Владимир Гриньков

Король и Злой Горбун

1

– Вы будете получать десять тысяч долларов в месяц. Плюс служебный «Мерседес». Плюс ежегодно два отпуска по две недели каждый с оплатой авиабилетов и отелей в любой точке земного шара.

Баранов замолчал и выразительно, с прищуром, посмотрел на Гончарова. Он был сейчас хозяином положения и намеревался насладиться произведенным эффектом. Но сидевший напротив человек умел держать себя в руках. С невозмутимым видом отпил вина из бокала и, только поставив бокал на стол, уточнил:

– Речь, как я понимаю, идет о деловом предложении?

Его выдержке можно было позавидовать. Казалось, что обещанные десять тысяч долларов ежемесячно его нисколько не волнуют.

– Конечно, это деловое предложение, – терпеливо подтвердил Баранов. – Этому банку нужен хороший руководитель. И мы очень надеемся на вас.

– Крепкий банк? – осведомился Гончаров.

– Да, положение устойчивое. Баланс за прошлый год…

– Баланс – штука нехитрая, – перебил Гончаров.

Баранов даже поперхнулся. Сидел и безмолвно смотрел на своего собеседника. Наверное, не ожидал от него ничего подобного.

– Баланс я и сам вам какой хотите могу нарисовать, – невозмутимо сказал Гончаров.

Баранов на всякий случай неуверенно засмеялся:

– В ваших талантах я не сомневаюсь. Потому и обратился именно к вам, а не к кому-то другому. Так вы согласны?

Ему сейчас было очень важно получить согласие собеседника. Простое слово «да» – вот и все, чего он добивался.

– А где же прежний руководитель банка?

К ответу на этот вопрос Баранов был готов заранее.

– В тюрьме, – сказал он, глядя на собеседника ясным и честным взором. – Проворовался, и мы его сдали.

Это было ничем не прикрытое предупреждение. Фактически угроза. Будешь воровать – тоже сядешь. Будешь честен с нами – вот тебе твои десять тысяч баксов ежемесячно. Или кнут, или пряник. Привычный выбор для джентльмена.

– Строго вы с ним, – заметил Гончаров. – Хотя, конечно, могли бы и убить.

Ничего похожего на испуг не отразилось на лице Гончарова. Внешне он оставался все таким же невозмутимым, и это заставляло Баранова нервничать – он никак не мог понять, как вести себя с собеседником. Простая вроде ситуация: хозяин принимает на работу служащего. Нанимает. Крупная финансовая организация ищет толкового специалиста на главную должность в подконтрольный этой организации банк. Но Баранов все не мог избавиться от впечатления, что не он хозяин, а его собеседник Гончаров, и не мог понять, почему все происходит именно так, а не наоборот. Оттого и пребывал в растерянности. Баранов чувствовал, что вот еще немного – и он дрогнет, совершит в разговоре ошибку.

– Интересное, конечно, предложение, – признал наконец Гончаров и не спеша огляделся.

Они сидели за отдельным столиком в большом, но не шумном ресторане. Время было совсем не позднее, и пока посетителей – раз, два и обчелся. Свет еще не зажигали, и отражаемые многочисленными зеркалами предметы казались темными.

– Люблю получать интересные предложения, – продолжал Гончаров. – Но и делать их тоже люблю.

Баранов вежливо улыбался в ответ, еще не понимая, что к чему.

– Я с удовольствием поработал бы на вас. Но слишком много дел. Так что давайте наоборот, а?

– Как? – изумился Баранов, все больше и больше мрачнея.

– Не я – на вас, а вы – на нас.

Баранов уже не улыбался – даже кривой улыбкой.

– У нас большой и серьезный интерес к организации, в которой вы работаете. И мы хотели бы…

– Мы – это, извините, кто? – осведомился Баранов.

Вместо ответа Гончаров извлек из внутреннего кармана своего роскошного пиджака какое-то удостоверение и показал его Баранову. Так и держал удостоверение перед носом своего собеседника, пока тот читал, что же там написано, и когда Баранов дочитал до конца, с ним уже можно было делать все, что угодно. Вконец растерявшийся человек не способен ни на какие осмысленные действия. Гончаров спрятал удостоверение и отпил вина из бокала. Он сейчас был похож на удава, а сжавшийся в комок Баранов – на кролика.

– Мы не можем бороться с преступностью только законными методами, – сказал Гончаров. – Поэтому приходится искать помощников повсюду. И на самом дне, и на самом верху. И когда вы назначили мне встречу, я подумал, что оно и к лучшему.

– Я предполагал поговорить только о вашей работе в банке, – вяло попытался увильнуть Баранов.

– И об этом мы поговорим. Потом… А пока – о вас. Даже не о вас, а о вашей организации. Там интересные вещи творятся. Мы с одной стороны пытались подступиться, с другой – ничего не получается. А многого в происходящем просто не понимаем. Вы бы написали нам небольшой докладик, а?

– О чем?

– О вашей организации. Что делается там, откуда деньги приходят, куда уходят.

Баранов оглядывался по сторонам, будто высматривал пути отступления. А Гончаров был совершенно спокоен. Как будто твердо знал, что никуда теперь Баранов не денется.

– Я не могу.

– Почему? – без удивления в голосе осведомился Гончаров.

Это прозвучало так, будто он хотел сказать: другие-то могут, и у тебя, значит, получится.

– Ну, не могу. Это трудно объяснить… Я даже не знаю, как сказать… В общем…

Гончаров не стал дослушивать эту сбивчивую тираду до конца. Склонился к своему собеседнику и, глядя тому прямо в глаза, произнес негромко, но веско:

– Самая большая глупость, которую только может совершить взрослый человек, – это поссориться с некоторыми государственными структурами. Например, с нашей. Потому что после случившейся ссоры для человека начинается совсем другая жизнь. Карьера рушится, возникают какие-то непредвиденные неприятности, всплывают старые грехи, а к ним добавляются и новые, которых никогда вроде бы и не было, и все это растет, как снежный ком…

– Это ошибка, – пробормотал Баранов. – Я вам сейчас все расскажу…

– И человек потом жалеет о собственной несговорчивости, но поправить уже ничего нельзя.

Вконец растерявшийся Баранов уже не пытался ничего сказать, только оглядывался по сторонам, будто отыскивая кого-то в ресторанном зале.

– Вы не ошибаетесь, – спокойно сказал Гончаров. – Я пришел сюда не один, и в зале есть наши люди.

– Что происходит? – спросила Светлана. – Я ничего не понимаю.

Я тоже ничего не понимал. Все происходящее в зале мы снимали скрытой камерой. Прямо через зеркала. И столик, занятый Гончаровым и Барановым, находился всего в пяти метрах от нас. Совсем близко. Нас разделяло лишь зеркало. С той стороны зеркала – они, с этой – мы. Они нас не видят, мы их и видим, и снимаем. До некоторых пор все шло точно по сценарию, и вдруг началось что-то такое, чего не должно было быть. Сплошная импровизация. Причем импровизировать начал человек, который даже не подозревал, что он участвует в тщательно подготовленном спектакле. И вдруг – этакие фортели.

– Его предупредили, – высказал предположение Демин.

– Кто? – не поверил я. – Из посторонних о розыгрыше знает только его жена.

– Вот она и предупредила.

– Чушь! – замотал я головой. – Она же сама и написала нам письмо. Зачем ей все разрушать? Сама же хотела, чтобы мы разыграли Гончарова.

– А что за удостоверение он показал Баранову? – вспомнила Светлана.

– Я не рассмотрел.

– Может, милицейское? – предположил Демин.

Я даже не успел ему ответить. Потому что события в зале приняли совсем уж неожиданный оборот.

– Чтобы вы не думали, что я беру вас на испуг, – произнес Гончаров и сделал жест рукой, будто подзывая кого-то.

Из-за углового столика тотчас поднялся мрачноватого вида крепыш и приблизился к Гончарову.

– Спасибо, лейтенант, – сказал ему Гончаров. – Вы свободны.

– Все? – уточнил крепыш.

– Нет, только вы. Остальные продолжают нести службу.

Крепыш щелкнул каблуками. Проходивший мимо официант подозрительно посмотрел на него. Баранов следил за происходящим неподвижным взглядом. Мы в своем укрытии, честно говоря, пребывали в схожем состоянии. Тем временем крепыш четко развернулся и вышел из ресторана.

– Какой лейтенант? – пробормотал Демин. – Какая служба? Что за черт? Может, прекратить съемку?

– Съемку продолжать, – сказал я. – А там посмотрим.

Разыгрывался какой-то фарс. Я ничего не понимал. Совершенно.

– Вот видите, – сказал Гончаров своему соседу по столику. – И точно так я могу поднять в этом зале еще нескольких. – Сделал паузу и заключил: – С нами нельзя шутить, молодой человек.

У Баранова был такой вид, будто он хотел бы немедленно уйти, исчезнуть, но не мог этого сделать по причине полного отсутствия сил.

– Это не вербовка, – сказал Гончаров. – Это просто просьба об услуге. Завтра ровно в шесть вечера мы встречаемся с вами у входа в этот ресторан. Я передам вам вопросник, по которому вы и подготовите свой доклад. Недели вам хватит?

Баранов не успел ответить. Гончаров похлопал своего собеседника по плечу и сказал:

– До завтра!

Он ушел и даже не оглянулся. Баранов сидел за столиком, глядя куда-то в одну точку. Я понял, что пора бы мне к нему выйти. На мое появление он никак не отреагировал.

– Эй! – негромко позвал я его. – Все в порядке?

Он попытался сфокусировать свой взгляд на мне, и это ему не сразу удалось.

– Вы меня подставили, – пробормотал Баранов.

– Брось! – поморщился я. – Хотя я сам еще не могу понять, что произошло…

– Он из ФСБ.

– Брось! – опять сказал я.

– Он показал мне удостоверение. Полковник ФСБ Гончаров.

– Слушай, а может, это правда? – произнес вынырнувший из-за моей спины Демин.

Я понял, что съемка не удалась и все наши труды пропали даром, и потому не смог сдержаться, взорвался:

– Что – правда? Гончаров – из ФСБ? Полковник? Да он грузчик из овощного! Вы это можете понять? Он же разыграл нас, как пацанов!

– Но откуда он мог знать? – озадачился Демин.

– От жены своей! В сговоре они!

А оператор со своей камерой уже вышел в зал. Красный глазок камеры светился.

– Да прекрати ты! – прикрикнул я. – Все! Конец съемке!

За время существования программы «Вот так история!» мы разыграли множество людей. А вот сегодня впервые сами попались на удочку. Гончаров, наверное, скоро уже будет дома. Я представил, как он со смехом рассказывает о нас своей жене. То-то будет веселье. Вроде бы ничего страшного. Мы разыгрывали людей, сегодня же разыграли нас – бывает. Но мы в подготовку съемок ухнули уйму денег. И все старания окончились ничем.

– Ладно, все спишем на издержки, – примирительно сказала Светлана.

Она была права, конечно. Потому что ничего другого нам и не оставалось.

2

В два часа ночи мне позвонил Касаткин. Еще не слыша его голоса, я уже почувствовал стремительное приближение накатывающихся на меня неприятностей.

– Женя? – спросил Касаткин по-будничному спокойно, как будто и не ночь стояла за окном. – Что там у тебя стряслось?

– У меня? Стряслось? – изобразил я непонимание.

Уже догадался, что звонок как-то связан с нашей вчерашней съемкой, но что Касаткин имеет в виду?

– Эта женщина подняла панику. Отдай ты ей мужа.

– Мужа? – теперь уже непритворно изумился я.

– Она всех подняла на ноги. У тебя вчера была съемка?

– Да.

– Твой герой не вернулся домой.

– Да я его не видел после съемок! Он ушел совершенно неожиданно…

– Женя! Верни женщине мужа!

Эту фразу Касаткин произнес будто бы в шутку, но я прекрасно понял, что он хотел сказать. Он – руководитель телеканала, у него море забот, и не хватает еще ему выслушивать претензии по поводу исчезновения людей. В общем, если уж у нас случилась какая-то накладка, то это наша, а не его забота – погасить поднявшуюся волну.

– Так что же все-таки случилось? – настаивал Касаткин.

– Я и сам не пойму, Николай Вадимович. Шла съемка. Мы разыгрывали одного человека, он работает грузчиком в овощном магазине. И якобы крупная финансовая структура, не зная о роде его занятий, предлагает ему возглавить банк. В общем, как будто произошла путаница. Все идет по плану, и вдруг этот грузчик достает удостоверение полковника ФСБ и пытается завербовать нашего актера.

– Ты шутишь?

– Нисколько.

– Вот черт! – сказал Касаткин.

– Да никакой он не полковник!

– Сам же говоришь – удостоверение.

– Я вам сам какое хотите удостоверение состряпаю.

– Так, давай по порядку, фамилия его как?

– Чья?

– Эфэсбэшника этого.

– Не эфэсбэшник он!

– Ну ладно, грузчик. Фамилия его как?

– Гончаров, – вздохнул я.

Значит, завертелось колесо. Касаткин сейчас запишет фамилию и по своим каналам будет выяснять, не полковник ли действительно этот самый Гончаров. Ему предстоит бессонная ночь. И мне, следовательно, тоже.

– Адрес?

Я продиктовал.

– Телефон?

И телефончик у меня был записан.

– Свяжись с его женой, – буркнул мне на прощание Касаткин.

Это означало – возьми ее на себя, чтобы не мешала. Я позвонил. Трубку сняли мгновенно, будто жена Гончарова неотлучно пребывала у телефонного аппарата.

– Нина Тихоновна? Здравствуйте. Это Колодин.

– Женечка! Как хорошо, что вы позвонили! У меня же только ваш рабочий телефон! А Сережа мой не пришел, я уж извелась вся, куда звонить.

– Когда вы видели его в последний раз?

– Вчера днем. Когда он на встречу с этим вашим человеком отправлялся.

– Он после этого больше не появлялся?

– Нет.

– И не звонил?

– Нет.

– Нина Тихоновна, он знал о том, что его разыграют?

– Нет. Я все ему сказала, как вы велели.

– Что именно вы ему сказали?

– Что муж моей подруги ищет человека на какую-то хорошую должность и что неплохо было бы попробовать.

– Значит, он не мог догадаться о том, что ему предстоит участвовать в спектакле?

– Нет.

А я-то думал, что она ему все сказала. Поэтому не стал ей звонить после сорвавшейся съемки. А Гончаров, оказывается, даже не появился дома.

– Я подъеду к вам. Можно?

– Да, конечно.

Через час я уже был у нее. Нина Тихоновна выглядела неважно. Как и должна выглядеть женщина, у которой исчез горячо любимый супруг. Значит, никакой инсценировки. Именно в эти минуты я и поверил в то, что у нас действительно могут быть неприятности. Единственное, чего я пока не знал, – какого именно рода эти неприятности будут.

– Сейчас сюда подъедет мой товарищ, – сказал я. – Он отправился в телецентр, чтобы привезти кассету с записью вчерашней передачи.

Нина Тихоновна слабо кивнула, но какие-то там кассеты, как я понял, ее мало волновали в эти минуты.

– Где Сережа?

– С ним все в порядке, вы не волнуйтесь. – А что еще я мог сказать? И сам ничего не знал наверняка. – Я хотел кое о чем вас спросить.

Она опять кивнула – все так же слабо.

– Где работает ваш муж?

– В магазине, вы же знаете.

– Давно он там работает?

– Год. Нет, чуть больше.

– А прежде где трудился?

– В столярной мастерской.

– Долго?

– Нет, не очень. Года два, может, и меньше.

– А до мастерской?

– У коммерсанта одного, в коммерческой палатке.

Все, что она сейчас говорила, я и сам знал. Навел справки о Гончарове, готовясь к съемке. У этого человека была самая обычная биография. Много лет он слесарил на заводе и с этого же завода ушел бы на пенсию, если бы не перестройка. Когда все стало меняться, завод остановился, и Гончаров уволился. В следующие десять лет с небольшим он поменял два десятка мест работы, нигде не задерживаясь подолгу. Не потому, что был плохим работником, а исключительно, как я понял, в силу своего характера. Не любил сидеть на одном месте, не мог, и пока все спокойно было вокруг, еще как-то крепился, а как задуют ветры перемен – его срывало с места и несло по жизни.

– А в армии он служил?

– А как же, – сказала Нина Тихоновна. – В автобатальоне.

– И воинское звание у него было?

– Младший сержант.

С такой гордостью произнесла эти слова, как будто речь шла как минимум о генерал-лейтенанте.

– А сейчас у него какое звание?

– Сейчас? – наморщила лоб женщина. – Да вроде то же и осталось.

– Неужели? А я вот знаю, что он офицер.

– Офицер? – совершенно искренне изумилась Нина Тихоновна.

– Офицер, – подтвердил я. – Полковник.

Я видел ее глаза в эту минуту и понимал, какую говорю чушь.

– И еще у него есть удостоверение полковника ФСБ.

– ФСБ? – совсем растерялась она.

– Да, это бывший КГБ.

Она застыла в изумлении. Смотрела на меня так, будто не знала, что и думать. Вроде и чушь я говорю, да уж с больно серьезным видом. Вот она и подрастерялась.

– А вы сами разве не видели? – спросил я. – Что ж это Сергей Андреевич вам об этом никогда не рассказывал?

– Я и не знала ничего.

Ну и как же это понимать? Я не удержался и вздохнул.

– Так я вас хотела насчет Сережи спросить…

К счастью, в эту минуту раздался звонок.

– Это, наверное, приехал мой товарищ.

Действительно, на пороге появился Демин – невыспавшийся и мрачный.

– Кассету привез?

– Привез, – буркнул в ответ Демин.

Нина Тихоновна смотрела на него так, будто он должен был немедленно сообщить ей о судьбе пропавшего Гончарова.

– Посмотрим запись, – предложил я.

Отснять мы успели довольно много, и, не желая тратить время, я перемотал кассету, чтобы начать просмотр с того самого момента, когда Гончаров предъявил собеседнику свое удостоверение.

– Слева – наш актер, – сказал я. – Вот ваш супруг показывает ему удостоверение.

На лице Нины Тихоновны застыло изумление. Еще бы! Прожить с человеком больше двадцати лет – и вдруг узнать, что он не слесарь и не грузчик, за которых себя выдавал все эти годы, а полковник спецслужбы. Так не бывает. Что-то подобное я и предполагал. Конечно, никакой он не полковник. И сейчас все выяснится. Появится тот самый «лейтенант», что сидел за угловым столиком…

– Сейчас ваш муж подзовет одного человека, – продолжал я комментировать происходящее на экране. – Всмотритесь в его лицо. Вы наверняка его знаете.

А Гончаров уже сделал жест рукой. «Лейтенант» приблизился. Я нажал кнопку «пауза». Изображение на экране замерло. Лицо «лейтенанта» виделось достаточно отчетливо.

– Вы знаете его, Нина Тихоновна?

Я ожидал услышать скорое «да», но ответа все не было, и тогда я обернулся к женщине. Не приходилось сомневаться, она очень хотела узнать этого парня. Напрягала память и даже морщила лоб. Но ничего не приходило ей на ум. Вот это для меня стало полной неожиданностью.

– Посмотрите внимательнее, – попросил я.

– Нет. Я его не знаю.

– И не видели никогда?

Она покачала головой. Я обернулся к Демину. Он был мрачен и, похоже, неприятно удивлен. Я, честно говоря, тоже. Потому что наша единственная версия рухнула. Мы думали, что Гончаров все же что-то пронюхал и решил на наш розыгрыш ответить своим. Для этого он привел в ресторан своего знакомого, тот должен был сыграть роль «лейтенанта». Кого можно попросить о подобной услуге? Соседа по дому. Кого-то из родственников. Или сослуживца. И Нина Тихоновна обязательно должна была знать этого «лейтенанта». Если не по имени, то хотя бы в лицо.

– Посмотрите еще, – настаивал я.

И опять она покачала головой. Значит, не знает. С каждой минутой вся эта история нравилась мне меньше и меньше.

– Куда вы звонили?

– Когда? – не поняла женщина.

– Сегодня ночью. На телевидение – это я знаю. Еще куда?

– Никуда.

Значит, в милицию еще не обращалась. А придется. Теперь я был в этом уверен. Но в милицию – только после звонка Касаткину.

– От вас можно позвонить?

– Ну конечно.

Я набрал номер домашнего телефона Касаткина. Он, как я и ожидал, не спал.

– Это Колодин, – сказал я. – Вы выяснили?

– Сергей Андреевич Гончаров не является сотрудником ФСБ и никогда им не был.

– Сведения точные?

– Абсолютно! – подтвердил Касаткин.

С его положением и связями выяснить желаемое можно в любое время дня и ночи.

– Что ты думаешь по этому поводу? – спросил он.

– Надо подключать милицию.

В разговоре возникла пауза. Я понял, что Касаткин просчитывает варианты. Перебрал все доступные и остановился на единственно верном.

– Да, – сказал он в трубку. – Ты прав.

3

Когда Нина Тихоновна наконец поняла, что и мы о месте пребывания ее супруга не имеем ни малейшего представления, ей сделалось плохо. Пришлось вызывать «Скорую». Приехавший врач сделал укол. Женщина пришла в себя, и на ее лице даже вновь проступил румянец, но она все еще была слаба. Оставлять ее одну мы просто не имели права.

– Будешь здесь, – сказал я Демину.

– А ты?

– Я к Касаткину. Будем искать Гончарова.

Во дворе я обнаружил, что уже наступило утро. Касаткин почти наверняка на работе. И я поехал к нему.

Он был по обыкновению тщательно выбрит и выглядел безупречно, только глаза его выдавали – все-таки не спал ночь.

– Тут вот какое дело, – сказал мне Касаткин. – Формально ты вовсе ни при чем. Можно было бы предложить этой женщине самой обратиться в милицию. Ее муж, и наше дело – сторона. Но так нельзя.

Я и не сомневался в этом.

– Все-таки он исчез практически в процессе съемок. И если мы самоустранимся…

– Я и не собирался самоустраняться.

– Это хорошо, – кивнул Касаткин. – В общем, некрасивая история, Женя. Придется как-то выпутываться.

