуглым почти до черноты лицом в расхристанном пляжном халате выскочила из толпы и кинулась, казалось, прямо ко мне. Позади нее мелькнуло искаженное злорадством лицо… Я вскрикнула и уткнулась Эннану в рукав. Он шагнул вперед, сурово сдвинув брови…

Женщина вдруг резко свернула и побежала вдоль набережной, вопя, как безумная. Истерически завывая, толпа последовала за ней. Ровно через мгновение мимо бегом пронеслись с пяток милиционеров.

– Нет, я совсем не понял – что за дурдом на прогулке? – все еще глядя им вслед, пробормотал Эннан. – Кто кого из Крыма гонит? Ну да, это татарская община с королем договаривалась. Но ни русские, ни украинцы против не были, наоборот… И с экологией там все в порядке: у Федьки отец – председатель экологического общества, они все сто раз проверили и перепроверили, уж я-то знаю! – начал он и только тут понял, что я так и стою, прижавшись лицом к его рукаву и вцепившись в него обеими руками. – Ой! Ну ты чего, Юль… Испугалась? – Он бережно взял меня за плечи и заглянул в лицо.

Я тихонько всхлипнула – сделать это изящно стоило просто нечеловеческих усилий, внутри у меня все мелко тряслось.

– Ну-ну! – растерянно забормотал он. – Говорю же тебе, это психи какие-то! Да с ними разберутся!

– Без тебя, – дрогнувшим голосом сказала я.

– Без меня, без меня – мало туда ментов побежало? – Он снисходительно усмехнулся. – Все женщины одинаковые, вот и моя сестрица тоже… – договаривать он не стал, обнял меня за плечи, и мы повернули на бульвар.

Вообще-то я не позволяю сразу лезть обниматься, но сейчас под его рукой я чувствовала себя как-то надежнее…

– Странно, конечно, – продолжал рассуждать он. – У нас болтали, что вроде бы в правительстве этой самой Мга не все согласны с королевским проектом, вроде бы у короля есть младший брат… У короля долго детей не было, брат считался наследником. А потом король уже пожилой был, у него сыновья-близнецы родились… Вроде бы теперь тот брат не наследник и от злости всем задумкам короля палки в колеса вставляет. Только это все их, мгашные – или как сказать, мгавые? – проблемы, наши-то чего митингуют?

Действительно, какое кому дело до отношений в королевстве Мга? Вот уж что нас точно никогда не коснется!

Мы остановились посредине широкого пешеходного бульвара – под призмой прозрачного стекла прятались античные развалины: остатки фундаментов, вазы, россыпь монет. Или я ничего не понимаю в театре – или здесь мы обязательно будем что-то ставить! И скорее всего, «Синюю птицу». Я поглядела на стеклянную призму, представила, как она выглядит вечером с подсветкой, и вон гирлянды лампочек по деревьям вьются, наверняка тоже включаются в темноте – и прикинула, как я Витку подставлю! Отдам ей роль оборвашки Митиль, а сама соглашусь играть Ночь и Душу Света – платье цвета тьмы, платье цвета золота, плывущий, зовущий, загадочный мой танец на фоне сияющих граней стекла… Витка локти кусать будет, да поздно, потому что вовремя полученная информация – это наше все! Я почувствовала, что недавний страх начинает отпускать…

– Пойдем, я тебе Джума-Джами покажу! – с энтузиазмом объявил Эннан и потянул меня за руку. – Это самая большая мечеть в Крыму! Еще когда Евпатория была татарский Гезлёв, ее хан Девлет-Гирей построил – тот самый, что при Иване Грозном Москву сжег![5] – гордо провозгласил Эннан.

– А ты и правда татарин? – не выдержав, спросила я.

Серые глаза блеснули смехом:

– Ты еще спроси: а Федька и правда русский?

Вообще-то я и хотела спросить, но теперь поняла, что лучше не надо.

– Думаешь, все татары обязательно смуглые и косоглазые? – продолжал веселиться он. – Да среди нас таких, как я, – полно! – Он демонстративно встряхнул светлыми волосами.

Тем временем мы прошли через парк – и я замерла, разглядывая действительно потрясающе красивую мечеть с двумя тонкими, как иглы, минаретами.

– Здесь было провозглашено восемнадцать крымских ханов! – объявил Эннан с такой гордостью, точно сам их провозгласил. – Между прочим, именно благодаря мечети король выбрал Евпаторию, а не какой другой крымский город! И правительство Мга его поддержало, дескать, помогать единоверцам надо. У нас мэр от счастья чуть в обморок не грохнулся! А они – глупости какие-то, насчет Крым погубить! Сумасшедшие, точно тебе говорю!

– Может быть… – не отрывая глаз от мечети, пробормотала я. Но на самом дела я не видела ни сурового изящества стен, ни покатых крыш, ни пронзающих ярко-голубое небо минаретов…

Я думала только об одном: действительно ли я заметила среди демонстрантов рожу «полупородного», моего несостоявшегося убийцу из автобуса – с перекошенным ртом, вздувшимися на лбу венами и неожиданно холодными, трезвыми глазами…

Или мне почудилось?

Глава 9

Кофе по-татарски с неприятностями

– Аты прикольно выглядишь, – хмыкнул Эннан.

– Скажешь тоже, – пробормотала я, торопливо выбираясь из линялого халата и разматывая платок, выданный мне перед экскурсией в мечеть. Нет, в облегающих легинсах и вправду в храм лезть неприлично. Но уж больно страшненько я в этом халате выглядела! Как будто в «Девятой роте» снималась. В роли замаскированного под восточную тетку душмана.

В общем, знала бы, что в мечеть пойдем, сама бы оделась во что-то подходящее.

– Как теперь насчет поесть? – деловито поинтересовался Эннан.

Я покосилась на него настороженно. Парни и еда – это всегда больной вопрос. Во-первых, они считают, что девушки вроде меня – танцовщицы, актрисы, певицы – не едят вообще. Ну, то есть клюют какие-нибудь там зернышки пророщенной пшеницы. Как птички. Или жуют листики салата. Как черепашки. И обычно искренне удивляются, если видят, как я после репетиции наваливаю себе парочку отбивных с гарниром и заглатываю, как оголодавшая волчица. А во-вторых, ты можешь сходить с парнем… ну вот хоть на экскурсию в мечеть и не считать себя ему обязанной. Но если ты сходила с ним в кафе – ситуация сразу меняется. Теперь он почему-то думает, что ты должна быть его девушкой и хранить ему верность вот от этой съеденной за его счет тарелки супа и до самой смерти. Своей, разумеется.

Так что лучше дотерпеть до номера и привезенной из дома палки сухой колбасы.

– Жарко, есть совсем не хочется, – покачала головой я.

– А вам, актрисам, никогда есть не хочется, – покровительственно улыбнулся он.

Вот вам «во-первых» во всей красе!

– Не хочешь есть, давай кофе попьем! Или чаю? Быть в старом городе и не зайти в кофейню – преступление! – выразительно объявил он.

– Я люблю кофе, – сказала я. Я его и правда люблю, к тому же кофе и мороженое – нейтральный вариант, нечто среднее между экскурсией и супом, при должной внимательности и осторожности ты по-прежнему парню ничего не должна.

– Так пошли! – радостно скомандовал Эннан и повел меня по узкой извилистой улочке старого города к возвышающейся впереди древней крепостной башне. Мы прошли сквозь каменную арку и нырнули в низенькую деревянную дверцу, схваченную тяжелыми металлическими заклепками. Взобрались по узенькой лесенке между сложенных из песчаника стен… Моя голова поднялась над уровнем пола, я увидела ножки деревянных лавок на каменном полу и ноги посетителей… И на меня пахнуло одуряющим запахом кофе и меда!

– Эннан! – из-за деревянной стойки выскочила девочка лет четырнадцати в татарском костюме и кинулась к моему блондину. – Ну как, выиграл? Ну, говори! – Она затеребила его, завертела, смуглое лицо светилось радостью, загнутые под круглую шапочку толстые баранки черных кос взлетали и падали, как крылья…

– Да выиграл, выиграл, чего нервничала – еще ж не финал! – смеясь, отмахивался от нее Эннан. – Знакомься, Юля, это моя сестра Айша…

Черноглазая и черноволосая Айша, совсем не похожая на блондинистого брата, вдруг остановилась, бросила на меня недовольный взгляд и, одернув длинную юбку, с достоинством вернулась за стойку.

– Дай нам по чашечке кофе и сладкого чего-нибудь, мы с Юлей у окошка посидим… – взмахом руки показывая на заваленную шитыми подушками низкую деревянную лавку под крепостной бойницей, объявил Эннан.

– Мне мама с папой не разрешают самой товаром распоряжаться, – оборвала брата Айша и посмотрела на меня как хозяйка на притащенную котом дохлую мышь.

Эннан поглядел на сестру укоризненно. Она смешалась, потом звучно хмыкнула и гордо задрала нос, демонстративно отвернулась от брата. Он покачал головой…

– Посиделки у окна отменяются. Ничего, мы сейчас еще лучше устроимся. – И повел меня за стойку. Айша возмущенно пискнула, но Эннан уже провел меня мимо вычурных медных подносов с незнакомыми сладостями и нажал ручку неприметной дверцы в задней стене.

– Ты извини, – понижая голос, прошептал он. – Обычно Айша милая, не пойму, чего она вдруг…

– Она тебя ревнует, – сказала я – голос, естественно, понижать не стала. – Маленькие девочки часто ревнуют старших братьев, – косясь на оставшуюся открытой дверь, сообщила я.

С другой стороны двери, где находилась Айша, отчетливо донеслось шипение – и, кажется, шипел вовсе не убежавший кофе.

Я удовлетворенно улыбнулась:

– Так это твоя кофейня?

– Родителей, – уточнил Эннан. – У нас тут кухня и вообще рабочие помещения, – сказал он, сбрасывая мою сумку в крохотном коридорчике. Я на мгновение задержалась – прошлась расческой по волосам и запихала сумку поглубже под вешалку – и пошла за Эннаном.

– Как у вас тут здорово! – воскликнула я, останавливаясь на пороге маленькой, но идеально устроенной кухоньки, где сложная, как космический аппарат, техника соседствовала с металлическим подносом с раскаленным песком для варки кофе, медными турками чеканного узора и потемневшими, явно по-настоящему старинными чайниками и пиалами. – А чисто как – хоть с пола ешь!

– Не надо с пола есть, разве у нас тарелки кончились? – поворачиваясь от плиты, вскричала маленькая черноглазая женщина в хрустящем белоснежном поварском халате. – Сюда садитесь, голодные наверняка! – Она махнула рукой в сторону маленького столика в углу кухни. – Тебе чай или кофе? Татары – это чай! – Она нравоучительно подняла палец. – Индийский чай, китайский чай – пхе! Татарский чай – о-о-о! Чэй яны – гаилэ яаны! – и сама перевела: – Чайный стол – душа семьи. А с другой стороны – турки кофе пили, татары разве глупые, чтоб от турок хорошему кофе не научиться? Немножко от турок, немножко от арабов…

– Мам, это Юля, она кофе любит, – перебил ее Эннан.

– Кофе! – с энтузиазмом вскричала женщина и схватилась за турку с чеканным рисунком. Ее руки замелькали, что-то отмеривая, взвешивая, встряхивая… – А я знаю, кто ты! – Ни на минуту не прекращая священнодействие, она метнула на меня лукавый взгляд. – Все знают, в наш город детский театр приехал и мой сын с самой настоящей примадонной познакомился!

– Доложили уже, – недовольно пробурчал Эннан.

– А что ты хочешь, маленький город: туристов много – жителей мало, – ничуть не смутившись, согласилась его мама, продолжая сновать по кухне и что-то раскладывать на маленьких белых тарелочках. – Ты все правильно выбрала, дорогая, – успокоила она уже меня. – Мой сын – самый лучший парень в Евпатории, другого искать не надо!

– Мама! – завопил Эннан.

– Ой, я знаю, про своего сына нехорошо так хорошо говорить! – отмахнулась она. – Но как же говорить плохо, если он хороший сын! Пей кофе, ешь пахлаву! – скомандовала она, ставя передо мной изящную чашечку и одну за другой вбрасывая на стол тарелочки со сластями. – Пахлава по-армянски, пахлава по-бакински, турецкая пахлава, медовая… Ешь, ешь! Что не съешь, то хоть попробуй!

Я засмеялась – прямо как в том старом украинском анекдоте: «Зъисть – не зъим, та понадкусюю уси!»

– И ничего смешного! – строго сказала Эннанова мама. – Все на свете съесть невозможно, но попробовать надо! – Она восторженно закатила глаза. – А у нас тоже детский театр есть! – присаживаясь на стул, как стрекоза на цветок, готовая каждую секунду вспорхнуть и улететь, сказала она. – Сказки ставят!

– У вас есть свой детский театр? – наскоро прожевывая кусок и правда потрясающей пахлавы, удивилась я. Что-то забрезжило в памяти, вроде бы действительно встречались мы на каком-то фестивале с театром из Евпатории. – А зачем нас-то пригласили? – выпалила я.

Ответить мне не успели. Из зала вдруг раздались громкие возбужденные голоса – один из них был голосом Айши.

– Что там такое? – пробормотал Эннан и как был, с чашкою в руках, направился в зал.

– Сынок, осторожнее! – вскричала его мама, бросаясь следом.

Я, естественно, поплелась за ними. Ну не сидеть же мне одной?

В зале были двое людей. Остальные посетители тоже никуда не делись, если не считать того, что вжались в каменные стены, словно пытаясь просочиться сквозь них. Но эти двое торчали посреди маленького зала, один навалился на стойку…

– Водочки нет, так коньячку, а, милая? – требовал он. – Или винца там…

– Мы не держим спиртных напитков, – звенящим от напряжения голосом сказала Айша. Из двери на кухню мне были отлично видны ее вцепившиеся в стойку побелевшие пальцы.

– Спиртных напитков они не держат! – злобно щерясь, передразнил он. – Что, Аллах не велит?

– Да, не велит! – выкрикнула Айша, выпрямляясь так, что даже прогнулась в спине. – Уходите отсюда, пьяницы!

– Это ты меня в моей родной стране гнать будешь? Ах ты, гадина исламская! – выкрикнул навалившийся на стойку человек и, схватив Айшу пятерней за лицо, толкнул ее назад.

– Айша! – вскрикнула ее мать, подхватывая падающую дочь.

Эннан протянул свою чашку кофе назад – прямо мне в руки:

– Сейчас разберемся!

– Без тебя! – завопили в один голос его мать и сестра, пытаясь поймать парня за руки.

Но Эннан только легко качнулся в сторону, пальцы женщин схватили воздух, и он сразу оказался рядом с обидчиком своей сестры и его приятелями: здоровенным «качком» и еще одним, мелким таким, неприметным…

«Качок» шагнул вперед, плечом оттирая своего приятеля от Эннана…

Я тихо охнула – «качок» возвышался над моим блондином, как крепостная башня над улочками старого города. Он высокомерно усмехнулся, глядя на Эннана сверху вниз…

И так и рухнул навзничь с застывшей на лице улыбкой уверенного превосходства.

От грохота обрушившегося тела заскакали хрупкие чашечки на столах.

– А-а-а! Русских бьют! – заорал его наглый приятель с такой силой, что крик наверняка вырвался сквозь узкие бойницы старой башни и разнесся над всей улицей. – Понаехали тут, нас из домов гонят, землю нашу забирают, а теперь и бьют! Русского татарин бьет! – Он на миг осекся – кажется, его смутили светлые волосы Эннана.

– Татарин-татарин, не сомневайся! – заверил Эннан и добавил: – И еще сейчас наподдам!

Опрокинутый на пол «качок» вскочил с неожиданной легкостью. Кажется, он решил, что его падение было случайным, что оно не имеет никакого отношения к парню вдвое меньше его…

Взмах здоровенного, как булыжник, кулака, нацеленного в голову Эннану…

Блондин мгновенно поднырнул под толстую лапищу, привычным движением схватился за пояс «качка»… и подцепил его ногой за щиколотку. Посуда снова задрожала, но на сей раз «качок» не упал. Он только пошатнулся, припал на одно колено, но тут же навалился на Эннана всей массой, норовя опрокинуть его, вдавить в пол… Эннан покорно опрокинулся на спину… Уперся ногой «качку» в живот…

– А-а-а! – Вертя руками, как мельница, «качок» перелетел через Эннана и…

– Бах! – с тупым стуком врезался башкой в стойку.

Эннан кувыркнулся через голову, упруго вскочил, ухватил «качка» за пояс, натужно хекнул и поволок к лестнице. Стукнувшийся головой «качок» слабо мычал и пытался размахивать руками…

– А ну пусти его! – заорал обидчик Айши, но… не кинулся на помощь товарищу. Вместо этого он махнул через стойку и попытался схватить Айшу за горло. И тут в дверном проеме увидел меня!

Замер, словно остолбенев…

А я выплеснула ему в физиономию кофе из Эннановой чашки.

Кофе успел остыть. А густая жижа на дне – еще нет.

Кофейная нашлепка залепила обидчику Айши глаз, сделав его похожим на пирата. Второй глаз безумно вытаращился, по физиономии побежали кофейные струйки.

– А-а! – заорал он и принялся отчаянно отряхивать горячую гущу с лица. Налетевший сзади Эннан ухватил его за шиворот и, как морковку из грядки, выдернул из-за стойки.

– Что здесь происходит? – перескочив через валяющегося на лестнице «качка», наверх бежали двое мужчин. Один – лет сорока со светлыми, тронутыми сединой волосами – мне хватило взгляда, чтобы понять, в кого Эннан такой светловолосый и сероглазый. В отца.

Второй – совсем старик, лет шестидесяти, может, даже семидесяти, но крепкий и подтянутый.

– Не волнуйся, папа, просто хулиганов выкидываем! – сказал Эннан и аккуратно наладил своего пленника вниз по лестнице.

Обидчик Айши прокатился по ступенькам и свалился на копошащегося внизу «качка». Кряхтя и ругаясь, оба поднялись и, подпирая друг друга плечами, заковыляли по лестнице.

– Ничего, татарва поганая, вы за это еще заплатите! – снизу прокричал обидчик Айши, и оба канули в проходе.

– Извините, уважаемые! – пробормотал отец Эннана, растерянно глядя на застывших посетителей. – Нет, пожалуйста, не надо ничего платить! – Он вскинул ладони. – Сегодня все за счет кофейни!

– Вы нас извините, – вдруг сказала полная женщина, сидевшая в углу вместе с двумя детьми. – Этот мерзавец не имеет права за всех русских говорить! Пойдемте, дети! – Она кивнула малышам.

Люди потянулись к выходу. Некоторые по пути говорили что-то ободряющее родителям Эннана.

Последний посетитель сбежал вниз по лестнице… Отец Эннана оглядел пустой зал, разлетевшиеся подушки, разбитую чашку на полу – кофе, как темная кровь, растекся по каменному полу…

Старик заговорил по-татарски – быстро, гневно, размашисто жестикулируя…

– Дедушка! – протестующе вскрикнул Эннан.

Старик ответил рубящим взмахом ладони и тут увидел меня.

Он уставился на меня – долго и так пристально, что я, привыкшая к чужим взглядам на сцене, вдруг почувствовала желание одернуть подол футболки.

А потом громко и раздельно, акцентируя каждое слово, отчеканил что-то…

И все посмотрели на меня. И лица у них стали странные – испуганные и смущенные. У всех, кроме Айши.

– Он говорит… – держась рукой за горло, хрипло и зло сказала Айша. – Ничего удивительного, что на нас накидываются русские мерзавцы! Если даже его родной внук приводит домой русскую тварь!

Это было… Как удар наотмашь по лицу. Это было так… так… Я почувствовала, что мне не хватает воздуха. В груди что-то сжалось больно-больно…

Я проскочила мимо Айши и вниз-вниз-вниз сломя голову побежала по лестнице.

– Айша! – гневно закричала мама Эннана. И тут же отчаянно, жалобно, мне вслед: – Юля! Юля!

– Юля! – заорал Эннан, и сзади затопали ботинки.

Но я бежала, не оглядываясь, всем телом ударилась в дверь и выскочила на улицу.

Глава 10

«Сдается квартира» для террористов

– Юля!

Я бежала вниз по примыкающей к старой башне шумной улице. Мои сандалии звучно шлепали по булыжной мостовой. Ничего не видя, я натыкалась на прохожих – из глаз неудержимо катились слезы. Кто-то схватил меня за плечи:

– Девочка, что случилось? Тебя кто-то обидел?

Но я только рванулась прочь и побежала дальше.

– Юля, да стой же! – снова раздался сзади голос Эннана.

Я заметалась – узенький переулок уходил прочь от запруженной народом старинной улочки – и кинулась туда. Там был еще один поворот – я повернула снова… Вот тут Эннан меня и догнал.

Собственно, я сама позволила. Первый оглушающий прилив обиды схлынул, и я начала соображать. Когда тебе больно – больно только тебе. Пока ты бежишь, унося свою боль, она все растет, и никакого шанса ни избавится от нее… ни хотя бы поквитаться!

В конце концов, раз он за мной гонится, значит, ему не все равно.

– Юля! – Эннан налетел сзади, схватил меня за плечи. – Юля, не убегай! Нам надо поговорить!

– Говори! – равнодушно обронила я, одним движением освобождаясь из его рук.

– Пойдем куда-нибудь…

– Это место не хуже любого другого, – холодно сказала я, и мы оба одновременно огляделись по сторонам.

Не знаю, куда я забежала в сплетениях улочек старого города, но тут явно была жилая, не парадная часть. Окрашенные в разные цвета домишки из ракушечника за густо оплетенными виноградом заборами. Таблички «Сдается комната» над железными воротами. Мусорный бак с перекошенной крышкой… И никого. Лишь издалека, как морской прибой, доносился невнятный шум запруженной туристами центральной улицы.

– Ты… Ты должна понять деда, – наконец пробормотал Эннан.

– Понять, за что меня обозвали «русской тварью»? – все так же холодно переспросила я. – Нет, против «русской» я ничего не имею, хотя я вообще-то украинка. Хотелось бы уточнить насчет «твари». Я ему на ногу наступила и не извинилась? Или украла у вас что?

– Перестань! – вскричал он. – Ты не имеешь права на него сердиться!

Я только вздернула брови – с чего вдруг?

Эннан подергал руками – точно пытался нащупать в воздухе слова, которые никак не приходили на язык, – и наконец выдавил:

– В сорок четвертом году…

Мои брови поднялись еще выше:

– Если ты решил начать издалека, то почему не с динозавров?

– Потому что в сорок четвертом году была депортация! Это… Ты не понимаешь! Представь, что кто-то приходит в твой дом и говорит, что он больше тебе не принадлежит!

Я только понадеялась, что моя физиономия достаточно непроницаема. Ну не объяснять же этому совершенно чужому парню, что в мой дом готовы ворваться в любую секунду, а что он нам почти уже не принадлежит, нас с мамой уведомили и письменно, и устно.