Я его понимал. Люди исчезают тысячами, и никого, кроме близких родственников, это вроде бы не волнует. Но если исчезновение Гончарова какой-нибудь досужий журналист свяжет с нашей программой – шум поднимется большой. Жареный факт. Настоящая сенсация. Кто-нибудь из наших конкурентов непременно захочет подбросить дровишек в разгорающийся костер скандала – и всем нам станет жарко. Вот этого-то Касаткин и не хотел. Я, по чести говоря, тоже, но скандал как таковой меня сейчас не очень-то волновал. Человек исчез! Вот это действительно была неприятность.

– В соседнем кабинете тебя дожидается один человек, – сказал Касаткин. – Поговори с ним.

– Кто такой?

– Он из ФСБ.

Я изумленно воззрился на собеседника. Касаткин сохранял внешнюю невозмутимость, всем своим видом словно говоря мне: а что тут, мол, такого особенного? Как будто я каждый день только и делал, что общался с людьми с Лубянки.

– И о чем я должен с ним говорить?

– Не о чем, – поправил меня Касаткин, – а о ком. О Гончарове.

– Так, значит, Гончаров действительно…

– Это еще ничего не значит, – перебил меня Касаткин. – Просто раз уж выплыло это удостоверение…

– Которое предъявил Гончаров?

– Да, оно самое. И теперь люди из ФСБ хотят знать, откуда оно взялось. Эго ведь не шутки, сам понимаешь.

Еще бы не понимать. Теперь вот за Гончарова возьмется еще и ФСБ. Еще сутки назад я и представить себе не мог, что начнется такая катавасия.

– Хорошо, гражданин начальник, – вздохнул я. – Ведите.

Человек из ФСБ оказался довольно молодым, не намного старше меня. Он говорил тихим голосом и был похож на недавнего выпускника пединститута. Долго расспрашивал меня о Гончарове, о подробностях вчерашней съемки, попросил подарить ему кассету, которую тотчас же спрятал в свой портфель. Касаткин не отлучался ни на минуту. Мне показалось, что он старается все удерживать под контролем. Он вращался в таких сферах, где очень хорошо знают, что такое настоящие интриги. И то, что мне казалось нелепостью и досадным недоразумением, представлялось ему, наверное, совсем иначе. Крах любой карьеры всегда начинается с какой-то мелочи, даже с пустяка. Поэтому обладатель высокого кресла в каждом рядовом случае пытается отыскать скрытый от глаз непосвященных смысл. И даже в истории с Гончаровым, вполне возможно, Касаткин видит угрозу для себя лично. Может, я сговорился с его конкурентами и специально подстроил эту каверзу руководителю одного из главных телевизионных каналов страны. Пока что Касаткин вроде бы и ни при чем, но вот кто-то ушлый повернет обстоятельства дела не так, а этак, и в результате этого кульбита на место Касаткина придет другой человек. А сам Касаткин отправится на досрочную пенсию. Именно так мне представлялся ход его мыслей.

Напоследок мой собеседник из ФСБ поинтересовался, где можно найти Баранова; того самого актера, который единственный только и видел удостоверение в руках Гончарова.

– Баранов-то вам для чего? – не выдержал Касаткин.

– Он должен описать виденное удостоверение. Может быть, оно вовсе и не нашего ведомства.

Собственно говоря, их одно только удостоверение, наверное, и интересовало. Быстро выяснив, что Гончаров – не их человек, они озадачились мыслью о непонятно откуда взявшемся удостоверении. Если оно выплыло здесь, то точно так же может выплыть и в другом месте, и вполне допустимо, что в следующий раз это может случиться при каких-то криминальных обстоятельствах.

Когда эфэсбэшник ушел, я недоуменно пожал плечами.

– Что происходит, Николай Вадимович? Неужели из-за одного только удостоверения они так всполошились?

– А почему бы и нет? – буркнул Касаткин.

Мне показалось, что он чего-то недоговаривает. Но расспрашивать его о чем бы то ни было бесполезно. Это я знал по опыту.

– Женщина пусть подаст заявление в милицию, – сказал Касаткин. – А ты сядь на телефон и обзвони морги и больницы.

Я кивнул и поднялся из-за стола.

– Да, и еще, – вдруг вспомнил Касаткин. – Ты с Огольцовым говорил?

– О чем?

– Там у него какие-то вопросы к тебе.

– Я зайду.

Гена Огольцов – из молодых, да ранних – был генеральным продюсером телеканала. То есть тем самым человеком, который окончательно решал, какие программы для телеканала купить, а какие отфутболить. Еще он заведовал распределением эфирного времени – мог поставить твою программу на хорошее время, а мог и на какие-нибудь четырнадцать часов тридцать минут, когда телевизор по всей стране смотрят три с половиной пенсионерки.

До Огольцова мне сейчас не было никакого дела. У меня Гончаров пропал. Прямо по ходу съемок.

За полтора часа мы со Светланой обзвонили все те печальные места, по которым обычно в первую очередь и пытаются разыскать пропавших. Гончарова нигде не было – ни в моргах, ни в больницах. Его не задерживала милиция, и он не попадал в вытрезвитель. Человек вышел из ресторана и исчез. Испарился. Растворился в воздухе.

4

Ближе к вечеру в офис заявился Демин. Он был печально-хмур и неразговорчив. На мой вопрос, как там бедная Нина Тихоновна, он ответил коротким «нормально».

Мы были совершенно выбиты из колеи и не могли думать о работе, но о ней нам напомнили и помимо нашего желания. В половине шестого позвонил Гена Огольцов.

– Привет, талантище! – провозгласил он. – Как идет творческий процесс? Фонтан идей не пересох?

Он был весел и игрив, как обычно. Наверное, еще не знал о наших неприятностях.

– С идеями все в порядке, – без особого энтузиазма ответил я.

Мой тон его насторожил.

– Я оторвал тебя от дел? Лишил возможности творить?

– Нет, что ты…

– Точно, помешал! – определил проницательный Огольцов. – Но тут такое дело, звезда ты наша. Мне бы с тобой покалякать, творческие планы твои разузнать.

– Когда?

– А прямо сейчас. Я тебя, если честно, третий день разыскиваю.

– У меня была съемка.

– Я так и понял. Так когда?

– Сейчас? – вопросительно произнес я.

– Почему бы и нет?

– Через пять минут буду у тебя.

Я положил трубку. Демин с безучастным видом рассматривал пейзаж за окном, известный ему, наверное, до мельчайших подробностей.

– Огольцов? – спросил он не оборачиваясь.

– Да.

– Ты разговаривал с ним о новых программах?

– Пока только в общем. Сказал ему, что мы хотели бы это делать.

– А он?

– Обещал подумать.

– Наверное, уже подумал, раз зовет к себе.

Огольцов был в кабинете один. За две последние недели кабинет изменился – в очередной раз. Нет, мебель осталась прежняя и цвет стен тоже, но зато теперь эти самые стены были сплошь увешаны какими-то футуристическими картинами. На картинах пестрели красные шары и зеленые пятна, похожие на сильно размазанные по небосводу облака. Это могло обозначать что угодно – и дивные пейзажи неведомых планет, и самый заурядный бильярдный стол, увиденный художником в минуты жесточайшего похмелья. Я всегда предполагал, что подобная абстракция вполне во вкусе Гены Огольцова. Он был настоящий денди, продвинутый товарищ, как говорили о таких, эстет и сибарит, а такой человек, как вы понимаете, ни за какие коврижки не станет умиляться при виде банальных левитановских пейзажей.

– Привет, талантище! – воскликнул Огольцов.

– Повторяешься, – попенял я ему.

– Творцу надо напоминать, что он талант, – ухмыльнулся Огольцов. – А иначе закиснет. Слушай, последняя твоя программа была ничего.

– Это про оркестр, что ли?

– Про оркестр. Но учти, мне уже звонили из Министерства обороны, расспрашивали, из какой воинской части эти трубачи.

– А ты?

– А что я? Я не знаю. Так им и сказал.

Сюжет про военный оркестр был снят просто и без затей. Демин разыскал этих ребят в одной подмосковной воинской части, привез их в Москву, мы поставили этих ребят в переходе метро, где они – в форме, при «аксельбантах, все как положено – играли военные марши, а перед ними, прямо у ног майора-дирижера, стоял распахнутый футляр от контрабаса, на дне которого была рассыпана мелочь. Если бы не эти деньги в футляре, люди, возможно, и не обращали бы на происходящее никакого внимания, мало ли кто сейчас играет в метро, но медяки существенно смещали акценты. Сидящая без зарплаты армия вышла на заработки. Пока еще не с автоматами, а с флейтами и тромбонами, но первый звонок уже прозвучал и был услышан. Мы снимали не столько играющий оркестр, сколько прохожих, их реакцию. В их взглядах не было злорадства. И даже любопытство прочитывалось лишь на лицах немногих. А вот растерянность я отмечал почти у всех. Потому что одно дело – знать о том, что зарплату не платят многим, в том числе и военным, и совсем другое – увидеть побирающихся лейтенантов собственными глазами.

– Ты все-таки любишь обобщать! – шутливо погрозил пальцем Огольцов.

– Ну что ты! – вяло запротестовал я.

– Любишь, любишь! Ты бы полегче. Есть все же священные коровы, которых трогать нельзя. Та же армия, например.

– Корову надо подкармливать. Хотя бы изредка. Иначе сдохнет.

Огольцов с шумом втянул воздух, хотел что-то сказать, но, подумав, только пожал плечами.

– Ты хотел со мной поговорить, – напомнил я.

– Да.

– О чем?

– О твоей программе. И о новых проектах тоже.

– С чего начнем?

– С новых проектов. Ты решил заняться ими всерьез?

– Да. Ты же знаешь, у нас фирма, которая владеет правами на программу «Вот так история!». Теперь в рамках этой фирмы мы готовы запустить еще две программы: одну для женщин, ее будет готовить Светлана, а другая – что-то вроде телесериала, в которой актеры, разыгрывая какие-то сценки, будут обучать телезрителей поведению в разных непростых ситуациях.

– Пилотные выпуски готовы?

– Почти. Нам потребуется еще неделя на то, чтобы довести их до ума.

– Выпуски должны быть еженедельные. Иначе весь проект теряет смысл.

– Почему?

– Мы должны поддерживать ритм, Женя. Если твои программы будут выходить реже чем раз в неделю, телезрители от одного выпуска до другого будут забывать, кто ты такой и о чем вообще речь. Поэтому один выпуск в неделю – обязательное условие. Ты к этому готов?

– Первоначально мы предполагали делать по две программы в месяц.

– Мало.

– Хорошо, я подумаю.

– Думать уже некогда. Мы как раз компонуем новую эфирную сетку. Не попадешь в нее сейчас – не попадешь никогда.

Никогда – это сказано для красного словца. Но на год воплощение наших планов отодвинется – это точно.

– Наверное, ты не раскрутишь это быстро, – предположил Огольцов.

В чем-то он прав. У нас не хватит ни денег, ни людей.

– Тебе надо с кем-то объединиться, – подсказал Огольцов, будто прочитав мои мысли. – Объединив усилия, вы быстро доведете программу до ума и сможете снимать по выпуску в неделю.

– Я поговорю с ребятами.

– Поговори, – кивнул Огольцов. – Возьмите в партнеры какую-нибудь солидную телекомпанию. Хотя бы ту же «Стар ТВ». – Дружить надо не с тем, кто тебе симпатичен, – наставительно сказал он, – а с тем, кто может быть полезен.

– В тебе сейчас заговорил чиновник.

– Во мне заговорил человек, который знает, как все это делается.

– Что – «это»?

Вместо ответа Огольцов обвел рукой пространство вокруг себя, показывая, что имеет в виду телевизионную кухню.

– Не хотелось бы мне с ними связываться.

– Дело твое, – пожал плечами Огольцов.

Он не настаивал. Это мы предложили телеканалу наши новые программы. Телеканал в лице своего генерального продюсера не против, но, если мы не управимся в срок и не попадем в эфирную сетку, это будет наша, и только наша, вина. С Огольцова взятки гладки. Нашу основную программу «Вот так история!», хорошо раскрученную, Огольцов закупает с удовольствием. А новые программы – еще надо посмотреть, как они покажутся телезрителям, – их успешная раскрутка целиком зависит от нас.

– У «Стар ТВ» хорошее время в эфире, – напомнил Огольцов.

Все-таки он всегда очень неплохо к нам относился и теперь, я это чувствовал, хотел нам помочь.

– Их время не лучше нашего.

– Пока, – сказал Огольцов. – Но в новой сетке они займут прайм-тайм.

Прайм-тайм – мечта любого телевизионщика. Прайм-тайм – это лучшее время эфира. Те самые часы, в которые перед телевизорами собирается максимальное количество зрителей. Вечер, все вернулись с работы, хочется отдохнуть от забот, расслабиться – и люди устремляются к экранам. Потому программа, которую ставят в прайм-тайм, заранее обречена на успех. Ее увидят все. Если не все, то большинство. Днем телевизор смотрят пять миллионов человек. В прайм-тайм – сто миллионов. Большая аудитория – большой успех. В том числе и финансовый. Одна минута рекламы в дневном эфире стоит одну тысячу долларов. В прайм-тайм – тридцать тысяч.

– Вы хотите отдать им все «золотое время»?

– Не все, конечно, но очень много. Это вопрос почти решенный.

– Кем?

Вместо ответа Огольцов сделал неопределенный жест рукой, что, по всей видимости, должно было означать – не все здесь зависит только от него.

– И в этом нет ничьего злого умысла, – заметил Огольцов. – Ребята из «Стар ТВ» сделали очень сильный ход. Они смогли договориться с другими производителями программ и в результате выступили вместе. Сформировали пакет из популярных телепередач и предложили их нашему каналу. Вопрос поставлен так: или мы берем весь пакет с предоставлением эфира в прайм-тайм, или весь пакет уходит на другой канал, к нашим конкурентам. Ты сообразительный малый, я знаю, так что попробуй догадайся, какое решение по «Стар ТВ» скорее всего будет принято?

– Вы пойдете на их условия.

– Я верил в тебя, мой мальчик! – с чувством сказал Огольцов. – Так что на твоем месте я все же с ними поговорил бы. Но в любом случае я жду от тебя пилотные выпуски.

Я кивнул. Похоже, что самое главное мы уже обсудили.

– Это все?

– Пока да, – кивнул Огольцов.

Я поднялся и вышел.

Демин все еще сидел в нашем офисе. Бессонная ночь и проведенный с безутешной Ниной Тихоновной день, как казалось, совершенно лишили его способности воспринимать мир эмоционально.

– Едем по домам, – предложил я. – Кажется, всем нам надо немного поспать.

– Что там Огольцов? – поинтересовался Демин.

– Настаивает на том, чтобы наши новые программы с самого начала выходили еженедельно.

– Он сошел с ума, – бесстрастно оценил Демин.

– Может, и так. Но в противном случае в эфир мы не попадем.

– Это его слова?

– В общем – да.

– Нам не справиться, – вздохнул Демин. Он всегда был бойцом. И я немножко опешил, когда услышал от него такие слова. Впрочем, все мы сегодня вымотались, и ему, и мне необходимо отоспаться, чтобы прийти в обычную форму.

– Может, нам с кем-нибудь скооперироваться? – вяло предложил я.

– Кто-то есть на примете?

– «Стар ТВ».

Вот теперь Демин очнулся.

– Не говори о них при мне больше, – строго произнес он.

– Почему?

Я сознательно демонстрировал наивность.

– Я не люблю дешевки, Женя. Еще не люблю наглых. И жадных, кстати, тоже. А уж если все эти качества сошлись вместе…

– Значит, мы думаем с тобой одинаково, – засмеялся я. – Но друзей, как мне было сказано пять минут назад, надо выбирать не из симпатии, а исключительно в интересах дела. Мне эти ребятки и самому не очень нравятся, если честно. Но Огольцов предупредил, что им может достаться все «золотое время».

– Прайм-тайм?

– Вот-вот.

Демин покачал головой. Он выглядел обескураженным.

– Ну ты посмотри! – пробормотал он. – Прут напролом! И не остановишь!

– Завтра об этом поговорим, – предложил я. – Валюсь с ног. Глаза сами закрываются.

Мы спустились вниз. Демин сел в свою машину, я махнул ему рукой на прощание и направился к своему авто.

До ночи еще было далеко, но вечер уже вступил в свои права. Солнце утеряло жар и неспешно катилось к горизонту. Краски вокруг поблекли, как будто все предметы покрылись тонким слоем пыли.

Я выехал со стоянки. Думал о своем, но все же зацепился взглядом за силуэт человека, стоявшего на обочине. Еще не понял, кто это, но человек показался очень знакомым, и я ударил по тормозам. А человек уже был рядом с машиной, у левой дверцы, как раз там, где сидел я. Склонился к открытому окну и сказал:

– Здравствуйте!

Это был Гончаров. Все в том же роскошном костюме, в котором был накануне, на съемках, только теперь костюм имел не самый свежий вид – был помят и местами запачкан.

– Я хочу поговорить с вами.

Сзади посигналили. Я оглянулся. Это был Демин. Он, похоже, тоже узнал «пропавшего».

– Садитесь в мою машину, – сказал я. – Я отвезу вас домой.

– Домой – позже. Сначала поговорим.

5

Я почти обо всем догадался сразу. Едва только Гончаров сел в машину, салон наполнился перегарным духом.

– Я вас ждал, – сказал Гончаров. – Целый час.

Будто укорял меня за то, что ему пришлось ждать так долго. Хотя мы искали его сутки.

– Вы не сердитесь на меня?

– За что? – хмуро осведомился я.

– За то, что я спутал ваши карты.

Значит, он все-таки знал. Я вздохнул, включил правый поворот и остановил машину у обочины. Остановился и следовавший за нами Демин.

– Откуда вы узнали?

– О чем? – спросил Гончаров.

– Что встреча в ресторане подстроена.

В салон ввалился Демин, спросил у меня:

– Все в порядке, Женя?

Примчался ко мне на помощь. На тот случай, если непредсказуемый Гончаров выкинет какой-либо номер.

– Все нормально, – сказал я. – Сергей Андреевич, оказывается, знал, что мы его снимаем. И сейчас просветит нас, кто же это его надоумил.

Я ласково посмотрел на Гончарова. Вообще-то я готов был отделать его под орех, но для этого еще не пришло время.

– Нина Тихоновна вам сказала? Да?

– Нет.

– А откуда же…

– Я случайно узнал. Она разговаривала с вами по телефону, думала, я сплю, а я не спал…

Мы с Деминым переглянулись. Причиной любого провала почти всегда является мелкая оплошность. Когда-нибудь весь мир рухнет из-за пустяка. Просто потому, что кто-то очень незначительный по должности, сто двадцать седьмой по счету заместитель небольшого в масштабах мира начальника по рассеянности нажмет не на ту кнопку.

Гончаров засмеялся почти по-дружески. Похоже, он искренне радовался тому, что его задумка удалась.

– Я когда понял, что готовится, решил – и виду не подам, что знаю. И сам вас разыграю. Всегда – вы, а в этот раз – вас.

– Вы нам съемку сорвали, – мрачно объявил Демин.

– Почему? – опешил Гончаров. – Да, не по-написанному пошло, но получилось-то неплохо!

Демин нервно хрустнул пальцами. В общем-то, на Гончарова не за что было сердиться. Он имел точно такое же право разыграть нас, какое имели и мы. Да и получилось у него неплохо, надо признать.

– Вас ищут, – сказал Демин.

– Кто? – вскинулся Гончаров.

– Эф-эс-бэ, – раздельно произнес Демин, глядя на собеседника с мстительным злорадством.

– Кто-кто?

– Федеральная служба безопасности. Та, что на Лубянке.

– Уф-ф, – с явным облегчением произнес Гончаров. – Их-то я не опасаюсь. Я больше о Нине своей тревожусь.

Собственную жену он боялся больше, чем людей из спецслужбы.

– Я вас затем и поджидал, – сказал Гончаров. – Тут такое дело, мы с Толиком вчера после всего взяли бутылочку…

– Кто такой Толик?

– А товарищ мой. Тот, что со мной был в ресторане.

«Лейтенант», которого «полковник» Гончаров жестом руки поднял из-за углового столика, немало напугав нашего актера.

– Поехали мы с Толиком к нему домой… Он отличный парень, кстати. Мы с ним вместе когда-то работали. Это же я его и попросил помочь. «Хочешь, – говорю, – хохму посмотреть? Тебя еще и по телевизору покажут…» Ну ладно, в общем, поехали мы к нему, бутылочку приговорили, он за второй сбегал…

– Короче! – буркнул Демин.

– Мы и вторую приговорили…

– Короче!

– В общем, надо, чтобы вы сказали, что я действовал по вашему указанию…

– Кому сказать?

– Нине моей.

Он пропьянствовал всю ночь и теперь боялся заявиться домой. Мы были нужны ему как щит. Я с удовольствием вытолкал бы его сейчас из машины, но на окраине Москвы страдала обуреваемая нехорошими предчувствиями Нина Тихоновна, и моим долгом было как можно скорее ее утешить. Только по этой причине Гончаров поедет домой не на метро, а в моей машине.

– Врать я вашей жене не буду, – сказал я. – Но до дома довезу.

– Ребятки, не губите! – приложил руку к сердцу Гончаров. – Для вас это – пара пустяков. А для меня – вопрос жизни и смерти. – Подумал и заключил: – Нет, это все-таки вопрос смерти.

– И насчет ФСБ напрасно вы так легкомысленно отозвались, – мстительно сказал Демин. – Они дело возбудили.

– Какое?

– По факту подделки документов. Удостоверение-то у вас откуда?

– Купил.

– Купили? – не сдержался я.

– Ага. В метро. Там какие хочешь продаются. И о том, что ты инвалид. И о том, что депутат. На выбор. Я купил одно, фамилию вписал, фотокарточку свою вклеил – и готово.

– А печать откуда?

– Какая печать? – удивился Гончаров.

– В удостоверении.

– Там не было печати.