– Тебе дают сутки, чтоб собрать вещи – только те вещи, которые ты можешь унести! А утром приходят вооруженные люди и уводят прочь: из твоего дома, из твоего города, с твоей родины. Неизвестно куда – куда они решат! И там ты будешь жить, а если посмеешь оттуда уйти – тебя арестуют и отправят в лагерь! И все это потому, что кто-то из татар немцам помогал! И теперь плохие абсолютно все: женщины, младенцы, старики, которые даже ходить не могут! Все предатели – потому что татары!

– Твоего деда тоже депортировали, да? – уже гораздо мягче спросила я. Мне по-прежнему было обидно, но я его уже понимала. Немножко… Мы с мамой хотя бы сами виноваты. Я виновата. А заставлять людей страдать за кого-то, кого они даже не знали… Можно подумать, у других народов предателей не было!

– А… – Эннан поглядел на меня, словно очнувшись от страшного сна. – Нет… Не совсем… Ему шестьдесят пять, он родился через три года после депортации…

И вот тут меня снова зло взяло – крепко так, капитально…

– О, ну вот теперь я все поняла! – с ледяной любезностью сообщила я. – Твой дед родился через три года после депортации, поэтому меня он считает тварью. Какая глубокая связь!

– Ты надо мной издеваешься? – изумленно поглядел на меня Эннан.

Я только усмехнулась – уголками губ, тогда улыбка получается жесткая и злая, а мне именно это и надо было.

– Я просто не вижу разницы между людьми, которые семьдесят лет назад выкидывали татар из домов непонятно за чью вину, и твоим дедом, который оскорбил меня – за вину тех, давно умерших, людей!

Мне показалось, что Эннан меня сейчас ударит. Но он только дернулся и процедил:

– Ничего не изменилось! Ты же видела этих подонков, которые напали на нашу кофейню! Кричали, что мы забираем их землю, выгнали их из домов… Один ударил мою сестру! Назвал ее исламской гадиной!

– А если я тебе скажу, что сегодня утром этот же самый подонок напал на меня? – сказала я и оттянула рукав футболки, демонстрируя покрывающие руку синяки. – И назвал меня тем же самым словом. Только я была гадиной русской… ах нет, «русской» – это твой милый дедушка, а тот подонок говорил – «неверной»… И кстати, тоже кричал про землю, которую забрали… у татар!

Эннан глядел на меня, растерянно приоткрыв рот:

– Ты наверняка что-то напутала…

– Вообще-то он на меня еще и с ножом кинулся, – кротко уточнила я. – Как думаешь, могу я его рожу забыть? Его и «качка», которого ты с лестницы спустил. С ними всегда еще третий, но он обычно исчезает, как только начинается заваруха. Мелкий, незаметный такой… – Я замолчала, уставившись в начало переулка.

Схватила Эннана за руку и втащила за мусорный бак.

– С ума сошла! – выдохнул он, пытаясь выпрямиться, но я вцепилась в него как клещ.

– А если я тебе скажу… – в самое ухо ему прошептала я. – Что сейчас тот мелкий-незаметный заходит в этот самый переулок?

Шаги отчетливо отстукивали по булыжнику. Эннан перестал сопротивляться и пригнулся за баком. Шаги протопали мимо. Мы с Эннаном медленно распрямились и настороженно выглянули из-за бака, в любую секунду готовые нырнуть обратно.

Тот самый третий, незаметный, что всюду таскался с «качком» и «полупородным», стоял к нам спиной. Над переулком разнесся резкий звонок – «незаметный» нажал кнопку у ворот.

– Гав! Гав! – гулко, как в бочку, отозвался из-за высокой стены пес, и загремела цепь.

Стукнул засов – точно звонка ждали. Ворота приоткрылись – едва-едва, только проскользнуть внутрь…

– Явились? – сказал недовольный старушечий голос, и ворота распахнулись пошире. – А нету пока приятеля вашего…

– Я подожду, – тихо отозвался «незаметный», и его впустили внутрь. Ворота захлопнулись. Пес за забором еще гавкнул для порядка и затих. Мы с Эннаном выбрались из-за бака.

– То есть ты говоришь, что сперва эти трое напали на тебя и кричали, что русские отняли землю у татар, так? – недоверчиво начал Эннан, разглядывая захлопнувшиеся ворота. Ничего примечательного в них не оказалось: ворота как ворота, и даже надпись «Сдаю комнату» как у всех – отчего его недоверие только росло.

– Не совсем… – уточнила я. – Кричал только один, и про отнятую землю он уже потом вспомнил, сперва у него были претензии лично ко мне. – Я увидела его заинтересованный взгляд, но пояснять ничего не стала.

– Потом он же – с приятелями – появляется у нас в кофейне и кричит про татар, которые отняли землю у русских, – продолжил рассуждать Эннан. – А теперь он здесь. Любопытно… – Он вдруг остановился, лицо его изменилось, он схватил меня в охапку – и мы снова нырнули за наш родной мусорник. Широко раскрытые глаза Эннана были так близко, что я даже видела крохотную себя, отражающуюся в его зрачках.

– Мой дед! Мой дед сюда идет! – прошептал он. – Что ему тут надо?

– А вот это еще любопытнее, – согласилась я.

Мимо снова протопотали шаги – такие стремительные, словно Эннанов дед с трудом сдерживался, чтоб не бежать. Старый, а шустрый. Опять затрещал звонок, залаял пес, хлопнули ворота…

Эннан выскочил из-за бака, точно хотел кинуться деду вслед – я едва успела схватить его за руку.

– Ничего не понимаю! – потерянно глядя на плотно закрытые створки, выдохнул он. – Эти парни только что напали на нас, а теперь мой дед с одним из них встречается! Да дед вообще с русскими не разговаривает!

– Со мной он очень содержательно побеседовал, – не утерпела я, но Эннан даже внимания не обратил.

– Я должен туда попасть! – объявил он и решительно примерился к забору.

– Собачка рада будет, – в спину ему бросила я.

Эннан прекратил ощупывать забор, будто в поисках потайной дверцы, и беспомощно посмотрел на меня. Я пожала плечами, подошла к воротам и нахально нажала на кнопку звонка.

– Ты что делаешь! – задушенным шепотом выдохнул он.

– Спокойно… В конце концов, мы же в Крыму!

В этот раз не открывали долго, пес за стеной все лаял и лаял. Наконец засов загремел, и в приоткрывшуюся створку выглянула старуха.

– Кого еще несет? – буркнула она, запахивая на груди шерстяной платок поверх цветастого махрового халата. Это в такую-то жару!

– Здравствуйте! – растягивая губы в радостной улыбке, затараторила я. – Вы комнату сдаете?

Старуха задрала голову, посмотрела на объявление над воротами. Даже прочла его, сосредоточенно шевеля губами, словно впервые видела. Потом подозрительно уставилась на меня и переминающегося у меня за спиной Эннана:

– Вы вдвоем, что ли?

– Нет, конечно! – возмутилась я. – Родители на другой улице комнаты смотрят.

Бабка еще побуравила нас взглядом… и отступила:

– Ну, проходите, смотрите! – и шаркая тапками, пошла к дому по выложенной плиткой дорожке между цветниками.

– Как у вас тут красиво! – восхитилась я, разглядывая высокие, яркие, как огонь, цветы.

– Обедать можете под персиком, там стол есть, – несколько смягчилась старуха и ткнула узловатым пальцем в колченогий пластиковый столик под деревом. – Будете виноград есть, чтоб косточки не наплевывали! Летняя кухня, посуда, холодильник. Телевизора нет. Эй, парень, ты куда? – Она остановилась, снова подозрительно уставившись на Эннана, шагнувшего в сторону пристройки в глубине двора. – Комната не там, комната в доме.

– Э… Да… А там живет кто-нибудь? – кивая на пристройку, спросил он.

– А тебе-то что? – прищурилась старуха, но сама кинула на пристройку быстрый взгляд.

– Душ, туалет? – деловито вмешалась я.

– Душ летний, туалет во дворе, – процедила старуха.

– И что, мы со всеми вашими жильцами будем по утрам в очередь на одну несчастную кабинку выстраиваться? – возмутилась я.

Старуха снова поглядела в сторону пристройки и неохотно пробормотала:

– Не будете. Они тут не живут.

Ага, значит, все-таки там!

– А можно я туалет того… опробую? – характерно пританцовывая, жалобно попросила я. – Мы уже три часа ходим! А брат пока комнату посмотрит.

Неожиданно возведенный в мои братья Эннан несколько обалдел, но взял себя в руки и торопливо закивал.

– Ну, иди, если так приспичило, – неохотно согласилась старуха.

Я повернулась и побежала к деревянной будочке, слыша, как Эннан интересуется:

– И почем у вас?

– Пятнадцать евро в сутки.

– Тут же далеко от моря! – напористо вскричал Эннан.

– Так поэтому я и беру пятнадцать с комнаты, а не с человека! – огрызнулась старуха.

– А полотенца даете? – Их голоса удалялись.

Я переждала еще пару секунд и выскользнула из туалета. Пригибаясь за густо разросшимися кустами смородины, двинулась к пристройке. Здоровенная дворняга в будке лениво приоткрыла один глаз, но, видно, решила, что я имею право здесь быть, раз меня хозяйка привела.

Скорчившись в три погибели и прижимаясь к стене, я прокралась под открытое окно пристройки.

– …Правда, не знали, что твоего сына кофейня, – примирительно говорил молодой голос – не иначе как «незаметный». – Начальство не сказало, а мы глядим: народу полно, думаем – самое оно! Не кипеши, дед, ну, ошиблись, с кем не бывает!

– Я тебе не дед! Если бы у меня был такой внук, я бы удавился! – Голос старика походил на хриплое карканье – будто ворону душили.

– Но дела ты ведешь с нами, а не со своим замечательным внуком, – с ленивой неприязнью процедил «незаметный».

– Только ради его будущего! – горячо вскинулся Эннанов дед. – Чтоб мальчик жил в своей стране! Среди своего народа, без чужаков, которые будут ему указывать, как жить и что делать! Без их развратных девок…

– Бедный парень, – с насмешливым сочувствием в голосе перебил деда «незаметный». – Ладно, нам наплевать. Ты, главное, свою долю работы выполни…

Позади меня что-то гулко стукнуло, и старушечий голос пронзительно завопил:

– Это что ты там делаешь? Украсть чего хочешь? Ах ты ж шалава! Так я и знала, что вы никакие не отдыхающие!

«Да что ж меня в этом городе все норовят обозвать?» – успела подумать я, но ноги уже сами сорвались с места и напрямик через грядки понесли меня к воротам.

Голоса в комнате смолкли, торопливые шаги затопотали к окну, но я уже мчалась прочь.

– Хватай ее, Лыска! Хватай! – визжала старуха.

Я прыгнула вперед. Вовремя – лохматая Лыска серой молнией выметнулась из будки. Громадные клыки звучно щелкнули у самых моих пяток, пахнуло горячим нутряным дыханием. С лязгом разматывая цепь, Лыска рванула в погоню. За спиной сопело и грохотало, точно за мной гнался танк. Я выбежала к воротам – и завизжала! Они же заперты! Заперты!

– Становись! – крикнул выскочивший откуда-то сбоку Эннан и припал у ворот на одно колено, сложив руки лодочкой.

Прыжок! Его ладони подбросили меня вверх, как поршень, я ухватилась за перекладину ворот, кувырок… И больно отбивая ступни о старинную брусчатку, я приземлилась на улице.

– А-а-а! – Грохоча металлом, Эннан даже не вскарабкался, а почти взбежал по воротам. Завис на мгновение на самом верху, перекидывая ногу…

– Р-р-р! – Словно дельфин из воды, яростная мохнатая бестия взметнулась над садом… и вцепилась Эннану в штаны.

– А-а-а! – раздался треск материи, Эннан рванулся и кулем перевалился через гребень ворот. На улицу. Ляпнулся на брусчатку, вскочил, схватил меня за руку и, прихрамывая, побежал к выходу из переулка.

Позади, жутко рыча и гремя проседающими под ее тяжестью воротами, бесновалась Лыска.

Мы выскочили на людную улицу, побежали вниз, провожаемые удивленными взглядами туристов, и наконец остановились. За нами никто не гнался. Я привалилась к бугристой, как пемза, стене ближайшего дома: ноги у меня подкашивались.

– Что… там было? – упираясь руками в колени и тяжело, со всхлипом, дыша, прохрипел Эннан.

– Если я правильно поняла – твой дедушка решил выселить всех не-татар из Евпатории. А может, из Крыма вообще. Ради твоего будущего, – выдохнула я.

– Чушь какая! – Эннан удивился настолько, что даже перестал хватать ртом воздух. – Во-первых, что мы тут будем делать одни? Нас даже все гостиницы обслужить не хватит! А во-вторых, как он собирается это провернуть? Отправляя хулиганов в кофейню собственного сына?

– Насчет кофейни они ошиблись. Очень извинялись, – сообщила я. – И вообще, что ты меня спрашиваешь? Дедушку спрашивай, какую там глупость он придумал!

Лицо Эннана мгновенно стало несчастным.

– У нас не принято, чтобы младшие спрашивали отчета у старших… У нас очень уважают старость…

– Да ради бога! – Я пожала плечами. – Мне-то что, мы спектакли отыграем и уедем. Тебе расхлебывать все, что наделают ваши уважаемые старшие.

– Ты не понимаешь! – снова завопил он. – Ты человек другой культуры!

Что-то мне стала надоедать эта песня про непонятливую меня.

– Правильно! В моей культуре каждый человек отвечает за свои поступки! А не оскорбляет всех направо и налево, а потом прячется за возраст вместо того, чтоб получить по морде! – выпалила я.

Не совсем правда, конечно! Мало, что ли, и у нас всяких бабулек, которые и наговорят, и наделают гадостей, а потом глазками невинно хлопают – это мы не оскорбляем и не унижаем, это мы так молодежь жизни учим.

– Моему дедушке нельзя по морде! – возмутился Эннан.

– Эннан, – устало сказала я. – Вот если бы ты меня назвал «тварью» и получил за это по морде – ты бы сильно удивился?

– Мне бы не понравилось, – честно сказал он. – Но в принципе ты вполне могла обидеться…

– А перед твоим дедушкой я беспомощна, как перед хулиганом с битой! Потому что ему шестьдесят пять лет. Что не мешает ему готовить то ли переворот, то ли погром…

– Ничего он не готовит, – пробубнил Эннан, и в голосе его слышалась неуверенность. Он подумал еще… – Я с папой посоветуюсь.

– Посоветуйся, – отворачиваясь, согласилась я. Завидую я ему. Он даже не понимает, какой счастливый – ему не приходится все решать самому.

Мы выбрались из старого города, быстрым шагом миновали набережную и свернули на нашу сосновую аллею. Уже совсем стемнело. Свет в окнах пансионата не горел: переезд, авария – даже для наших активных мелких это оказалось слишком, наверняка после пляжа их разморило. Только на первом этаже в холле сияли все лампы и мелькали тени. Сто процентов, там или Микулишна, или Душка караулит.

– Через холл не пойду, – решительно объявила я и направилась в обход пансионата, к окну.

– Я тебя подсажу! Я уже натренировался, – торопливо предложил Эннан.

Я почувствовала, как его ладони крепко сжимаются на моей талии, он притянул меня к себе и, шевеля дыханием волосы, прошептал на ухо:

– С дедом я разберусь. Но ты ведь будешь со мной гулять – пока ты тут, в городе?

– Я подумаю, – мешая в голосе умеренную дозу недовольства и капельку прощения, ответила я.

– У нас твоя сумка осталась, – напомнил он.

– Ох, черт! – Я чуть не упала, так что пришлось ухватиться за него покрепче. – Витка меня за свой крем для загара убьет! Хотя… Завтра спектакль, нам не до того будет, послезавтра тоже… Пусть она пока у тебя полежит.

– Значит, точно увидимся! – удовлетворенно сказал Эннан.

Меня легко, точно я вообще ничего не весила, подняли над головой, выше, выше, шаг – и я на подоконнике. Не оглядываясь, я скользнула через окно в комнату.

Темная фигура зашевелилась на кровати, Витка приподнялась и вопросительно поглядела на меня сквозь тьму.

Я молча кивнула… И, улыбаясь, как дура, плюхнулась на свою кровать и зарылась лицом в подушку.

Глава 11

Скандал из-за кладовки

– Яне дам ему свою руку! Я не дам ему свою руку!

– Но почему, Катюша? – Я присела на корточки перед Катькой.

– Потому что он хочет засунуть мой палец себе в нос! – едва не в истерике завопила Катька. – А у него там сопли!

Я сохранила невозмутимость. Полнейшую. Чистка носа чужим пальцем – это еще не самая оригинальная идея, которая приходила в головы нашим мелким. Бывали и похлеще. Я только посмотрела на Петьку и угрожающим тоном поинтересовалась:

– Петюнечка, сердце мое, ты устал репетировать?

– Ага, – нежно согласился Петька и расплылся в бесхитростной щербатой улыбке. – Я вот прямо чувствую, что мне пора уже начинать баловаться!

– А давай мы это чувство как-то придушим? – предложила я, недвусмысленно намекая, что, если не удастся придушить только чувство, придется душить его хозяина!

Над гладью моря еще курились ранние, утренние обрывки тумана, и там, где оно сливалось с небом, все было золотым и розовым, как домик Барби. В воде редкими поплавками темнели головы любителей ранних купаний, но пока набережная еще пустовала.

По дорожке вдоль пляжа провели укрытую пестрой попонкой лошадку. Следом лениво плелся парень в растянутых трениках, застиранной тельняшке и широкополой ковбойской шляпе. Украшающий гриву лошади пышный султан обвис и глядел в землю так, что казалось, и коняшка, и ее хозяин досыпают на ходу. Они остановились неподалеку, лошадка и впрямь задремала, а парень выставил табличку «Катание – 30 гривен» и принялся наблюдать, как мы поднимаем декорации.

Наши мелкие дружно вздохнули при виде лошадки, но даже проситься не стали – понимали, что не светит. Предвестниками надвигающегося шумного дня тащились сонные продавцы киосков. А значит, у нас оставалось очень, очень мало времени.

– Правее, правее! Вы не различаете, где право, где лево? Правее, пожалуйста!

Пара присланных из мэрии рабочих, балансируя на высоких лестницах, закрепляли ярко-алые полотнища на белых колоннах у пляжа. Внизу встрепанная Душка-Череп пронзительно изрекала руководящие указания. Совместными усилиями над набережной поднимался силуэт корабля под алыми парусами.

Резкими гудками распугивая ранних прохожих, на площадь у колоннады вырулил тяжелый черный джип. С высокой подножки стремительно десантировался чиновник из мэрии и, пока наш спонсор Константин Дмитриевич выбирался из-за руля, поскакал к Душке.

– Ну что? Ну что? Все готово? – нервно спросил чиновник и, по-птичьи вертя головой, принялся осматривать декорации, мелких в бескозырках и бело-голубых матросских костюмчиках, девушек из портовой таверны в широких юбках и тугих корсажах. Не переодевались пока только мы с Виткой. И не потому, что у звезд свои привилегии, а потому, что кто-то перед спектаклем малых погонять должен, пока остальные декорации ставят и грим кладут!

– Будет готово, – неласково откликнулась Душка, и в тоне ее слышалось – будет, если ты свалишь куда подальше и прекратишь путаться у занятых людей под ногами.

– Кошмар… – безнадежно откликнулся чиновник.

Душка даже отвлеклась, ошарашенная его реакцией на известие, что все будет готово вовремя.

– В городе кошмар, – правильно истолковав ее взгляд, пояснил чиновник. – Еще неделю назад все было спокойно, все приезда короля ждали. А теперь волнения, слухи непонятные. Говорят, татары вырезали автобус с русскими туристами, а когда спрашиваешь, где трупы, говорят – трупы сбросили в море. Татары кричат, что толпы пьяных русских громят их кафе и рестораны, а когда мы доказываем, что ни одного разгромленного кафе в городе нет, утверждают, что власти все скрывают! Не понимаю, что с людьми творится. Вы нам очень, очень нужны! – Он вдруг нервно схватил Душку за руку. – Мы мобилизовали всех! Татарский ансамбль песни и пляски! Русский ансамбль песни и пляски! Украинское трио бандуристов! Еврейский вокально-инструментальный ансамбль! Симфонический оркестр! Хор ветеранов и хард-рок группу «Кости на пляже»! Вы должны выступать!

– Но мы и приехали сюда выступать! – пробормотала Душка и попыталась отобрать у чиновника свою руку. Наверное, как Катька, тоже боялась, что он сунет ее палец себе в нос.

– Вы меня не поняли! Вы должны выступать весь день! – руку чиновник не отдавал. – Не только вечером!

– Но король же приезжает завтра! – возразила Душка.

– Т-с-с! Завтра он с принцами будет осматривать город, а прилетает он сегодня. И на всем пути следования королевского кортежа он должен видеть радостных людей! Сплошное солнце, море, искусство, веселье – и никаких межнациональных проблем! Король должен понимать, что мы мирный, спокойный город, самый лучший город для размещения пары миллиардов долларов! А мы в долгу не останемся! – многообещающе закончил он. – Может быть, один совершенно свободный денек в пансионате для всего вашего коллектива? За счет города?

– Всего один свободный денек – за пару миллиардов долларов? Хотя бы пару деньков! – немедленно возразила Душка.

Чиновник скорчил гримасу – и кивнул.

– Мы что, будем давать два спектакля в один день? – встревоженно спросила Микулишна.

– Если потребуется! Ты же слышала – мы нужны людям! – У Душки стало лицо героини, идущей на подвиг ради жизни на земле. – И два дня отдыха в Крыму на халяву тоже на дороге не валяются. Но думаю, начнем с дивертисмента – песни из спектаклей, танцы, может, пару сценок… – Она посмотрела на часы. – Примерно с половины девятого, когда народу станет побольше. А спектакль дадим, как планировали, в шесть.

Тем временем наш спонсор старательно осмотрел сложенные штабелем ящики с костюмами и декорациями и тоже направился к Душке. Тихо заговорил с ней.

– А пойдем-ка, друг мой Петенька, избавимся от твоих соплей, – сказала я и, ухватив Петьку за плечо, поволокла к ящикам. – Сейчас я тебе салфетки найду, – объявила я, демонстративно копошась в нашем барахле. Мне казалось, что уши у меня аж шевелятся, как локаторы.

– …Вчера я вернулся в пансионат, но вас еще не было, – тихо говорил спонсор.

– Конечно! – согласилась Душка. – Мы поздно приехали, надо было осмотреть все площадки для спектаклей, сделать разметку по декорациям… Ну куда вы несете это кресло? – завопила она на рабочих, размахивая руками, как ветряная мельница. – Оно не там должно стоять! Оно должно стоять ровно на двадцать сантиметров правее!

– А утром нам сказали, что вы уже уехали! – продолжал спонсор.