Я первый понял, что к чему, и засмеялся. Он даже без печати обошелся, этот Гончаров. А наш актер ничего и не заметил. Так растерялся, что ему в ту минуту можно было впаривать что угодно.

– Вас посадят, – объявил Демин.

– За что?

– За подделку документов.

– Это недоказуемо.

– Там такие спецы, что докажут все, что угодно.

– У нас сейчас демократия, – веско произнес неустрашимый Гончаров. – И сталинские методы не проходят.

Действительно, оказалось, что в этой жизни он боится одну только свою Нину Тихоновну.

– Удостоверение я выбросил. Его никто не видел…

– Один человек все же видел.

– Одного – мало.

– И на пленку все записано.

– Но без подробностей.

Да, все так. И по большому счету даже при желании ничего Гончарову не смогут сделать. Да и за что?

– Так как насчет моей просьбы? – уточнил Гончаров.

– Никак! – отрезал Демин.

– Напрасно. Я ведь вам еще мог бы пригодиться.

– Это точно, – вздохнул Демин и нервно сжал кулаки.

– А что? – воодушевился Гончаров. – Я ведь мог бы еще в съемках поучаствовать.

– Ну уж нет, спасибо.

– Зря вы так. У меня и задумки есть. Я могу шпиона сыграть…

– Одного уже сыграли, достаточно.

– Или крутого мафиози, – невозмутимо продолжал Гончаров.

– Не нуждаемся.

– Или засекреченного космонавта, я уже все продумал. А разыгрывать будем моих дружков из детства.

Я встрепенулся. Все, что он говорил до сих пор, было полной ерундой. Я сам подобных сюжетов придумывал в день по десятку и все их бестрепетно забраковывал. Потому что посадить нашего актера перед разыгрываемым нами человеком и объявить человеку, что Перед ним, допустим, крестный отец местной мафии, – это пустой номер, из которого ничего не вытянешь. Не смешно. Не на что потом смотреть. А вот Гончаров, пусть и неосознанно, сделал следующий шаг. Он предложил привнести в происходящее личный момент. Люди вырастают, взрослеют, у каждого своя судьба, кто-то смог подняться по ступеням жизни, кто-то считает себя неудачником, но у каждого существует труднообъяснимая потребность услышать хоть что-либо о чужих успехах или неудачах. Кем стал твой бывший сосед по парте? За кем замужем твоя первая любовь? Кто преуспел, а кто, напротив, спился? Это зачастую интересует больше, чем сплетни о жизни кинозвезд. И вот если крестным отцом, крутым мафиози стал не абстрактный некто, а твой бывший дружок, с которым ты вместе шкодил и куролесил в детстве, – вот это будет да!

– И что – есть кто-то на примете? – осведомился я. – Есть кого разыграть?

– Сколько угодно!

– И вы готовы поучаствовать?

– Еще бы!

– Погоди, Женя, – вмешался Демин. – Давай отложим это на потом!

Он до сих пор не мог простить Гончарову коварства. Я же был не способен сердиться долго на кого бы то ни было. Особенно ввиду открывшихся перед моим взором перспектив.

– Пока все только обсуждается, – примирительно сказал я. – Без каких-либо обязательств с нашей стороны.

Я видел Гончарова в деле. Черт побери, там, в ресторане, по нему действительно нельзя было сказать, что он двадцать лет прослесарил на заводе. И почему бы ему в таком случае и в самом деле не стать на денек каким-нибудь супершпионом? Демин, наверное, догадался о моем настроении, укоряюще вздохнул и буркнул:

– Ладно, езжай. Завтра поговорим.

Вышел из машины, демонстративно громко хлопнув дверцей. Я завел двигатель.

– Я на вас надеюсь, – сказал Гончаров.

Он ни на секунду не забывал о своей Нине Тихоновне. Мне все-таки пришлось подняться к квартире вместе с ним. Нина Тихоновна, увидев мужа, упала к нему в объятия. Я не очень уверенно пробормотал, что в случившемся виноваты мы одни и что мы просим нас извинить, но женщина меня даже не слушала. Здесь сейчас я был лишним. И я ушел.

Спустившись вниз, я обнаружил Демина.

– Я ехал за тобой, – сказал он. Наверное, на всякий случай. Не доверял он этому Гончарову. – Забудь о нем, – посоветовал мне Илья.

– Из этого что-то может получиться.

– Забудь!

– Я уже даже вижу, как мы будем это снимать.

– Не будем!

– Будем.

Демин заглянул мне в глаза и проникновенно произнес:

– Он авантюрист, Женя!

Для него это, наверное, было очень убедительно. Но не для меня.

– Я и сам авантюрист, – засмеялся я.

– Вот это-то и плохо.

– А мне нравится.

Демин посмотрел печально. Чтобы отвлечь его от нехороших мыслей, я сказал:

– Все в порядке, Илья. Продолжаем работать. Что там у нас на подходе?

– Бандитские разборки, – ответил он. – Жестокие рэкетиры, ящик с оружием и криминальный авторитет, держащий в страхе пол-Москвы.

– Когда сможем это снимать?

– Послезавтра.

6

Как правило, героев наших сюжетов мы отыскивали, перелопачивая тысячи приходящих на адрес телепередачи писем. Телезрители предлагали в претенденты на розыгрыш своих знакомых, родственников или сослуживцев. Иногда – нелюбимых начальников или столь же нелюбимых соседей по подъезду. И никогда себя лично. Мы все-таки старались выбирать письма, написанные близкими родственниками или друзьями с многолетним стажем, потому что разыгранный нами человек, узнав о розыгрыше, мог повести себя по-разному, и тогда мы сообщали ему, по чьей наводке он попал в нашу передачу. Это сразу приглушало страсти – розыгрыш, затеянный своими же, воспринимался с меньшим недовольством. Опыт нас еще ни разу не подводил.

Героем следующего сюжета программы «Вот так история!» должен был стать некий Саша Бобриков. Я видел его фото. Семнадцать лет. Без усов. Нескладен. Типичный подросток. Юношей его можно будет назвать годика через три. Он лишь недавно окончил школу и, как всякий недавний школяр, пока еще очень смутно представлял себе свой дальнейший жизненный путь. На работу Саша так и не устроился и дни проводил, лежа на диване с книжкой в руках. Бобриков обожал детективы, но не заграничные, а свои, родные – что про «новых русских», про рэкет и про жестокие бандитские разборки. Обо всем этом на телевидение написала Сашина мама. Я, честно говоря, так и не уяснил для себя, что именно подвигло женщину на то, чтобы сделать своего сына героем телепрограммы, которую смотрит вся страна, но кое-какие догадки у меня были. Она, я думаю, устала смотреть на своего бездеятельного сына и решила устроить ему небольшую встряску. С нашей помощью. Мы не возражали.

Светлана съездила к Сашиной маме и провела в беседе с женщиной почти четыре часа. В результате сам собой сложился незамысловатый сценарий будущего действа. И место событий было подобрано рядом с Сашиным домом – обувная мастерская, хозяином и единственным работником которой был тщедушный старик с обвислыми усами. Звали его Ашот Гаспарян, и он носил изумительную по своим размерам кепку-«аэродром», по которой его можно было узнать издалека. Выслушав наше предложение поучаствовать в съемках, старый Ашот только спросил:

– Я в тэлэвизари буду, да?

– Да, – с готовностью подтвердили мы.

– Карашо, – кивнул он в ответ, и кепка-«аэродром» колыхнулась.

Итак, Саша Бобриков с подачи своей матери, которая якобы обо всем договорилась с Ашотом, должен был приступить к работе в мастерской. На правах ученика, за небольшие деньги. Выслушав известие о работе от мамы, Саша Бобриков лишь пожал плечами, показывая, что лично ему все равно. С этой минуты все завертелось.

Мы решили, что придуманная нами история должна приключиться с Сашей Бобриковым в первый же день его работы на новом месте. Ашот Гаспарян трудился в крохотной, два на два метра, мастерской, давным-давно собственноручно сооруженной им в глубине жилого квартала. Вокруг кипела жизнь, где-то наверху выходили указы и постановления, сменялись правители, а у Ашота все было по-прежнему. Все так же несли ему в починку свою обувь жители окрестных домов, никому он не отказывал и всегда мог заработать на кусок хлеба независимо от того, какой общественный строй сегодня за окном. И в прежние времена, и сейчас никто не притеснял его явно. Считалось, что он кому то платит, что и позволяет сохранять не очень прибыльный, но устойчивый бизнес, хотя никто ничего не знал наверняка, да и мало кого это, по чести сказать, волновало.

Самой большой сложностью для нас стали размеры ашотовской цитадели свободного предпринимательства. Сам Ашот едва мог развернуться в своей каморке, а уж о том, чтобы где то спрятать операторов с видеокамерами, не могло быть и речи. В конце концов Демин раздобыл крохотные телекамеры, используемые для слежения и охраны на режимных объектах, – они были размером с консервную банку из-под маслин, и их легко удалось разместить среди завалов старой обуви, которой были загромождены все полки в мастерской. А записывали мы все в фургоне, припаркованном неподалеку.

Без четверти десять сквозь зеркальные стекла фургона я увидел Сашу, идущего к мастерской. При входе он замешкался, но лишь на мгновение, вошел, плотно прикрыл за собой дверь.

Я тотчас же переместился к установленным в фургоне мониторам. На них было видно все, что происходит в мастерской.

– Здравствуйте, – сказал Саша.

Он явно робел. Гаспарян ничего не ответил, только молча кивнул и снова занялся старым сапогом, который чинил до прихода своего нового помощника. Бобриков топтался на месте, не зная, что ему делать. Старый Ашот не пытался ему помочь. Так прошло минут пятнадцать. Наконец Гаспарян отложил сапог в сторону и взглянул на часы. Сейчас он должен был уйти, чтобы предоставить возможность новым действующим лицам выйти на сцену.

– Будэшь здэс, – сказал Ашот. – Што прынэсут, бэри.

Бобриков с готовностью кивнул. Наконец-то и на него обратили внимание.

– Гавары – на суботу.

– В субботу будет готово? – уточнил Бобриков.

– В суботу, да.

Ашот покопался в карманах своего замусоленного халата, долго пересчитывал мелочь, потом отдал несколько монет Бобрикову.

– Прыдут луди – адашь. Сдача, понял? Вчера им биль дольжин.

У него были руки человека, зарабатывающего на кусок хлеба нелегким трудом, – почерневшие, в морщинах и рубцах. И сам он был такой же, если приглядеться. Трудно жил.

– Чириз сорок минут прыду, – пообещал Ашот и вышел.

Бобриков наблюдал за ним через пыльное окошко мастерской. Старик шел прочь, прихрамывая и ссутулив плечи. Когда он исчез из виду, Саша Бобриков наконец смог детально изучить место своей работы. Вполне возможно, что в этой каморке ему предстояло провести всю свою сознательную жизнь. Мне показалось, что по этому поводу он не испытывает ни малейшего восторга. От завалов старой обуви веяло унынием. Потрескавшееся зеркало, засиженная мухами лампочка под потолком, выгоревший от времени портрет товарища Сталина и скопление всевозможного старья на полках.

Я, не отрывая взгляда от изображения на мониторе, поднял руку и выразительно щелкнул пальцами.

– Пора? – спросил догадливый Демин.

– Да, – ответил я.

Демин нажал на клавишу переговорного устройства.

– Пора, ребята!

Не прошло и нескольких минут, как к ашотовской мастерской подкатили две иномарки. Из джипа никто не появился, а из «Мерседеса» выбрались два здоровенных детины, которые с трудом втиснулись в мастерскую, сразу заняв все свободное пространство, так что бедному Саше досталось место в углу.

Парни выглядели грозно. Прежде Саша Бобриков видел такие лица только на милицейских стендах, тех самых – «Их разыскивает милиция».

– Где армянин? – спросил один из Гостей.

– Армянин? – не сразу сообразил зажатый в угол Саша.

– Ашот.

– Ах, Ашот! – осенило Бобрикова. – Его нет.

Гости с недоверчивым видом изучили окружающую обстановку, как будто Ашот мог спрятаться в каком-нибудь из старых ботинков. Не обнаружив Гаспаряна, один из парней сказал сквозь зубы:

– Ты кто?

– Я Саша.

– А я Паша, – недобрым голосом сообщил парень. – Ты че, бузишь?

– Это как?

– В непонятки играешь? – нахмурился парень и нервно повел плечами, еще больше пространства занимая в мастерской.

Казалось, еще чуть-чуть, и стены мастерской завалятся.

– Я спрашиваю – ты Ашота человек?

– Да, – неуверенно подтвердил Бобриков.

– Работаешь на него?

– Да.

– Нам Ашот денег должен.

Бобриков замялся, не зная, что ответить.

– Он разве не оставлял ничего?

– Оставлял, – кивнул Бобриков и с сомнением посмотрел на парней.

Уж больно они были непохожи на людей, пришедших за копеечной сдачей.

– Вчера еще должен был отдать, – напомнил гость. – Сказал, если его не будет, оставит напарнику. Напарник – ты?

Значит, все-таки сдача.

– Деньги он оставлял, – снова сказал Бобриков и полез в карман.

Один из гостей нетерпеливо протянул руку. В эту руку Саша Бобриков и ссыпал несколько монет.

– Вот, – сказал он с выражением честно выполненного долга на лице.

Вышла некоторая заминка. Парень все так же держал на весу широкую, как лопата, ладонь, на которой покоились монеты, и рассматривал их так, словно никак не мог уяснить, что это за металлические кружочки такие. Бобриков уже понял, что сделал что-то не то, и, будь у него такая возможность, сбежал бы, но дверь находилась за спиной у парней.

– Ах-х-х ты-ы-ы! – выдохнул парень и, багровея лицом, ухватил несчастного Бобрикова за ворот.

Саша пикнуть не успел, как был в мгновение вознесен под потолок.

– Да я тебя, падла, порешу! – как-то буднично сообщил Бобрикову страшный гость и тряхнул Сашу так, будто тот был Буратино, из которого таким образом пытались вытрясти утаенные им сольдо. – Ты же у меня под асфальт ляжешь! Я же тебя…

Но по-настоящему испугаться Бобриков все же не успел. Напарник его мучителя сказал:

– Брось его. Ты же видишь, это сперматозоид, у него понятия никакого. – И уже Бобрикову: – Давно ты на Ашота работаешь?

– Сегодня первый день, – из-под потолка сообщил Саша.

Державший его на весу парень разжал пальцы. Бобриков плюхнулся на пол, но удержался на ногах.

– Ашот должен бабки, – отрезал парень. – Если через пять минут бабок не будет, я…

Он запнулся и бешено завращал глазами. Наверное, кара предполагалась столь ужасная, что о ней даже рэкетиры боялись говорить вслух. Бобриков застыл на месте. Так теряют способность действовать люди, которые не видят выхода.

Страшные гости, похоже, никуда не спешили. Топтались в мастерской, недобро поглядывая на Бобрикова. А тот совсем погас. Он пришел сюда работать, а вместо этого попал в очень неприятную историю. Про существование рэкета он слышал, конечно, и прежде, но всегда считал, что лично его это никогда не коснется.

– Ашот нас динамит, – нарушил молчание один из парней.

– Да, – согласился второй. – Зажал бабки, падла.

Он так разнервничался, что даже вытянул из-под куртки пистолет. Бобриков побелел.

– Ты нам ни к чему, так что не вздрагивай, – успокоил его бандит. – Это я армянина мочить буду.

– Он отдаст, – непослушными губами произнес Бобриков. – Придет и все отдаст.

Жалко было старика. Бобриков не хотел, чтобы бедолагу убили из-за каких-то денег.

– Мы ему счетчик включим, – сообщил рэкетир. – Сто тысяч он нам был должен, а теперь еще проценты побегут.

Бобриков не поверил собственным ушам. Стоял и смотрел на непрошеных гостей. Но те, похоже, нисколько не шутили.

– Сто тысяч? – недоверчиво переспросил Бобриков.

Знал, что рэкетиры – это жестокие и бессердечные люди, но чтоб за сто тысяч убивать…

– Я отдам, – сказал Саша. – Сам.

Я внутренне был готов ему поаплодировать. Он оказался неплохим парнем, готовым уберечь ближнего от неприятностей, даже понеся при этом какие-то расходы. Это свое свойство он тотчас же и продемонстрировал, вытащив из кармана сто тысяч рублей.

– Вот! – сказал благородный Саша. – Возьмите!

Рэкетир смотрел на деньги так, как пять минут назад смотрел на предложенную ему мелочь. Ситуация была столь узнаваемой, что Бобриков обмер и превратился в статую.

– Нет, он все-таки прикалывается, – пробормотал бандит.

– Ты че, чувак? От жизни притомился? – осведомился второй. – Баксов сто тысяч! Баксов!

И до того у Саши Бобрикова было не самое беспечное выражение лица, но теперь он изумился так, что его вовсе нельзя было узнать.

– Долларов? – не сдержался он. – Сто тысяч?

Более растерянного человека я в жизни своей не видел. Оно и понятно. Кто такой Гаспарян? Владелец крохотной каморки, в которой он днями чинит чужую сношенную обувь. Он не хватает звезд с неба, и заработка ему явно достаточно лишь на хлеб и самую дешевую колбасу, какую только можно купить в магазине. И требовать с него сто тысяч долларов – едва ли не то же самое, что обкладывать данью бомжа.

Один из парней выглянул из мастерской и сделал знак своим товарищам, оставшимся в машинах. Тотчас же те и появились, и обнаружилось, что к Ашоту прибыла целая бригада – восемь человек. Испытавший немалое потрясение Бобриков едва нашел в себе силы, чтобы обратить внимание страшных рэкетиров на несоответствие их мощи и скромности существования такого человека, как Ашот Гаспарян.

– Вы что-то напутали, – пробормотал Саша. – Это же Гаспарян! Обувщик! Откуда у него такие деньги?

Он, похоже, все больше укреплялся в мысли, что произошла какая-то чудовищная ошибка, и когда уверился в этом окончательно, один из бандитов извлек из внутреннего кармана куртки пухлую пачку цветных фотоснимков.

– Это что? – спросил недобрый гость. – А это? А вот это?

Он перебирал фотографии по одной и каждую из них показывал Бобрикову. Фотографии были что надо, как картинки из красивой жизни: старинные замки, «Роллс-Ройсы», яхты. Но не это поразило Бобрикова, а наличие на всех без исключения фотографиях старого Ашота Гаспаряна. Нет, на фотографиях Гаспарян вовсе не выглядел старым, напротив, смотрелся так хорошо, что можно было подумать, что и не он это вовсе. Но это был, конечно, он. Где-то в смокинге, где-то с сигарой, еще было фото из разряда «Гаспарян в котелке и с тростью». Бобриков смотрел на все это широко открытыми глазами и явно ничего не понимал. Его собеседник пришел ему на помощь.

– Вот это твой «обувщик» на фоне своего дома, – сообщил рэкетир. – Замок во Франции. Неплохо?

А замок действительно был неплох. Роскошное убранство. Газоны вычурно подстрижены. Ашот Гаспарян на фоне этого великолепия смотрелся прекрасно.

– А это он на своей яхте.

Это и не яхта вообще-то. Это настоящий круизный лайнер. Здесь Ашот в одних плавках и, несмотря на свой очень даже преклонный возраст, обнимает двух полногрудых девиц. Девчонки прямо из «Плейбоя». Даже не верилось, что подобное счастье доступно невзрачному на вид Ашоту.

– Его «Роллс-Ройс».

Отличная машина.

– Его личный самолет.

Черт побери, какая красота!

– Это он в Монте-Карло.

На фото – Ашот за игорным столом, внимательно следит за игрой и курит сигару. Дым ест ему глаза, он щурится.

– Вот отмечают его день рождения. Лужайка, пальмы, на заднем плане – белоснежный дворец.

– Это на Гавайях, – пояснил бандит.

Много-много гостей. Мужчины в смокингах, дамы в вечерних туалетах. В центре – довольный жизнью Гаспарян. А рядом с ним… Бобриков недоверчиво прищурился вглядываясь.

– Да, – флегматично подтвердил бандит. – Ты не ошибся. Это американский президент.

На Бобрикова было больно смотреть. Пережитые душевные страдания не красят никого.

– Да ты и не знал ничего, похоже, – будто бы только что обнаружил рэкетир.

– Не знал, – прошептал потрясенный Бобриков.

– Это же Ашот! – сказал бандит, причем имя «Ашот» он произнес со смесью восторга и ненависти одновременно. – Он пол Москвы под собой держит! Вся армянская мафия под ним! Казино, гостиницы, проститутки на Тверской – это же все его хозяйство!

Бобриков хлопал ресницами, пытаясь постичь смысл сказанного.

– А эта халупа, – бандит повел рукой вокруг, – всего лишь для прикрытия.

Бобриков знал Ашота давно. Лично не был знаком, но видел старика тысячи раз. Эта покосившаяся от времени будка мастерской стояла здесь всегда, сколько Бобриков себя помнил. Ашот представлялся ему бессловесным и безобидным мудрым стариком, какими только старики и бывают. Человек, тихо доживающий свой век. Никому не нужный. Одинокий. Бедный, как церковная мышь. Человек, до которого никому никогда нет дела и о ком вспоминают, лишь обнаружив необходимость отнести в починку обувь. И вдруг – дворцы, яхты, красавицы из «Плейбоя».

А один из бандитов тем временем будто случайно сдвинул в сторону табурет, под которым обнаружился картонный ящик. Ящик был без крышки, и потому сваленные в него в беспорядке пистолеты, общим количеством десятка в полтора, Бобриков увидел сразу же. Он даже не успел испугаться, потому что бандит сказал совершенно будничным голосом:

– Это Ашот о безопасности своей печется.

Находка подвигла рэкетиров на новые поиски, и они стали бесцеремонно сбрасывать с полок старую обувь. Бобриков им не препятствовал и даже не пытался протестовать – и очень скоро получил возможность освежить свои впечатления. За рваной обувью обнаружились пачки денег: заклеенные бумагой или перевязанные бечевкой, они беспорядочно заполняли все полки, а сданная в ремонт обувь служила им лишь прикрытием, и трудно было сказать, какие суммы кроются в этих горах, состоящих из дензнаков.