– Конечно! – Душка была почти возмущена. – Кто рано встает… тот успевает поставить декорации! Вы же слышали – с половины девятого мы уже выступаем!

– Слышал-слышал, – нетерпеливо кивнул спонсор. – Но вы же отпирали кладовку, чтобы забрать свои вещи?

– Конечно, отпирали! – в третий раз согласилась Душка. – Не стенку же нам ломать!

– А ключ? – едва сдерживая нетерпение, потребовал спонсор. – Девушка на ресепшн сказала, что вы забрали у нее все ключи от кладовки.

– Всего каких-то два несчастных ключика! – пожала плечами Душка.

– Так где эти ключи сейчас?

– А вам зачем? – немедленно переспросила Душка.

– Затем, что там заперты и мои вещи и я никак не могу до них добраться! – Спонсор уже не сдерживал нетерпение. Он уже терял остатки терпения.

– А они вам так сильно нужны? – уклончиво пробормотала Душка.

Спонсор выпучил глаза:

– Естественно, нужны! Это мои вещи, я хочу их забрать, они… Они мне нужны!

– Но я не могу сейчас поехать с вами отпирать кладовку! – возмутилась Душка. – Вы же видите, сколько у меня работы!

– Работайте себе спокойно, Татьяна Григорьевна! – Голос спонсора аж подрагивал от желания гаркнуть на Душку как следует. – Мне нужен только ключ!

– Ну, не знаю… – задумчиво протянула Душка. – Я терпеть не могу, когда кто-то без меня трогает наш реквизит! Потом никогда ничего не найдешь!

– Я не собираюсь разворовывать ваш реквизит! – все-таки не выдержал и заорал спонсор.

– Ну зачем же так грубо, зачем же сразу разворовывать, просто вы начнете вытаскивать свои коробки, передвинете наши коробки, а у меня там все по порядку поставлено, а вы запихаете их обратно как попало, а мы потом начнем искать, и уже ничего…

– Ключ! – голосом стражника из «Королевства кривых зеркал» взревел спонсор и требовательно протянул руку.

– Ну разве можно на человека так давить? – укоризненно поглядела на него Душка. – На слабую женщину…

– Ключ! – Новый рев спонсора был еще страшнее предыдущего.

– Ну хорошо-хорошо… Если вы настаиваете… Хотя это, конечно, ужасно невежливо… – Она сунула руку в карман, вытащила связку ключей и, не в силах расстаться с ней, зажала в ладони. – Только я вас умоляю, наш реквизит…

Лицо спонсора стало страшным… Он шагнул к Душке…

– Юля, да вот они – салфетки! – пронзительно крикнул Петюнечка.

– Тихо ты! – шикнула я, не отрывая глаз от перекошенной яростью физиономии спонсора и его крепко стиснутых кулаков… Похоже, он сейчас Душке врежет! Кажется, она и сама поняла, испуганно отступила на полшага и, словно последнее свое сокровище, прижала ключи к груди.

И тут сбоку на спонсора налетел чиновник из мэрии:

– Летят! Летят, Константин Дмитриевич! Из аэропорта в Саках передали – личный самолет Его Величества вошел в воздушное пространство страны! Мэр уже в пути! Едем, Константин Дмитриевич! Едем! – и, ухватив спонсора за рукав, поволок его к джипу.

– Да куда ж вы меня все время тащите! – как рыба в сетях, забился спонсор. – Мне надо забрать вещи! Ключ…

– Какие вещи, Константин Дмитриевич, когда король летит! – Чиновник остановился и даже помахал руками, изображая, как именно король летит. – Все вещи потом!

– И ключ тоже потом! – моментально приходя в себя, радостно возвестила Душка. И сунула ключ в карман. – А то вы с ним уедете – и как же мы доберемся до нашего реквизита?

Глаза спонсора выпучились еще больше, но достойно ответить Душке он не успел.

С криком:

– Да полетели же мы, пока не прилетел он! – чиновник из мэрии ринулся на заднее сиденье джипа. Спонсор одарил Душку недобрым взглядом, но она этого уже не видела – она повернулась спиной и продолжала хлопотливо отдавать распоряжения. Спонсор скрипнул зубами – так звучно, что даже я услышала, – и сел за руль. Взревев, как оставшийся без ужина дракон, джип умчался.

– Так бы и сказала, что подслушать хочешь, а то сопли, сопли… – презрительно сказал Петюнечка, выдернул у меня из рук пакет с салфетками и гордо удалился к малышне.

Из-за штабеля высунулась Витка.

– Не отдала? – насмешливо уточнила она.

– Ты Душку не знаешь? – хмыкнула я. – Она ж над реквизитом, как квочка, трясется, особенно сейчас, после аварии! Не отдала, конечно. А вот спонсор… Кажется, он готов был ее просто убить… Как думаешь, это нормально?

– Хотеть убить Душку? Безусловно! – твердо согласилась Витка. – У меня, например, кроме нее еще целый список! – Она выразительно покосилась на меня, давая понять, кто этот список возглавляет.

– Все равно, нервный он какой-то, – буркнул подслушивающий вместе с Виткой Лешка. – Такой хай поднял только потому, что мы его коробки заперли!

– Может, у него там единственные чистые трусы остались? – предположила Витка.

– Вот что, Лешик! – сказала я. – Покарауль мелких, а мы с Виткой окунемся по-быстрому, пока некому на наши синяки смотреть. А потом тебя отпустим.

– Вдвоем? Не утопите там друг друга, – буркнул Леша и удалился.

– Ай! – Соленая вода больно щипала ссадины на ногах. Утреннее море казалось невыносимо холодным, так что захотелось выскочить обратно, но Витка уже со всей силы пихнула меня в спину и с воплем: – Волосы! – я ухнула в воду. Извернулась у самого дна, открыла глаза – сквозь прозрачную голубовато-зеленую призму воды отчетливо виднелись брыкающиеся Виткины ноги. Я схватила ее за колени и потянула.

– Бр-р-луп! – Витка ушла под воду.

Мы обе вынырнули, тяжело дыша и молотя руками по воде.

– Дура! – хватаясь за насквозь промокшую косичку, выпалила она.

– До буйка! – скомандовала я и, перевернувшись в воде, поплыла к буйку, легко и стремительно рассекая воду и с удовольствием слыша, как плюхает и барахтается позади Витка. Плавает она плохо, о чем я ей и напоминаю при каждом удобном случае.

Я подплыла к качающемуся на волнах буйку и ухватилась за ручки. Через пару минут появилась полузахлебнувшаяся Витка – испуганные глаза по пять копеек.

– Все, обратно меня потащишь вместе с ним! – прохрипела она, сплевывая налипшие на лицо волосы и судорожно цепляясь в буек. – На фига было сюда плыть?

– Конспирация, матушка! – откликнулась я. – Там из-за каждого ящика уши торчат, не Лешка, так Петюнечка… – И болтаясь на буйке, я рассказала Витке все, что видела – и натворила – за прошедший день.

– Да-а! – протянула она. Даже с восхищением. Можно было возгордиться, если бы дальше она не добавила: – На такой идиотизм даже наша Душка не сподобилась бы!

– Я, что ли, придурка из автобуса к Эннану в кофейню затащила?

– Но ты вылила на него кофе! – Витка взвилась так, что чуть не выпрыгнула из воды. – После блевотины из ведерка – большой прогресс, но вряд ли он оценит! Ты что, не понимаешь? В автобусе эти придурки за татар против русских, в кофейне они за русских против татар… Тут явно что-то затевается, а ты оказалась прямо в центре! – и мрачно добавила: – Как будто нам своих проблем мало.

– Так что же делать?

– Не знаю я! – выпалила Витка. – Что с ролью делать – знаю, что с гримом делать – тоже знаю. А что с национальными волнениями – понятия не имею! Посоветоваться бы… А с кем? Не с Душкой же…

Мы замолчали. Яркое солнечное утро больше не радовало. И море опять стало каким-то… могильно-холодным.

– У меня подружка есть… – неуверенно сказала я. – Ритка… Она в нашем хореографическом учится и в балете танцует…

Насчет подружки, конечно, преувеличение. Дружить с Риткой – все равно что с разогнавшимся танком. Если он тебя на полном ходу не задавил, можешь смело считать это высшим проявлением дружеских чувств. Но сейчас неважно…

– Она встречалась с одним пацаном и рассказывала, что он с приятелями вроде бы работал – знаешь на кого? На самого Саляма! Ну?! Детективное агентство «Белый гусь»! Они ее выручили, когда ее в театре пытались подставить, чтоб она роль не получила. Она, правда, говорит, что вообще убить хотели, но я думаю, врет…

– Да погоди ты! – отмахнулась Витка. – «Белый гусь» – это же круто, Саляма все в городе знают. Слушай, а позвонить ты тому пацану можешь?

– Ну… Телефон у меня вроде есть… – неуверенно сказала я. Телефон я стянула из Риткиной мобилки. Видела я того пацана – курносый, белобрысый, но очень славный. Даже слишком – для такой стервы, как Ритка. Но потом у них с Риткой вроде бы ничего не вышло, да и у меня неприятности начались…

– Поплыли! – скомандовала Витка и, отпустив буек, погребла к берегу так резво, что я нагнала ее только у самого прибоя.

– Не трогай мои шмотки мокрыми руками! – завопила я, но она уже вытряхнула мобильник из кармана моих джинсов, огляделась по сторонам, не пялится ли на нас кто, и скомандовала: – Звони!

Я отыскала номер в списке и нерешительно нажала кнопку. Что я ему скажу? Что он мне скажет? Да он пошлет меня с первого же слова…

– Детективное агентство «Белый гусь» слушает, – заявил в трубке очень официальный и какой-то механический голос.

– А… Я думала, это… – растерялась я и совсем уже жалко пробормотала: – Мне бы Севу…

Черт, оказывается, это не его номер, а вовсе даже агентства! Может, самого великого Саляма!

– Ну, Севка… – с неожиданно человеческой интонацией пробормотал механический голос, потом в трубке что-то щелкнуло, и голос сменился на живой – может, мальчишки, а может, и взрослого парня, не поймешь. И раздраженно спросил:

– Девушка, вы кто? Откуда у вас этот номер?

– Я… – С каждой секундой я все больше жалела, что решилась звонить. Лучше всего извиниться и повесить трубку. Я даже отодвинула мобилку от уха… Витка ткнула меня кулаком в плечо и прижала мобилку обратно с такой силой, что чуть в череп не вдавила. Я увидела рядом ее яростно гримасничающую физиономию и выпалила: – Меня зовут Юля, я подруга Риты…

В трубке захохотали.

– Знаем Ритку! – выдохнул парень и, отсмеявшись, лукаво сказал: – Севы сейчас нет. Вам его номер дать, девушка? – в микрофоне слышались странные звуки, словно кто-то там дрался на заднем плане и вроде бы девчоночий голос выкрикнул: «Только попробуй!»

– Нет, мне… Мне на самом деле нужно… Скажите, вы Салям? – спросила я.

В трубке снова помолчали.

– Нет, я не Салям, – мягко ответил он. – Меня зовут… Вадим. Вы можете рассказать свое дело мне… и если оно действительно серьезное, я обязательно все передам Саляму, – торопливо добавил он. – Так чего вы боитесь, Юля? – в голос снова вернулись мягкие интонации. – Вы ведь чего-то боитесь, правда?

Я все-таки отстранилась от трубки и посмотрела в микрофон, словно рассчитывала увидеть там лицо этого Вадима. Мне казалось, что никто не замечает моего страха, что я достаточно хорошо играю. Вот и у залезшей ухом чуть ли не в микрофон Витки морда стала удивленная!

– А… как вы узнали, что я боюсь? – спросила я.

– К нам в офис… то есть к Саляму… часто приходят люди, которые боятся. Мы… то есть Салям научил нас различать страх, – ответил Вадим. – Выкладывайте, Юля. Хуже все равно не будет!

И я выложила! С гораздо большими подробностями, чем Витке, выложила все, начиная от нападения в автобусе и до сегодняшней сцены с ключом. И молилась только об одном – чтоб деньги на мобилке не кончились!

– Знаете, Юля… – после недолгой паузы задумчиво сказал Вадим. – Я, конечно, не дам сейчас четкого заключения… все-таки вы далеко, могут быть какие-то дополнительные факторы. К тому же я ведь и не Салям! – добавил он. – Но я вижу два варианта. Или кто-то пытается спровоцировать местные беспорядки, чтоб под их прикрытием разобраться с королем Мга… Например, убить, а потом: ах, извините, недоглядели, местные взбесились, это все они виноваты! – попросту пояснил он. – Или, наоборот, прикрываясь приездом короля, изменить расстановку сил в городе. Ну, например, действительно, выгнать вон всех не-татар. Ставлю на первый вариант, потому что второй точно не получится. Хотя… Бывают всякие психи, вдруг этот дедок, которого вы выследили, и вправду искренне верит в чисто татарский Крым…

– А нам что делать? – спросила я о том, что волновало меня больше всего.

– Человек с ножом, который провоцировал беспорядки, – он вас в кофейне видел? – напряженно спросил Вадим.

– Ну, до того, как ему гуща глаз залепила, он прямо на меня смотрел! – сказала я.

– Тогда бежать, – решительно объявил Вадим. – Сейчас, немедленно, на вокзал, билет – и желательно не домой, а к какой-нибудь бабушке-тетушке, у которой вы лет пять не были.

– Бежать? – растерялась я. – А спектакль?

– Вам что дороже – жизнь или спектакль? – поинтересовался Вадим.

– Спектакль! – в один голос откликнулись я и Витка.

В трубке снова помолчали:

– Везет же мне на энтузиасток своего дела! – раздраженно бросил Вадим. – Ладно, Юля! Идите на свой спектакль – вряд ли вас убьют прямо на сцене! А я постараюсь что-то выяснить… И вот еще – со спонсором своим тоже поосторожнее. Зачем он вез вас, если в городе свой детский театр есть?

– Затем, что мы лучше всех и вообще гении, – пробормотала Витка, слушая вспыхнувшие в трубке короткие гудки. – Какой парень… авторитетный, – с уважением сказала она. – Ты не знаешь, у него девушка есть?

Я знала – Ритка мне про этого Вадима немножко рассказывала.

– Его девушка – чемпионка Европы по рукопашному бою, – злорадно сообщила я.

Витка задумалась:

– Нет, с чемпионкой Европы я, пожалуй, связываться не буду… Бедный Вадим! Он так и не узнает, что потерял! – Она со вздохом положила ладони на бедра.

У колоннады захрипели звуковые колонки, хрипение перешло в пронзительный, сверлящий уши свист, оборвалось короткой музыкальной фразой, смолкло совсем… и наконец Анькин голос громко и слегка жалобно запел:

Есть за горами, за лесами

Маленькая страна,

И сказочными чудесами

Наполнена она!

Путь в ту страну совсем не дальний,

Зори там и роса!

С вами театр музыкальный «Алые паруса!»

«Алые паруса!»…

«Алые паруса!»…

Детский театр музыкальный «Алые паруса!»

Мы с Виткой обернулись в сторону колоннады – на фоне белых колонн виднелась темная фигура, отчаянно размахивающая руками над головой.

– Лешка зовет! Они уже начали! – завопила Витка, подхватывая свои вещи и бегом бросаясь в сторону колоннады.

– Ох, нам сейчас за опоздание будет! – нагоняя ее, пробормотала я.

– Шашлык из нас будет! – заключила Витка.

Глава 12

Аттракцион на выживание

– Это свет!

Два прожектора по бокам импровизированной сцены вспыхнули, скрестились на щуплой фигурке.

– Это любовь!

Поверх пылающего на фоне белых колонн алого корабля возникли две тени – юноши и девушки, – бросились друг к другу в объятия, слились и исчезли.

– Это музыка!

В этот раз колонки не подвели, музыка возникла сразу и вкрадчиво зашуршала над головами зрителей, сплелась с шепотом прибоя, запуталась в кронах сосен, точно тушью нарисованных на фоне темнеющего неба.

– И пусть ты всегда будешь счастлив, наш дорогой зритель! – приподнимаясь на носки так, что казалось, сейчас взовьется в небеса, выкрикнула Душка. Запрокинула голову, прикрыла глаза, благостно улыбнулась ветру с моря, поднесла к губам микрофон… – А мы подарим тебе – сказку!

Я стояла у левой колонны за полотном импровизированных кулис и ждала, когда я снова начну жить.

Иногда мне кажется, что я и живу-то только в эти моменты – на сцене и еще за кулисами, перед выходом. Все остальное: школа, долги, склоки – детальный многосерийный сон, который снится мне перед пробуждением по вечерам. А реально вот это – свет прожекторов, музыка, сотни глаз, глядящих в ожидании, и звучный шепот:

– Юля, на сцену!

– На третьем такте… Раз, два, три… Пошла!

И я врываюсь в хоровод наших мелких, скользящих меж колонн сонными видениями. Я – Ассоль-сон, Ассоль-мечта, предчувствие и фантазия, обещание и немножко обман, ведь ни одна фантазия не может стать правдой и не умереть при этом. Я вспыхиваю в кольце прожекторов и исчезаю в тени, пропадаю, оставляя тоску по несбыточному, и появляюсь, заставляя надеяться снова. Я кружусь на сцене, ощущая внизу, под собой, заполненную людьми площадь, чувствуя зал, как пушистого сказочного зверя, которого я должна приручить, чтоб он видел, что показываю ему я, слышал звуки, что я навеваю, и жил грезой, которую я для него тку…

Я – Ассоль, а вы все – мои!

Я застыла между колонн, а собравшаяся на площади толпа загрохотала аплодисментами.

Я выдохнула, чувствуя, как болят натруженные за день ноги, а струйка пота бежит по спине, щекоча позвоночник… Коротко поклонилась и свалила со сцены. Я – Ассоль, уже приснилась, теперь я должна сперва родиться, потом вырасти, и только тогда смогу снова выйти на сцену. У кулисы выстроилась целая очередь меня, в смысле разновозрастных Ассолей, с Аньки начиная…

– Ну, ты как, живая? – с мимолетным сочувствием спросила меня Микулишна.

Вопрос по делу. Я за сегодня три чечетки отстучала, два раза исполнила партию Ночи из «Синей птицы», один раз – танец Ласточки из «Дюймовочки» и один раз на пару с Виткой выдала шимми из «Джил и Джейн».

А теперь меня преследовало лютое желание отвинтить собственные ноги где-то на уровне коленок и поставить в уголок.

– Ей-то что? – фыркнула Витка, облаченная в широкий кринолин матери маленького Грея. – До самых последних сцен – сиди, отдыхай! Спектакль прекрасно пойдет и без нее!

– А без некоторых спектакль пойдет, даже если эти некоторые вообще на сцене не появятся! – парировала я.

– И про кого ж это ты, интересно? Лешик, не иначе как про тебя! – немедленно перевела стрелки Витка и отправилась на сцену.

Лешка укоризненно поглядел на меня из-под полей широкополой шляпы и потопал за Виткой исполнять Грея-папу, пока Назарчик изображает Грея-маленького. А потом рысью переодеваться, чтоб играть Грея-взрослого.

– Юноша из высшего общества должен избегать одиночества… – запела Лешкина фонограмма, а сам он вживую назидательно погрозил пальцем Назарчику, облаченному в бархатный костюм с кружевным воротником.

Главный минус спектаклей на открытых площадках – отсутствие нормальных кулис. Обязательно или кто-то из зрителей на тебя вылезет, когда ты юбку меняешь, или сама лишний шаг сделаешь – и в костюме и гриме окажешься в толпе.

Вот и сейчас я, пригибаясь, пробиралась за куском натянутого полотна, весь этот кошмарный день служившего нам и раздевалкой, и гримеркой, в поисках где бы присесть. А негде – на всех имеющихся поверхностях или разложены костюмы, или грим, или уже кто-то сидит и слезать не хочет ни в какую! Я пошла дальше, напоролась на куст… и прямо сквозь ветки чуть не вывалилась на людей, что, задрав головы и то и дело привставая на цыпочки, чтоб лучше видеть, смотрели, как наши мелкие отплясывают моряцкий танец.

Мне редко удается вот так, со стороны, как зритель, увидеть хоть кусочек наших спектаклей.

– Все-таки классно я их выдрессировала! – с искренней, сердечной похвалой обратилась я к самой себе.

Не удивительно, что публика глаз не может отвести! Самые мелкие, четыре-пять лет, от горшка два вершка, они двигались идеально синхронно, шаг в шаг: одна нога, другая, взмах рукой – все одновременно! Общая линия распалась на две – никто не замешкался, не споткнулся. Пошли друг на друга, уперев руки в бока и отбивая подошвами ритм. И с лихим посвистом вприсядку:

– Эх, яблочко, куда ты котишься, ко мне в рот попадешь – не воротишься… – Руки в стороны, схватились, опять в одну шеренгу и пятками – трам-па-ра-пам!

– Все!

Публика обезумела! Народ хлопал, народ орал, народ поднимал на вытянутых руках собственных детей, чтоб они увидели наших!

– Молодцы! Ну какие же молодцы! – почти всхлипывала тетенька учительского вида. – Профессионалы!

И резким диссонансом в это восхищенное ликование ворвался возмущенный крик другой тетки:

– А вы знаете, как этого профессионализма добиваются? Детей просто бьют! Регулярно избивают! Поверьте мне, я с ними на один пляж хожу – дети все-все сплошь в синяках!

За нашим кустом кто-то захихикал – не одна я подслушивала.

– Их постоянно караулит такая здоровенная бабища – вроде надсмотрщицы. А что еще она может делать в театре – с ее-то габаритами? – продолжала возмущаться тетка.

Над кустом появилась голова нашей Микулишны, обиженно поглядела на зрительницу и скрылась. Хихиканье за кустом стало еще громче…

– Даже старшие девочки в этом театре так запуганы, что не осмеливаются раздеться на пляже – прячут следы от побоев! – победно закончила тетка.

– А вот про старших девочек хотелось бы поподробнее! – промурлыкал высокий парень, поворачиваясь к женщине, – и я опять увидела «полупородного».

Заметить меня сквозь куст он не мог, но я все равно шарахнулась назад – и налетела прямо на Витку.

– Он здесь! – выпалила я прежде, чем она начала скандалить, что я ей сценические туфли затоптала. – Который с ножичком!

– Знаю! – сквозь зубы процедила Витка. – И не только он! Пошли! – и, подобрав пышные юбки, полезла в куст. Я за ней. – Смотри! – отводя ветку от лица, прошептала она, кивая на толпу.

Я не сразу поняла, что Витка мне показывает… а потом увидела. Позади толпы зрителей стоял здоровенный джип, как у спонсора, только серый, а не черный. На капот опирался хорошо знакомый мне «качок» – и внимательно, по секторам, оглядывал окрестности.

– И там! – Витка ткнула пальцем.

Отрезая выход к пляжам, фланировал тот самый тощий «неприметный», что встречался с Эннановым дедом. А возле импровизированной сцены у колоннады торчали двое незнакомых, – но почему-то совершенно ясно было, что они из той же компании. Может, потому, что даже в футболках и шортах они выглядели словно арабские террористы в камуфляже и с автоматами. Танец мелких не вызвал у них ни малейшего интереса – похоже, они кого-то ждали. Не сложно догадаться кого.

– Они что, все ко мне? – выдохнула я.

– И точно не за автографом, – жестко закончила Витка. – Прямо на сцене тебя убивать действительно не станут. А вот после спектакля подкараулят запросто.

У меня ослабели ноги. Наверное, я плюхнулась бы на землю, но в костюме Ассоль белая юбка – не очень-то романтично играть финальную любовную сцену с грязным пятном на заднице.

– Но я же с вами все время, – жалобно проныла я. Витка посмотрела на меня, как на полную идиотку. Я поняла. Кого я хочу убедить – Витку? Она, может, и согласится. А эти? Я снова выглянула из кустов, и мне стало еще хуже. Что стоит сразу после спектакля, как зрители разойдутся, выхватить меня из толпы мелких и затолкать в машину – никто даже пикнуть не успеет: ни я, ни Душка с Микулишной.

– Можно попробовать удрать прямо сейчас, – задумчиво предложила Витка. – Костюм оставишь, я за тебя доиграю.

– Чтоб ты для себя выгоду не нашла! – огрызнулась я. – Если они меня сейчас зарежут – ты меня немедленно распродашь на органы!

Витка поглядела на меня укоризненно:

– А тебе жалко? Жадная ты, Юлька, знаешь ведь, как мне нужны деньги! Но боюсь, сбежать до конца спектакля они тебе тоже не дадут.

Я безнадежно оглядела окрестности. Вон там стоят двое чернявых и небритых, они просто болтают и курят или караулят меня? И вон там тоже…

– Тебе нельзя спускаться со сцены, – сказала Витка, отрешенно-задумчивым взглядом уставившись поверх толпы зрителей. – Надо сматываться прямо оттуда. На глазах изумленной публики.

– Ну и как это сделать? – опешила я.

Виткин взгляд вдруг прояснился, точно она что-то углядела.

– Тебе бабка деньги дала – гони их сюда! – скомандовала она.

– Слушай, там мало, тебе все равно не помогут…

– А тебе – да! – отрезала Витка, выхватывая у меня купюру. – Иди финал отыгрывай, я тебе свистну! – скомандовала она и умчалась.

– Юля, да что с тобой сегодня! – уже ругалась Микулишна, и я побежала к сцене.

Капитан Грей причаливает к незнакомому берегу – и встречает уже подросшую, но сохранившую свою мечту Ассоль. Я выскочила на сцену, пируэт, и прыгнула в поддержку к Лешке.

Задрав голову, «полупородный» глядел на меня из первого ряда зрителей, и я споткнулась об его взгляд, как об натянутую поперек сцены веревку. И ухнула прямо под ноги Лешке, как набитый картошкой мешок. Лешка остался стоять надо мной с растопыренными для поддержки руками. По рядам зрителей прокатились смешки.

Я разозлилась. Вдруг эти придурки меня и правда убьют, и что от меня останется – как я испортила свою последнюю в жизни роль? А фиг вам! Мгновенным движением я поднялась на колени и заломила руки, словно в мольбе. Лешка дико поглядел на меня сверху вниз. Вот болван, а то я не понимаю, что так больше похоже на гарем турецкого султана, чем на возвышенную любовь к прекрасной девушке! Но если я уже валяюсь тут на полу, подниматься как-то надо? Я ухватилась за его руку, как за турник, пируэт у пола, подъем, пируэт назад – и мы снова влились в мелодию.

Вот сейчас я порадовалась, что мы выступаем под фонограмму. На самом деле я могу и петь, и танцевать одновременно – Микулишна говорит, что из меня выйдет отличная актриса оперетты. Но это в зале, при нормальной акустике и молчащей публике, а попробовали бы вы на открытой площадке и сплясать, и перекрыть голосом прибой, машины, шум шагов, разговоры. Представьте…

Я пою: «Всю жизнь тебя ждала…»

А с пляжа: «Пахлава! Чурчхела!»

Зато с фонограммой можно сделать звук погромче – и хана их горячей кукурузе!

Капитан Грей влюбился – поворот, руки соединить… во, все, влюбился! И отправился закупать шелк на паруса, а я снова свалила за кулисы. Я не оборачивалась, но чуяла спиной, как «полупородный» провожает меня пристальным, насмешливым взглядом – дескать, никуда не денешься. А Витки все не было, да и что на самом-то деле она могла придумать? Отчаяние, как застарелая лужа во время осенних дождей, вышло из берегов и затопило меня темной, вонючей водой. Забилось, захлебываясь, сердце, тошнота подкатила к горлу, и от противной, обморочной слабости подогнулись ноги. Я ухватилась за ближайшую колонну…

Музыка взвилась в торжественном крещендо – корабль под алыми парусами прибыл в ошеломленную Каперну.

– На сцену! – прошипели сзади и меня с силой толкнули в спину.

Я привычно бросилась вперед. И моя Ассоль выбежала навстречу своей мечте… с таким выражением лица, словно точно знала – на самом деле капитан Грей собирает наивных дурочек по приморским деревням, а потом отбирает у них паспорта и продает в публичные дома Турции.

Лешка закружил меня в вальсе…

Зловещий оскал «полупородного» блеснул из-за края сцены – как приближающийся к животу нож. В этот момент по деревянному настилу загрохотали копыта!

– Лошадка! Ой, глядите, лошадка! – завопил восседающий на плечах у папаши малыш.

Сзади на меня упала темная тень, пахнуло острым, удушливым конским потом…

– Сматывайся! – заверещал отчаянный голос Витки, и я рванулась прочь из Лешкиных объятий…

– Ты… – охнул Лешка, останавливаясь посреди танца. Сильная рука обхватила меня поперек талии, и… парень в тельняшке втащил меня на седло своей украшенной цветным султаном лошадки.

– Но-о-о! Пошла! – привставая в стременах, заорал он и огрел лошадку своей ковбойской шляпой по крупу.

Неуверенно приплясывающая на досках сцены лошадка обернулась… и посмотрела на нас, как на полных, законченных кретинов. «Куда – «но»? – было написано на ее меланхоличной морде.

– Пошла, кому говорю! – яростно заорал парень, изо всех сил колотя коняку пятками.

И вот тут лошадка обиделась! Негодующе, оскорбленно заржав, она ударила копытами в настил – и помчалась к краю сцены!

– И-го-го! – гневно ржала лошадь.

– А-а-а! – дико визжала я…

И неся на спине двух седоков, лошадка сиганула с края сцены… прямо в толпу!

– А-а-а! – Новый, уже многоголосый вопль, раздался в ответ – и толпа у сцены раздалась в стороны, как «молния» на сумке!

Наша коняшка взвилась над мгновенно опустевшим асфальтом… отчетливо, детально, точно в замедленной съемке, я видела, как мы проносимся над головой единственного оставшегося на месте человека – над головой «полупородного»! Мы проскочили, и дальше – бум! – сильный толчок. А-а-ах! – меня подбросило, лязгнули зубы, только рука парня в тельняшке не позволила вылететь из седла!

– Пошла, пошла! – снова заорал парень, и лошадка застучала копытами в асфальт, прорываясь сквозь рассыпающуюся перед нами толпу!

– Так что, она с Греем не уедет? – успела я услышать чей-то вскрик.

– И правильно! – откликнулся густой бас. – Простой моряк… с лошадью… получше всяких аристократов будет!

– Какая удивительная трактовка!

Еще раз заржав, лошадка вписалась в поворот… и, неуклюже поддавая задом, поскакала вдоль набережной.

– Тп-р-ру! – завопил удерживающий меня в седле парень в тельняшке и резко натянул поводья. – Еще кататься будешь, нет? Будешь – доплатить надо. По спецтарифу за скорость, – добавил он, извиняющимся жестом потрепав лошадку по холке.

Я соскользнула вдоль потного конского бока и, подобрав подол пышной юбки, побежала дальше, лавируя между запрудившими вечернюю набережную прохожими. На меня оглядывались, от меня шарахались с криками:

– Эй, поосторожнее!

Я поняла, что должна остановиться – иначе вся Евпатория сможет рассказать моим преследователям «куда побежала девочка в сценическом костюме». Я перешла на шаг, огляделась по сторонам, пытаясь сообразить, куда выбежала… И поняла, что меня догнали! Наверное, рванули на своем джипе в объезд – но сейчас «качок» и «полупородный» быстрым шагом двигались мне навстречу. Я повернулась и кинулась обратно… Чтоб едва не врезаться в их смахивающих на арабских террористов приятелей, прочесывающих набережную у меня за спиной. А хуже всего, что один из них уставился прямо на меня… мрачная небритая физиономия просветлела… и он восторженно заорал:

– Костюм! Гляди, костюм! Вон она!

Конечно, в белой юбке по щиколотку, голубой блузе и черном корсаже меня трудно не заметить. Даже в подступающих сумерках.

«Полупородный» и «качок» заозирались… Меня скрывала толпа, но я понимала – еще секунда, и они меня увидят. А их дружки уже неслись ко мне на всех парах. Я заметалась, натыкаясь на прохожих. Кто-то вскрикнул, кто-то выругался, кто-то даже попытался ухватить меня за локоть… Только этого не хватало!

И я кинулась под закрепленную над аркой из вьющегося винограда вывеску «Парк живых скульптур».

Билетер на входе почему-то даже не потребовал плату. Только выскочив на отгороженный стриженными кустами пятачок, я поняла почему. Запрокидывая головы и пересмеиваясь, посетители бродили по аллеям вдоль выстроившихся в ряд постаментов. Вот памятник из темной бронзы – распахнутое пальто, устремленный вдаль взгляд, кепка в кулаке… Пробегающая мимо девчушка кинула монетку в корзиночку у постамента.

Памятник дрогнул… улыбнулся с лукавым прищуром, помахал девочке кепкой… и застыл снова, точно и впрямь неживой.

На следующем постаменте дама XVIII века в пышном розовом платье и высоченном белом парике в ответ на брошенную монетку пробежала тонкими пальцами по струнам арфы и вновь замерла, больше похожая даже не на статую, а на роскошный кремовый торт. Рыцарь в доспехах – покрытое серо-стальной краской лицо неподвижно, словно и впрямь выковано из металла, а поднятый в салюте меч не дрожит. Артемида-охотница с луком и колчаном через плечо – тело под короткой туникой обсыпано белой пудрой с нарисованными темными прожилками, если бы не живой взгляд, запросто можно принять за мрамор. Дама под вуалью…

«Под вуалью – нечестно, – мимолетно подумала я. – Она там хоть моргать может, хоть рожи корчить».

Обдирая ладони, я выдернула из клумбы палку, подпирающую обвисший розовый куст и… под изумленными взглядами публики кинулась к статуе средневековых влюбленных, замерших за миг до поцелуя: он в кожаном колете и облегающих штанах, она в пышной юбке и блузе. Почти как мои! Я запрыгнула на постамент. Наша скульптурная композиция закачалась… но влюбленные не дрогнули! Так и сжимали друг друга в объятиях, только глаза выразительно уставились на меня. Они стали еще выразительнее, когда я вскинула над головой свою палку.

– А я буду злобной соперницей, – буркнула я, пытаясь не сверзиться с постамента.

Устремленные на палку глаза влюбленных наполнились ужасом. Они и раньше-то не шевелились, а теперь, кажется, даже дышать перестали. Честно стараясь не двигать головой, я покосилась на плохо ошкуренную рейку у себя в руке – и только сейчас увидела: зловеще поблескивая в свете фонаря, из палки торчал внушительный гвоздь!

Послышался громкий топот, и я замерла, пялясь перед собой неподвижными глазами фарфоровой куклы. Преследователи ворвались в аллею. Похожая на арабских террористов парочка побежала дальше, а вот «полупородный» с «качком» остановились, оглядываясь по сторонам. На меня не смотрели, видно, я вписалась в композицию. Но вот я сама поняла, что больше не могу так стоять! Глаза отчаянно жгло – чем дальше, тем больше – и нестерпимо хотелось моргнуть. Зачесался нос. Потом коленка, потом левая пятка – словно кто-то методично вгрызался в нее мелкими зубками. Руку прострелило болью: я больше не могла держать палку на весу! Кончик палки задрожал, выписывая в воздухе вензеля. Я попыталась удержать дрожь – затрясся локоть. Перепуганные взгляды влюбленных не отрывались от сверкающего в луче света гвоздя.

«Качок» остановился перед нашей композицией. Сквозь затянувшую глаза мутную пелену я увидела, как на его простоватой физиономии появилось непривычное выражение задумчивости, брови вопросительно изогнулись… «Полупородный» с силой дернул его за рукав:

– Пошли, хватит пялиться! Она должна быть где-то здесь! – И он поволок приятеля дальше по аллее. Тот оглядывался и все смотрел на нашу «скульптуру», точно пытался что-то сообразить и не мог. Я едва заметно перевела дух…

В аллею ввалилось семейство – папа, мама и толстенький пацан.

– Ух ты, класс! – заорал пацан. – Те двое хотят поцеловаться, а эта подскочила и сейчас палкой как даст! Пап, дай монетку, дай, дай! – Он выхватил у отца из рук монетку и кинул ее в корзинку.

Я не шевелилась. Влюбленные тоже, только парень втянул голову в плечи, точно боясь и впрямь получить палкой по затылку.

Зато пацан истошно завопил:

– Почему они не двигаются? Я им дал монетку! Папа, скажи им! Она должна стукнуть палкой!

«Полупородный» остановился. «Полупородный» оглянулся. «Полупородный» быстро пошел назад. Отодвинул в сторону возмущенно пискнувшего пацана… и уставился прямо на меня. И по лицу его медленно расплылась жутковатая усмешка.

Я прыгнула вперед, сметая влюбленных с постамента… и со всех сил шарахнула палкой «полупородного» по башке. Рейка повернулась у меня в руке – и гвоздь прочертил по лбу парня тонкую царапину. Он завизжал так, будто я в него этот гвоздь по самую шляпку вогнала! Взмахнул руками, оступился о край дорожки и рухнул на спину, проламывая кусты. Я на четвереньках приземлилась ему на живот. Он судорожно выдохнул:

– Ха-х!

– Ура, заработало! – подпрыгивая, закричал пацан.

– У нас завод с замедлением, – бросила я. – Подождать надо, – вскочила, походя наступив «полупородному» на живот – он захрипел, – спрыгнула на дорожку и рванула прочь из парка живых скульптур.

С грохотом и топотом, едва не снеся увитую виноградом арку, преследователи вывалились следом… и моментально засекли впереди мою заметную даже в темноте белую юбку. И рванули за мной с криками:

– Держи! Лови! Хватай ее!

Прохожие недоуменно оборачивались вслед, но я услышала, как какая-то бабуля из всезнающих злорадно выкрикнула:

– Удирает, воровка!

И тут же какой-то мужик неуверенно шагнул мне наперерез. Я вильнула, огибая его по короткой дуге, но уже следующий оказался решительней и попытался цапнуть меня за плечо.

А эти гады наглые еще и орут:

– Держите! Эх, упустил!

И я поняла, что сейчас при полной поддержке мирных отдыхающих меня поймают, скрутят, а потом…

И вылетела прямо на перегораживающий улицу здоровенный батут.

Истошно визжа и падая, прыгала многочисленная ребятня.

И никакого прохода – лишь запруженная родителями узкая дорожка у самого края набережной.

Сзади преследователи разразились ликующими криками:

– Попалась! Не уйдешь! Эй, куда? Куда побежала?

– Сюрприз! – крикнула я и припустила еще быстрее, на бегу скидывая туфли. И… вверх!

Батут спружинил под ногами, подбрасывая меня в воздух.

– Девушка, а платить? – дико завопила вслед билетерша. – И таким взрослым нельзя!

Но я уже мчалась дальше. Прыжок – вперед и вверх. И-и… Поджать ноги, приземлиться и снова вверх! Вперед, вперед!

Восторженно вопила завалившаяся на батут детвора, орали билетерша и «полупородный» с «качком», я снова взвилась в воздух…

И поняла, что прыгнула с самого края батута! Что инерцией прыжка меня несет через асфальтовую дорожку… прямо в пластиковый бассейн, у кромки которого плавает наполненный воздухом здоровенный прозрачный шар – с радостным пацаненком внутри!

И я лечу прямо на этот шар!

– А-а-а! – Единственное, что я могла сделать, это вытянуть ноги…

Меня швырнуло на шар, истошно закричала женщина, шар упруго прогнулся под пятками… на мгновение я увидела сквозь него перекошенную ужасом физиономию мальчишки, но эластичный материал швырнул меня вверх…

Включились рефлексы, выработанные на занятиях по акробатике. Подброшенная, как катапультой, я взвилась в воздух и… крутанула сальто над водой. Белая юбка заполоскалась в воздухе, как парус… И-и…

– Алле-оп! – Раскинув руки, я приземлилась на противоположной стороне пластикового бассейна. На самом-самом краешке. Пошатнулась, ловя равновесие, удержалась, глянула через плечо.

В ярком свете вечерних фонарей отчетливо были видны барахтающиеся на батуте «качок» и «полупородный». Под их тяжестью рассчитанный на малышей батут прогнулся чуть не до земли… Туго натянутая ткань затрещала… Раздались яростные крики – громче всех орала билетерша.

Я рванула с места – вот только еще одной преследовательницы мне не хватает! Прямо к стоянке плоских, как блины на колесиках, спортивных каров. И запрыгнула на подножку.

– Увези меня отсюда! – хватаясь за плечи сидящего внутри парня в шлеме, крикнула я. – За мной гонятся!

– No problems! – почему-то по-английски откликнулся тот, нажал что-то… и, звучно тарахтя, кар сорвался с места. Сметая помечающие трассу столбики, выскочил на набережную – и понесся вдоль моря. Ветер взвихрил мои волосы, залепляя лицо мне… и моему картингисту!

– Берегись! – завопила я, но было поздно.

Широко расставив ноги, невысокий приземистый мужичок стоял точно посредине набережной и, восхищенно ахая, щелкал фотоаппаратом на все стороны. Вот между этими широко расставленными ногами и въехала узкая морда карта. И подхватила мужика на капот, как куклу на свадебной машине. Живую, дрыгающую конечностями и отчаянно матерящуюся. Картингист ударил по тормозам – его кар завертело на месте. Мужик с воплем завалился внутрь, придавив парня к сиденью. Я соскочила с подножки и бросилась в боковую улицу.

– А номер мобилки оставить? – Отфыркиваясь, как тюлень, парень высунулся из-под барахтающегося сверху мужика. – Я ж тебя вроде как спас! Отличное начало знакомства!

Я аж споткнулась – а ведь он прав, да и парень симпатичный… О боже, совсем с ума сошла, о чем я думаю! Я побежала дальше…

Громко звеня, пестро раскрашенный евпаторийский трамвай приготовился отчалить от остановки… В последнюю секунду я вскочила на подножку. Яркие фонари бульвара мелькали за окном, светясь сквозь переплетение зеленых ветвей загадочным, мерцающим светом. Я опустилась на мягкое сиденье. Ноги невыносимо гудели, ступни жгло, туфли я сбросила у батута, а изодранные чулки от костюма Ассоль свисали клочьями.

– Господи, что же мне теперь делать? – пробормотала я, прижимаясь лбом к прохладному стеклу. Сиденье подо мной мягко качнулось туда-сюда, туда-сюда…

– Девочка! Девочка! – Громкий голос, и кто-то трясет меня за плечо…

– А? Что? – Я резко вскинулась, открыла глаза – яркий электрический свет ударил, как хлыст, заставляя снова зажмуриться. Покачивающаяся надо мной физиономия незнакомой тетки мигнула, исчезла… появилась снова.

– Вставай, девочка! Ты уже в четвертый раз туда-сюда с нами ездишь! Тебе куда надо-то? – требовательно спросила тетка.

Я растерянно огляделась по сторонам: спереди и сзади тянулись ряды пустых сидений. Трамвай стоял.

– А… где мы?

– На вокзале, – неприязненно буркнула тетка. – Платить-то за проезд будешь или как?

Я невольно провела руками по некогда белой юбке… А то я не знаю, что в театральных костюмах карманы не предусмотрены!

– Мне… мне нечем! – прошептала я и почувствовала, как краснею.

– Почему я не удивляюсь? – поднимая глаза к лампам на потолке трамвая, пробормотала тетка. – Вот дура я – пожалела тебя, когда ты отрубилась! Надо было сразу выкинуть! Ну все, накаталась, вали отсюда! Домой иди! – сказала она, подпихивая меня к распахнутым дверям трамвая.

– А… я не дома… я в пансионате живу… – неизвестно зачем сказала я.

– На пансионат так денег хватает, а на проезд – нет! – рявкнула тетка и так пихнула меня в спину, что я чуть не скатилась по ступенькам. – Вот и чеши в свой пансионат! – Дверь с лязгом захлопнулась, и трамвай покатил по рельсам в обратном направлении.

Я стояла и смотрела ему вслед. Из ресторанчика поблизости доносились упоительные запахи, и я тут же вспомнила, что есть нам можно не позже чем за три часа до спектакля, что сегодня представление началось в полдевятого и с тех пор у меня во рту, кроме воды, ничего и не было. Желудок немедленно скрутился в голодном спазме и заорал изнутри: «Есть! Дай! Хочу!» Из вокзальных дверей вывалились два мужика бомжеватого вида. Увидели меня, один свистнул, второй помахал початой бутылкой пива:

– Эй, детка, давай к нам!

Я торопливо нырнула в ближайший переулок и пошла наудачу. Бугристый асфальт больно царапал босые ноги – я то пыталась идти на цыпочках, то на пятках, но невидимый в темноте осколок разбитой бутылки все равно царапнул ногу. Я провела ладонью по ступне – на пальцах осталась кровь. Теперь я еще и хромала. Ну и что мне делать? Босая. Одета в насквозь мокрый от пота, запачканный и кое-где порванный сценический костюм (ох, мне Душка-Череп за него устроит!). Голодная такая, что от боли в животе пополам складываюсь. А денег ни копейки. Я вошла в темную парковую аллею и устало плюхнулась на скамейку… но тут же вскочила и рванула бегом – из-за деревьев появились личности очень неприятного вида и направились явно ко мне. Конечно, не мои недавние преследователи, но слышать, как они кричат и свистят мне вслед, было также страшно. Хоть не погнались, и то хорошо!

Я снова захромала: нога болела все сильнее. Но теперь я хотя бы знала, где нахожусь. С одной стороны старый город – и кафе Эннановых родителей. Не-ет, туда точно нельзя! Там у Эннана «добрый» дедушка! С другой стороны хорошо знакомая набережная. Если пойти по ней, можно добраться до пансионата…

А почему бы, собственно, и не пойти? Я посмотрела на громадные часы на каком-то здании. Ого, скоро полночь! Вряд ли «полупородный» с приятелями до сих пор бегают по набережной. А уж в пансионате я точно буду в безопасности: там все наши – Душка, Боренька, Микулишна, даже Лешка. Даже Витка! В конце концов, там девушка на ресепшн, горничные и пара охранников! Уж там меня точно не станут хватать. И я заковыляла в сторону пансионата.