– А ты говоришь – обувщик, – наставительно сказал рэкетир.

Распахнув дверь, крикнул своим товарищам:

– Несите сумки!

В присутствии бессловесного и крайне опечаленного Бобрикова бандиты собрали щедрый рэкетирский урожай и отбыли, прихватив и ящик с пистолетами. Бобриков следил за отбытием иномарок с потерянным видом и несколько пришел в себя, лишь обнаружив, что остался один.

В мастерской был совершенный разгром. Спохватившись, Бобриков принялся наводить порядок и за пятнадцать минут привел мастерскую в почти первоначальный вид. Почти – потому что теперь здесь не было ни денег, ни оружия. И Бобриков понял, что и ему здесь делать нечего. Желание убежать прочитывалось на его лице, но побег не удался. Скрипнула дверь. Вошел Гаспарян. При его появлении с бедным Бобриковым что-то случилось. Он не мог устоять на ногах и опустился на табурет. Гаспарян, казалось, ничего не заметил. Бобриков смотрел на него такими глазами, какими смотрят на человека, про которого внезапно стало известно, что он злодейски умертвил сто пятьдесят человек, среди которых были женщины и дети.

– Никто нэ приходил? – спросил старый Ашот.

Он все так же сутулился, но теперь Бобрикову казалось, что сутулость эта – не от прожитых лет, а от груза преступлений, совершенных крестным отцом армянской мафии.

– Никто нэ приходил? – повторил вопрос Гаспарян.

– Нет, – соврал Бобриков и тут же, безо всякого перехода, добавил: – Мне домой.

– Што? – удивился Гаспарян.

– Домой.

– Иды, – пожал плечами старик.

Бобриков поднялся с табурета и нетвердо шагнул к двери.

Я оторвался от монитора и тоже встал. Светлана вопросительно взглянула на меня.

– Заканчиваем, – сказал я и вышел из фургона.

Бобриков уже выскочил из мастерской и стремительно удалялся от нее, явно готовясь перейти на бег. Он мчался прямо на меня, но меня не видел. В его глазах не было ничего, кроме выражения ужаса. А тут еще насмешник Гаспарян крикнул бедному парню в спину:

– Эй! А пыстолэт гдэ? А дэнги гдэ?

Бобриков тотчас прибавил скорости и, поскольку он мчался, не разбирая дороги, налетел на меня. Я, наверное, показался ему деревом, потому что он тут же предпринял попытку обогнуть препятствие. Мне пришлось схватить его за руку.

– Все в порядке? – осведомился я.

Он смотрел на меня и явно не узнавал. Потом что-то промелькнуло в его взгляде, какая-то искра.

– Все в порядке? – повторил я.

Бобриков повел взглядом вокруг. Все наши уже высыпали из фургона и стояли поодаль, наблюдая за происходящим. Один из операторов снимал нас не таясь. Ашот Гаспарян беззвучно смеялся в свои седые усы. Подъехали иномарки с «рэкетирами», и выглядели эти ребята сейчас совсем не грозно.

И тогда Бобриков засмеялся – дробно, нервно. С этим смехом из него уходил пережитый страх.

– Я поверил, – сказал он. – Я и вправду поверил!

Будто и сам удивлялся собственной доверчивости. Вокруг нас уже собралась толпа любопытных. Все новые и новые люди подходили, еще минута или две – и нам уже не вырваться из этого живого кольца.

– Все! – сказал я. – Уезжаем!

Напоследок похлопал Бобрикова по плечу:

– До встречи в студии!

Он ничего не ответил, но счастливо улыбнулся. То ли радовался тому, что его покажут по телевизору, то ли испытывал восторг, окончательно удостоверившись, что никакой Ашот не мафиози.

7

Президент телекомпании «Стар ТВ» Олег Александрович Боголюбов занимал огромный, едва ли не в половину футбольного поля, кабинет в одном из зданий в самом центре Москвы. Еще два года назад никто не знал об этой компании, да и существовала ли она в те времена – загадка, но в последние несколько месяцев боголюбовская команда сделала стремительный и эффектный рывок, в одночасье став лидером, и продолжала набирать очки, принимая под свое крыло все новых и новых производителей популярных телепрограмм. Только и было слышно: один присоединился к «Стар ТВ», другой – тоже, а тот вон пока не в команде, но предварительные переговоры уже ведет.

– Они съедят всех, – мрачно пророчествовал Демин. – Прямо акулы какие-то. Настоящие хищники.

На самом деле Боголюбов впечатления хищника не производил. Молод, приятен в общении, улыбчив. Деловая хватка у него, конечно, имелась, но в своих действиях «Стар ТВ», как мне приходилось слышать, обходилась без особых грубостей и ударов в спину. Между нами и боголюбовской компанией не было теплых отношений, мы являлись конкурентами, и этим все сказано, но Гена Огольцов, несмотря на свою экстравагантность, проявлявшуюся время от времени, все-таки был очень неглупым человеком, и его слова о полезности дружбы с нужными людьми я запомнил. Прежде чем что-либо предпринимать, мы еще раз прикинули свои возможности. Получалось так, что сил у нас хватало только на производство четырех выпусков в месяц – два выпуска деминского сериала и два выпуска Светланиной программы. Это вдвое меньше, чем требовал Огольцов. Достичь желаемого мы могли одним путем – оттянуть силы с программы «Вот так история!», что было равнозначно самоубийству. Значит, надо договариваться со «Стар ТВ». Так я оказался в боголюбовском кабинете.

С Боголюбовым мне приходилось встречаться, но все больше на бегу, и теперь он, разглядывая меня, щурился, будто видел впервые, и с интересом изучал. Это я уже потом понял, что у него такая манера общения. Любил сбивать с толку неподобающей моменту мимикой.

– Поздравляю, коллега, – сказал я ему первым делом.

– С чем?

– С успехом последних месяцев.

Он улыбнулся усталой улыбкой человека, который один только и знает истинную цену достигнутого успеха.

– Спасибо.

– Ваша компания…

– Давай на «ты», – предложил он.

– Твоя компания скоро превратится в империю.

– Я надеюсь, что этот момент наступит не слишком быстро.

– Вот как? – удивился я.

Не очень-то я ему поверил, если честно.

– Любой организм нормально функционирует только тогда, когда он развивается. А дальше следует старение. И неизбежная смерть. Сформировавшаяся окончательно империя – обреченный организм. Перестала расти и скоро непременно умрет.

Я его понял. Смысл жизни – только в движении. Кто остановился, тот погиб. Он был очень неглупым парнем, этот Боголюбов.

– Это хорошо, что мы мыслим одинаково, – сказал я. – Возможно, нам удастся найти общий язык.

Он благосклонно кивнул в ответ. По его взгляду я прочитывал его характер. Холодный и очень расчетливый.

– Мы готовим новые программы, – сообщил я. – И очень на них рассчитываем. Прочим им не меньший успех, чем имеет наша «Вот так история!». Именно поэтому ищем компаньонов. Нужно мощное начало. Успех с первых же выпусков.

Боголюбов молчал и слушал. Он очень грамотно вел себя. До поры лучше совсем не проявлять инициативы. Пусть выговорится твой собеседник, получится, что он выступает в роли просителя, и тогда только от тебя зависит, соглашаться или нет. За тобой последнее слово. Сейчас последнее слово оставалось за Боголюбовым. Он набирал очки, еще даже не открывая рта. Для нас – для меня, для Светланы, для Ильи – это была не самая лучшая ситуация. И мы никогда не обратились бы к Боголюбову, если бы не вставшие перед нами проблемы. Теперь весь вопрос – какие условия попытается выторговать для себя Боголюбов.

– А что за программы? – спросил Боголюбов. – Пилотные выпуски есть?

– Они практически готовы. Надо несколько дней на доводку.

– Жанр?

– Одна программа делается исключительно для женщин. Всякая всячина, собранная вместе. Как бы «Космополитен», но только на телеэкране.

– Хронометраж?

– Ориентируемся на тридцать минут.

– А второй проект?

– Пятнадцатиминутные выпуски. Своеобразный телесериал. Герои переходят из серии в серию, но тема каждый раз новая. Ликбез для обывателя. Герои сериала разыгрывают небольшие спектакли, отвечая на извечное «Что делать?». Что делать, если купил в магазине бракованную вещь или просроченные продукты. Что делать, если с телефонной станции пришел счет за междугородные переговоры, которых ты не вел. И множество других «Что делать?».

Боголюбов терпеливо ждал.

– Мы предлагаем «Стар ТВ» поучаствовать в этих проектах.

Он сделал вид, что раздумывает. На самом деле он давно понял, зачем я пришел, и почти наверняка был готов к ответу. Но – тянул время, выдерживая правила игры. Чтобы он окончательно не уверился в том, что является хозяином положения, я сказал:

– Непременное условие вашего участия – хорошее эфирное время.

Его взгляд стал еще более задумчивым. Но теперь уже я взял паузу.

– Я не люблю рисковать в одиночку, – сказал Боголюбов. – Тем более – брать на себя чужой риск.

Посмотрел на меня так, будто я предлагал ему что-то недостойное и только его природная проницательность позволила вовремя обнаружить подвох.

– Ты приходишь и говоришь: вот у меня идея, давай поработаем, – продолжал Боголюбов. – А эфирное время я отдаю свое. Несправедливо.

– Почему же?

– Потому что свою «Вот так история!» ты в эфире не подвинешь. Правильно? Она – твой основной капитал. Хорошо раскрученная, чертовски популярная программа. Ею ты рисковать не станешь. А рискнуть предлагаешь мне. Я отдаю свое эфирное время, еще не зная, как пойдут эти новые проекты.

По опыту я знал, что перечисление предстоящих трудностей и рисков – всего лишь прелюдия. Артподготовка, пальба по площадям, которую непременно проводит всякий уважающий себя бизнесмен, прежде чем перейти к главному – к выставлению условий. Что и произошло.

– Давай по-честному! – предложил Боголюбов, заглядывая мне в глаза. – Ты поучаствуешь в проекте всем своим пакетом.

Я даже не сразу понял, что он предлагает. А Боголюбов молчал, все так же глядя на меня.

– Всем пакетом? – переспросил я.

– Да.

– Я не совсем понимаю.

– Ты придешь в «Стар ТВ» не только с новыми программами, но и со своей любимой «Вот так история!».

Я неуверенно улыбнулся. Не мог понять, что означают его слова. Вежливый отказ?

– Ты хочешь, чтобы я отдал тебе свою программу?

Нет, что ты! – широко улыбнулся Боголюбов, демонстрируя дружелюбие, но взгляд его при этом был по-прежнему холоден и цепок. – Как тебе в голову такое могло прийти? Просто я, вкладывая деньги и отдавая лучшее эфирное время, хочу подстраховаться. Ты берешь меня в долю…

– О какой доле речь?

– У тебя ведь фирма.

– Не у меня. Нас трое.

– А я буду четвертым.

Нет, он все-таки не шутил! Мне понадобилось время, чтобы это осознать. Вообще-то тугодумом я никогда не был, но когда некто у тебя на глазах запускает руку в твой карман и при этом мило улыбается – у тебя запросто может сложиться впечатление, что ты чего-то не понимаешь и ничего страшного не происходит.

– Мы, наверное, не поняли друг друга, – сказал я. – Я пришел не просить денег, а предложить поучаствовать в проекте на взаимовыгодных условиях.

– Свою позицию я высказал.

Значит, все всерьез.

– В таком случае я настаиваю на взаимовыгодном участии в прибылях друг друга, – сказал я. – Мы отдаем часть акций своей компании, взамен получаем пропорциональную часть акций «Стар ТВ».

– Об этом не может быть и речи.

Боголюбов даже поджал губы, отчего его лицо приобрело не то надменное, не то обиженное выражение. «Ты меня хочешь надуть», – как бы говорил он своим видом.

Я не очень понимал, почему он упорствовал. Новые программы мы предлагали под своей фирменной маркой. Затраты были готовы нести поровну. И даже на прайм-тайм поначалу, если честно, не очень-то претендовали, понимая, что сначала надо попробовать, а дальше будет видно. И все, совершенно все вопросы можно было обсуждать. В том числе и долю расходов каждой стороны, и дележ предполагаемой прибыли. Так обычно и делается: стороны объявляют свои позиции, зачастую взаимоисключающие, а потом путем долгих переговоров идут к компромиссу, какому-то решению, удовлетворяющему всех. Сейчас же этого не было. Никаких переговоров: Боголюбов сразу объявил, что на уступки он не пойдет. Отказ – так это называется.

– Конечно, мы можем обратиться и в другую телекомпанию, – сказал я. – Но мне все таки интересно: неужели «Стар ТВ» не видит здесь своей выгоды?

– Видит, – признал Боголюбов и по-птичьи склонил голову, разглядывая меня. – Так что, когда надумаешь, приходи. Мы всегда открыты к сотрудничеству.

Подразумевалось, что на их условиях. Откуда у Боголюбова такая уверенность в собственном всесилии?

Я поднялся из-за стола. Боголюбов – тоже. Он даже проводил меня до дверей.

– Заходи, – предложил он. – Всегда буду рад тебя видеть.

Доброжелательный взгляд. Легкая улыбка. И рукопожатие – такое холодное, что после него кажется, будто льдинку в ладони подержал.

8

Гончаров позвонил мне через пару дней. У него был тусклый, с незнакомыми мне интонациями голос, так что я поначалу его и не узнал.

– Это я, – сказал мой собеседник.

– Кто?

– Гончаров Сергей Андреевич.

Вот тогда я и понял, что он звонит неспроста.

– Что-то случилось?

– Нет, ничего.

А сам говорит так, будто у него только что умерла любимая бабушка.

– И все-таки?

– Меня уволили с работы.

– За что? – удивился я.

Почему-то единственное, что пришло мне в голову в эти минуты, – Гончарова уволили за прогулы. Или за выпивку.

– За тот случай.

– За какой случай? – не понял я.

– Ну, за съемки те. За удостоверение. Ни за что, в общем.

Он явно был расстроен. Не хватало еще, чтобы с ним что-то стряслось. Если что случится – вроде как мы будем виноваты.

– Приезжайте, – предложил я. – Прямо сейчас. Я вас встречу внизу. Договорились?

– Да.

Даже не обрадовался.

Он и приехал таким, каким я ожидал его увидеть, – с мрачным выражением лица, с печалью во взгляде. Я провел его наверх. В кабинете сидели Светлана и Демин. Светлана поздоровалась с Гончаровым доброжелательно и с участием, женское сердце отзывчиво к чужим несчастьям, зато Демин лишь буркнул что-то нечленораздельное и даже не подал руки.

За пару минут Гончаров поведал нам приключившуюся с ним историю. Люди из ФСБ добрались-таки до него и целый день, девять часов без перерыва, допрашивали его на Лубянке, все из-за того злополучного удостоверения. Гончаров предусмотрительно все отрицал, и даже сделанная нами видеозапись не сдвинула его со спасительной позиции – он продолжал уверять своих собеседников в том, что удостоверение было никакое не эфэсбэшное, а так, писулька какая-то, и актеру Баранову, которого он, Гончаров, с помощью этой писульки разыграл, со страху что-то примерещилось. Поскольку по видеозаписи трудно было сказать, что за удостоверение он показывал, гончаровская позиция была единственно верной. Не было поддельного удостоверения – нет и ответственности за подлог. Не добившись ничего, эфэсбэшники все-таки для острастки заехали на работу к Гончарову, в овощной магазин, устроили там форменный обыск и здорово напугали его немногочисленный персонал и ничего не понявшего директора. Понять директор ничего не понял, кроме одного: гости пожаловали с Лубянки и причина этому жуткому событию не кто иной, как грузчик Гончаров. И едва эфэсбэшники уехали, в следующие шестьдесят секунд Гончаров вылетел с работы. На всякий случай, для профилактики. Если какой помидор в корзинке подгнил, его лучше выбросить сразу, пока и остальные не подпортились. Такая, наверное, была логика.

– Вот, – печально заключил Гончаров. – Такие дела.

Светлана смотрела на него с нескрываемым состраданием. Лично у меня эмоций было поменьше, но Гончарова я жалел. И один только Демин с демонстративной невозмутимостью таращился в окно, всем своим видом показывая, что этого грузчика-проныру он видит насквозь.

Я позвонил Касаткину.

– Это Колодин, – сказал я. – Мы сможем с вами встретиться?

– По какому делу?

– По неотложному.

Я услышал, как Касаткин вздохнул. У него каждый день – по три тысячи дел, и все без исключения неотложные.

– Это очень важно, – упорствовал я.

– Хорошо, жду.

Я положил трубку.

– Оставайтесь здесь, – сказал я. – Переговорю с Касаткиным и вернусь.

Касаткин встретил меня в коридоре, у двери собственной приемной, из чего я заключил, что у него в кабинете гости, наверное, очень важные, и он вышел мне навстречу специально, потому что никак иначе не мог бы со мной переговорить.

– Женя! – с чувством сказал он и выразительно посмотрел на часы. – У меня одна минута на беседу с тобой!

В отведенное мне время я уложился. За пятьдесят секунд рассказал Касаткину о злоключениях бедного Гончарова, еще десять секунд у Касаткина ушло на то, чтобы все осмыслить.

– И – что? – спросил он.

– Вы должны вмешаться!

– Должен? – Касаткин приподнял бровь.

Настоящий чиновник! Всегда очень четко расставляет акценты. Я был вынужден дать задний ход.

– Нет, вы лично ничего, конечно, не должны…

– И на том спасибо.

– Но у вас связи, Николай Вадимович! Позвоните кому следует, пусть от Гончарова отстанут!

– Кто отстанет?

– ФСБ.

– Женя! Ты всерьез думаешь, что я могу что-то указывать этим людям?

– Но ведь это нелепость!

– Ну почему же? Пусть его проверят. Этого, как его…

– Гончарова, – подсказал я.

– Вот именно, Гончарова. Он все-таки чего-то там начудил.

– Но ведь это нелепость! – повторил я.

И опять Касаткин невозмутимо повторил:

– Ну почему же? Эта история с удостоверением…

– Вы сами в это верите?

– Во что?

– В то, что все это – серьезно!

Касаткин задумчиво посмотрел на меня. Я его понимал. Ему не хотелось ни во что вмешиваться, тем более что Гончаров, по большому счету, подставился сам, но несоизмеримость гончаровского розыгрыша и последовавших вслед за этим событий настолько меня поразила, что я уже не мог остановиться. Мне бы возраст Касаткина, его житейский и чиновничий опыт – и я бы, возможно, отнесся ко всему этому спокойнее. Но я был тем, кем я был, и не собирался отступать.

Касаткин, наверное, это понял.

– И что я должен, по-твоему, делать? – со вздохом осведомился он. – Сражаться за восстановление твоего протеже на работе?

– Я прошу вас защитить его от преследований.

И опять Касаткин вздохнул.

– А разве кто-то его преследует?

Делал вид, что ничего не понимает.

– Да ведь с ним пытаются расправиться! – не выдержал я. – Ничего не могут доказать и потому мстят!

Касаткин недовольно поморщился.

– Мстят! – упрямо повторил я. – И нет никакой гарантии, что они не состряпают какое-нибудь дельце…

– Хорошо, – с усилием сказал Касаткин. – Я попробую что-нибудь предпринять.

Похоже, сейчас он готов был пообещать что угодно, лишь бы я от него отвязался. Но я знал, что если он что-то пообещал – сделает. Хотя бы попытается. Это вселяло надежду.

– Спасибо! – совершенно искренне сказал я.

Касаткин неопределенно махнул рукой и скрылся за дверью. Я отнял у него целую кучу времени.

Я возвращался в наш офис и думал о Гончарове. По большому счету, он не так уж был и виноват. Его разыгрывали, он разыграл – и что же тут такого? А все шишки достались ему. И Служба безопасности обложила со всех сторон, и с работы вот выгнали. С этими мыслями я и вошел в кабинет. При моем появлении Гончаров встрепенулся и с надеждой посмотрел на меня.

– Колесо завертелось, – сообщил я. – Думаю, все обойдется.

– На работе восстановят? – уточнил Гончаров.

Об этом он, оказывается, пекся более всего. А вот как раз по поводу работы ничего конкретного я не мог ему сказать.

– С работой пока не ясно.

Это сообщение его расстроило.

– Я поговорю с вашим директором, – пообещал я.

– Бесполезно. Идиот, каких мало.

– Может быть, пойдет навстречу.

– И не надейтесь.

Помолчали.

– Да вы не расстраивайтесь, – сказал Гончаров. – Я у вас могу поработать. Вы ведь своим артистам деньги платите?

Это было настолько неожиданно, что я в первый момент даже не нашелся, что ответить. И не я один пребывал в таком состоянии. Демин, например, даже в лице изменился.

– Поработаю у вас, – продолжал Гончаров, не замечающий нашего состояния, – а там видно будет.

– Ну это уж дудки! – очнулся Демин.

– Почему? – совершенно искренне изумился Гончаров.

– Потому! – огрызнулся Илья.

Он все еще не мог простить этому человеку сорванную съемку.

– А что здесь такого? – сказал Гончаров. – Мы же с вами договорились.

Он обернулся ко мне, призывая меня в свидетели.

– Будем моих школьных друзей разыгрывать. Ведь было? Говорили с вами об этом?

– Было, – подтвердил я.

Я уже все обдумал. Хотя предложение Гончарова поработать у нас было полной неожиданностью, при ближайшем рассмотрении все выглядело не так уж плохо. Если быть честным перед самим собой, то легко признать, что Гончаров пострадал и по нашей, так сказать, вине. Не будь нас, нашей программы и нашего розыгрыша в ресторане, его не выгнали бы с работы. И если уж он попал в такую вот переделку, то почему бы нам ему не помочь? Ведь мы можем снять с ним несколько программ.

– Ни за что! – жестко сказал Илья, будто прочитав мои мысли.

Но меня уже трудно было переубедить.

– А что здесь такого? – повторил я гончаровскую фразу.

– Я сумею, – сказал Демину Гончаров. – У меня получится.

Демин в ответ только хмыкнул.

– У вас сомнения? – будто удивился Гончаров. – Думаете, я напортачу?