Тяжело дыша, как после тысячекилометрового марафона, я повисла на решетке ворот. Дворик пансионата являл собой безмятежное спокойствие – по-ночному остро пахла магнолия, мирно стрекотали цикады. Я толкнула калитку – с громким скрипом та открылась. Я замерла, настороженно прислушиваясь и озираясь по сторонам. Но ничто не шелохнулось. Свет не горел не только в окнах комнат, но даже на первом этаже. Только смутно мерцала слабая лампочка над стойкой администраторши. И не ждет меня никто, и ругать не собирается…

Через холл в любом случае не пойду – окно, оно надежнее. И привычнее. Я заковыляла вокруг здания и, цепляясь за обвивающий стену виноград, полезла в наше с Виткой окно. Раненая нога болела. Со стоном я навалилась животом на подоконник и наконец заползла внутрь.

Вот Витка, зараза, дрыхнет и не слышит, как я тут мучаюсь! Я поднялась и, приволакивая ногу, заковыляла к соседней кровати, где смутно виднелись очертания спящей. Пусть хоть ступню забинтовать поможет!

Под ногу мне что-то подвернулось, вызвав новый всплеск боли… Чертыхаясь, я нагнулась… и подняла с пола туфельку. Изящную сценическую туфельку темного шелка. На каблучке. С бантиком. Одну из тех туфель, что я сбросила возле батута!

Мгновение я тупо пялилась на нее… а потом отшвырнула туфлю и кинулась обратно к окну.

Одеяло на соседней кровати взметнулось, будто подброшенное взрывом, хищная тень восстала в лунном свете, цепкие пальцы ухватили меня за плечи, раздался злорадный смех… перед глазами у меня сверкнуло, в голове бабахнул гром, и я провалилась в темноту.

Глава 13

Вечеринка у бассейна с автоматами

Яркий свет сочился сквозь склеившиеся ресницы. Рядом промелькнула смутная тень… и в боку вдруг вспыхнула резкая боль! От удара меня перевернуло на спину… и поток ледяной, пахнущей хлоркой воды хлынул мне в лицо.

– А-а-ах! – Вода запечатала нос и горло… Хлопая мокрыми ресницами, я открыла глаза.

– Нравится? – поинтересовался нависший надо мной «полупородный», тыча пальцем в ссадину на лбу. – Ничего, теперь моя очередь тебе личико изукрасить! – раздался щелчок, и холодное лезвие ножа прижалось к моей щеке. – Узнаешь мой ножичек-то? Вижу, узнаешь… Жалко, я его еще в автобусе тебе в живот не воткнул! Тебе станет жалко, – уточнил он. – Потому как что я теперь с тобой этим ножичком сделаю… – Он зажмурился в предвкушении.

– Не трогай ее! – закричали сразу несколько голосов. Кажется, Душка. И кажется, Микулишна. И… вроде как Эннан? Разобраться не было никакой возможности: «полупородный» замахнулся снова, и тупой носок его не по-курортному тяжелых ботинок врезался мне в бок. Я не закричала. Чтоб кричать, воздух нужен, а весь воздух из меня выбило. Сквозь застилающие глаза слезы я только видела, как «полупородный» снова отводит ногу назад, как его лаково отблескивающий ботинок движется ко мне…

– Прекратить! – звоном медного колокола перекрыв грохочущие у меня в ушах барабаны, раздался приказ…

…Занесенная для удара нога остановилась, не дотянувшись до меня пару сантиметров. Разочарованно повисела в воздухе… «Полупородный» выругался и ткнул меня носком ботинка – без замаха, как отбрасывают валяющуюся на дороге тряпку. Потом круто повернулся на каблуках и отошел в сторону.

– Вставай, хватит валяться! – снова прозвучал голос у меня над головой.

Я села. От боли перед глазами полыхнуло огненно-красным. Потом жар с шипением отполз назад, как отползает с пляжа штормовая волна, и я смогла осмотреться.

Кафель, кафель, кафель, металлическая лестница – вода. Неестественно голубая, как в гламурных журналах. Надо же, я еще переживала, что мы не успеваем в бассейн сходить. Пожалуйста, бассейн – что хотела, то и получила.

Так можно вообще отучиться хотеть.

Я медленно повернула голову – в затылке тупо запульсировало. Душка, Микулишна, Тося и Боренька стояли, плотно вжавшись лопатками в кафельную стену. Рядом притулились Лешка и Витка, и крепко держала обоих за руки, словно боялась упасть, Катька в пижамке. Девчонка тихонько всхлипывала, иногда начиная монотонно икать. Не обращая внимания на боль, я отчаянно завертела головой – остальные мелкие где? Неужели…

– Их в комнатах заперли, – громко сказала Микулишна. – Они даже не поняли ничего…

Стоящий рядом охранник шагнул вперед и ткнул Микулишну прикладом автомата в живот. Наша хореограф коротко всхлипнула и повисла на плече у Тоси.

– Как вы обращаетесь с женщиной! – завопила Душка… и тут же осеклась. Охранник на нее посмотрел. И на лице у него было четко написано обещание – показать «как». Если на Микулишне она рассмотреть не успела.

«Один из тех «арабских террористов», что гонялись за мной по набережной, – сообразила я. – Только теперь у него есть автомат. Так что с образом все в полном порядке».

Компания террористов расположилась с комфортом – белые пластиковые стульчики, столик с напитками… «Качок» радостно улыбнулся мне и даже ручкой помахал, будто я была его девушкой и он меня приглашал в бассейн. Тощий «незаметный» сейчас был очень даже заметным – сидел, развалившись в кресле и смачно прихлебывая разноцветный коктейль. В общем, выглядел как человек, вкушающий законный отдых после тяжелой работы. Имидж счастливого отдыхающего нарушал покоящийся на коленях автомат.

А рядом… Прямой, будто палку проглотил, восседал Эннанов дедушка. И… Надо же, действительно Эннан… В креслице посиживает, пока я тут по кафельному полу валяюсь! Даже вон коктейль рядом на столике… Блондин, с которым мы гуляли по городу, ели пахлаву и который даже подсаживал меня в окно, чтоб Душка не засекла… на самом деле связан с террористами!

Хм… Ну, тогда связь очень странная… Например, вот этого сине-зеленого фингала под глазом у Эннана вчера точно не было! И автомат «незаметного» – дуло явно смотрит в сторону моего блондина, а палец недвусмысленно лежит на спусковом крючке. Да и вид у Эннана вовсе не радостный…

Точно поняв, о чем я думаю, парень неловко улыбнулся мне разбитыми губами.

– Похоже, дедуля, внучок ваш не хочет, чтоб в Крыму не осталось, как вы говорите, «чужих развратных девок», – отпуская соломинку коктейля, засмеялся «незаметный». – Сдается, эти самые девки ему очень даже симпатичны!

Дедушка повернулся к Эннану и приказным, лающим тоном бросил несколько слов по-татарски. Эннан даже глаз в ответ не скосил, точно дедули и не было. Он, не отрываясь, глядел на меня таким взглядом… на таком взгляде смело можно строить прочные и долгосрочные отношения. Только когда рядом ошиваются мужики с автоматами, думать о долгосрочных отношениях глупо.

– Я еще раз повторяю – немедленно отпустите моего внука! – Голос Эннанова дедушки звучал повелительно и непреклонно… и от того вдвойне глупо – ведь никто и не собирался его слушать.

– Да хоть ты сто раз повтори – а никуда твой внучок не пойдет, – лениво откликнулся «незаметный». И наставительно добавил: – Ты, дед, если лезешь в большую политику, так нечего позволять шустрым внукам себя выслеживать. Хорошо хоть мои ребята его срисовали…

– Еще и сопротивляться пытался, чемпион хренов! – прогудел «качок», невольно ощупывая челюсть, и поглядел на Эннана укоризненно. Видно, считал, что тому должно быть стыдно!

Эннан и впрямь выглядел смущенным – только смотрел он опять на меня. Я тяжело вздохнула: все понятно. Крымский чемпион выполнил свое обещание разобраться с дедушкой. Проследил его до логова террористов… если б еще и не попался, было б совсем хорошо!

– Тогда я немедленно ухожу! – Эннанов дед вскочил.

– Иди, – равнодушно согласился «незаметный». – Твоя работа только завтра начнется, – и с усмешкой добавил: – Выполнишь, получишь внука обратно. Может, даже целиком… – И он негромко засмеялся, разглядывая кипящего яростью старика.

Эннанов дедушка еще помедлил и плюхнулся обратно в пластиковое кресло с такой силой, что то качнулось на задних ножках, едва не заставив старика кувыркнуться через голову. Дедок выровнялся и с бешенством уставился на меня.

Как будто я его внука в заложники взяла!

– Все будет зависеть от вашего поведения! – с явным удовольствием продолжал разглагольствовать «незаметный». – Вот, например, эти… – дуло его автомата дернулось, указывая на Душку и остальных взрослых, – вели бы себя прилично, сейчас бы тоже спокойно дрыхли!

– И чем же мы вам не угодили? – Душка старалась говорить иронично, но голос ее дрожал и срывался на всхлип.

– Чем? – раздался дикий рев, и из-за спины у меня словно торпеда вылетела – огромная, пышущая жаром и гневом. Человек-торпеда подскочил к Душке и, обеими руками ухватив ее за плечи, принялся бешено трясти, так что голова режиссерши моталась из стороны в сторону. – Говори, мразь, где деньги? Мы всю гостиницу обыскали, номера осмотрели – здесь их нет! Куда вы дели мои деньги?

– К-какие деньги, К-константин Дмитриевич? – судорожно сглатывая, пробормотала Душка.

Да-да, наш дорогой спонсор. Вадим из «Белого гуся» меня предупреждал. Да я и сама догадывалась… Но надеялась, что в пансионате, где полно народа – охранники, горничные, администраторы, – он никого не посмеет тронуть.

– Скажите, пожалуйста, Константин Дмитриевич… – вежливо поинтересовалась я. – А вот людей, которые тут работают… Их совсем не смущает, что вы по пансионату с автоматами бегаете, режиссера нашего трясете, как грушу… А если мы кричать начнем?

Константин Дмитриевич на мгновение остановился, коротко глянул на меня через плечо и жестко усмехнулся.

– Не надейся, – бросил он мне. – Я всем дал отгул – на сегодня и завтра. Это мой пансионат. Так что можете кричать… Ох как же ты у меня будешь кричать! – почти с наслаждением выдохнул он, сгребая ворот Душкиной рубашки в кулак. – Легкие наружу выплюнешь – если сейчас же не скажешь… Где. Мои. Триста. Тысяч. Евро? – в такт словам колотя Душкой об кафельную стенку, проорал спонсор ей в лицо.

– Какие еще триста… – отчаянно пытаясь отвернуться от летящей в нее слюны, простонала Душка. – Вы мне три… Три тысячи дали! На автобус, на новые костюмы… Откуда я вам еще двести девяносто семь возьму? Да вообще! – Душка вдруг возмутилась. – На что могут пойти такие деньги?

– На организацию массовых беспорядков и национально-религиозной резни, – держась рукой за отбитый бок, выдохнула я.

– Умная девочка, – похвалил «незаметный». – Наблюдательная.

Комплимент звучал сомнительно. Приговором он звучал.

– Чего там наблюдательная, – буркнула я, обхватывая себя руками за плечи. Впервые за эти дни в Крыму мне было холодно – убийственно, невыносимо холодно. До боли во внутренностях. – Один и тот же придурок то на русских за татар, то на татар за русских наезжает! – Я ткнула пальцем в «полупородного».

– Я тебе покажу придурка! – ласково пообещал тот, усаживаясь в кресло и забирая стоящий рядом с Эннаном коктейль.

– Спасибо, насмотрелась, – вежливо отказалась я. – Что, двух разных нанять не могли? За двести девяносто семь тысяч евро?

– Толпа исполнителей еще опаснее, – доверительно пояснил мне «незаметный». – А мы с ребятами… – он кивнул на «качка» и «полупородного», – профессионалы! Где мы только не работали! – Он ностальгически закатил глаза и принялся загибать пальцы. – Кавказ, Грузия, Россия…

– Хороша работа – натравливать людей друг на друга! – вдруг возмущенно прогудела Микулишна.

– Мы говорим – но никого не заставляем нас слушать, – пожал плечами «незаметный». – Вон вчера демонстрацию организовали сплошь из добровольцев! Поверьте мне, уважаемые взрослые дамы и дорогие маленькие дети, злобиться друг на друга по любому поводу и искать виноватых – это то, что все люди, вне зависимости от национальности, любят… даже больше жизни! – Он ухмыльнулся.

– Это только ваши русские во всех своих бедах обвиняют татар! – гортанно выкрикнул Эннанов дедушка. – Говорят, татары бы в двенадцатом веке не пришли – все б русские сейчас были богачи, не были пьяницы и даже матом не ругались, матом ругаться их тоже татары научили! – горько скривился он. – А мы, татары, ни на кого свои беды не сваливаем! Мы точно знаем, что во всем чужаки виноваты! Вот избавим от них Крым – и заживем! – мечтательно протянул старик. – Ты, внук мой, это увидишь!

– Во-во! – удовлетворенно кивнул «незаметный». – Об этом я и говорю! Если бы люди сами не мечтали вцепиться друг другу в глотки, мы с парнями могли бы лопнуть от крика – на нас никто и внимания бы не обратил. А так…

– Ух, завтра начнется! – филином ухнул «полупородный» и предвкушающе потер ладони. – Туристы на вокзал кинутся, когда местные тут друг другу в глотки вцепятся! Штурмом вагоны брать будут! – И он загоготал, стряхивая проступившие от смеха слезы.

– Что вы собираетесь сделать? – привычно прижимая ручки к груди, пролепетала Тося.

– Не твое дело! – рявкнул на нее спонсор.

– Ну почему ж не ее… – успокоил «незаметный». – Им всем предстоит принять… хм… непосредственное участие, – и очень просто и буднично пояснил: – Короля с принцами убьем, и все! Братику королевскому неудобно на трон лезть при живом короле и двух наследниках. И дома их мочить неловко: заподозрить могут, Мга – королевство маленькое, все всех знают. Другое дело – уехало королевское семейство в дальнюю даль, там и погибло во время беспорядков. Какая жалость… А ведь брат его предупреждал – не дело цивилизованному черному человеку ездить к белым дикарям на их Черное море! Не выпендривался бы король, отдыхал, как все, на озере Чад, – живыми бы остались и он, и сыновья…

Сбылась моя мечта – я попала в кино! Прямо внутрь фильма. Только в кино злодей берет героев в заложники и вместо того, чтоб сразу прикончить, тянет экранное время, выкладывая свои злодейские планы во всех подробностях. Как раз до прибытия подмоги. Как будто он с этой подмогой в сговоре. Только в отличие от американских боевиков… кажется… нас действительно убьют… Иначе зачем бы нас сюда притащили?

– …Ну а что было раньше, что позже: беспорядки начались и короля убили – или короля убили, а потом беспорядки начались… Кто там потом уже разберется? – продолжал «незаметный».

– Дедушка! – завопил Эннан. – Ты во что влез? Они же собираются убить мусульманина! Нашего единоверца!

– Мне, конечно, очень жаль этого наверняка достойного человека, – скорбно опустив голову, объявил дедушка. – Но он же не татарин, что ему в Крыму делать? К тому же наверняка в рай попадет, ведь его смерть всколыхнет всех мусульман Крыма! – Дедушка взмахнул сухоньким кулачком, словно уже стоял на трибуне, призывая не спустить и отомстить. – Мы объединимся и выкинем чужаков с нашей земли!

– Каких чужаков, дедушка? Какие в наше время чужаки? – взвыл Эннан. – Соседи наши? Подружки Айши? Федька? Мы с ним с детства… «Помните благодеяние Всевышнего: когда вы были врагами между собой, Он сдружил сердца ваши, и вы, по благости его, сделались братьями».

– Как ты смеешь возражать старшему? Что за глупые слова ты бормочешь? – рявкнул на него дед.

– Это Коран, дедушка, – устало бросил Эннан. – Ты и правда старый – вот тебя в детстве и учили уставу пионерской организации! А меня – Корану! И там нигде не сказано, что надо убивать своих друзей! А пророк Мухаммед постарше тебя будет, дедушка!

А неплохо выкрутился, невольно кивнула я. Если воспитание не позволяет возражать старшим, то можно найти кого-то еще старше – пророка Мухаммеда, например. И пусть он возражает!

«Незаметный» тяжко вздохнул, отложил автомат, поднялся с кресла… с невероятной, почти неуловимой глазом скоростью его рука метнулась к Эннану – и жесткая, как доска, ладонь ударила парню под ребра. Эннан согнулся пополам и вывалился из кресла. Глаза его безумно выпучились, рот судорожно распахнулся…

– Внук! – завопил дедушка, кидаясь к свернувшемуся, как зародыш в утробе, мальчишке.

– Сидеть! – гаркнул «незаметный». «Качок» ухватил старика за плечо и швырнул его обратно в кресло.

– Ничего твоему чемпиону не сделается, – презрительно скривился «незаметный», глядя на корчащегося у его ног Эннана. – Помолчит немножко, а то развел тут агитацию с привлечением пророков древности!

Над бассейном повисло молчание.

– Ну, ясно: одних наняли короля прибрать, другой по собственной инициативе от соседей хочет избавиться, – вдруг выпалила Витка. И не обращая внимания на дергающую ее за футболку Тосю, нахально поинтересовалась: – А вы здесь каким боком, Константин Дмитриевич? Чем вам король в своем Мга мешает?

– В своем Мга – ничем, – усмехнулся спонсор. – Он мешает мне здесь – с его отелями и сервисом по международным стандартам. И ценами, которые пониже наших. Я не собираюсь разоряться из-за какого-то черножопого!

– Поэтому он использует другого черножопого, его братца, чтоб избавиться от конкурента, – засмеялся «незаметный» и поглядел на спонсора с одобрением. Как взрослый на талантливого малыша.

Вадим, помощник Саляма, был прав – и одновременно ошибался. Тут сплелось все сразу: внутренние дела королевства Мга, разборки между королем и здешним бизнесом и даже Эннанов дедушка, пылкий и искренний в своем желании выгнать из Крыма всех не-татар!

– Константин Дмитриевич вообще умный мужик. Вот и насчет вас придумал, – продолжал нахваливать спонсора «незаметный». – Как бы мы без вашей режиссерши оружие сюда протащили после того, как первый грузовик перехватили интерполовцы? Но мы в Татьяну Григорьевну верили – и она не подвела! – торжественно провозгласил он. – Проволокла весь арсенал мимо блокпоста без досмотра! Но согласитесь, госпожа режиссер… – он выразительно поглядел на Душку, – …триста тысяч евро за такую услугу – все-таки многовато. Чемоданчик бы вернуть надо.

– Какой чемоданчик? Какие деньги? – дернулась режиссерша. Но как-то неуверенно. Неубедительно. – Почему вы… почему вы смотрите на меня? – завизжала она.

Потому что и Микулишна, и Душка, и Боренька и впрямь на нее смотрели. Я была уверена: они вспоминают аварию автобуса… и как Душка рылась в разгромленном салоне. Вроде бы диск искала. Для идиотской репетиции на песке!

– Да они сами… – обвиняющим тоном воскликнула Душка. – Не просто террористы, а еще и… грабители! Да! – героически выпятив всю имеющуюся грудь, Душка шагнула вперед, напоролась на автомат, но не смутилась, а ткнула в спонсора худым окольцованным пальцем. – Вы взломали кладовку! И перевернули наши ящики!

– Хватит строить из себя идиотку! – заорал спонсор. – Где мои деньги? – Он быстро сунул руку под пиджак, и маленький плоский пистолет уперся дулом Душке в подбородок. – Говори быстро, а то пристрелю!

– Вот тогда-то она вам все расскажет, во всех подробностях! – хмыкнула Витка.

Спонсор оскалился… и ослабил напор. На морщинистой шее Душки остался четкий красный отпечаток. Режиссерша судорожно перевела дыхание.

– Почему вы, собственно, обвиняете меня? – выпалила она. – Я понятия не имею…

– А кого? – снова пришел в ярость спонсор. – Кто мне ключ от кладовки не давал?

– Я вам ключ не давала? – завопила Душка, тыча себя пальцем в грудь, точно хотела пробурить дыру. – Правильно! Я его никому не даю! Ни-ко-гда!

– Правильно? – Спонсор не выдержал и снова прижал пистолет к ее голове. – Думала, я так и не обнаружу, что мой чемоданчик исчез?

– Вообще-то это не ваш чемоданчик, – сообщил «незаметный». – А королевского братца. А если еще точнее, это уже наш чемоданчик. Если вы завтра с нами не рассчитаетесь, сумма увеличится вдвое.

Спонсор только крякнул и ткнул дулом так, что у Душки мотнулась голова.

– Но зачем же сразу подозревать меня? Может, он во время аварии вывалился… – дробно постукивая зубами, пробормотала она.

Спонсор расхохотался.

– Ну конечно! Авария! Очень удобно! Все уцелело, а три сотни тысяч евро испарились!

– У меня чемодан тоже пострадал! – возмутилась я.

– А у меня косметичка пропала! – выпалила Витка. – И вообще, вы что, дикий, бабки в чемоданах таскать, как в старом кино? Не могли через банк перевести?

– Когда все внимание Интерпола на денежные переводы в Крым? Сидят на банковских каналах, как клещи! – огрызнулся спонсор. – И почему я должен вам отчитываться? Мои деньги, быстро! – Курок под его пальцем угрожающе щелкнул.

– Это не я! Я не знаю… – только и смогла пролепетать Душка. По ее щекам, промывая дорожки в слое пудры, побежали быстрые безнадежные слезы.

– Мне плевать кто, я вас всех убью, если вы не вернете мои деньги! – выпалил спонсор. Лицо его побелело, кожа натянулась так, что сквозь нее проступили зубы, как у зомби…

– Вы нас по-любому всех убьете, – на фоне воплей спонсора рассудительный голос Витки был как ведро холодной воды на голову. – Так какая нам разница – вернуться к вам ваши бабки или нет?

– А вот это вы напрасно, милая девушка! – кажется, даже с возмущением протянул «незаметный». – Мы профессионалы – что ж вы из нас каких-то монстров делаете? Вы обратите внимание, мы ведь даже сейчас сама любезность! Зря кривитесь, девушка! – увидев, как перекосилась Виткина физиономия, запротестовал он. – Вы у нас неслабые деньги попятили, а мы что? Ну, ворье прихватили – наверняка кто-то из них чемоданчик тиснул… – Он кивнул на наших взрослых.