Он задумался на мгновение, будто решая, каким образом может быстро и убедительно доказать Демину его неправоту.

– Я прямо сейчас могу кого угодно разыграть, – предложил Гончаров. – Хотите? Позовите сюда кого-нибудь…

– Да кто же вам поверит? – усмехнулся Демин. – В этой-то комнате. У нас дурная репутация, нам уже никто не верит. Все боятся розыгрыша.

– Хорошо, не здесь, – не сдавался Гончаров. – В другом каком кабинете.

– А в буфете, – предложила молчавшая до сих пор Светлана. – Там народ всякий бывает. И если мы сядем отдельно от товарища…

Я уже понял. И Светкина идея мне понравилась. Мы объяснили Гончарову, где буфет, и пообещали, что придем туда через несколько минут после него. Надо было, чтобы мы появились по отдельности, дабы никто не заподозрил розыгрыша. О характере розыгрыша с Гончаровым не условливались намеренно – пусть импровизирует и покажет все, на что способен. Сам ведь напросился. Это будет что-то вроде экзамена. Сдал – не сдал.

Гончаров вышел из кабинета.

– Я бы не связывался, – сообщил Демин, едва за Гончаровым закрылась дверь.

– Почему? – спросила Светлана.

Она любила, чтобы все было разложено по полочкам.

– Авантюрист и выскочка, – дал Демин оценку нашему гостю.

– Не самый большой грех, – признала рассудительная Светлана.

– Одну съемку он нам уже угробил…

– Ну почему угробил? – не согласилась Светлана. – Сыграл он превосходно. Мы и понять ничего не успели, при нашем-то опыте в подобных вещах.

– Актер из него неплохой, – подтвердил я. – И если мы напишем хороший сценарий…

– Плевать он хотел на наши сценарии! У него, кажется, на все случаи жизни – свои заготовки!

Демина, похоже, более всего выводила из себя непредсказуемость Гончарова.

– Обсудим позже! – подвел я промежуточный итог дискуссии. – Нам пора.

В буфете было малолюдно. Ребята из информационной службы новостей, парочка операторов и еще несколько человек, которых лично я видел впервые. К одному из этих незнакомцев и подсел Гончаров. Сергей Андреевич взял себе сосиски и кофе и теперь вершил трапезу с достоинством обитателя монарших палат. Он был так задумчив, что, казалось, даже не заметил нашего появления. Его сосед по столу, молодой человек неполных тридцати лет, допил свой кофе и потянулся за салфеткой.

– Я хотел с вами поговорить, – неожиданно произнес Гончаров.

Рука молодого человека задержалась на полпути к салфетке.

– Я намеренно выбрал для разговора именно это место, – продолжал Гончаров. – Потому что лишние уши нам с вами ни к чему. – Сделал паузу. – Как вам ваша работа – нравится?

Ничего не понимающий парень механически кивнул в ответ. Его явно сбивал с толку вид собеседника: дорогая, не нашего пошива, одежда, хорошая стрижка, благородная седина на висках, волевое и выразительное лицо собеседника.

– Мы навели о вас справки, – сообщил Гончаров. – Все у вас в порядке на работе. И анкета такая, что просто залюбуешься. Вот только с перспективами – никак.

– Почему? – опешил гончаровский собеседник.

– Роста не предвидится. А вы, как я понял, изучая оперативные данные, не из тех, кто готов всю жизнь просидеть на одном месте. Я прав?

– Да, – подтвердил парень.

Мне показалось, что он сделал это не очень уверенно. Был сбит с толку и не знал, как себя вести.

– Мы хотели предложить вам другую работу.

– Мы – это кто?

Гончаров ответил не сразу. Некоторое время сидел молча, глядя на собеседника значительно и строго, потом сказал:

– Есть такая профессия – защищать родину.

Брови на лице парня поползли вверх. Он не был готов к подобному. Но Гончаров уже вошел во вкус и продолжал стремительно развивать наступление.

– Мы бы хотели, чтобы вы, сохраняя свою нынешнюю специальность, поработали на нас.

– Это вряд ли возможно.

– Не здесь, естественно, – ни на секунду не сбавлял темпа Гончаров. – За границей.

Вот здесь он сделал паузу. Я скосил глаза. Гончаровский собеседник вконец растерялся и замер.

– Нам нужны специалисты вашего профиля, – сообщил Гончаров вкрадчивым голосом. – У нас нехватка квалифицированных кадров. Мы устроим контракт с зарубежной фирмой. Там вы будете выполнять ту же самую работу, что и здесь. Обживетесь, осмотритесь, а там уж мы выйдем на контакт, и вы будете снабжать нас информацией.

– О чем? – дрогнувшим голосом спросил парень.

– Обо всем, что нас интересует. Вы будете агентом под прикрытием.

– Это как?

– У вас же есть специальность?

– Есть.

– Вот вы по этой специальности и будете трудиться. Это ваше прикрытие. А параллельно, по отдельному контракту, будете работать на нас. По специальности будете зарабатывать тысячи три да у нас семь, итого – десять тысяч долларов.

– В год?

– В месяц, – ласково сказал Гончаров. – Мы свою агентуру не обижаем.

Степень растерянности молодого человека достигла пика. Обнаружив это, проницательный Гончаров понял, что взял слишком круто и надо бы дать собеседнику возможность немного расслабиться.

– Я понимаю, решиться на подобное непросто, – признал он и отпил полуостывший кофе. – Я сам, помнится, не сразу согласился, когда мне предложили то же самое. По специальности-то я учитель средней школы.

Парень недоверчиво посмотрел на Гончарова – очень уж не вязался его внешний вид с привычным образом учителя.

– Да, да, – с мягкой улыбкой подтвердил Гончаров. – Я в школе физику преподавал. И когда мне предложили, я подумал – ну зачем мне это? Жил себе спокойно и дальше проживу. Не получилось. Как раз осложнилась международная обстановка, и мне говорят: не время отсиживаться дома. Вот так я и оказался на агентурной работе. Пошло-поехало – Париж, Лондон, Цюрих. Потом, конечно, Нью-Йорк, его никто из наших не может обойти стороной. Хочешь не хочешь – а поезжай. Там я три года провел. Дальше был Брюссель и снова Париж. Я, кстати, из Парижа и прилетел. Сегодня утром.

Гончаров задумчиво посмотрел на своего соседа по столику.

– И я тоже? – недоверчиво спросил тот.

– Что – «тоже»?

– В Париж.

– Конечно, – подтвердил Гончаров. – Но не сразу. Через годик, я думаю.

– А до Парижа что?

– До Парижа – Африка. Место вам уже определено, будете работать в Конго. Годик там поживете, пообвыкнетесь, и тогда вам открыта дорога в Европу. Африка – это как подготовительный класс.

Парень с готовностью кивнул.

– Это надо было снимать, – едва слышно пробормотала Светлана.

Я был с нею согласен. То, что сейчас происходило на наших глазах, запросто могло бы пойти в эфир. Безо всякой предварительной подготовки, прямо с порога, как говорится. Гончаров взял в оборот незнакомого ему человека и теперь успешно его дожимал. Тот был готов поработать на разведку, и оставалось только уточнить некоторые детали.

– И еще, – сказал Гончаров. – Это очень важно: Африка нужна для успешного старта в Европу. Там вы должны легализоваться.

– В Африке?

– Да.

– А как?

– Вы ведь не можете приехать в Европу как российский агент. Правильно? Нужна биография. Хорошая легенда. Вот в Африке она у вас и будет создаваться. Вы станете там своим. Одним из многих. Коренным африканцем, словом.

– Коренным? – не поверил гончаровский собеседник.

– Ну конечно! – опрометчиво подтвердил забывший об осторожности Гончаров.

– Там же негры! А я белый!

Слышавшая все Светлана прыснула в ладошку. Да. Гончаров подставился классически. Слишком уж заигрался.

– Белый, – сказал Гончаров. – Но это только пока. Внешность вам поменяют.

Я, уже не таясь, посмотрел на парня. Я ничем не рисковал, как оказалось. Потому что бедолага потерял способность что-либо замечать вокруг. Довольный произведенным эффектом, Гончаров не стал церемониться.

– Цвет кожи придется поменять.

– Это что же – я негром буду? – спросил потрясенный кандидат в нелегалы.

– Да. Ситуация как с Майклом Джексоном. Только наоборот…

– Я не хочу… наоборот…

– А придется, – веско сказал бессердечный Гончаров.

– Я отказываюсь!

Парень, кажется, начал прозревать. Перспектива превратиться в негра его отрезвила.

– Ты всерьез решил, что после нашей беседы у тебя еще есть право на отказ? – предупредительно перешел на «ты» Гончаров, и голос его приобрел зловещий оттенок. – Нет, милый. И раз уж у нас пошел мужской разговор…

Каким сделался его взгляд в эту минуту! Как посуровело лицо!

– Не думай, что мы в бирюльки играем!

Парень стремительно бледнел. Кажется, уже понял, что выбор у него невелик: либо он становится негром, либо его ждет ужасная кара.

– Мы не звери, – смягчился Гончаров. – Но в интересах родины…

Он откинулся на спинку стула и строго посмотрел на собеседника. Я взглянул на Демина и вопросительно приподнял бровь. Он в ответ неопределенно пожал плечами.

– Едем прямо сейчас, – сказал Гончаров.

– Куда?

– К нам, на Лубянку.

Парень на глазах уменьшался в росте.

– Из здания выходим по одному. Сначала ты, потом я. Жди меня у выезда с автостоянки. И еще…

Пауза. Парень уже спекся.

– Не вздумай мудрить. Этих людей видишь?

Я в последний миг понял, что Гончаров говорит про нас, и успел отвернуться – мою-то физиономию кандидат на нелегальную агентурную работу узнал бы сразу. Зато Демин не стал прятаться. Он топорщил усы и имел довольно суровый вид.

– Это наши люди, – услышал я за спиной гончаровский голос. – Достанут тебя из любой щели в случае чего. Понял? Ладно, иди.

Звук отодвигаемого стула. Парень проплыл мимо нас, словно лунатик. Когда он скрылся, Демин признал:

– Впечатляюще.

– Неплохо, – подтвердила Светлана. – А кто это? Кто-нибудь знает беднягу?

Никто не знал. Гончаров с невозмутимым видом допивал свой остывший кофе.

– У вас талант, – сказал я ему.

– Ничего особенного, – пожал плечами Гончаров.

– Но он поверил! Мы все это видели.

– Ничего особенного, – повторил Гончаров. – Если наши люди верят в исцеление по телевизору, то уж байки про Лубянку тем более идут на ура. Что правда, то правда.

9

А о том парне мы сразу же навели справки. Он был механиком по лифтам и работал здесь же, в телецентре. Еще бы ему не мечтать о работе за границей! По таким «бесценным» кадрам скучают все разведки мира.

Фамилия директора овощного магазина была Колпаков. На вид ему можно было дать лет сорок, едва ли больше, но его сильно старил взгляд – настороженный, исподлобья, как будто перед вами не мужчина в расцвете лет, а умудренный, многократно битый жизнью старик. Колпаков смотрел на меня так, словно силился вспомнить, где он мог меня видеть.

– Я Колодин, – представился я. – Из программы «Вот так история!».

Я подумал, что он принял меня за одного из гостей с Лубянки, и поэтому поспешил раскрыть карты. Но Колпакова это не слишком удивило.

– Вижу, – сказал он, не меняя выражения лица. – Чем обязан?

Настороженность – это в нем, наверное, природное. Родовая черта всех директоров овощных магазинов.

– Я по поводу Гончарова.

Он еще более насупился.

– Мы обратились в ФСБ, – сообщил я. – Выяснилось, что Сергей Андреевич Гончаров ни в чем не виноват.

Колпаков смотрел на меня не мигая, и невозможно было понять, о чем он в данный момент думает.

– По всей видимости, в ближайшее время Гончарову будут принесены официальные извинения.

Все это было, конечно, полной чепухой. Касаткин, по моим сведениям, занимался гончаровским делом, но пока не добился никаких результатов. Ему, как я понял, не отвечали ни «да», ни «нет», и в этом чувствовалось стремление спустить дело на тормозах, но, по крайней мере, это давало надежду на то, что от Гончарова уже отстали. Потрепали ему нервы и, удовлетворившись нехитрой местью, оставили в покое. Извинений, конечно, не будет, но и репрессий, как мне верилось, тоже. И поэтому я сейчас рассказывал Колпакову сказки с совершенно чистым сердцем.

– Произошла ошибка, – сказал я. – Такое бывает, вы ведь знаете. И меня попросили сообщить вам об этом. Эти люди не любят признаваться в своих оплошностях лично. Вы понимаете? И они обратились ко мне.

Подразумевалось, что речь идет об эфэсбэшниках. Колпаков слушал меня с каменным выражением лица. Здорово его все-таки напугал тот обыск.

– И теперь, – уверенно заключил я, – остался последний шаг – восстановление Гончарова на работе.

Я замолчал и выразительно посмотрел на своего немногословного собеседника, подвигая его на ожидаемый поступок.

– Вы, извините, кто? – неожиданно спросил Колпаков.

– Я Колодин, – опешил я.

– Это я понял. Вы от кого пришли?

Сказать, что от ФСК, было бы слишком большой наглостью. От коллектива телевизионных работников – глупо. От Гончарова – еще глупее.

– Сам от себя, – сообщил я и на всякий случай добавил: – И от имени некоторых высокопоставленных товарищей.

Колпаков вздохнул, и его лицо мгновенно вместо выражения настороженности приобрело оттенок печальной задумчивости.

– Гончаров был хорошим работником, – признал он. – Но исправить уже ничего нельзя.

– Вам нечего бояться…

– Я и не боюсь. Дело не в страхе. Просто на место Сергея Андреевича уже принят другой человек.

Колпаков повернул голову и крикнул:

– Миша! Зайди!

За тоненькой фанерной переборкой его призыв был услышан. Очень скоро в крохотный колпаковский кабинет ввалился здоровенный розовощекий парень. Обладатель розовых щек что-то жевал, и от него не очень приятно пахло дурно сделанной колбасой.

– Это Миша, – представил его Колпаков. – Наш новый грузчик.

Миша смотрел на меня ленивым и бестрепетным взглядом. Вот его-то уж точно не уволят. Не смогут. В случае чего, он упрется и как дважды два покажет, что не имеют права.

– Хороший работник, – дал ему оценку Колпаков. – Справляется.

За что же его увольнять? – как будто хотел спросить он у меня. А может, набег эфэсбэшников оказался для Колпакова всего лишь поводом? Допустим, он давно хотел расстаться с Гончаровым. Причина может быть какая угодно. Вот Мишу этого принять на работу, например. А вакансий нет. Или просто они с Гончаровым не сошлись характерами. Идиот, каких мало. Так отзывался Гончаров о своем бывшем шефе. Значит, отношения у них были – не сахар. И как только подвернулся подходящий случай, Гончарова уволили. Просто вышвырнули. И глупо было бы надеяться, что что-то можно поправить. Гончаров знал об этом сразу, потому и выглядел столь расстроенным. А я убедился только сейчас.

– Очень жаль, – сказал я. – Что ж, извините за беспокойство.

– И вы уж нас извините, – произнес в ответ Колпаков.

Теперь, когда я уже ни на что не претендовал, он явно успокоился и даже его взгляд несколько помягчел.

– Мы ведь не могли ждать, пока там все прояснится с Гончаровым, – объяснил директор. – Нам рабочие руки нужны, а не неприятности.

– Да, конечно, – согласился я, поднимаясь с шаткого табурета.

Необъятный Миша посторонился, освобождая проход к двери. Колпаков вызвался меня проводить. Мы прошли через небольшой и довольно темный торговый зал. Два парня-продавца неспешно обслуживали терпеливых и тихих покупателей. Когда я в сопровождении Колпакова появился в зале, продавцы одновременно замерли и бесцеремонно изучили меня с головы до пят. Неизвестно, за кого они меня приняли.

Демин дожидался меня в машине.

– Ну как? – поинтересовался он.

– Никак.

Демин кивнул, словно и не ожидал услышать иного ответа, и завел двигатель.

– Куда теперь?

– На телевидение, – буркнул я.

– Ты не расстраивайся, Женька, – посоветовал Демин. – И вообще, зачем ты чужие проблемы делаешь своими?

– Это как раз наши проблемы.

– Он сам виноват, – наставительно сказал Демин.

Лично я не был в этом уверен. Но спорить не хотелось.

– Что там с «Телетриумфом»? – спросил я, чтобы сменить тему разговора.

– Завтра должны объявить кандидатов в призеры.

– Сколько номинаций?

– Кажется, восемь.

– Как думаешь, мы хоть в одной будем присутствовать?

Демин глубоко и обиженно вздохнул, так что даже усы у него обвисли.

– Ты издеваешься? – осведомился он. – Лучшая развлекательная программа страны! Самый высокий рейтинг! Рекламодатели выстраиваются в очередь, чтобы только иметь возможность выложить тридцать тысяч баксов за минуту рекламы в нашей программе!

– То-то и оно, – усмехнулся я. – Как бы кому-нибудь наши успехи не показались чрезмерными.

Демин обиженно засопел. Он готов был пойти на конфликт с кем угодно из-за программы, с которой уже успел сродниться.

Прежде чем отправиться на телевидение, мы еще заехали к Демину домой – за видеокассетами. Илья поднялся к себе, я остался в машине. Прямо перед собой, на лавочке, я заметил старика пенсионера. Пенсионер был еще очень даже ничего – крепок на вид и, наверное, деятелен. Из тех, что пишут заметки в местную газету и собирают по подъездам подписи в пользу чего угодно. Старик смотрел на меня, и в его взгляде мне почему-то чудилась затаенная неприязнь. Может, с кем-то меня перепутал?

Вернулся Илья. Сел за руль, завел двигатель.

– Не люблю я его, – сказал неожиданно.

– Кого? – изумился я.

– Мужика вон того на лавочке видишь? Настоящий Кащей.

– Много крови попортил, да?

– Не то слово, Женя. Для него всякий, кто ездит на машине лучше «Запорожца» и не носит штанов пошива местной швейной фабрики, – вор и контра.

– И ты, значит, тоже?

– И я, – подтвердил Демин.

– Он разве не знает, где ты работаешь?

– Я не спешу докладывать, а ему это и не надо, кажется.

– Почему?

– И так все знает. Я – буржуй и вор.

– Это он тебе так сказал?

– В глаза – нет. А за спиной доводилось слышать.

– Характер скверный, да?

– Дело не в характере. Есть такой тип людей: обо всем имеют собственное мнение и только их мнение – единственно верное. Они знают, как надо жить. Как должно жить. Как воспитывать детей. Как бороться с преступностью.

– А как?

– С преступностью-то? – уточнил Демин. – Стрелять, конечно. Чуть что – сразу к стенке. Федько целую теорию на этот счет вывел.

– Кто такой Федько?

– Старик этот, которого ты видел.

– Неужели такой кровожадный?

– Я же говорю – Кащей.

Демин был хмур. Похоже, что этот самый Федько попортил ему немало крови.

– Но если это типаж, – сказал я, – тогда почему бы нам не использовать твоего Федько при съемках нашего очередного сюжета?

– Ты сошел с ума! – воскликнул Демин. – Остынь.

– Но почему? Это же будет не сюжет, а мечта! Настоящая находка!

– И чем, по-твоему, будет заниматься мой сосед?

– С преступностью бороться! – ответил я и засмеялся, потому что в моей голове уже стал выстраиваться сюжет. – Бескомпромиссная борьба! Каленым железом! Преступников – к ответу!

Демин усмехнулся в усы. Наверное, уже оценил возможность разыграть своего недружелюбного соседа.

– Собери данные о нем, – попросил я. – Может быть, что-то из этого и получится.

10

Премия, которая называлась «Телетриумф», была сродни американской премии «Оскар», но в отличие от последней вручалась не за заслуги в создании кинофильмов, а за успехи на ниве телевидения. Придумали эту премию пару лет назад – чтобы раз в год, собравшись все вместе, наградить самых достойных. «Лучшая телепрограмма года», «Лучший телеведущий года», «Лучшая идея года» и еще полдесятка прочих «лучших» – стать даже кандидатом в победители в любой из этих номинаций считали не просто честью, а подлинным подарком судьбы. Дело было не в деньгах, за победу в номинации платили всего ничего, а в престиже самого звания победителя. Если твою программу называют лучшей – это запоминается всеми и надолго. Добавляется друзей и почитателей. Недоброжелатели же на время оказываются выбитыми из колеи. Про победителя пишут в газетах, прибавляя популярности. И счастливчик купается в лучах славы… до следующего «Телетриумфа».

Сам процесс определения победителей протекал в обстановке строгой секретности. Даже имена людей, которые и выносили окончательный вердикт, никто из широкой публики не знал. Организаторы хранили все в тайне, чтобы, как они выражались, «никто не попытался найти к членам жюри неформальный подход». Члены жюри, эти люди-невидимки, где-то когда-то собирались, как подпольщики, обсуждая на своих тайных сборищах списки претендентов на звание «лучших». Списки претендентов обнародовались едва ли не в самый последний момент – ровно за неделю до церемонии оглашения имен победителей. Всего семь дней отводилось телеобщественности и широкой публике на то, чтобы обсудить справедливость выдвижения тех или иных кандидатур и просчитать шансы каждого соискателя. В эти семь дней умещались дивные по хитрости интриги и громкие споры, доходившие до ссор. В этом, наверное, и заключалась предусмотрительность организаторов – оставив на обсуждение слишком мало времени, они уберегали телевизионный мир от соблазна погрузиться в пучину войны всех против всех. Заполненная скандалами и выяснениями отношений неделя стремительно таяла, завершаясь церемонией оглашения имен победителей, после чего ссориться дальше уже не было смысла, оставалось только обсуждать уже свершившийся факт, и все в конце концов само собой затихало – до следующего года.

Я не знал, что нам светит в нынешнем «Телетриумфе», но хотя бы в одной номинации мы должны быть представлены. Между собой эту тему мы почти не обсуждали, это слишком отвлекало от работы, но то, что все наши держали в голове мысль о предстоящей церемонии, – я видел.

В день объявления предварительного списка мы так и не собрались: я всерьез загорелся идеей использовать на съемках деминского соседа, и теперь колесо завертелось, каждый выполнял свою работу. Встретились только вечером. Последним приехал Демин. У него был едва ли не самый сложный участок – собрать максимум информации о своем соседе, причем сделать это тихо, без привлечения внимания, иначе вся наша затея теряла смысл.

– Ну как? – нетерпеливо спросил я, едва только Илья нарисовался на пороге нашего кабинета.

– Это ты о чем?

– О твоем соседе.

– Ах, о соседе! – протянул Демин. – С ним все нормально.

А сам обвел нас вопросительным цепким взглядом. Убедившись, что никакого подвоха нет и мы действительно ничего не знаем, Илья расправил плечи и несколько снисходительно произнес:

– А чего это у вас тихо, как на кладбище?

– Есть повод для веселья? – осведомилась Светлана.

– Вы, как я вижу, еще не знакомы со списками «Телетриумфа».

Вот теперь я понял, в чем дело. И у меня екнуло сердце. Значит, есть! Попали в списки!

– Мы там есть, – подтвердил мою догадку Илья.

– В какой номинации? – встрепенулась Светлана.

Демин снисходительно посмотрел на нее, как смотрит учитель на не слишком скорого на догадку ученика, и наставительно произнес:

– Самая большая ошибка, которую только может допустить человек, моя милая, – это недооценка собственного труда и таланта. И поэтому когда ты говоришь «в какой номинации»…

Так вот в чем дело! Мы попали в две номинации сразу! Или вообще – сразу в три!

Еще боясь поверить в столь радостное событие, я не выдержал:

– Не томи, Илья! Сколько номинаций взяли?

– Семь, – сказал Демин.

Я захлебнулся воздухом.

– Семь, – совершенно будничным голосом повторил Илья. – Только в одной номинации мы не присутствуем – «За многолетнее служение телемузе». Годков нашей программе не хватает. Но это, я думаю, дело вполне поправимое. И лет через двадцать мы сможем и по этой номинации пройти.

11

– Когда я служил на флоте, – сказал Гончаров, – мы с моим дружком…

– Погодите-ка, – остановил я его. – На каком таком флоте? Вы же служили в автобатальоне.

В автобатальоне он был младшим сержантом, это я точно помнил, мне об этом рассказывала его супруга Нина Тихоновна.

– Служил, да, – засмеялся Гончаров.

Я уже привык к тому, что он любит что-либо придумывать. Выдумки его были совершенно безобидными, как правило – о нем самом. Таких людей обычно называют вралями, у них никогда не поймешь, где они говорят правду, а где присутствует вымысел.

– Так вот, когда я служил в автобатальоне, – как ни в чем не бывало перестроился Гончаров, – мы с моим дружком пошли в самоволку, а дело было ранним утром…

И опять было непонятно, правду он рассказывает или анекдот.

Лично мне Гончаров нравился. Он вполне освоился в нашей компании, и порой даже казалось, что он работает с нами не несколько дней, а годы. С ним было легко и нехлопотно. Если попросишь о чем-то, будет сделано безусловно в срок и так хорошо, как ты сам даже не предполагал. Он напоминал Демина – точно так же умел все и точно так же каждодневно демонстрировал свою нужность, только в отличие от Ильи Гончаров все делал намного веселее и беззаботнее, как будто нелегкие для прочих людей задачи лично им решались между делом, шутя. Была в нем какая-то легкость, та приятная непосредственность, за которой сплошное удовольствие наблюдать со стороны. Он нравился всем, и даже Демин, поначалу встретивший его в штыки, через пару дней заметно смягчился.

Гончаров умел быть полезным всем. Он помогал Светлане переносить и настраивать аппаратуру, ездил с Деминым за милицейской формой, необходимой для следующих съемок, по моей просьбе встретился с родственником героя нашей будущей передачи. Он, кажется, совсем не уставал и между делами еще успевал посвящать меня в свои задумки. Гончаров всерьез приготовился участвовать в съемках и уже знал, что и как будет происходить на съемочной площадке.

– Пригласим на съемку Степку, – втолковывал мне Гончаров. – Это мой дружок юности. Мы с ним жили на одной лестничной площадке. Представляете? Мы лет двадцать не виделись. И вот встреча. А я, оказывается, уже вовсе не я, а очень важный человек, но только жутко засекреченный. И вот Степан, узнавши эту страшную тайну…

– Тайну еще надо придумать, – напомнил я.

– Это без проблем! – беззаботно отмахнулся Гончаров.

В том, что дело обстоит именно так, я нисколько не сомневался. После гончаровской импровизации в буфете я не сомневался, что лапшу на уши он повесит этому пока неведомому мне Степану в два счета.

– Степан – он жутко головастый, – уважительно сказал Гончаров. – В институте такие рефераты писал, что профессора с ним за руку здоровались. А сейчас и сам уже, наверное, профессор. Вот он встретится со мной, а я, к примеру, буду офицер из контрразведки. И я его попрошу какую-нибудь формулу вывести.

– Какую? – не понял я.

– Особенную какую-нибудь, – с прежней беззаботностью парировал Гончаров.

Его невозможно было чем-либо смутить или сбить с толку. Он не боролся с возникающими трудностями, а отметал их с порога, и не в этом ли была причина кажущейся легкости его существования?

– Со Степаном вашим потом разберемся, – сказал я. – Позже. Сначала деминский сосед.

– А после соседа – я со Степаном?

– Не сразу, – сказал я. – Будет еще «Телетриумф».

– Это что такое?

– Премия для лучших телевизионщиков.

– Вам дали премию?

– Еще нет, – признался я. – Может, и вовсе не дадут. Но на церемонии надо быть обязательно.

– Когда?

– На следующей неделе.

– Я тоже пойду.

Гончаров это сказал безапелляционно, а я даже не знал, что ответить. Все места в зале были распределены заранее, и Гончарова в списках приглашенных, естественно, не было.

– Это где? – спросил Гончаров. – Чтоб я знал, куда ехать. Или вы за мной заедете?

– Там только по пригласительным билетам, – неуверенно сообщил я.

– Так пусть дадут еще один.

– Это невозможно. Билеты распределяются загодя. Вот нам прислали три: для меня, для Светланы, для Демина…

– Я у Демина возьму, – с превеликой непосредственностью сообщил Гончаров.

И я ни на мгновение не усомнился в том, что именно так все и будет. Успел изучить этого человека.

– Он не сможет отдать свой пригласительный, – попытался втолковать я. – Потому что без билета Илью не пропустят в зал.

– А ему-то зачем? – пожал плечами Гончаров. – Он там уже был, наверное.

Был, конечно. В прошлом году. Но вся штука в том, что в прошлом году мы не проходили по семи номинациям сразу. Я представил реакцию Ильи на предложение Гончарова отдать пригласительный билет ему – и внутренне содрогнулся. Это будет взрыв. Катастрофа. Гибель Вселенной.

– Я попытаюсь договориться по поводу вас, – пообещал я. – Чтобы на церемонию следующего года внесли в списки.

– Хорошо, – кивнул Гончаров. – Но в этом году я тоже хочу там быть.

Это была почти детская непосредственность. «Почти» – потому что ребенку можно объяснить, почему ты будешь поступать так вот и так, а взрослому это объяснить очень сложно, почти невозможно – потому как совестно. С его стороны это даже не было нахальством. Просто он привык так жить.

– В этом году не получится, – вяло запротестовал я.

– Нет, Женя, так не пойдет, – вдруг нахмурился Гончаров. – Ведь мы в одной команде. Так? И почему в таком случае вы мною пренебрегаете? Чем я плох?

Я не нашелся, что ему ответить на это. Есть вещи, очевидные для всех. Но не для Гончарова. Он, наверное, как-то по-особенному устроен.

– Хорошо, попробую что-нибудь придумать, – пообещал я.

Без всякой, впрочем, надежды на успех. Просто пока я не знал, как сказать Гончарову правду.

12

Михаил Михайлович Федько был вызван в районный отдел милиции повесткой. В повестке значилось утро среды, а во вторник вечером мне позвонил Демин и сообщил, что видел соседа и тот выглядит неважно – задумчив, хмур и не здоровается при встрече, настолько погружен в себя. Оно и понятно – кому приятно получить повестку, не зная причины. Мысли всякие нехорошие, наверное, в голову лезут. Начинают вспоминаться все старые грехи, серьезные и не очень. И визита в милицию бедолага уже ждет едва ли не как избавления – хочется выяснить, что же такое случилось. Тут или пан, или пропал.

Михаил Михайлович напрасно тревожился. Его вызвали как свидетеля, способного прояснить некоторые неясности, имеющие место в расследуемом деле об ограблении коммерческого магазина «Парус» – того самого, что располагался поблизости от дома Федько. Михаил Михайлович прибыл в райотдел за пятнадцать минут до назначенного времени, долго топтался у двери нужного ему кабинета и осмелился постучать ровно в девять, минута в минуту, как и было указано в повестке.

– Войдите! – ответил ему мужской голос.

Федько открыл дверь и увидел нашего актера Баранова. Но Баранов сегодня был вовсе не актер, а следователь.

– Слушаю вас! – отчеканил следователь, и сразу стало ясно, что он человек занятой, по роду службы видеть ему приходилось многое и до церемоний он не охотник. Федько уже совершенно сник и промямлил нечто нечленораздельное.

– Что такое? – строго глянул следователь.

Федько неуверенным жестом продемонстрировал полученную им повестку. Я был в соседней комнате, рядом со снимающим эту сцену оператором, и через зеркало, установленное за спиной Баранова, видел все происходящее. Мне показалось, что в эти минуты товарищ Федько сожалеет только об одном – о том, что много лет назад он появился на свет. Не родись он – и не было бы сегодняшнего ужасного дня.

Но расстраивался он совершенно напрасно, что и обнаружилось в следующую минуту. Пробежав глазами повестку, следователь в мгновение преобразился.

– Ну как же! – сказал он с неожиданно мягкой и даже доброй улыбкой. – Жду вас, жду, Михал Михалыч!

Опешивший от таких метаморфоз, Федько не знал, что и думать, а хозяин кабинета уже вел его под ручку к стулу, усаживал, приговаривая:

– Ах, как хорошо, что вы пришли! У нас же здесь все без вас затормозилось! На вас вся и надежда!

Сейчас он казался совсем не грозным и даже милым, и это сбивало гостя с толку.

– Тут вот какая штука, Михал Михалыч, – пропел следователь и распахнул картонные сторонки папки, на которой значилось грозное: «Дело №…». – Мы расследуем дело об ограблении магазина «Парус». Известен вам такой магазин? Возле дома вашего.

Следователь был настолько доброжелателен и учтив, что у Федько и мысли не появилось о том, чтобы слукавить.

– А как же, – подтвердил он. – Так ограбление, значит? Ай-я-яй! Видел я там милицию, работали ваши люди – что такое, думаю? А оно вон как повернулось.

– Да, – кивнул следователь и даже вздохнул. – Преступность растет, бандиты наглеют. Уже средь бела дня не таясь действуют.

В бессильной ярости он сжал кулаки, и стало слышно, как хрустят суставы.

– Шпаны поразвелось, – осторожно согласился Федько. – Раньше такого не было.

– Моя бы воля – я бы их, – пробормотал следователь и вновь звучно и страшно хрустнул пальцами. – Вот вы мне скажите, почему им такая воля дана, – склонился к Федько, будто советуясь. – Ведь их давить надо, как в революцию – именем трудового народа! Без суда и следствия! – У него уже загорелись глаза, он сейчас говорил, похоже, о наболевшем. – Поймали – и к стенке! Схватили на горячем – к стенке!

– Да! – осмелел Михалыч. – Только так с этой сволочью и надо!

– Вы так думаете? – радостно встрепенулся следователь, неожиданно для себя обнаружив в собеседнике единомышленника. – Как я рад, что мы с вами мыслим одинаково!

– Строгость и строгость! – воодушевился Федько. – Даже жестокость!

– Жестокость! – восхитился следователь.

– Не надо бояться жестокости! Каленым железом! Поганой метлой! Искоренить всю нечисть!

– Правильно!

– И никаких судов! Виноват – расстрелять!

– Да, да! Вы правы!

– У них же все суды куплены! – Федько уже сел на своего любимого конька. Я искренне сочувствовал бедолаге Демину. Не хотел бы я иметь такого непримиримого соседа. – Стрелять гадов! К стенке – и из пулемета!

– Да, да!

Следователь Баранов поддакивал, но в его глазах я видел неподдельный ужас – он, похоже, не ожидал встретиться со столь кровожадным старичком.

– Вы правы! – сказал Баранов. – Я рад, поверьте, я искренне рад, что остались еще в нашем обществе порядочные люди.

Он пожал Федько руку и вдруг засмеялся каким-то своим мыслям. Михаил Михайлович насторожился.

– Ох, погорячились мы с вами! – покачал головой следователь. Наверное, он был горяч, но отходчив. – Без суда – это все-таки нехорошо.

– Хорошо! – не согласился Федько.

– Вы так думаете? – приподнял бровь следователь.

– Да! – твердо ответил Михаил Михайлович. – Давить, давить и давить, как завещал товарищ Ленин!

– Но могут ведь и невинные пострадать!

– Единицы! – хмуро сказал Федько. – Зато остальным будет легче.

– Хорошо, мы еще поговорим с вами об этом, – подвел итог дискуссии следователь. – К делу. – Придвинул ту самую картонную папку. – Магазин вот ограбили, – напомнил собеседнику. – Проломили кувалдой стену…

– Кувалдой?

– Именно! Я был поражен, когда увидел! Там стена в два кирпича! Представляете? И они ее – как будто не кирпич, а фанера…

– Это какой же силой надо обладать!

– И я о том же. Но зато как они подставились! – Следователь засмеялся, вспоминая. – Не подумали, что Искать их будет легко! Ясно, что кто-то сильный, и рост должен быть под два метра. Ну, мы этот контингент быстренько перешерстили, нашли подходящие кандидатуры, чтобы кто-то из местных жильцов взглянул – если кого из этих, из двухметровых, видели когда поблизости, значит, он и участвовал. Поможете?

– В смысле? – не понял Федько.

– Они здесь, в соседнем кабинете, – пояснил следователь. – Шесть человек. Все без исключения, между прочим, рецидивисты.

Михаил Михайлович поежился.

– Да вы не бойтесь! – успокоил его следователь. – Они ж под присмотром все, никто и не дернется.

Заглянул собеседнику в глаза и произнес почти просительно:

– На вас надежда, Михал Михалыч! Только объединившись, всем миром, с этой нечистью справимся.

– Да я что ж, – неуверенно сказал Федько. – Я всегда! Только не видел я ничего.

– Вы только взгляните на них. Может, какую из этих рож вспомните. Если вы его опознаете – пять лет тюрьмы ему обеспечено.

Я бы, наверное, не согласился. Страшно быть судьей других. Ты указываешь на кого-то пальцем, и человека надолго упрятывают в тюрьму. Бр-р-р! Но Михаил Михайлович, против моего ожидания, не стал сомневаться.

– А что ж, – сказал он и честным и ясным взором посмотрел следователю в глаза. – Давайте попробуем. Вдруг и вправду кого-то признаю.

– Идемте! – обрадованно предложил следователь. – Это здесь, рядом! Курточку-то снимите.

Федько пришел в синей, с накладными черными карманами куртке. Следователь помог своему гостю раздеться и проводил его в соседний кабинет. У двери кабинета стоял милицейский сержант с автоматом.

– Готово? – строго спросил сержанта следователь.

– Так точно!

Следователь распахнул перед Федько дверь. И все, кто находился в этот момент в кабинете, одновременно повернули головы. Под присмотром двоих автоматчиков вдоль стеночки, на стульях, сидели шесть здоровенных, под два метра ростом каждый, громил. Это были люди-шкафы, квадратные в плечах, огромные и неуклюжие. Такие запросто могли, конечно, проломить стену в два кирпича. Даже при отсутствии кувалды. Михайлович проявил некоторую нерешительность.

– Входите, – приободрил его следователь.

Они переступили через порог, и дверь за их спинами закрылась. Федько с настороженным видом разглядывал громил. Их физиономии ему явно не нравились.

– Кто из них? – уточнил следователь и повел своего спутника вдоль ряда подозреваемых.

Прошли всех шестерых Следователь вопросительно посмотрел на Федько. Михаил Михайлович покусывал губы и хмурился.

– Еще, – попросил он. – Хочу посмотреть.

– Пожалуйста.

А рожи все были бандитские. Небритые, у двоих из этой шестерки еще и шрамы. У одного пластырь на лице. А взгляды! Ну видно же – рецидивисты! Встречая таких на улице, Михаил Михайлович старательно обходил их стороной. Боялся и ненавидел. И вот они перед ним. Злятся, а сделать ничего не могут. Есть все же на них управа, есть! Федько приободрился и вновь, на этот раз уже увереннее, прошелся мимо бандюг. Остановился возле одного с мрачным лицом и долго всматривался. Оператор рядом со мной беззвучно хихикнул и прошептал:

– Сейчас еще и признает кого-либо! Вот будет потеха!

И едва он это сказал, Федько вскинул руку и указал на того, мрачного:

– Он!

У меня даже лицо вытянулось.

– Во гад! – потрясенно пробормотал оператор.

Заметно растерявшийся Баранов поворочал шеей так, будто ему стал маловат воротник рубашки.

– Вы… уверены? – с запинкой осведомился он.

Мы не предполагали, что наш герой кого-нибудь признает. Просто поучаствует в опознании, потом появятся новые действующие лица – и съемка продолжится, действие покатится дальше.

– Лицо его мне знакомо, – пояснил Михаил Михайлович.

Я постепенно возвращался к жизни после пережитого потрясения и уже что-то начинал понимать. Я многое знал о жизни этого человека и о его характере. Трудяга, но из тех, кого называют «правдолюбцами». Такие когда-то с готовностью шли в революцию. Закон – ничто, главное – революционная целесообразность. У них свое представление о справедливости, и во имя этой самой справедливости они готовы проломить башку кому угодно. Они сами решают, что такое «хорошо» и что такое «плохо», и сами решают, какими методами с этим «плохо» бороться. Они, в общем-то, не хотят ничего худого, напротив, их мечта – всеобщее счастье для всех, но по неведомым злым законам жизни всегда получается не так, как намечалось, а это ужасно, с этим невозможно смириться – и значит, снова борьба до победного конца. Он, Федько, ненавидел их всех, вот эту нечисть, на которую не было управы, он боялся их и ненавидел, не мог спокойно смотреть на их сытые рожи, на пальцы, усеянные перстнями, на дорогие пиджаки и еще более дорогие иномарки. Он-то знал, как с этой нечистью можно справиться, и недоумевал и негодовал, наблюдая за преступной бездеятельностью власти. У подъезда, с соседями, уже давно все было переговорено и выход найден: как во время войны – стрелять. И все, что прежде было всего лишь словами, вдруг воплотилось вот в это – в предоставленную кем-то свыше возможность карать. Конечно, никогда прежде Федько не видел указанного им человека. Но он знал его. Этот образ уже сформировался в его мозгу. Образ врага. Молод, коротко стрижен, бычья шея, взгляд исподлобья. Мальчик-рэкетирчик. Такими себе Михаил Михайлович бандитов и представлял. И когда встал вопрос – кто? – он, хотя и не без колебаний, четко указал на того, кто мог бы, кто был способен на такое. Указал на врага, повергнув всех присутствующих в шок.

Баранов еще хотел дать ему шанс, переспросил:

– Может, не этот?

– Лицо знакомое, – повторил Михаил Михайлович.

Он ведь, собственно говоря, и не сказал, что именно этот человек грабил. Просто обозначил объект своей ненависти. И все бы ничего, но далее, по условиям игры, для этого человека, указанного Михаилом Михайловичем, должна была начинаться другая жизнь. В этой жизни были солдаты на вышках, лай сторожевых собак, тюремная баланда – и все это на долгие и долгие годы.

– Вот гад, – опять сказал наш оператор.

В чем-то он был прав, конечно. Потому что указанный Федько «бандит» был очень даже неплохим парнем. Он преподавал в вузе, и одновременно писал диссертацию по проблемам изучения полициклических ароматических гидрокарбонатов. У него было двое прелестных детей и любящая жена. Школу он закончил с отличным аттестатом. В общем, на громилу со стремящимся к нулю «ай-кью» он не тянул совершенно.

Я выглянул в коридор. Там уже все было готово.

– Запускайте женщину! – прошипел я.

Через несколько секунд дверь кабинета открылась.

– Товарищ следователь! Женщина доставлена! – доложил вооруженный автоматом милицейский сержант.

При этом известии следователь заметно воодушевился. Подошел к детине, на которого указал Михаил Михайлович, и с явно выраженной угрозой в голосе произнес:

– Если и она сейчас на тебя укажет – пиши пропало!

Обернулся к Федько, пояснил:

– Мы разыскали женщину, которая видела лицо того грабителя.

Я увидел, что Михаила Михайловича охватывает схожий с охотничьим азарт. Угадал или не угадал? Вот спектакль так спектакль!

– Введите! – провозгласил следователь.

Вошла женщина среднего возраста. Скользнула взглядом по присутствующим, но следователь уже взял инициативу на себя.

– Перед вами подозреваемые, – сказал он. – Среди них есть грабитель. Вы наверняка его узнаете.

Женщина с готовностью кивнула.

– Посмотрите внимательно, – попросил следователь. – Вот они, перед вами. – И повел рукой вдоль шестерки «рецидивистов».

Федько даже дыхание затаил. У него было такое лицо, словно лично для него все решалось в эту самую минуту. Если женщина не признает бандита – как тогда верить в справедливость?

Женщина прошла вдоль ряда. Федько замер и забыл, как дышать.

– Что-то нет тут таких, – с сомнением сказала главная свидетельница.

Одна из наших камер сейчас снимала лицо Михаила Михайловича. Бездна чувств! Море переживаний! Жизнь или смерть!

– Посмотрите еще, – попросил следователь.