– Ничего мы не брали! – дружно запротестовали те, но «незаметный» будто не слышал.

– Ну, тебя с подружкой забрали – так она вечно оказывается, где не надо, а ты ей помогаешь! Пацан тоже наверняка в деле… – Он кивнул на Лешку.

– Я ничего не знаю! – взвился тот, и его тоже благополучно проигнорировали.

– Ну а мелкой нечего было шляться в пижаме по коридору, когда взрослые улаживают свои дела! – «незаметный» ткнул пальцем в Катьку.

– Я попить… – жалобно пробормотала девчонка. – У Виты с Юлей в комнате минералка…

– Пить – не писать, могла бы и потерпеть! – буркнула в ответ Витка.

– Вот именно! – согласился «незаметный». – Остальные твои приятели спят себе, отдыхают! Мы даже вас отпустим – да-да! – успокаивающе покивал он. – Посидите, конечно, под замком недельку, пока мы не уберемся отсюда, а потом идите себе на все четыре стороны…

– И почему я чувствую себя великим режиссером Станиславским? – сквозь зубы процедила Витка. – В смысле так и хочется заорать: «Не верю!» – и вправду заорала она. – Никуда вы нас не отпустите – мы вас видели…

«Незаметный» засмеялся:

– Американских боевиков насмотрелась? Нас полиция семи стран ищет: какая нам разница, видел нас еще десяток свидетелей или нет? Мы послезавтра уже будем за тысячи километров отсюда! Так что не дергайтесь, крошки, – сделаете, что от вас требуется, и свободны!

– И что от нас требуется? – глухо спросила я.

– А ничего особенного! – заверил «незаметный». – Как обычно, отыграете спектакль перед королевской семьей – вот и все!

– Вы собираетесь убить их во время спектакля, – выдохнула я.

– А тебе что за дело? – ласково поинтересовался «незаметный». – Тебе что дороже: своя жизнь и приятелей твоих или неизвестный король с его пащенками черномазыми? Так что давайте без глупостей: переоденетесь, загримируетесь – и на сцену!

– Вы… Вы нас отпустите? – запинаясь, спросила Душка.

– Мадам, вы денежки сперли, так теперь держите нас за полных идиотов? – поинтересовался «незаметный». – Под охраной отыграете… – Он похлопал ладонью по прикладу автомата.

Из горла Витки вырвался хриплый смешок:

– А еще говорят, что отпустят! Когда наши мелкие увидят мужиков с автоматами, думаете, они ничего не поймут?

– А мы им скажем… – вдруг раздался прерывистый, испуганный голос Тоси. – Скажем, что… мы участвуем в тренировках спецназа! Что… нас наняли изображать заложников! Вроде ролевой игры! Дети поверят! Честное слово, господа бандиты! Ой! Я не то хотела сказать… Уважаемые террористы! – Она привычным жестом прижала руки к груди. – Не трогайте малышей… Пожалуйста!

– О, что желание еще чуток пожить с людьми делает – как быстро соображать начала! – одобрил Тосю «незаметный». – Чувствую, договоримся!

– Гхм-гхм, – гулко откашлялся спонсор.

– А, ну да! – хлопнул себя по лбу «незаметный». – Договоримся, если вы денежки вернете! Честное слово, вора убивать не будем! – дурашливо пообещал он.

«Качок» гулко хохотнул и многозначительно ахнул пудовым кулаком в ладонь…

– Да ла-адно! – протянул «незаметный». – Даже бить не будем! Некогда на мелкие удовольствия отвлекаться… – Он поглядел на часы. – Пора дело делать! Ну так… – Он обшарил вопросительным взглядом сперва Душку, потом Микулишну, потом Бореньку, мельком глянул на Тосю. Никто не шевелился.

– Та-ак… – недобро протянул «незаметный», и глаза его сощурились, словно он смотрел в перекрестье прицела. – Похоже, мы друг друга не поняли. Ну что ж… Попробую объяснить доступнее…

Он опять внимательно посмотрел на Душку, пожал плечами и перевел взгляд на Лешку. Оглядел Витку, потом меня – в глазах у него было задумчивое равнодушие. Как у хозяйки, выбирающей на рынке кусок мяса. Наконец, кивнул сам себе… и шагнул вперед. Ухватил Катьку за ворот пижамки, рывком поднял на ноги и, как щенка за шкирку, швырнул девчонку в руки «полупородному».

– За непонятливость взрослых всегда приходится расплачиваться детям, – холодно пояснил он и скомандовал: – Покажи им!

– Да ну? Можно? – восхитился «полупородный». – Вот спасибо, босс! Вот это подарок так подарок! – Он подтянул Катьку к себе и заглядывая онемевшей от ужаса девчонке в глаза, прошептал: – А помнишь, как ты меня кусала?

– Сволочь, не трогай ребенка! – заорала Микулишна и кинулась прямо на автоматы. Новый удар приклада швырнул ее к стене.

«Полупородный» рванул на Катьке пижамку. Мелкие прозрачные пуговички стрельнули во все стороны, ткань с треском разорвалась, и разодранные лохмотья упали на пол, открывая еще бледное, незагорелое пухленькое тельце пятилетней девочки.

– Дедушка, останови их! – с трудом приподнимаясь на локтях, прохрипел Эннан.

– Гы! – оборачиваясь через плечо, хихикнул «полупородный» и вытащил из кармана свой любимый ножик. Катька не кричала – она только молча и отчаянно извивалась в руках «полупородного», отталкивая его маленькими слабыми ладошками…

Закричала я. Я знала, что должна сказать, должна сделать, должна… что-то… Но ни мыслей, ни чувств, ни слов не осталось, а только крик, крик, крик, дикий визг, рвущийся из самого нутра, яростно мечущийся между гулкими стенами бассейна. Истошный визг, заглушающий даже верещание телефонного звонка.

«Полупородный» замер: приоткрыв рот, он недоуменно смотрел на меня, и кончик его ножа покачивался в сантиметре от Катькиного лица.

Некоторое время мы орали вместе – я и телефон, упорно стараясь перекричать друг друга…

– А ну, заткнись! – гаркнул спонсор и съездил мне ладонью по лицу. И я замолчала.

Телефон – нет. Он звонил, звонил и звонил… И звонил, и звонил. Замолк. И зазвонил снова.

– Да ответьте уже, наконец! – окрысился на своих подельников спонсор.

– Не у нас, – переглянувшись с качком, покачал головой «полупородный».

– У нее, – впервые заговорил один из боевиков-охранников и едва заметно шевельнул дулом автомата, указывая на Витку.

– Это не мой! – немедленно отреклась Витка. – Это Юлькин! Она его мне еще перед спектаклем оставила!

– Обыскать не догадались?! – бешено рыкнул на охранников спонсор. – А если бы она кому позвонила?

– Да чего мы-то… Она так орала, когда ее обыскивали… В морду когтями лезла, а бить вы не велели… – пробормотал осознающий свою провинность охранник.

– Напрасно не велел, – спонсор подскочил к Витке и выхватил из кармана ее шорт… действительно мою мобилку.

– Ну и кто такой Вадим? – глянув в окошко заходящегося звоном телефона, спросил спонсор.

Я посмотрела на него… на вцепившегося в Катьку «полупородного»…

– Он… Он милиционер! – выпалила я. – Я ему все рассказала! И про вот этого! – Я ткнула пальцем в «полупородного». – И про этого! – указала на «незаметного». – И про ваши встречи с дедулей тоже! И фотографии отослала – я вас на телефон щелкнуть успела!

– Да что ты говоришь?! – ехидно протянул спонсор. – А вот сейчас проверим! – И он нажал кнопку ответа. – Алло! Кто говорит?

– Здрасьти! – откликнулся знакомый мальчишеский голос – в гулкой тишине бассейна его было отлично слышно. – Меня Вадькой зовут! А Юлю можно?

– Нельзя! – рявкнул спонсор. – Во-первых, приличные мальчики не звонят девочкам в четыре часа утра…

– Извините! – пролепетал в ответ приличный мальчик Вадим. – Просто… Я думал, она обрадуется… Если я позвоню…

– Не обрадуется! – оборвал его спонсор. – Она… ушла в ночной клуб! С другим парнем! И не звони сюда больше! – И он вдавил кнопку отбоя. – Милиционер, значит? – Он иронически поглядел на меня и быстро защелкал клавишами моего телефона. – Нет тут никаких фотографий! – успокаивающе кивнул он «незаметному».

– Я их уже стерла! – вякнула я, но спонсор только ехидно осклабился… и швырнул мой телефон в бассейн. Глухо булькнуло – сквозь прозрачную толщу воды отлично было видно, как, выпуская над собой цепочку мелких пузырьков, аппарат идет ко дну.

Мама подарила мне его на день рождения. Несмотря на все неприятности. Несмотря на долги. Она знала, как я хочу такой телефон…

– Можешь продолжать! – махнул спонсор «полупородному». Тот злобно ощерился…

– Бах! Бах! Бах! – наверху над ведущей вниз к бассейну лестницей кто-то колошматил в дверь.

– Тихо все! Это еще кто? – замирая на месте, прошипел спонсор.

И немедленно получил ответ:

– Константин Дмитриевич! – взывал приглушенный дверью голос. – Это я! Из мэрии! Ау-у! Отзовитесь, я знаю, что вы там! Я ваш телефон слышал! И голоса! Константин Дмитриевич! Вылезайте, не время сейчас в бассейне прохлаждаться! – Дверь снова загрохотала.

– Прогони его! Или убей! – «Незаметный» перехватил покрепче свой автомат. Кивнул «полупородному» – мгновенным движением тот прижал сверкающее лезвие к Катькиной шее. – Чтоб ни единого звука! А не то… – «Незаметный» выразительно чиркнул большим пальцем по горлу.

Заведя руку с пистолетом за спину, спонсор начал подниматься по лестнице. Вот он исчез – в поле зрения остались только топчущиеся на верхней ступеньке ботинки. Щелкнул замок…

– Ну вы даете! Что вы там делаете, в этом бассейне? Одетый? – донесся сверху удивленный голос чиновника из мэрии.

– Ремонт, – буркнул спонсор. – Трубу прорвало.

– Сами чините? Один? – еще больше удивился чиновник. – Я вас уже минут десять по всей гостинице ищу! Я уже думал своих омоновцев на розыск отправлять!

– К-каких омоновцев?

– Я у ваших ворот автобус с ОМОНом оставил! – пояснил чиновник. – И еще один – с ментами! Они завтра во время праздника будут величеству с высочествами безопасность обеспечивать! Наверняка уже нервничают, куда я подевался… Так где ваши актеры?

– Э-э… – промямлил спонсор. – Они того… спят, наверное…

– Им с раннего утра на сцену! Надо быть в полной боевой готовности: никто не знает, когда величества-высочества соблаговолят спектакль смотреть! Короче, чтоб с рассветом в костюмах, в гриме сидели и ждали нас! Все до единого человечка! У меня тут список… – наверху зашелестели бумажки. – Королевская служба безопасности сверять будет, а вы, Константин Дмитриевич, не представляете, какие они дотошные! – высокомерным тоном знатока сообщил чиновник.

– Список с фотографиями? – потерянно переспросил спонсор, видно заглянув в бумаги.

– А вы как думали! Говорю же – дотошные! – с гордостью, словно сам воспитал королевскую службу безопасности, объявил чиновник. – Всех допущенных к королю проверяют и перепроверяют!

– Мы еще собирались цветы от народов Крыма подарить, помните? – вдруг тревожно спросил спонсор. – Пропустят с цветами-то?

– Да… помню-помню, отличную вы выдвинули идею… Цветы от народов Крыма… Есть, все отмечено, не волнуйтесь! Главное, чтоб все было четко и вовремя!

– Сделаем лучше не бывает! – заверил его спонсор, и дверь снова хлопнула.

Затопотали шаги, и спонсор сбежал по лестнице – встрепанный, запыхавшийся, словно они с чиновником не разговаривали, а дрались.

– Королевская служба безопасности… Список… Ладно… – пробормотал он, вытирая ладонью крупные капли пота со лба. – Нам пока еще нужны эти дети… И взрослые тоже… В целости и сохранности! – в голосе его звучало явное сожаление. – А триста тысяч я вам найду! – успокаивающе сказал он «незаметному», хотя сожаления теперь слышалось еще больше. – В конце концов не такие уж большие деньги… – явно стараясь себя утешить, добавил спонсор.

– Значит, Катьку вы хотели пытать за совсем небольшие деньги? – спросила Витка, и голос ее дрожал от беспомощной, бессильной и бесполезной, а оттого абсолютно запредельной ярости.

«Ой, ду-ура! – чуть не взвыла я. – Совсем свихнулась от злости – зачем напоминает!»

– А мы еще вполне можем вернуться к этому вопросу, – очень спокойно, а оттого еще более страшно пообещал «незаметный» и коротко кивнул своему явно разочарованному подельнику.

Тот гневно рявкнул и отшвырнул Катьку прочь, так что девчонка отлетела к стене. И вдруг… Катька вскочила. То ли она вовсе перестала соображать от пережитого ужаса, то ли, наоборот, соображала лучше нас всех… Она побежала. Вильнула, огибая заступившего ей дорогу «качка», балансируя на скользком кафеле, пронеслась по самому краешку бассейна и со всех ног рванула к лестнице.

– А ну стой, психованная! – гаркнул «незаметный» и… поднял автомат.

Черное дуло глядело Катьке в спину…

– Не надо! – закричала я… Но…

– Тра-та-та! – Дуло окрасилось огненными искрами и…

Эннан, так и затихарившийся на полу у ног «незаметного», вдруг по-змеиному выгнулся… и ударил подошвой террористу в коленку. «Незаметный» взвыл от дикой боли, пошатнулся… второй удар заставил его рухнуть на кафель. Эннан навалился сверху, заламывая руку с автоматом в болевой захват. «Незаметный» взвыл, автомат вывалился из судорожно разжавшихся пальцев и заскользил по мокрому кафелю…

– Беги, девочка, беги! – заорал Эннан. Сцепившись с «незаметным», они покатились по полу.

К ним бросились сразу двое – «качок» и Эннанов дедушка.

Катька вихрем взлетела по лестнице… Спонсор вскинул пистолет, и пуля со звоном ударила в металлическую ступеньку у ее ног… От Катькиного визга заложило уши, девчонка словно взвилась над ступеньками, мгновенно пропав из виду. И тут же от двери раздался грохот…

– Она заперта! Заперта! – отчаянно дергая створку, кричала Катька.

Из угла, где держали взрослых, рванулся оператор Боренька! Нырком вперед он кинулся к упавшему на кафель автомату…

Охранник шагнул в сторону и… опустил приклад Бореньке на голову… Глухо хрюкнув, Боренька ткнулся в кафель лицом.

Тем временем «качок» навалился сверху на Эннана. Его похожая на крюк подъемного крана лапища уцепила парня за голову, стиснула, отогнула назад…

– Пусти его! – молотя сухонькими кулаками по стриженной башке «качка», орал Эннанов дедушка. – Отпустите внука, он должен немедленно уйти! Немедленно! Иначе я ничего не буду делать…

– Да пошел ты, козел старый! – гаркнул «качок», развернулся… и пудовый кулачище вошел в соприкосновение с черепом старика. Раздался глухой, точно деревянный, стук.

Глаза у старика закатились под лоб… он пошатнулся. И резко взмахнув руками, как марионетка, которую дернули за ниточки, навзничь рухнул на пол. Голова его стукнулась об кафель.

– Дедушка! – крикнул Эннан…

«Незаметный» немедленно рванулся и кулаком ударил Эннана в нос. Мальчишка захрипел… и, обливаясь хлынувшей из носа кровью, завалился на бок.

– Ты гляди, таки чемпион! – поднимаясь, выдохнул «полупородный» и засадил Эннану ботинком в бок. Мальчишка судорожно дернулся…

– Ты что натворил, придурок? – Покачивающийся «незаметный» склонился над Эннановым дедом, нащупывая пульс на морщинистой шее. – Что мы без него делать будем?

– Да я ж не хотел! Я ж легонько… – топчась над распростертым на кафеле стариком, оправдывался «полупородный». – Он оклемается, босс, честное слово, оклемается!

– Бери его и тащи наверх! Постель, вода, лед, что там еще нужно… – заорал на подручного «незаметный». – И если не оклемается… Сам будешь татарскую общину на драку подбивать, кретин! И этих двух героев тоже в порядок приведи! – Он кивнул на Бореньку и Эннана. – А вы… – «незаметный» обвел нас тяжелым взглядом, – забирайте свою шуструю девчонку… – он кивнул на всхлипывающую на ступеньках Катьку. – И быстро! Переодеваться! Краситься! Собираться! Будите своих малолетних актеров… – скомандовал он Душке. – И… Если хоть один из них догадается, что тут происходит, – пеняйте на себя! – Он криво ухмыльнулся и, взмахивая автоматом, заорал: – Бего-ом!

И мы побежали – даже те из нас, кто едва ногами шевелил! А что нам оставалось делать?

Глава 14

Спектакль с черным юмором

– Кажется, мне сломали нос… – придерживая на переносице пакет со льдом, прогундосил Эннан. Лед уже таял, и по его лицу бежали юркие капли воды. Как слезы. – Они же не убьют деда, правда? – тоскливо спросил он. – Он ведь им нужен…

– Ага, – согласилась я. – Нужен. Чтоб убить других людей.

Поверх пакета со льдом Эннан бросил на меня укоряющий взгляд раненого оленя. Я в ответ только усмехнулась: если бы меня можно было взглядами пронять, я б до сих пор из задних рядов массовки не вылезла.

– Извини, но мне как-то не удается проникнуться сочувствием к твоему дедушке.

– Он пытался меня спасти… – ладонью вытирая текущую по лицу воду, буркнул Эннан.

– От чего? Если нас действительно всех отпустят – подержат взаперти и отпустят! – зачем тебя спасать? И кстати, где это нас взаперти держать будут? – понижая голос, спросила я. – Вот представь: убили короля и принцев… Не знаю, застрелить их собираются или еще как… И что? Нас вот так легко выведут отсюда и просто-напросто уведут под замок сажать? На глазах милиции, ОМОНа, королевской охраны… А те нам фуражками вслед помашут? Как это, интересно, они собираются такое проделать? – Я кивнула в сторону «незаметного» и компании, пристроившейся у клеенчатой стенки кулис.

Кулисы воздвигли у открытой сцены на старой площади. В двух шагах от крепостной башни и кафе Эннановых родителей. Я о таких кулисах всю жизнь мечтала! Чтоб каркас из металлических реек, а сверху прорезиненная ткань. Не каплет, не дует, и толпящиеся перед сценой зрители не видят ни как мы переодеваемся, ни… как «незаметный» с «полупородным», почему-то наряженные, будто судьи на Эннановом чемпионате, в свободные рубахи и татарские шапки, бродят между нами, а на шеях у них болтаются автоматы. У зашнурованного полога, заменяющего дверь в кулисы, сидел хмурый «качок» – тоже вооруженный. Рано утром, когда нас под охраной «арабских террористов» везли из пансионата в старый город, я видела, как он доставал оружие из ящиков, что приехали в Крым в нашем автобусе. Потом полязгивающие и побрякивающие металлом ящики куда-то уволокли. Я сильно подозревала, что они должны были поступить в ведение Эннанова дедушки, но теперь, когда он валялся в одном из номеров с сотрясением мозга… Я покачала головой: нашла о чем переживать – как террористы разберутся с оружием! Справятся как-нибудь…

– Думаешь, врут? Не отпустят? – еще тоскливей сказал Эннан, провожая взглядом снующих вокруг мелких.

Я не ответила. А что я могла ему сказать?

Выдумка насчет роли заложников при злобных террористах пошла у наших малых на ура. Мелкие сновали между вооруженными мужиками, нахально пытались пощупать автоматы и то и дело прибегали выяснять, когда по сценарию штурм и освобождение заложников.

– Переигрывает! – тоном знатока прокомментировала Анька, разглядывая хмурого «качка».

– Наоборот, не дожимает! – не менее авторитетно возразил Назарчик. – В общем, не Том Круз!

– Даже не Брюс Уиллис! – оттопырила губку Анька, и они удалились.

– Не Брюс, значит… – недобро пробормотал им вслед «качок» и провел ладонью по прикладу, словно злобного пса успокаивал, дескать – потерпи, еще не время.

– Мой дед не мог знать… – переводя взгляд с автомата в руках «качка» на мелких, мертвым голосом сказал Эннан. – Не мог он! Если бы ваши преподаватели не украли деньги – ничего б и не было!

Мне захотелось его ударить.

– При чем тут деньги?! И не крали они, ясно? – прошипела я. – Микулишна с Тосей в жизни бы чужого не взяли, даже у террористов! А Душка в принципе ничего тайком сделать не может! Если бы она украла, это было бы целое шоу «Похищение чемоданчика»! Да я этих людей сто лет знаю!

– Я своего деда тоже знаю… – горячо начал Эннан и смешался под моим ироническим взглядом.

Мы замолчали. Липкий и холодный, как осенняя грязь, страх полз по моим ногам – сперва онемели колени, потом сжалось внизу живота, а потом тяжелый мокрый ком ужаса поселился за диафрагмой. Мама! Мамочка! Я знаю, что ты далеко, но ведь у меня же больше нет никого, ты же не можешь меня тут оставить, помоги, мамочка, вытащи! На резиновой стене наших кулис-тюрьмы вдруг возникает ярко-желтое светящееся пятно, и я прыгаю прямо в это пятно и лечу, лечу по длинному сверкающему коридору прочь, прочь… и вываливаюсь прямо маме на руки, и она прижимает меня к себе, как маленькую, и укачивает, и шепчет: «Все будет хорошо, Юлечка, все уже хорошо, я здесь, с тобой, это был сон, просто страшный сон…»

– Я должен что-то сделать, – пробормотал Эннан. – Я мужчина, я должен…

– Ну, должен, так сделай и не наговаривайся! – рявкнула я, отворачиваясь.

Пятно света осталось на клеенчатой стене – самое обыкновенное пятно солнечного света, падающего сквозь не закрытую тканью щель.

Эннан снова поглядел на меня – на сей раз это был взгляд раненого оленя, к которому приближается охотник с ножом. Добивать. Причем этим охотником был вовсе не «незаметный» или кто-то из его компании, а подлая я.

Ой, знаю я, что мужчины – существа хрупкие, их самолюбие надо щадить, а потуги на героизм ни в коем случае не обламывать… Но можно хотя бы не сейчас, а? Ну нет у меня сейчас сил!

Я прильнула к щелочке, из которой падал свет. Люди шли мимо, иногда останавливались поглазеть на декорации и отправлялись дальше – на пляж. Иногда что-то говорили – наверняка договаривались прийти сюда, как только появится король с принцами и загремит музыка.

Беззаботное семейство с детьми. Улыбчивая бабулька с веселой таксой. Тетка, истерично кричащая сыну:

– Только через мой труп! Только через мой труп ты будешь есть мороженое! Потому что сейчас мы будем есть арбуз!

А если я сейчас заору… Что есть силы! Тут должны, просто обязаны быть менты, омоновцы, которых чиновник из мэрии вез, охранники всякие… Они услышат, ворвутся сюда…

Щелку, в которую я выглядывала, вдруг закрыла темная тень.

– Бу! – приникнув к щели со стороны улицы, на меня пялился один из «арабских террористов». И ухмылялся, ухмылялся!

Я шарахнулась назад, споткнулась о валяющуюся на полу коробку с гримом и плюхнулась на попу.

– Насмотрелась? – появляясь надо мной, ласково-ласково поинтересовался «незаметный». – Успокоилась? Пойдешь наконец переодеваться или тебя ударить?

Я с трудом поднялась – бок после пинков «полупородного» по-прежнему болел! – гордо задрала нос и круто повернулась на пятках. А пусть не думает, что запугал! И чеканя шаг, направилась к сидящей на коробах с декорациями Витке. К ее ногам испуганно жалась Катька, а неподалеку топтался «полупородный» с автоматом и ехидно на обеих поглядывал.

От одного взгляда на Катьку весь мой кураж благополучно испарился: подходя к ним, я уже шаркала ногами, а спина сгибалась, словно на плечи мне навалили стокилограммовый мешок.

– Что мы хоть играем сегодня? – пробормотала я, бессмысленно копаясь в вываленных на пол костюмах.

– Не видишь, что ли, «Синюю птицу»! – рявкнула Витка, демонстративно тыча пальцем в свои джинсы, сапоги-ботфорты, облегающую тельняшку и пиратскую бандану на светлых волосах. В общем, в полный костюм Джил из «Необыкновенного путешествия».

В другой раз я бы ей что-нибудь точно ответила, а сейчас только плечами пожала. Даже если бы я вышла играть Джейн в золотом платье Души Света из «Синей птицы», мне было бы по фиг. Абсолютно. Наверное, я все-таки не настоящая актриса. Не готова я играть даже смерти вопреки и с последней репликой отойти в вечность! Не хочу! Мамочка!

– Да надевай свои проклятые штаны, если не хочешь, чтоб я сам их на тебя натянул! – вихрем налетел на меня «незаметный». – Едут! Одевайся, быстро, быстро!

– Кто едет? – замороченно спросила я, замирая с одной ногой в штанине.

– Смерть наша, – тоскливо откликнулась Витка, и я поняла, что она тоже не верит обещаниям «незаметного».

Катька тихонько всхлипнула.

Из-за прорезиненных стенок слышался торопливый шум: шуршали колеса, гневно и нетерпеливо вякал клаксон, по сцене протопотали шаги…

– Сейчас охрана с последней проверкой явится… Прекрати реветь – пристрелю! – нагибаясь к самому уху Катьки, прохрипел «незаметный». – Скажите детям что-нибудь, быстро! – бросил он Душке.

– Что я им скажу? – пролепетала та, но «незаметный» лишь полоснул бешеным взглядом… – Дети! – Голос Душки пустил отчаянного «петуха», режиссерша глухо закашлялась, на глазах у нее выступили слезы. От кашля. Или от ужаса. – Дети… – повторила она. – П-продолжаем игру! С-сюда зайдут люди… Они… Они не должны ничего заподозрить!

Взгляд «незаметного» стал еще страшнее…

– Сохраняем спокойствие! Ничего не делаем… Слушаемся… Вы же не убьете наших малышей? – оборачиваясь к «незаметному», совсем тихо, так, чтоб слышал только он, спросила Душка. – Ведь не убьете?

– Они у вас такие милые… – обводя глазами старательно принимающих театральные позы мелких, ухмыльнулся «незаметный». – Трогательные… Их всем будет так жаль…

Почему-то после этих слов Душка успокоилась. Наверное, я ее переоценивала. Наверное, она все-таки идиотка.

– Ни звука! – прошептал «незаметный», прижимая Катьку к себе, как любящий дядюшка любимую племянницу. «Качок» аккуратно оттеснил к стене Микулишну и Душку, Тосю задвинули в уголок, на перевязанную голову Бореньки напялили широкополую шляпу с пером. Покровительственным жестом старшего брата «полупородный» водрузил лапищу мне на плечо. Меня передернуло. «Незаметный» оглядел мизансцену и коротко кивнул. Автомата у него в руках уже не было. И нигде не было, словно он его проглотил.

В распахнувшийся проем ввалились четверо – два черных, как ночь, негра в таких же черных деловых костюмах. Только белые рубашки выделяются яркими пятнами. И еще чиновник из мэрии. И спонсор Константин Дмитриевич.

– Вот это и есть наши артисты! – прогудел он, широким жестом обводя нас. – Так сказать, юные гении! Победители конкурсов, лауреаты международных премий… – Спонсор говорил и улыбался, и весь он был такой сияющий, радушный… Только глаза выдавали – напряженные, полные глухого, нервного ожидания и… страха. Да еще уголок рта иногда подергивался, словно кривился в злой усмешке.

Впрочем, черная парочка его не слушала. Быстро и сноровисто они обошли гримерку, не обращая внимания ни на торопливо застегивающую ширинку меня, ни на прикрывшуюся кофточкой Аньку, поворошили костюмы и цепкими неприязненными взглядами уставились на наших охранников. Лицо у «полупородного» нервно дрогнуло. Вот сейчас… Я почувствовала, что надежда действительно может вспыхнуть в душе – маленький теплый огонечек, на миг изгнавший ворочающуюся в желудке мучительную тупую боль… Лапа на моем плече предостерегающе сжалась…

– Как видите, мои люди постоянно здесь! Проверенные люди – вы же их и проверяли! – указывая по очереди на «незаметного», «полупородного» и «качка», вмешался Константин Дмитриевич. – За всем тут присматривают, так что никого чужого…

Проверяли? А как же разговоры: «Нас полиция семи стран ищет», «Нам плевать на свидетелей…»

– Так, а кто крымские цветы королю подносить будет? – не дослушав спонсора, вдруг спросил чиновник из мэрии.

Второй раз про цветы поминают. Ну, нас это не касает…

«Незаметный» вдруг подхватил Катьку под мышки и водрузил перед чернокожими охранниками.

– Вот! – сказал Константин Дмитриевич, нервно дергая шеей, словно воротник рубашки не давал ему дышать. – Такая вот миленькая маленькая белая девочка… То есть просто девочка… Любого цвета… Совершенно безобидная!

«Незаметный» скосил на него глаза, и спонсор умолк.

Один из чернокожих что-то сказал.

– Он спрашивает, где цветы? – перевел чиновник из мэрии.

– Так сейчас корзину принесут! – заверил спонсор.

Из-за прорезиненных стен раздался шум, приветственные крики, перепуганно бухнул барабан, взвизгнула труба, но уже через секунду вызванный мэрией оркестр сладился и заиграл приветственный марш.

– Приехали! – страшным шепотом выдохнул спонсор.

Чернокожие еще раз окинули внимательным взглядом нашу гримерку с клеенчатыми стенками… потом дружно повернулись и один за другим исчезли в проходе.

– Корзину сперва на проверку! – приподнимая клеенчатый полог, бросил чиновник из мэрии.

– Так конечно же! Что ж мы, не понимаем… – радостно заверил его спонсор.

Недослушав, что там спонсор понимает, а что – нет, чиновник нырнул под откинутый полог.

Метнувшийся следом «качок» замер у прохода… Автомат уже снова был у него в руке – точно он его из воздуха вынул!

– Какие… какие еще цветы? – Душка набрала полную грудь воздуха, словно вместе с пахнущим нагретой на солнце клеенкой воздухом втягивала в себя храбрость. – Вы мне ни про какие цветы не говорили! При чем тут Катя?

– Ну а чего там говорить! – небрежно пожал плечами «незаметный». Слишком небрежно.

Я актриса, я вижу! Плохо играет, плохо, переигрывает!

– Как спектакль к финалу покатит, под заключительную песенку девчонка поднимется на помост… – «Незаметный» кивнул куда-то за клеенчатые стены и пояснил: – Видели, там перед сценой специальный помост вроде ложи соорудили для высоких гостей, ну и мэра тоже… И вручит королю корзинку крымских полевых цветов! Может, даже сфотографируется, будет ей память… – И «незаметный» расплылся в улыбочке.

Все! Топор! В смысле играет, как топор, таких «топоров» даже в самодеятельности завода тяжелого металлопроката не встретишь!

– Эй, свои! – негромко позвали из-за клеенчатого полога, и внутрь просунулась корзина, доверху наполненная цветами.

– Проверяли? – негромко спросил «незаметный» у невидимого собеседника.

– Еще бы! – откликнулся тот. – Все лютики переворошили!

– Ничего… – влез «полупородный». – Сейчас мы того… уложим! – и мелко захихикал, словно невесть как смешно пошутил.

«Незаметный» кинул на него зверский взгляд и, выхватив корзину, поволок ее в сторонку, устроился у клеенчатой стенки. Сидел он к нам спиной, как следует не разглядишь, но я видела: он вытряхнул цветы и принялся укладывать что-то на дно корзины. Я невольно шагнула к нему…

– Ку-уда? – снова хватая меня за плечо, поинтересовался «полупородный». И ухмыльнулся. – Любопытно, да? Ну ничего, удовлетворишь ты свое любопытство. Вот это я тебе на сто процентов обещаю! – Не отпуская моего плеча, он нагнулся ко мне, обдавая неприятным запахом изо рта, и прошипел: – Жалко, что нам пообщаться не придется! Ни с тобой, ни с режиссершей твоей придурочной… – Он мельком глянул в сторону Душки. – Уж я бы из вас выколотил, куда вы бабки дели! – Он сильно толкнул меня. Клеенка под моей спиной прогнулась.

– Чего он хотел? – испуганно спросила Душка-Череп.

– Ничего… Ничего… – прошептала я.

Тем временем «незаметный» закончил возиться с корзиной… и принялся утыкивать цветами то, что спрятал на дне.

– Вот! – Он повернулся к нам и торжественно водрузил корзину перед Катькой. – Ее королю и отдашь!

Катька беспомощно посмотрела на Душку.

– Ну, ты же хотела роль… – так же беспомощно пролепетала та в ответ.

А я, не отрываясь, глядела, как «незаметный» прячет в карман коробочку – плоскую коробочку… с одной-единственной кнопкой.

Я посмотрела на корзину. На татарские костюмы «незаметного» и его подельников. Все было предельно ясно. И от этой ясности мне хотелось выть и биться о клеенчатые стены, пока те не лопнут и не выпустят меня на волю!

Они не станут стрелять в короля. Просто маленькая безобидная девочка поднесет Его Величеству корзину цветов… а «незаметный» нажмет кнопку. И спрятанная под цветами бомба разнесет всех: короля, принцев, мэра с женой, охранников… И Катьку!

Наверняка для журналистов уже заготовлено что-то вроде «русская шахидка»… Разъяренная убийством гостя и единоверца, татарская община бросится на местных русских… Ну а вдруг не бросится? Другого фанатика-заводилы на место Эннанова дедушки не найдется! Но и на этот случай страховка есть – татарские экстремисты… Я поглядела на переодетых «незаметного» и компанию – кто там различит, что никакие они не татары? Татарские экстремисты, желая отомстить за погибших, перебьют детский театр. И если не удастся раскочегарить татар – озвереют русские!

Я не знала точно – планировалась ли наша смерть с самого начала или ее придумали только что, когда Эннанов дед вышел из строя. Но я знала точно: мы все умрем! От взрыва или от автоматных очередей. Катька, Душка, Анька, Назарчик… Витка с Лешкой… Эннан. Я.

У нас нет ни единого шанса!

– Ну что замерли – время! – выглядывая на сцену, бросил «незаметный». – Пора, голуби мои, выполнять профессиональные обязанности! Чтоб на вас и король, и принцы, и вся публика пялилась!

– Я… Никуда я не пойду… – немеющими губами пробормотала я.

«Незаметный» поглядел мне в лицо… Бросил быстрый взгляд на «полупородного»… Раздосадованно прищелкнул языком и наклонился ко мне поближе…

– Пойдешь, еще как пойдешь! Не то умрут все, а для некоторых особо одаренных смерть может быть еще и мучительной!

Я почувствовала, как дикая, нерассуждающая злость накрывает меня с головой, даже вытесняя страх. Я схватила за руку Витку, и мы рванули на сцену изображать, как Джил и Джейн получают письмо с картой и отправляются на поиски своих пропавших в джунглях родителей.

Следом с гиканьем и свистом выскочила толпа наших мелких и, тряся тростниковыми юбочками, закружилась в танце диких. Улыбнулся немолодой чернокожий мужик, восседающий на высоком помосте рядом с мэром и его толстой женой. Парочка совершенно одинаковых темнокожих парней чуть постарше меня откровенно веселились. Наверное, настоящим жителям Африки и впрямь смешно глядеть, как пляшут выкрашенные в черный цвет наши мелкие.

– Десять негритят пошли купаться в море, десять негритят резвились на просторе… – орала фонограмма.

Элегантные какие парни – эти принцы… Я б с любым из них замутила – и пусть бабки под подъездом хоть удавятся, сплетничая, «эту из 12-й квартиры – негр до дому провожал! Черный, страх!»

– Явился крокодил, он одного схватил, но помощь уж бежит… – продолжала петь фонограмма. Слова песен мы всегда переделываем, нам ведь не утопить десять негритят надо, а чтоб Джил и Джейн их спасли и с ними подружились…

Может, я еще и буду встречаться с принцами, если в фильмах про «тот свет» есть хоть капля правды! Ведь мы туда попадем такой дружной толпой: и король с принцами, и мы – всем коллективом!

А ведь вокруг сцены цепочка омоновцев стоит! В толпе милицейские фуражки мелькают, рядом с королем телохранители! Даже чиновник из мэрии там же на помосте мыкается. И все, придурки, пялятся на сцену. Хоть бы один догадался на эту сцену подняться – и глянуть кулису! И увидеть то, что видим мы!

Я остановилась посреди танца… и со всех ног рванула за кулису, оставив Витку одну спасать десять негритят от одетого в костюм крокодила Лешки.

– Ты это куда? – настороженно рявкнул «незаметный».

– Лифчик расстегнулся! – огрызнулась я. – Ну что уставились? Может, вам еще и стриптиз показать? А ну отвернитесь!

Незаметный ухмыльнулся и… действительно повернул голову! На одну короткую, крохотную минутку!

Я подскочила к сидящему за пультом звукового сопровождения Бореньке – и щелкнула тумблером. Боренька невольно дернулся включить обратно, но я шлепнула его по руке и прошипела:

– Не трогай – сдохнешь! – и побежала обратно на сцену.

Если эти придурочные менты, омоновцы и охранники не догадываются подняться на сцену – нужно их заставить! Это наш последний шанс! И короля с принцами тоже!

Я выбежала на сцену, схватила микрофон и запела. Вживую.

Чунга-Чанга, дядька – негритос!

Чунга-Чанга, у него понос…

Витка уставилась на меня совершенно безумными глазами:

– Ты… что… – прошептала она.

– Подыгрывай, дура! – мимо микрофона бросила я.

Витка колебалась всего долю секунды и… вертя бедрами, пошла по сцене, подхватывая в свой микрофон:

Чунга-Чанга, он бежит в кусты!

Чунга-Чанга, у него глисты!

У мэра побагровело лицо. Шныряющие в толпе милиционеры замерли, недоверчиво глядя на сцену, – похоже, они не верили своим ушам. Даже омоновцы в оцеплении дрогнули и принялись оглядываться на нас! Но они не поднимались, не поднимались на сцену!

Зато стоящий в кулисе «незаметный» явно обеспокоился. Он уже привык к нашим переделанным песенкам, но даже ему то, что мы пели, казалось странным.

А мэр, зараза такая, все еще не решался бросить ОМОН против детишек!

– Жарь, Витка, жарь! – прошептала я.

И в четыре каблука мы с Виткой грянули чечетку, одновременно выкрикивая в микрофоны:

Чунга-Чанга, в попу динамит!

Чунга-Чанга, он уже горит!

Задыхаясь от ярости, мэр поднялся в кресле. Омоновцы заволновались. Менты принялись пробиваться к сцене и остановились, не зная, что делать. Мы – дети, а на детей нельзя кидаться с резиновыми дубинками, даже если те поют черт-те что! Кто бы им подсказал, что вот конкретно сейчас дети совсем не против, чтоб на них кинулись!

И мы с Виткой продолжали отчаянно орать:

Чунга-Чанга, пять минут прошло!

Чунга-Чанга, попу разнесло!

Господи, что мы поем! Это же в самом деле сбудется, и вовсе не через пять минут, а прямо сейчас!

Багровый от злости мэр наконец приподнялся в кресле и чуть не на всю набережную гаркнул ошивающемуся за спиной чиновнику:

– Да остановите же их – пока гости ничего не поняли!

Чиновник побледнел, позеленел и… кинулся к нам на сцену, вскочил на помост!

Деревянные доски глухо ухнули под тяжестью его прыжка… И он увидел! Наемников с автоматами. «Полупородного», рывком дернувшего к себе Катьку…

Лицо чиновника вдруг изменилось – словно из-под мягкой маски выглянул совсем другой человек! В руках у него точно из воздуха материализовался пистолет!

– Пу-ххх! – Хлопок был тихим, почти неслышным… Только паршивая улыбочка «полупородного» вдруг исчезла, как отвалилась… а сам он молча, без единого звука опрокинулся на спину.

Омоновцы рванули на сцену…

С безумной ухмылкой «незаметный» вскинул руку с пультом…

Я схватилась за ножны на поясе моего пиратского облачения и… швырнула в «незаметного» нож. Бутафорский нож из крашенного серебряной краской дерева!

– А-а-а! – Клинок со свистом вспорол воздух и… пришпилил руку незаметного к пульту! Намертво! Я увидела его судорожно распрямившиеся пальцы, хлещущую из ладони кровь… Это что, мой деревянный ножик наделал? И тут же затянутый в черное человек, на ярком свету похожий на тень из преисподней, вклинился между мной и террористами. Снова вжикнул вспоротый воздух, и тяжелая рукоять десантного ножа ухнула в лоб растерявшемуся «качку». Тот глухо хрюкнул и свалился на «полупородного».

И снова нож – вж-жик! Затрещала прорезиненная ткань, и широкий клинок высунулся прямо из стены. В дыру хлынули люди в черных комбинезонах и масках с прорезями для глаз!

– А-а, выследили, сволочи! – откуда-то возник ошивавшийся за кулисами «арабский террорист». Выдернутый из-под курки автомат развернулся пришельцам навстречу… В публике отчаянно закричали.

Кувырок вперед – «черный комбинезон» перекатом ушел от очереди, винтом взвился на ноги и въехал стрелку под дых.

Один, второй, третий… «Черные комбинезоны» мелькали среди публики, выныривали из-под сцены, проскакивали через дырки, прорезанные в клеенке кулис… Они скользили между затаившимися вокруг сцены боевиками, точно неслышные, неощутимые тени. Раздавались глухие, хакающие удары и приглушенные редкие выстрелы, отлетали в сторону выбитые из рук автоматы – и боевики падали, падали… Между распоротыми в лохмотья кулисами замер ошеломленный спонсор Константин Дмитриевич. А сзади уже набегали омоновцы, что залезли на сцену следом за чиновником. Своих и чужих они различили моментально: удар ребром ладони по шее – и очередной боевик ткнулся носом в пол.

Почему-то именно это подействовало на спонсора, как электрошокер, – он дернулся и заорал:

– Это все ты, дрянь, ты! – рванул пистолет из кармана… и зрачок дула глянул мне в лоб. Передо мной возникло закрытое маской лицо, глядящие сквозь прорези глаза оказались совсем близко… Раздался звучный удар… и человека в маске швырнуло на меня, точно его под зад пнули.

Я опрокинулась навзничь, а этот в маске рухнул сверху.

Потом было мгновение тишины… А потом… обвал аплодисментов и какой-то пацан завопил:

– Классный спектакль – с мочиловом! А я еще идти не хотел!

– Девушка! – хриплым и ломким, как от боли, голосом пробормотал навалившийся на меня «черный комбинезон». – Вы как?

– Ничего! – слабо выдохнула я. – И буду еще лучше, если вы с меня слезете!

– Сейчас… Минуточку… – ответил «комбинезон». – Эти пули, когда в бронежилет попадают, так больно бьются! – извиняющимся тоном добавил он.

Ну вот, а в кино, если пуля в бронежилет попадает, сразу вскакивают и дальше бегут. И тут я поняла! Пуля. Пуля! Спонсор стрелял в меня, а этот… закрыл меня собой!

Надо поблагодарить… Вместо этого я только глупо спросила:

– А вы кто? Откуда взялись?

Вот дура, как будто я в претензии!

Но он перекатился на бок, освобождая меня, и прокряхтел:

– Интерпол! А откуда взялись… Странная история… На нас этой ночью вышел сам Большой Босс… – и увидев, что я не понимаю, пояснил: – Это хакер такой, международный, говорят, англичанин… И сообщил, что на короля и принцев Мга будет совершено покушение прямо во время детского спектакля. То есть, что покушение готовится, мы и сами знали. Но у него была полная информация про ваш театр, про спонсора, и что вы, скорее всего, попали в заложники… Оказалось, все правда! – он широким жестом обвел сцену, с которой его коллеги уже стаскивали упакованных в наручники террористов. «Незаметного» волокли первым. Нашего дорогого спонсора – вторым. – Вы, случайно, не знаете, откуда Большому Боссу это все стало известно?

Я помотала головой – я не знала. Я только догадывалась, что тут не обошлось без Вадима. Человек, способный поверить байке спонсора, что я ушла в ночной клуб, не стал бы помощником самого Саляма![6] В ночной клуб в пятнадцать лет еще не пускают!

Но я не собиралась просвещать Интерпол. А вдруг Вадиму это не понравится? Жалко все-таки, что его девушка – чемпионка Европы по рукопашному бою!

Глава 15

Возвращение блудного театра

Апотом было еще много всего. Наш театр застрял в Евпатории на неделю – мэр лично звонил родителям и объяснялся. Мама плакала в трубку и обещала меня убить за то, что я чуть не дала себя убить террористам, а рядом бабушка разорялась, что террористы – это все от маминого безалаберного воспитания меня. Будем надеяться, за прошедшую неделю они слегка успокоились, и я выживу.

Жили мы все в том же пансионате спонсора Константина Дмитриевича. Только в бассейн не спускались. Никто. Спонсора арестовали, так что думаю, за наше проживание мэрия не платила – но это уже не наше дело.

– Благодарю за понимание и помощь, – после очередного допроса сказал нам с Виткой офицер Интерпола. По-русски он говорил прекрасно, только небольшой, словно металлический акцент выдавал, что язык ему не родной. – Немногие, даже взрослые и подготовленные люди, проявили бы на вашем месте столько мужества и сообразительности!

Витка показательно застеснялась. Эта-то куда лезет? Она, что ли, сообразительность проявляла?