Он по должности не мог смириться с поражением. Уж из шестерых-то подозреваемых можно выбрать одного виноватого! Это же так просто!

– Нет! – покачала головой женщина. – Не вижу я его тут.

И даже виновато вздохнула.

– А этот? – подсказал ей Федько.

Не выдержал все-таки!

Женщина взглянула на него, потом на указанного им парня.

– Нет, – сказала и опять вздохнула.

И снова повернулась к Федько. И все вдруг увидели, как она начинает стремительно меняться в лице. Менялась в лице и пятилась.

– Что такое? – обеспокоился Михаил Михайлович.

– Он! – потрясенно выдохнула женщина.

Судорожно вздохнула и взвизгнула:

– Он! Ой, мамочки! Он! Он грабил!

– Что такое? – повторил Федько, багровея лицом.

– Он! – визжала женщина. – Ой, спасите меня! Вот он – бандит!

Она ломилась в дверь, но никак не могла выйти, потому что надо было повернуть ручку, а женщина пребывала в такой истерике, что ничего не понимала.

– Вы о чем? – изобразил непонимание следователь.

– Вот он стену ломал!

– Михал Михалыч? – изумился следователь.

– Не знаю, как его зовут! – рыдала женщина. – Но рожу эту бандитскую я запомнила на всю жизнь!

– Вы полегче! – оскорбился Федько.

– Он! Он! – упорствовала женщина.

– Вы уверены? – заинтересовался следователь.

– Ну конечно! Только сейчас он в рубашке, а тогда в куртке был!

– В какой куртке? – быстро спросил следователь, и его взгляд стал холодным и цепким.

– В синей. А вот здесь у него карманы.

– Какие?

– Черные такие.

Михаил Михайлович потерял дар речи. Хотел что-то сказать – и не мог. Его куртка – синяя, с черными накладными карманами – висела сейчас в кабинете следователя. И следователь, похоже, тоже об этом вспомнил. Ушел и через минуту вернулся с курткой.

– Эта?

– Она самая, – плача, подтвердила женщина.

– Врет! – взъярился Федько.

Он был возбужден и готовился защищать собственную честь до последнего. Но следователь, кажется, уже выстраивал собственную схему.

– Вы уверены? – уточнил он.

– Я же его видела, вот как сейчас.

– Как все было?

– Я вам уже рассказывала. Слышу – грохот. Зашла за угол, а этот вот…

– Врешь! – вскинулся Федько.

– Молчать! – осадил его следователь.

И уже спокойнее – женщине:

– Продолжайте, пожалуйста.

– Он, значит, стену крушит…

– Да я не мог!

– А чем крушит? – уточнил у женщины следователь, будто вовсе не замечая возмущения Михаила Михайловича.

– Кувалдой.

– Да не мог я! – почти простонал Федько. – Я же кувалду не подниму! Здоровье не то!

Все происходящее еще не казалось ему ужасным и непоправимым. Просто какое-то идиотское недоразумение. Фарс, бред, морок.

– А и правда! – вспомнилось женщине. – Для него кувалда, видать, тяжеловата оказалась. Он ее выронил, да прямо себе на ногу.

– Ну врет же!

– А на какую ногу? – с быстротой охотничьего пса среагировал следователь.

– Сейчас. – Женщина покрутилась на месте, примеряя, как оно там было, возле магазина-то. – На правую, мне помнится.

– Разувайтесь! – быстро сказал следователь.

– Да вы что! – попытался было протестовать Михаил Михайлович, но следователь на него так глянул, что бедняга тотчас же сбросил с ноги ботинок, стянул носок, и всем присутствующим открылась поврежденная федьковская нога: часть большого пальца отсутствовала, на остальных не было ногтей.

– Вот! – торжествующе выдохнула женщина.

– Ага! – так же торжествующе подтвердил следователь.

– Да это же еще в шестьдесят третьем! – возопил раздавленный такой несправедливостью Михаил Михайлович. – На заводе! Балка! На ногу! Упала!

– Я и не такие истории слышал, – засмеялся следователь, и его глаза кровожадно сверкнули.

– Это не я! Не я!

– И еще вот я вспомнила…

– Так, так! – подбодрил женщину следователь.

– Еще у него одна примета есть.

– Так говорите же!

– Я ему крикнула: что, мол, делаете? А он так нехорошо зыркнул и вдруг – хрясь! – на груди как рванет рубаху…

– Ну врет же она…

– Молчать! А вы продолжайте.

– Рванул, значится, рубаху и как завопит: «Я тюрьму видал, щас всех поубиваю…»

– Врет!

– А на груди у него…

Я видел, как захлебнулся воздухом Федько.

– …такой, знаете, рисунок…

– Татуировка? – уточнил следователь.

– Вот-вот, татуировка, значится. Нарисован товарищ Ленин, а под ним написано: «Наш учитель и вождь».

Сказав это, женщина замолчала, и в кабинете установилась абсолютная тишина. Все смотрели на несчастного Федько. А он уже был совсем никакой.

– Ну! – сказал следователь. – Рубашечку-то расстегни!

Федько хотел что-то сказать и не мог. Тогда следователь подошел к нему и собственноручно расстегнул пуговицы. А под рубашкой действительно обнаружился товарищ Ленин и надпись – та самая, о которой и говорила женщина.

Вообще-то про татуировку и про пораненную правую ступню своего соседа нам рассказал Демин – и поэтому улики сейчас ложились ровнехонько одна к одной.

– Это не я, – побелевшими губами прошептал-просипел Федько.

А следователь уже кликнул конвой и требовал принести ему бланк протокола допроса. Все изменилось в одночасье для Михаила Михайловича. Только что он был всего лишь свидетелем и горел желанием помочь в благородной борьбе с обнаглевшими бандитами, и вот уже он не свидетель, а подозреваемый, да что там подозреваемый – он уже обречен заранее, это же видно, достаточно только взглянуть на этого бессердечного следователя. От сумы да от тюрьмы, как говорится…

– Хватит! – сказал я. – Отснято!

Мне было очень плохо сейчас. Как всегда, когда приходилось сталкиваться с непарадной стороной жизни. И презирал я Федько. И жалко его было. А оператор будто прочитал мои мысли.

– Так ему и надо, – пробормотал.

Сделал паузу, будто размышляя, а потом остервенело сплюнул.

13

Издали завидев меня в коридоре телецентра, Гена Огольцов припал на колено – на глазах у изумленных людей, случайно оказавшихся поблизости в эту минуту, – и провозгласил:

– О солнце глаз моих! О гений наш!

Поскольку в этот момент его руки были простерты в мою сторону, не могло быть никаких сомнений – это при виде меня Гена испытал столь бурный восторг. Шедший вместе со мной по коридору Гончаров был не в счет – его Огольцов не знал, да и вообще, наверное, видел впервые.

– Господа! – Гена повел рукой вокруг, приглашая присутствующих разделить его чувства. – Вы видите перед собой человека, чья программа вошла в семь номинаций «Телетриумфа»!

Он зааплодировал, и вместе с ним зааплодировали другие. Я, к счастью, уже дошел до Гены и поднял его с колен. Он дурачился, по обыкновению, а к этой его особенности я успел давно привыкнуть.

– Не надо громких слов, – попросил я. – Истинный гений всегда скромен.

– Как хорошо сказано! – восхитился Гена.

– Уж мне-то, как гению, это хорошо известно, – добавил я.

– Да, да! Ты прав, как всегда!

Не знавший ни Гену, ни его веселого нрава Гончаров молчал и, как мне казалось, недружелюбно таращился на Огольцова. Я подмигнул Гончарову – все в порядке, мол, вы еще привыкнете.

– Ты к себе? – спросил Огольцов.

– Да.

– Провожу.

У него всегда были резкие переходы от шутовства к деловитости.

– Что с твоими новыми проектами?

– Пока по-прежнему.

– Женя, ты не попадешь в эфирную сетку!

Прозвучало не как угроза. Предупреждение, вполне дружеское. Мне нечего было на это ответить, и я промолчал.

– Ты пытался кого-нибудь привлечь к своему проекту?

– М-да, – протянул я.

– И как?

– Никак.

– Упрямый осел! – посетовал Гена.

Гончаров, не ожидавший столь быстрого перехода от признания моей гениальности к прямо противоположной оценке моих умственных способностей, с негодованием посмотрел сначала на Огольцова, потом на меня. У него даже лицо вытянулось.

– Ну, за осла ты ответишь, – вяло попытался я защитить свою честь.

– Осел! – убежденно повторил Огольцов. – С твоим упрямством не на телевидении надо работать, а знаешь где?

– Где?

Огольцов шумно вздохнул и промолчал. Наверное, такой работы еще не придумали, где мое упрямство могло бы пригодиться.

– Ты бы не упирался, – просительно произнес Гена. – Пошел бы к Боголюбову, поговорил. Ну плюнь ты на свои антипатии!

– Да я уже плюнул было, – признался я.

– Ну!

– Все равно ничего не получилось.

– Не может быть! – изумился Гена и даже руками всплеснул. – Да Боголюбов спит и видит тебя с твоей программой в собственной телекомпании! Он в «Стар ТВ» собрал целое созвездие, а самой большой звезды там пока нет. И чтобы он отказался?

Гена недоверчиво покачал головой. Мы тем временем дошли до офиса. Там не было никого, все в разъездах.

– Кофе будешь? – спросил я у Гены.

– Нет.

– А что будешь?

– Слушай, давай о деле, а?

Он, наверное, думал, что я пытаюсь увильнуть от неприятного разговора. Я сел за стол и сердито сдвинул оставшиеся со вчерашнего дня бумаги.

– Знаешь, почему мы с Боголюбовым не сошлись? Он хочет наложить лапу на нашу программу.

– Насчет лапы я не очень понял.

– Он требует пакет акций нашей компании.

– И что? – осведомился Огольцов.

Он или ничего не понял, или для него в этом не было никакой проблемы.

– Есть наша компания, – терпеливо пояснил я. – И очень успешный проект – программа «Вот так история!». Посторонний дядя, фамилия которого Боголюбов, хочет просто прийти и стать хозяином всему – и нашей компании, и нашей программе.

– Он что – требует сто процентов акций?

– Не сто.

– А сколько?

– Я даже не стал обсуждать с ним этот вопрос.

Гена закатил глаза и с чувством произнес:

– Ну почему ты всегда и во всем ищешь какой-то подвох? Да, Боголюбов – не ангел. Но и чего-то сверхъестественного он от тебя не требует. Он вкладывает в твою компанию деньги и за это хочет что-то получить. Что в этом криминального?

– Ничего. Но я не хочу в конце концов остаться ни с чем. Ты ведь прекрасно знаешь, чем закончилось для некоторых телепроизводителей их вхождение в боголюбовскую «Стар ТВ».

– Не знаю, – вяло отмахнулся Огольцов.

Лукавил. Потому что знал, конечно же. Люди, пришедшие со своими программами в «Стар ТВ», очень скоро обнаружили, что они уже вроде как и не хозяева своим детищам. Нет, они по-прежнему вели программы, и внешне все выглядело так, будто ничего не изменилось, но уже от одного только Боголюбова зависело, какое место в эфирной сетке займет программа, кого надо пригласить в студию, а кому дать от ворот поворот, и сколько стоит реклама – это тоже определял Боголюбов. Еще он определял, сколько стоит та или иная программа, и когда их создатели начинали подводить финансовый итог, неизменно оказывалось, что денег им перепадает все меньше и меньше, хотя закупающий у «Стар ТВ» телепрограммы канал платил даже больше, чем прежде, но большая часть денег теперь оседала в карманах Боголюбова. Он был хозяином всему, и у попавших на крючок не было никакой возможности избавиться от ставшей невыносимой опеки. Зачастую качать права можно только до тех пор, пока не поставишь свою подпись под контрактом. А потом остается только кусать локти. Огольцов, наверное, понял, о чем я думаю, и примирительно сказал:

– Твоя воля, Женя! С кем хочешь – дружи, с кем хочешь – дерись, но на телевидении есть свои законы. И один из главных: приобретается только качественный продукт.

Он, наверное, хотел сказать таким образом, что я не должен обижаться на него, когда по моей собственной неразумности наши планы рухнут. Если я хочу войти в эфир с новыми программами – я должен эти программы сделать. И если у меня что-то не получается, это мои собственные проблемы.

– Мне наплевать, с кем ты скооперируешься, – сказал Огольцов. – Хоть с Боголюбовым, хоть с самим чертом. Меня интересует только конечный результат.

Он придвинулся ко мне.

– Твоя «Вот так история!» – это настоящая находка, суперхит, вечный шлягер. Но новая программа – это новая программа.

Я прекрасно его понял, потому что Огольцов все сказал едва ли не открытым текстом. Прежние заслуги не в счет. И сколько бы премий мы ни получили в «Телетриумфе» этого года – планка требований к новой программе не снизится. И если у нас все сорвется, мы одни только и будем виноваты.

– Сколько у нас времени? – спросил я. – Когда будет утверждаться новая эфирная сетка?

– После «Телетриумфа».

– У нас еще есть время. Попробуем кого-нибудь найти. Но со «Стар ТВ» мы работать не будем.

– Ты твердо решил?

– Да.

Огольцов посмотрел мне в глаза, будто пытался определить, насколько я в своем решении тверд.

– А если у тебя не получится?

– Получится, – буркнул я.

И тут неожиданно вмешался Гончаров. До сих пор сидевший молча, он вдруг сказал – веско и даже строго:

– Все сделаем. Это я вам обещаю.

У Гены Огольцова вытянулось лицо. До сих пор он даже не замечал Гончарова, вел себя так, будто того и не было. А сейчас вдруг обнаружил – и изумился. Не самому факту присутствия, а сказанным Гончаровым словам. У Огольцова было такое выражение лица, будто он хотел спросить, кто это такой перед ним, да не решался, потому что Гончаров был строг и внушителен, так что недолго было и оробеть. Я тоже несколько подрастерялся от внезапного вмешательства Гончарова, а тот как ни в чем не бывало сказал:

– Сами справимся. Возможности есть.

Он вряд ли сам понимал, что говорил, но со стороны это смотрелось очень достоверно. Я в очередной раз подивился гончаровской способности к перевоплощениям.

– М-да, – невнятно поддакнул я и ясным взором посмотрел на Гену.

– Ну-ну, – сказал Огольцов. – Буду ждать результата.

Он не стал задерживаться у нас. Поднялся и вышел, поспешно попрощавшись.

– Вы его озадачили, – сказал я Гончарову. – Давненько я не видел нашего Гену в такой растерянности.

– А кто он такой?

– Продюсер канала.

– А-а, – протянул Гончаров. – Понятно.

Но по нему было видно, что ничего он не понял. Продюсер – это слишком сложно для грузчика из овощного, да еще и уволенного.

– Чего это вы вмешались? – поинтересовался я.

– За вас стало обидно, – без затей пояснил Гончаров. – Чего он, в самом деле?

14

– Еще можно заснять мою встречу с бывшей одноклассницей, – мечтательно сказал Гончаров.

Идеи из него прямо-таки фонтанировали, и за несколько дней общения я к этому уже привык.

– И что же одноклассница? – задумчиво поинтересовался я.

Как раз думал о съемках сюжета, но другого, не связанного с Гончаровым, и его привычный треп нисколько мне не мешал, служа всего лишь фоном.

– Оля Лушпайкина, – сказал Гончаров. – Чудесная девочка с белоснежными бантами.

– Лушпайкина? – переспросил я, приподнимая бровь.

– Фамилия у нее такая.

– Смешная фамилия. Дразнили ее, наверное?

– Пытались, – с невозмутимым видом подтвердил Гончаров. – Поначалу.

– А потом?

– Потом они перестали.

– Почему? Поумнели?

– Ага, – кивнул Гончаров. – В одно мгновение.

Я все понял и засмеялся.

– Вы были в нее влюблены?

– Чепуха! – отмахнулся Гончаров.

Был, был! И обидчиков своей пассии, наверное, бил смертным боем. Вот те и поумнели.

– И вот теперь представьте, – вернулся к своей идее Гончаров. – Столько лет прошло, она уж замужем давно, и дети, наверное, есть, и все такое. И вот мы с ней встречаемся, а я будто какой-то бизнесмен, очень крутой такой, но не «новый русский»…

– А почему не «новый русский»?

– Ну, у них же вечно пальцы веером, мат-перемат и вообще…

Гончаров махнул рукой, показывая – конченые, мол, люди, чего ж о них говорить теперь.

– А я буду не такой. Ну, как вроде интеллигентный бизнесмен. Президент какой-нибудь Гончаров или банкир там. В общем, класс. И вот мы с Ольгой встречаемся, слово за слово, беседа там, то да се, и она узнает, что я теперь не просто Серега Гончаров, а акула бизнеса. А?

– Ну, допустим, – не проявил я энтузиазма.

Практически все гончаровские задумки сводились к одному и тому же: он встречается с кем-либо из своих бывших однокашников и предстает перед ними таким значительным и преуспевшим, что дальше уж и некуда. Комплекс своего рода, не иначе.

– Мы с Олей беседуем, и я ей как бы между прочим делаю подарок, – продолжал Гончаров, совершенно не обращая внимания на мой скептицизм. – Достаю из кармана доллары – тысячу там или две, – отдаю ей и…

– Бюджетом программы такие траты не предусмотрены, – запротестовал я.

– Так деньги будут мои.

– Ваши? – опешил я.

– Ну конечно. Столько у меня, разумеется, нет, но я еще займу.

– И что же? – заинтересовался я.

– Отдаю я их Оле и говорю: я, мол, занят, ты уж извини, так что компанию тебе я составить никак не могу, а ты уж съезди куда-нибудь развлекись. Рекомендую, скажу я ей, Париж. Красивый город, очень романтичный.

Я смотрел на него не мигая. Вот теперь Гончаров раскрылся весь, до самого дна. Подарить своей первой любви, которую не видел двадцать или больше лет, романтическое путешествие в Париж, не пытаясь навязать ей свое общество, – это поступок. Если по всей России найдется еще хотя бы один такой альтруист, который не только мечтает, а делает, еще и залезая при этом в долги… Я готов был снять перед ним шляпу.

– И что же дальше? – осторожно осведомился я.

– Дальше? – задумался Гончаров. – Об этом я, честно говоря, еще не думал.

Значит, смысл был в самом подарке, в жесте, в душевном порыве. Все остальное не имело значения. И если снять умно, с тактом – это будет чертовски трогательный сюжет. Очень добрый сюжет. Сюжет, каких у нас еще не было.

– Надо подумать, – сказал я.

Еще две минуты назад я был настроен скептически. Теперь же эта идея показалась мне привлекательной.

– Мы поговорим об этом позже, – предложил я. – После «Телетриумфа».

Все равно первым сюжетом с участием Гончарова будет тот, в котором он встретится со Степаном, другом из своего босоногого детства. Работа уже ведется. И не останавливаться же на середине пути?!

15

Церемония оглашения имен победителей «Телетриумфа» – это гораздо больше, чем просто вручение премий. Телевидение – клубок страстей и интриг, череда чьих-то побед и провалов. Здесь роятся слухи и рождаются сногсшибательные идеи. Здесь почти никто не дружит, зато все очень хорошо знают, что такое конкуренция, конкуренция без скидок и жалости к проигравшему. Целый год каждый сам за себя, за успехами и провалами коллег наблюдают издали, и только на «Телетриумфе» все собираются вместе, занимая места в зале, и эта тысяча приглашенных – настоящее переплетение амбиций, затаенного ожидания и безудержного желания успеха если не для себя лично, то для кого-то, кого ты поддерживаешь, и уж ни в коем случае – не для твоих врагов.

Здание, в котором пройдет действо, оцеплено милицией с самого полудня. Кордонов целых три, не считая тех, что выставлены на входе в здание, потом еще и на входе в зал. Итого получается пять. Меры нелишние. В кино давно никто не ходит и книг почти не читают, но телевизор смотрят все – дьявол нашего века овладел душами миллионов, и его могущество распространяется на всех без исключения представителей человеческого рода. Едва человек хоть немного подрастет и что-то начнет понимать – и у телевидения появляется еще один раб. Эти рабы на удивление верны своему господину и, главное, удивительно послушны. Можно бросить курить, но нельзя отказаться от соблазна хотя бы еще разок взглянуть на телеэкран. Экран, на котором сменяют друг друга телекумиры. Желание видеть их снова и снова можно было бы назвать болезнью, но диагноз некому поставить, потому что на земле уже не осталось здоровых людей. Вечер, когда разворачивалось главное действо «Телетриумфа», стал вечером исполнения желаний – и для телевизионщиков, и для зрителей.

Приглашенных автомобили подвозили прямо ко входу. Здесь оцепление было особенно плотным. Очередной гость «Телетриумфа» выходил из машины, вокруг него тотчас вскипал гам и свист беснующихся фанатов, и счастливый человек, с улыбкой помахав своим поклонникам рукой, скрывался в дверях.

Мы вчетвером приехали к черному ходу. Я по опыту прошлого года знал, что это наиболее безопасный способ проникновения в зал торжеств, и не ошибся. Здесь тоже было оцепление, но зато зевак – раз, два и обчелся, и мы практически без препятствий прошли ко входной двери.

Многие из кумиров смотрели на кипящие в толпе фанатов страсти не без страха и спешили поскорее укрыться в спасительных стенах здания. Одна девушка, правда, прорвалась, но она была не из «диких», что способны оставить своего кумира без одежд, и когда она подскочила ко мне, я даже не сразу среагировал.

– Здравствуйте! – выпалила она. – Помогите мне, пожалуйста! Только вы можете помочь!

Прошляпивший ее милиционер уже исправлял свою ошибку, но без грубости, просто оттеснял девушку от меня, ласково приговаривая:

– Позже, позже все расскажете товарищу. Пройдемте за ограждение.

А она упиралась и все повторяла:

– Только вы можете помочь! Только вы можете помочь!

Я уже успел насмотреться на таких. Они или хотели сняться в нашей программе сами, или хлопотали за своих родственников, близких и дальних.

– Позвоните нам на программу, – сказал я ей. – Телефон – в конце каждого выпуска.