– Благодаря вам мы полностью разобрались с преступлением – включая те нити, что тянутся в Африку! – продолжал «комплиментить» нас офицер. – Единственное, что осталось неясным, – куда же делись триста тысяч евро?

– Самим любопытно, – буркнула Витка.

– И не подозреваете никого?

Но мы только дружно пожали плечами. Честно говоря, сейчас мне было глубоко плевать на деньги.

– Жаль, – с явным разочарованием протянул офицер. – Ну да ладно, не такая уж большая сумма…

О, еще один, для которого триста тысяч евро – фигня бабки!

– А сейчас с вами желают поговорить! – снова взбодрившись, объявил офицер.

Дверь распахнулась, и вошел король Мга! Он долго-долго говорил, прижимая руки к сердцу, благодарил, наверное… Но мы с Виткой его не слушали: Витка просто по-английски не понимает, а я… Я смотрела на принцев! Нет, все-таки наши парни такими не бывают! Не делают у нас таких! А улыбаются как! В общем, сразу понятно – им очень даже понятно, о чем я сейчас думаю!

– Тебе – левого, мне – правого! – шепнула я Витке.

– Почему мне – так обязательно левого? – пошипела она в ответ. – Сама бери левого!

– Так они ж одинаковые! – возмутилась я.

– Тем более!

Ну скажите, не стерва?

А еще мы дали спектакль! Тот самый, «Необыкновенное путешествие Джил и Джейн». В присутствии целой толпы зрителей, мэра города, короля и принцев! И все шло вроде бы на ура, пока не добрались почти до самой финальной сцены. И вдруг я просто кожей почувствовала, что публика внизу… словно бы разочарована. Словно бы… они ждали чего-то, а мы им недодали… Особенно ребятам…

Если ты актриса, ты, наверное, можешь что угодно – убивать, воровать, предавать… Единственное, на что ты не имеешь права, – обмануть ожидания публики! Мы с Виткой переглянулись – и запели:

От улыбки лопнул бегемот,

Обезьяна подавилася бананом,

На пальто пошел наш друг-енот,

А улитку задавили чемоданом…

* * *

– Спасибо тебе, – сказал Эннан. На меня он старался не смотреть.

Вокзальная толпа обтекала нас со всех сторон, иногда нас толкали, Душка и Микулишна плющили носы об стекло, наблюдая за нами, но поторопить так и не решились.

– И друзьям твоим спасибо… Что согласились не рассказывать про деда… – продолжал Эннан. – Менты теперь думают, что я шел к тебе в пансионат, а дед за мной… В общем, что мы с ним случайно вляпались. Что он даже пытался вас защитить и по голове огреб! – горько усмехнулся Эннан.

– Как он? – неохотно спросила я. Честно говоря, не было у меня ни сил, ни желания переживать за дедулю.

Эннан пожал плечами:

– Врачи говорят – трещина в черепе, но надежда есть. Лечат по самым высоким стандартам: он теперь вроде героя считается! Мэр даже о награде говорил – мы с отцом пока отнекиваемся… Не знаю, что будет, когда дед домой вернется. Мать вообще сказала, убьет его, если он на порог сунется. Не знаю… Как с ним рядом жить, как разговаривать… И как бросить его – тоже не знаю… И отец не знает…

– Ну, может, он еще все-таки помрет, – «утешила» я.

Эннан вздрогнул и посмотрел на меня с глубочайшей укоризной. Я пожала плечами – напоминаю, я никогда не утверждала, что я добрая и хорошая девочка.

– Айша тебе привет передает, – сменил тему он. – Извиняется, что тогда… ну как ты к нам в кафе приходила, на тебя наехала. И тоже говорит спасибо тебе. Ты всех спасла. И меня. – Он снова отвернулся и уставился вдаль, точно там, вдали, намечалось что-то жуть как интересное!

Я всех спасла, и этого ты мне никогда не простишь. Не ты спас, мужчина, борец и чемпион, а я, девчонка. А может, ты мне не простишь ужина с принцем в лучшем ресторане Евпатории? Фотография, где мы за столиком, обошла сперва все газеты Крыма, а потом ее перепечатали и центральные газеты. Я таки отвоевала своего «правого», Витке пришлось довольствоваться «левым», и он ей, как всегда, не понравился. А мне мой очень понравился! Жалко, что он принц! Был бы просто студентом из Африки, глядишь, что-нибудь и получилось бы…

– Я твою сумку принес! – сказал Эннан и сунул сумку мне в руки. – Ты забыла, еще когда из нашего ресторана убегала. Ну, когда дед тебя обидел… – Он снова помрачнел. – Она у нас всю неделю так и валялась.

– Ой, спасибо! – обрадовалась я. – А то у меня Витка уже про свой крем для загара три раза спрашивала. – Я накинула на плечо ремень сумки, и меня слегка скособочило под ее тяжестью.

– Тяжелая штука девчоночья косметика! – вздохнул Эннан.

– Девушка! Вы едете или нет? Через две минуты отправление! – выкрикнула из дверей вагона проводница.

– Ну… Я пойду? Отправление… – неуверенно сказала я.

– Ну… Пока… – ответил Эннан.

Не сказал, что ему жаль расставаться. Не спросил, как меня найти «ВКонтакте». И поцеловать на прощание тоже не пытался.

Я вскочила на подножку и забралась в вагон. Зашла в купе и плюхнула сумку на нижнюю полку. Витка мазнула по ней взглядом и ничего не сказала. Я посмотрела в окно, но на перроне уже никого не было. Поезд дрогнул, и евпаторийский вокзал плавно поехал назад. Я резко встряхнула волосами… и выкинула Эннана из головы. Другой появится. Парни, это такая штука – на одного потерянного приходится два найденных и три, от которых не знаешь как избавиться.

Наутро мы вернулись домой. Нас встречали как героев, жертв крушения и злостных хулиганов одновременно. Родители расхватывали мелких, рыдали над ними, орали на них, орали на Душку, благодарили Душку, целовали всех без разбора: детей, Душку, Тосю, Микулишну, Бореньку… Один папаша с разгону даже звуковые колонки расцеловал. Так встречали всех – кроме меня. И Витки. Ну, мы, собственно, и не ожидали, что за нами придут на вокзал. И не потому, что наши мамы хуже других! Просто, чтобы выжить, нашим семьям приходится напрягаться чуть-чуть больше, чем остальным.

– Татьяна Григорьевна, мы пойдем. – Я закинула на плечо сумку.

– Послезавтра с утра на репетицию. Без опозданий, – продолжая пожимать руки и скалиться в фирменной улыбке, бросила Душка-Череп.

– На какую еще репетицию? – Витка чуть не споткнулась.

– А вы как думали? – Душка даже родителям кивать перестала, полностью переключившись на нас. – Надо пользоваться, пока мы знаменитости. У меня уже пять предложений о гастролях!

– Ничего себе! – пробормотала Витка.

А я ничего не сказала, только молча двинулась к выходу из вокзала, сгибаясь под тяжестью сумки и улыбаясь совершенно по-дурацки. Все-таки как ни крути, а Душка – гений! Психический, истерический гений. Надо быть совсем ненормальной и совсем гениальной – и еще потрясающей стервой! – чтобы из нападения террористов выжать новую славу и новые гастроли. Хорошо бы хоть одни – за границу. А что, Душка и не на такое способна!

И вообще, мир полон потрясающих людей! Микулишна и Тося, пытавшиеся защитить наших малышей, и красавчик Боренька, кинувшийся отбирать у террориста автомат (пусть безуспешно, но пытался же!). И умница Вадим, и неизвестный хакер Большой Босс, которые нас совсем не знали, но спасали – и спасли!

Я кое-что поняла насчет своего отношения к окружающему миру… Например: когда никто не пытается бить меня и обижать мою маму – я не так уж сильно ненавижу этот мир и людей в нем. У меня даже мысль о бабушке вызывает умиление – во всяком случае, прямо сейчас. Пока мы с ней еще не встретились…

Я вышла из вокзала и остановилась на высоких ступеньках. Движение у себя за спиной я не столько заметила, сколько почувствовала.

– У меня дома полно народа, – сказала неслышно возникшая рядом Витка. – Мать с братом, и отец тоже…

– У меня никого, – пряча в карман мобилку, бросила я. – Мама в больнице, бабушка встречается с адвокатами отца насчет квартиры.

И мы пошли к остановке.

* * *

Я плюхнула сумку на тахту.

Я дернула молнию.

Я вытащила наброшенное сверху пляжное полотенце, открыла молнию внутреннего отделения… и перевернула сумку.

– Ляп! Ляп! – на тахту посыпались туго перетянутые банковской упаковкой пачки радужных бумажек.

Глава 16

Кошелка денег

Если бы это было кино, тут бы шли титры и кадры, вырезанные режиссером, чтобы не отвлекали от основного сюжета. Вот только… Наверное, это и есть основной сюжет.

* * *

– Нашла! – крикнула я, дергая за ручку своего чемодана, торчащую из-под сумок, коробок и декораций, спрессованных между сиденьями автобуса.

Бам! Хрясь!

Завалившийся на бок тяжеленный спонсорский короб грохнулся об пол, кракнул… и… изнутри выпал небольшой чемоданчик. Ударился об пол, звонко, металлически щелкнуло… и крышка чемоданчика приподнялась, точно что-то давило на нее изнутри.

– Ну что ты там застряла? – раздраженно пробурчала Витка. – Клад нашла?

– Вроде того, – сказала я, откидывая крышку чемоданчика. – Вроде…

В чемоданчике, плотно подогнанные, лежали пачки денег – разноцветные новенькие банкноты, туго стянутые банковской упаковкой.

– Это… что? – заглядывая мне через плечо, тихо спросила Витка.

– Не видишь, что ли? Евро.

Мне самой было странно слышать свой спокойный, даже безучастный голос. Можно подумать, на меня каждый день выпрыгивают чемоданы с деньгами. На меня, нищую, загнавшую собственную маму в долги… Я протянула руку… Отдернула. Протянула снова… И благоговейно, за краешек, вытащила из чемоданчика одну пачку. Не тяжелая совсем… Похрустывает, если согнуть пополам…

– Наверное, это на наши гастроли… – предположила я.

Витка медленно, точно во сне, повернула голову и посмотрела на меня. Присела на корточки и запустила обе руки в чемодан. Пачки купюр вздыбились, посыпались на пол автобуса…

– На эти деньги можно вывезти на гастроли весь состав Большого театра! – торопливо подхватывая их, пробормотала Витка. – Включая уборщиц и пожарных! И еще останется!

Я молча кивнула и присела рядом.

– Как думаешь, сколько здесь? – хрипло спросила Витка, тиская в кулаке топорщащуюся пачку евро.

Я прикинула количество упаковок. А если перемножить… С математикой у меня всегда было плохо…

– Тысяч двести пятьдесят… Может, больше… – неуверенно предположила я.

Витка длинно, протяжно присвистнула.

– Не свисти, денег не будет, – машинально бросила я, не отрывая глаз от содержимого чемодана.

– У кого? – почти беззвучно шевеля губами, спросила Витка, и я вдруг увидела, что глаза у нее… горят, точно в каждом зрачке крохотную свечу поставили!

Мне стало страшно.

– Ты… Что задумала? – пробормотала я.

И еще мне стало азартно! Потому что я уже поняла, что она задумала!

– Лекарства… – сказала Витка и уронила одну пачку себе на колени. – Переливание крови… – на колени упала вторая пачка. – Операция…

– Ага, еще гонорар адвокату, который будет доказывать, что ты не воровка – просто после аварии немножко с ума сошла, вот и перепутала чемоданчики! Большой со шмотками и маленький с бабками… – насмешливо сказала я.

– Он не заявит на нас в милицию, – уверенно сказала Витка.

– Кто?

– Спонсор! Спорим, эти бабки незаконные? Иначе зачем их в коробе везти вместе с нашими декорациями? Перевел бы через банк, и все дела!

– Это точно! – кивнула я. – За незаконные бабки никто в милицию не сдает – за них просто убивают!

– Посмотри! – Витка обвела изувеченный салон автобуса широким взмахом ладони, точно презентуя. – Мог в такой большой аварии пропасть один ма-аленький чемоданчик?

– Все равно это не наши деньги… – сказала я. И поняла, что сама себе не верю – так фальшиво звучал мой голос. У меня нет умирающего брата, но… Мама плачет каждую ночь, когда думает, что я сплю. А теперь еще и бабушка…

– Поверь мне… – задушевно сказала Витка. – Он использует их гораздо хуже, чем мы! Где твоя пляжная сумка? – и, не дожидаясь ответа, распахнула мой чемодан.

– Почему именно моя сумка? – завопила я, но было уже поздно: мое чудесное парео и роскошная шляпа уже летели в грязь.

* * *

– Ищите нас возле колоннады на пляже! – скомандовал Эннан и выскочил за дверь. Сквозь тонкую филенку слышно было, как он топочет по коридору. Шаги стихли.

– Местные мальчики. Мальчики, которые тут живут. Дом, квартира… Подвал, кладовка… Нам повезло. Сильно повезло, – задумчиво сказала Витка, глядя в захлопнувшуюся дверь. – Нам нужно вынести деньги из пансионата. Чтоб их тут не было!

– Ты говорила, никакой опасности нет! – перекладывая вещи туда-сюда, рявкнула я. Мне нужно что-нибудь делать! Лишь бы не сидеть!

– Ну, ты видишь, как спонсор над своими коробами трясется! Прям «орлица над орленком», – буркнула Витка. И поглядев на мою перевернутую физиономию, повела плечом. – В любом случае обратно засунуть эти деньги уже не получится!

Мы взялись за ручки сумки с двух сторон и пошли вниз, в холл, где собирались наши, чтоб идти на пляж.

* * *

– Не хочешь есть, давай кофе попьем! Быть в старом городе и не зайти в кофейню – преступление! – сказал Эннан.

Я злилась. Не хочу я есть! И в кофейню не хочу! Мне нужно только одно – избавиться от проклятой сумки! Из-за нее у меня уже глюки начались – иначе с чего бы мне привиделся «полупородный» среди демонстрантов на набережной! Еще немножко, и я просто поставлю ее на какую-нибудь скамейку – и удеру! И пусть Витка говорит, что хочет!

Я поглядела на Эннана: ну он пригласит меня когда-нибудь к себе домой или как? Напомнить, что ли, его обещание показать, «чем занимаются местные жители»?

* * *

– Так это твоя кофейня? – радостно спросила я.

– Родителей, – уточнил Эннан. – У нас тут кухня и вообще рабочие помещения.

И поставил мою сумку в крохотном коридорчике.

Я наклонилась… и одним движением запихнула ее поглубже под вешалку. Тут она и месяц благополучно простоит! И вряд ли сам Эннан о ней вспомнит.

* * *

Катька не кричала – она только молча и отчаянно извивалась в руках «полупородного», отталкивая его маленькими слабыми ладошками…

Перед глазами все поплыло, в ушах стоял тонкий комариный звон, а горло перехватило, точно меня душили! Я отдам! Отпустите ее, не трогайте, я отдам, отдам что угодно, только не трогайте ее! Я…

Я закричала. Я только и могла, что кричать – потому что заговорить я не могла. И молчать – тоже!

А потом позвонил Вадим из «Белого гуся».

А еще позже… я поняла – отдам я деньги или нет… Нас все равно убьют!

* * *

– Я твою сумку принес! – прощаясь на вокзале, сказал Эннан и сунул сумку мне в руки. – Ты забыла, еще когда из нашего ресторана убегала. Она у нас всю неделю валялась.

Я облегченно перевела дух. Не забыл!

Я позвонила ему вчера… А потом с трудом удержалась, чтоб не позвонить еще раз. И еще… Проверить. Напомнить.

Но он не забыл! Я закинула ремень сумки на плечо… и, сгибаясь под тяжестью трехсот тысяч евро, пошла в вагон.

* * *

Последняя пачка евро вывалилась из сумки, хлопнулась на кучу таких же и свалилась на пол.

– …Вообще-то кретинки мы с тобой, – подбирая пачку, вздохнула Витка. – Глупо было рассчитывать, что спонсор и правда подумает, будто деньги пропали в аварии! Просто я как эти бабки увидела, мне все мозги отшибло!

Мне тоже, но признаваться я не стала. По крайней мере, Витке. Хватит, что я себе признаюсь!

Мне почему-то снова было очень холодно. Как тогда в бассейне.

– Если бы мы… – я замолчала и наконец выдавила: – Не украли деньги… у террористов… Нас бы всех не затащили в тот бассейн! Спонсор Катьку «полупородному» отдал, чтоб вору язык развязать… Хотя он взрослых подозревал…

– Да, – глухо согласилась Витка.

– А ведь ее бы пытали… нам просто повезло…

– Да, – снова мрачным эхом подтвердила Витка.

– И Эннан тоже… Если бы нам не понадобился местный мальчик, чтоб спрятать деньги… Он бы со мной даже не познакомился… Жил бы себе спокойно, дедушку не выслеживал, террористам не попадался…

– Да, – в очередной раз сказала Витка. Вот бы она так со мной на репетициях соглашалась!

– А с другой стороны! – отчаянно выкрикнула я. – Если бы мы не украли деньги, нас бы не затащили в бассейн, террористы себя не выдали, Эннан не выследил дедушку, никто бы ничего не знал, и мы все погибли бы вместе с королевским семейством!

Ну? Где твое «да», Витка?

– Тебе не кажется, что это гнилая отмазка? – снова вздохнула Витка. – Когда мы брали деньги, мы ведь ничего не знали. Мы просто их украли.

Вот стерва! Она что, не соображает – я пытаюсь найти нам оправдание!

Да нет, все она соображает: Витка глядела прямо на меня, и лицо у нее… снова было как у безумной! Как тогда, в автобусе…

– Мы сделали, что сделали! – с силой сказала она. – И если Катьку мучили – в этом были бы виноваты только мы с тобой, и никто больше! Нам просто тупо повезло! Повезло, что они оказались террористами, повезло, что готовили убийство короля…

– Ничего себе везение! – ошеломленная ее напором, пробормотала я.

– Да, повезло! – Витка стукнула кулаком по журнальному столику. – Повезло, потому что только это и позволило нам выкрутиться! Но знаешь что? Даже если бы Катьку… – Она судорожно вздохнула. – Я все равно бы… Для моего брата это единственный шанс! Выжить! – крикнула она.

– Ты ж вроде говорила: хочешь, чтоб он умер? – буркнула я. Ну стерва, стерва! У нее, значит, жизнь брата, а у меня всего лишь долги и обобранная папашей бабушка! Пустяки, дело житейское!

– Мало ли что я говорила! – фыркнула Витка. – Мне что, уже дали титул «Самая правдивая девочка года»? – И она принялась нервными движениями бросать пачки евро обратно в сумку. – Одна, две, три, четыре…

– Ну, спонсор… и эти из Интерпола… сами сказали, что триста тысяч – «совсем небольшие деньги», – передразнила я.

– Кому небольшие – а нам моей половины хватит! И на операцию, и на лечение! – удовлетворенно объявила Витка, застегивая молнию на сумке. Задумалась на минуту… – Маме скажу, что деньги король дал. В дополнение к бриллиантику. – Она пошевелила пальцами, заставляя бриллиант в подаренном королем колечке заиграть на солнце.

Единственное, что меня не устраивало в этом кольце, – у меня точно такое же. Один в один, кольца-близнецы для «спасительниц». Король словно связал нас с Виткой… Хотя я на самом деле гораздо большая спасительница, чем она! Нахамить со сцены я придумала, и Вадиму из «Белого гуся» тоже я позвонила…

Витка подхватила сумку с деньгами… и поцокала каблуками к выходу.

– Ну, пока! – оборачиваясь от дверей, бросила она. – Как говорится, было очень… неприятно сотрудничать. Надеюсь, никогда больше не придется.

– Взаимно. И чтоб ты сдохла, – бросила я в уже закрывающуюся дверь.

Мне тоже моей половины хватит. На все. Заплатить долги, чтоб эта тяжесть наконец свалилась с маминых плеч и она снова, как раньше, ходила, будто летала, и по утрам улыбалась, а не вытирала заплаканные глаз. Не дать отцу вволю поиздеваться над бабушкой. И не дать бабушке поселиться вместе с нами! И даже на учебу в театральном хватит!

А что касается Витки… Боюсь, это не последний раз, когда нам с ней придется «сотрудничать». Неприятно, конечно… Но что поделать, если мы с ней вместе – страшная сила, страшнее отряда международных террористов! А у нас – у нее и у меня – все в жизни должно быть хорошо. И когда-нибудь мы вырастем, выйдем замуж (если, конечно, Витка прекратит вечно претендовать на моих парней!). У нас будут дети.

И чтоб я сдохла… Но я своей дочке голову оторву, если она попробует выкинуть что-нибудь подобное! Как я…

Примечания

1

Хорошие девочки отправляются на небеса, а плохие – куда захотят (нем.). – Уте Эрхардт (знаменитый немецкий психолог, 1956 р.).

2

Совершенно безобидная фраза, в переводе означающая: «Да-да, вижу Джу на другой стороне спальни». Только если произносить ее быстро, для русского слуха она звучит… своеобразно. Преподаватели английского языка такому обычно не учат, но некоторые особо продвинутые учащиеся сами додумываются.

3

Сопрано – высокий женский певческий голос. Рабочий диапазон: от «до» первой октавы до «фа» – «ля» третьей октавы. Меццо – меццо-сопрано (от mezzo – половина, середина и soprano – верхний) – женский певческий голос с рабочим диапазоном от «ля» малой октавы до «до» третьей октавы.

4

Песня группы «Мельница» на стихи М. Цветаевой из цикла «Скифские».

5

Девлет I Гирей (1512–1577) – вел войны с Московским государством, в 1571 г. дошел до Москвы и сжег ее. В 1572 г. его армия была разбита войсками Ивана Грозного в битве при Молодях.

6

Как связан Вадим и его друзья с международным хакером Большим Боссом, можно узнать из книг И. Волынской, К. Кащеева из сериала «Детективное агентство «Белый гусь» (изд-во «Эксмо»).

Content

Илона Волынская, Кирилл Кащеев
Актеры на мушке

Пролог Ночная погоня

Глава 1 «Алые паруса» и Душка-Череп

Глава 2 Финансово-внучкин долг

Глава 3 Театр уехал, родители остались

Глава 4 Не режьте меня, дяденька!

Глава 5 Кто выжил, тот еще попляшет

Глава 6 Мы приехали и, как ни странно, живы

Глава 7 Кто на пляж, а кто на море

Глава 8 Праздник черного короля

Глава 9 Кофе по-татарски с неприятностями

Глава 10 «Сдается квартира» для террористов

Глава 11 Скандал из-за кладовки

Глава 12 Аттракцион на выживание

Глава 13 Вечеринка у бассейна с автоматами

Глава 14 Спектакль с черным юмором

Глава 15 Возвращение блудного театра

Глава 16 Кошелка денег

Примечания