Мы вошли в здание, ослепительно торжественный холл был залит светом, но что-то мешало мне окунуться в атмосферу приближающегося праздника, и очень скоро я понял что. Глаза той девчонки.

– Я скоро, – пробормотал я и вышел на улицу.

Здесь, у черного хода, было все так же много милиции и мало зевак. Я прошелся вдоль ограждения, но той девушки так и не увидел. Ушла, исчезла, сгинула, унеся с собой этот странный взгляд, в котором что-то промелькнуло. Что?

Я вернулся к своим спутникам. Приглашенные галантно раскланивались, одаривая друг друга широкими, но неискренними улыбками. Подошел Гена Огольцов, пожал мне руку. Рядом со мной стоял Гончаров, Гена пожал руку и ему, глядя при этом на Гончарова вопросительно-настороженным взглядом. Он, наверное, до сих пор не мог понять, кто перед ним, и это обстоятельство чрезмерно нервировало Гену, привыкшего к определенности всего и вся.

– Женя! – с чувством сказал мне Огольцов. – Я чертовски рад, дружище, что сегодня… Что вот сейчас… В общем, что это твой день!

– О чем ты? – отмахнулся я.

– Семь номинаций! – напомнил Огольцов. – Весь мир сегодня принадлежит тебе! Тебя любят и тебе поклоняются!

Он был несколько нетрезв и потому особенно красноречив.

– Не расточай комплименты так громко, – вполголоса попросил я. – Каждое твое слово добавляет мне по десятку врагов.

Огольцов рассмеялся, дружески хлопнул меня по плечу и удалился, унося с собой запах дорогого коньяка.

– Он насквозь проспиртовался, – определил Демин. – Богема. У них так заведено.

Это было сказано без всякой неприязни, но я знал, что Демин недолюбливает Огольцова.

Зал был полон. Мы прошли на свои места, раскланиваясь направо и налево. Я заметил, что многие с интересом рассматривают незнакомого им Гончарова. Он и сам это, наверное, почувствовал, потому что обрел чрезвычайно важный вид и даже, как мне показалось, для пущей значительности раздувал щеки. Приобрести для Гончарова пригласительный было архисложным делом, и мне даже пришлось соврать в дирекции «Телетриумфа», сказав, что билет мне нужен для нашего спонсора и что если билета не будет – все пропало, я разорен и о существовании нашей программы придется забыть раз и навсегда.

Гончаров оглядывался по сторонам, с интересом наблюдая за происходящим, и когда видел знакомое по телепередачам лицо – а таких лиц вокруг встречалось великое множество, – он оборачивался ко мне и с детской непосредственностью сообщал:

– Смотрите-ка! И этот здесь! Ну, который про зверушек рассказывает. И вот тот тоже… Как же его фамилия? Он еще призы раздает, но до того все нервы вымотает.

Демин слушал этот треп с безучастным выражением лица. Он явно настраивался на долгий, нескончаемый сегодняшний триумф. Семь номинаций, как ни крути, – это что-то да значит. И если мы получим хотя бы половину…

– Илья! – засмеялся я. – Очнись ты.

Он встрепенулся и посмотрел на меня туманным взглядом. Наверное, уже примеривался, где в своей квартире поставит позолоченную статуэтку.

Действо тем временем началось. Вышел на сцену Николай Вадимович Касаткин, всех поздравил, пожелал удачи, он в шутку просил нас, то есть меня, Илью и Светлану, не забирать все призы, а хоть что-то отдать другим. Все вежливо поаплодировали.

В первой номинации – «За лучшую идею» – мы присутствовали. Конверт с именем победителя вскрывали намеренно долго, зал затих и затаил дыхание. Демин нервно пожевывал свой ус. Светлана улыбалась, но улыбка была напряженной. Один только Гончаров явно скучал, будучи не в курсе происходящего.

– Лучшая идея, – сказал ведущий.

У Демина дрогнула щека.

– Это идея…

Ведущий заглянул в извлеченный из конверта листок.

– Идея социальной рекламы «Мы – одна семья!», – провозгласил ведущий.

Зал взорвался аплодисментами. Демин замер. Мы со Светланой хлопали, заглушая собственное разочарование, которое всячески пытались скрыть.

– Пожелание Касаткина мы выполнили, – пробормотала Светлана. – Призами поделились. Но все остальные – наши.

– А что такое? – влез Гончаров.

– Мы тоже были в числе претендентов, – пояснил я ему.

– А отдали другим?

– Ну да, вы же видели.

– Несправедливо! – оскорбился Гончаров.

Демин метнул в него полный ненависти взгляд, но уж Гончаров-то в происшедшем был виноват меньше всего.

– Несправедливо! – повторил Гончаров.

Сидевшие впереди нас люди обернулись. И им тоже Гончаров, нимало не смущаясь, сообщил о допущенной несправедливости.

– Следующая номинация, – сказал ведущий. – «Лучший продюсер года».

– Продюсер – это кто? – Гончаров начал меня раздражать.

Ему никто не ответил. В этой номинации мы тоже присутствовали. Точнее, записан был Демин, который вроде бы продюсировал нашу программу «Вот так история!».

Ведущий взял в руки конверт, но открывать его не спешил, рассказывал какую-то байку, совершенно несмешную и неуместную, это понимали все, кроме него самого.

– Теперь о продюсерах, – сказал ведущий, но конверт так и не открыл, а вместо этого рассказал еще одну байку, теперь уже из жизни продюсеров.

Илья уже совсем извелся. Светлана пыталась его приободрить, но он отмахнулся от нее. Ведущий наконец вскрыл конверт.

– А лучшим продюсером этого года, – сказал он, – назван…

– Мы там есть? – быстро спросил Гончаров.

– Да.

Теперь уже и Гончаров нервно потер руки.

– Игорь Самохвалов! – провозгласил ведущий.

Гончаров посмотрел на меня так, словно спрашивал, не ослышался ли он.

– Мимо, – заключил я. – Что ж, бывает.

Демин помрачнел, словно его прилюдно оскорбили со сцены.

Назойливый телеоператор лез со своей камерой, все время снимая нас крупным планом. Светлана улыбалась в объектив, я старался сохранять невозмутимость. Черта лысого ему удастся снять меня разочарованным! У нас пять номинаций еще впереди!

Следом у нас была передышка – та самая номинация, «За многолетний вклад», в которой мы не участвовали по причине молодости нашей программы.

– Что-то не нравится мне их сегодняшний расклад, – оценил Илья, понемногу оживая. – Разве так можно?

– А все призы забирать можно? – поддела его Светлана. – Делиться надо, разве не так?

– Мы еще участвуем? – спросил Гончаров.

От него исходило целое море беспокойства.

– Участвуем, – утешил я его.

– Да у них здесь все куплено! – заявил Гончаров.

– Ну зачем так безапелляционно? – пожал я плечами.

Демин же только зло усмехнулся. Он был раздосадован и не собирался этого скрывать.

– Номинация «Открытие года», – объявил ведущий.

Наша номинация. Среди героев нашей программы не было ни одного актера, да и того, что их снимают для телевидения, они до поры даже не знали – и тем милее смотрелась проявляемая ими непосредственность. Жизнь – театр, а люди в нем – актеры, этим соображением, наверное, и руководствовалось жюри.

Я видел, как Светлана сцепила пальцы крестиком – чтоб повезло. Хотя особенно волноваться было не о чем. Это как в истории с двенадцатью стульями, за которыми охотились великий комбинатор и незабвенный Киса Воробьянинов: чем больше неудач, тем ближе победа, в конце концов стул, тот самый, найдется обязательно. Глупо надеяться забрать победы в семи номинациях сразу. Но хоть что-то нам достанется непременно.

И здесь мы проиграли. Гончаров ерзал, и казалось, что ему не терпится подняться с места. Я внешне сохранял спокойствие. А тут еще этот оператор. Три номинации из семи уже прошли мимо нас, и оператор, наверное, терпеливо дожидался, когда мы дрогнем и занервничаем.

– Уйди! – сказал ему Демин.

Но оператор свое дело знал, и единственное, на что он пошел, – отдалился на пару метров, спустившись по проходу на несколько ступеней.

Следующие две номинации мы тоже проиграли.

– Я все поняла, – сказала Светлана. – Мы получим или за лучшего ведущего, или вообще за лучшую программу. Они специально так сделали, чтобы не злить остальных.

«Они» – это жюри. Зная, что главные призы придется отдать нам, все второстепенные раздали другим участникам, чтобы наш успех не казался вызывающим. Слишком много будет недовольных, если мы заберем все. Логично.

– А теперь о том, кто же стал лучшим ведущим. Кто он, любимец публики? Кто этот-человек, который…

Конверт с хрустом разорвался. В этой номинации одним из претендентов был я. По всем опросам у меня был двукратный отрыв от ближайшего преследователя.

– Лучший ведущий…

Ко мне оборачивались, мне улыбались.

– Вы там есть? – по обыкновению осведомился Гончаров.

Я молча кивнул. Ведущий назвал фамилию. Не мою.

– Как же так? – не сдержалась Светлана.

А вокруг уже прокатывались волнами аплодисменты. Кто-то свистел. Сидевший впереди меня мужчина обернулся и сказал:

– Это какое-то шарлатанство, честное слово. Победить должны были вы.

– Что происходит, Женя? – процедил сквозь зубы Демин.

Его лицо побагровело, он покусывал свой ус, зло щуря при этом глаза.

Что-то действительно происходило. Я рассчитывал на то, что мы победим хотя бы в двух номинациях. Пока не победили ни в одной, а впереди оставалась единственная. Но уж она-то точно станет нашей. Или в жизни совсем нет справедливости.

На нас смотрели со всех сторон. Взгляды были заинтересованно-изучающими. Так смотрят на людей, которые, сидя за игровым столом, только что имели на руках целую кучу денег и как-то очень быстро и незаметно для самих себя все спустили. Осталась еще какая-то мелочь на руках, и вся надежда на последнюю игру, но уже понятно было, что отыграться не удастся. Ну уж нет!

– Мы заберем главный приз, – шепнула Светлана и положила свою руку на мою.

Успокаивала.

– Все номинации одинаково равны и одинаково почетны, – сказал ведущий. – Но есть одна, которая все-таки выделяется. Она не лучше всех, просто она – особенная…

Сделал паузу.

– Итак, «Лучшая программа года»!!!

Все зааплодировали, и по залу будто пробежал ток. Целый год конкурентной борьбы, прошедший с прошлой церемонии, завершался долгожданным итогом. Призом, который венчает все. «Гран-при». Больше не надо ждать, вычислять возможного победителя, надеяться и интриговать. Победителя объявят прямо сейчас, и он будет лучшим из лучших целый год – до следующей церемонии.

Ведущий взял в руки конверт.

– Если он скажет что-то не то, – пробормотал Илья, – я за себя не отвечаю.

У него был такой вид, будто и вправду готов к драке. Обнаружив это, назойливый телеоператор отдалился от нас еще на несколько ступенек.

– Лучшая программа года! – провозгласил ведущий.

Листок с названием программы-победителя уже был у него в руках.

– «Вот так история!» – как заклинание прошептала Светлана.

– Программа «Панорама»! – торжествующе выкрикнул ведущий.

В зале возникла какая-то пауза. Это было замешательство. Если не все, то большинство из присутствующих смотрели только на нас. Это была катастрофа. Крах. Конец Вселенной. Еще секунду назад я думал, что все поправимо. Но мир рухнул. Дело было не в неполученной премии. Дело было в количестве этих неполученных премий. Идти по семи номинациям и не выиграть ни в одной – это больше, чем просто поражение. Это унижение, которое просто невозможно пережить. На нас смотрели, и взгляды были либо сочувствующие, либо злорадные. Первых, впрочем, больше, но дела это не меняло. В зале уже аплодировали – победитель-то все-таки был, но я ничего не слышал, как будто звук кто-то отключил.

Я повел взглядом вокруг, мелькали лица, они сливались в сплошное светлое пятно. Но одного человека я запомнил очень отчетливо. Он смотрел на меня – именно на меня, я точно видел! – и в его взгляде не было ни сострадания, ни злорадства, один только холод, который пробирал до самого сердца. Это был Боголюбов, президент телекомпании «Стар ТВ». Если бы я этот взгляд увидел раньше… Еще до того, как началась церемония… Или хотя бы в ходе ее… Я бы еще тогда понял то, что понял только сейчас. Что ни одной премии нам не видать.

Это открытие оказалось столь неожиданным и столь потрясающим, что я не сдержался и нечленораздельно пробормотал нечто очень злое.

– Что такое? – обернулась ко мне бледная от переживаний Светлана.

– Нас умыли, – сказал я. – Нас просто умыли. Классически, очень профессионально и совершенно безжалостно.

– Я же говорил! – поддакнул Гончаров. – У них туг все куплено! Несправедливо!

16

– Боголюбов! – сказал я. – Я видел его взгляд!

Я вел машину и почти не видел дороги – передо мной маячила боголюбовская физиономия.

– Ты думаешь – мстит? – подал голос Демин.

– Ну конечно!

– За что? – вмешался в разговор далекий от наших проблем Гончаров. Ему никто не ответил, но он проявил настойчивость: – Мстит за что?

– За неуступчивость, – нехотя ответила ему Светлана.

– Чью?

– Нашу.

– Я все равно не понимаю.

Мы уже слишком хорошо изучили этого Гончарова. Если ему что-то втемяшилось в голову, его ничто не остановит. И если уж он решил узнать, в чем дело, – не отстанет, пока ему все не разложат по полочкам.

– Боголюбов подмял под себя всех, – сказал я. – Создал целую империю. Он контролирует почти всех мало-мальски серьезных телепроизводителей. Хотел подмять и нас, но не получилось. И теперь он, кажется, решил нас раздавить. Чтоб другим неповадно было.

– Во гад! – ожесточился Гончаров. – Буржуй чертов! Может, ему по мозгам надавать?

– Наши проблемы так просто не решаются, – вздохнул Демин и добавил после паузы: – К сожалению.

– А может, это просто совпадение? – сказала Светлана.

– Ты о чем?

– Наши трения с Боголюбовым и сегодняшний провал в «Телетриумфе». Ведь может быть, что это все – случайно?

– Не может! – мрачно отрезал Демин.

Я был с ним согласен. Просто так такие оплеухи не получают. Значит, это кому-то было нужно.

– Но ведь несправедливо! – подал голос Гончаров.

Конечно, несправедливо. Но это как раз тот случай, когда бессмысленно кричать и размахивать руками. Надо сцепить зубы и жить дальше. Чем хороша жизнь – за черной полосой всегда приходит белая, непременно. Надо только набраться терпения и дождаться ее.

– Что будем делать? – спросила Светлана.

– Ничего, – ответил я. – Жить.

– Ты не прав, – оценил Илья. – Надо скандалить.

– Пока что все, о чем мы здесь говорим, – всего лишь наши предположения, – напомнил я. – И попытка раздуть скандал при отсутствии доказательств будет выглядеть как обида склочных мелких людишек, которые не хотят достойно принять поражение.

– Женя прав, – согласилась Светлана.

– Да ведь дело не в проигрыше! – взъярился Демин. – Это же расправа! Неужели непонятно?

И тут в разговор опять вмешался Гончаров.

– Расправиться могут запросто, – подтвердил он. – Когда я отбывал срок…

Мы обернулись к нему – все одновременно. Слишком неожиданным для нас было известие о том, что Гончаров побывал в тюрьме.

– А вы разве… были… там? – осторожно поинтересовалась Светлана.

– Ага, – беспечно подтвердил Гончаров. – Но я не из уголовных, я по политической статье.

– По политической? – совсем уж изумилась Светлана.

– Ну! За инакомыслие, в общем. Слыхали такое слово?

– М-да, – недоверчиво промычал в ответ Илья.

– За то, что с режимом боролся. Не вооруженным, конечно, путем, я этому противник, а как раз именно за инакомыслие. Мыслил я не так, как все.

– А как же вы мыслили?

– Иначе. Я против был.

– Против чего?

– Против всего. Мне застой не нравился.

– Ну, про застой-то мы узнали в восемьдесят пятом, – вспомнил Илья. – До этого вроде это слово совсем другое означало.

– А мне застой и раньше не нравился. Никто не знал о застое, а я знал. Вот меня и упрятали, чтоб не агитировал.

– Понятно. И сколько вы отсидели?

– Десять лет. Вот это я как раз и хотел рассказать, про расправу-то. Отсидел я, значит, свой срок, завтра уже выходить, а тут мне начальник тюрьмы и говорит…

– Так вы в тюрьме были? – уточнил Демин. – Не в колонии?

– Я же особо опасный! – пояснил Гончаров. – По политической статье! Какая колония? В тюрьме, в одиночной камере!

Светлана смотрела на него почти с восхищением.

– И вот начальник тюрьмы говорит: «Завтра, Гончаров, выходишь. Хочу я поэтому проверить, научили мы тут тебя чему или вся наука прахом пошла? Скажи вот мне, Гончаров, уважаешь ты теперь советскую власть или нет?» Выбор для меня, в общем, или от убеждений отречься, или новый срок мотать.

Глаза у Светланы совсем расширились.

– А я ему отвечаю: нет, мол, не нравится мне все равно.

– И что же тогда? – спросила потрясенная Светлана.

– И со следующего дня мне новый срок, – заключил Гончаров со спокойствием уверенного в собственной правоте человека. – Еще на десять лет.

– Сколько же вы еще отбыли в тюрьме? Или уже перестройка начиналась и вас выпустили?

– Нет, от звонка до звонка, еще одну десяточку разменял.

В салоне нашего автомобиля повисла тишина.

– Что-то я не пойму, – признался я. – Если вы двадцать лет отсидели, да двадцать лет на заводе отслесарили, да после завода десять лет по разным работам пробыли, а вам сейчас под пятьдесят, то где же тогда ваше детство, школа и комсомол?

Светлана стремительно менялась в лице. У Демина изогнулись дугой брови. Один только Гончаров сохранял невозмутимость.

– Да, – сказал он. – Что-то я не так посчитал. Может, я не двадцать лет вовсе сидел?

– Или вовсе не сидел, – подсказал уже все понявший Демин.

– Или так, – не стал упираться Гончаров.

Просто очередная его история, оказывается. Одна из многих. Он жить без них не может, вот в чем весь секрет.

17

Я завез домой Гончарова, потом Илью, оставалась одна Светлана. Мы ехали с ней по улицам погружающегося в ночь города.

– Я его поняла, – сказала Светлана.

– Кого?

– Гончарова. Это человек, который в юности о многом мечтал, но ничего не добился в жизни.

– Ты уверена?

– Да. Все его задумки – оттуда. Потому-то он к нам и прилепился. Он видит в нас людей, которые способны помочь ему хотя бы на короткое время стать тем, кем он так и не стал, к своему великому сожалению. Мы можем помочь ему оказаться в той, придуманной им самим жизни – в которой он не грузчик в магазине, а кто-то, по его разумению, очень значительный.

Я ее понял. Мы могли сделать Гончарова кем угодно: хоть крутым боссом, хоть великим ученым, и то, о чем ему самому мечталось все эти годы, могло воплотиться, пусть ненадолго, всего лишь на время съемок, на эти встречи с бывшими друзьями детства и одноклассниками, где Гончаров будет заведомо выше и значительнее. «Каков я! Вы только посмотрите! У каждого из нас, ребята, своя тропинка в жизни, и право же, не стоит отчаиваться, если ваша тропинка вывела вас не туда, куда мечталось! Не всем везет, это надо понимать, просто мне улыбнулась удача!»

– Он хочет то, что бывает только в кино, перенести в жизнь, – сказала Светлана.

– И я с удовольствием ему в этом помогу.

– Есть задумки?

– Про одну ты знаешь – Гончаров встретится со своим другом детства, и будет он при этом жутко засекреченным товарищем. И еще одна задумка есть, мне ее сам Гончаров и подсказал.

Я поведал Светлане историю про Олю Лушпайкину.

– Я все-таки была права. Мы нужны ему только для того, чтобы пустить пыль в глаза.

– Иногда бывает чертовски приятно материализовать чьи-то желания. Особенно если при этом получится хороший сюжет для нашей программы.

– Но если мы это покажем по телевизору, гончаровская сказка перестанет быть сказкой, – вспомнила Светлана.

– Он знает, на что идет. У нас с ним джентльменское соглашение: мы обеспечиваем ему сказку, а за это имеем право распорядиться отснятым материалом по своему усмотрению.

Мы подъехали к дому Светланы. Она взялась за ручку дверцы, но не спешила ее открыть.

– Ты все еще в ссоре с ним? – спросил я.

Она поссорилась со своим другом Димой, и, кажется, серьезно.

– Это не ссора, – сказала Светлана. – Разрыв.

– Может, все еще образуется?

– Ты хочешь знать правду?

– Я не собираюсь вмешиваться…

Она не дала мне договорить:

– Ничто уже не образуется, Женя.

Дима работал с нами. После ссоры со Светланой он ушел и даже не звонил. Наша программа и Светлана были в его сознании неразрывно связаны.

– Сегодня грустный вечер, – заключила Светлана.

Еще бы! Скандально прошедший «Телетриумф» и после всего – возвращение в дом, где тебя никто не ждет. Так это выглядело для Светланы.

– Хочешь, я поднимусь к тебе? – предложил я.

Светлана слабо улыбнулась в ответ.

– Ты хочешь меня утешить?

– Ты неправильно поняла…

И опять она не дала мне договорить:

– Знаешь, почему люди, расставшись, очень редко сходятся вновь? Потому что с каждым новым днем раздельно прожитой жизни они обрастают ракушками событий и у каждого эти ракушки свои. Свои впечатления, свои воспоминания – не общие, а у каждого принадлежащие только ему одному. И спустя какое-то время через этот панцирь уже не пробиться.

Когда-то мы с ней были счастливы вдвоем. Целую тысячу лет назад. Или даже больше. Целую вечность.

– Пока! – сказала мне Светлана.

– До завтра!

Она открыла дверцу.

– Что там с нашим самолетом?

– Все готово, – ответил я. – Можно снимать.

– На следующей неделе?

– Наверное.

18

Наутро, едва поздоровавшись, Гончаров сказал мне:

– Я хочу поговорить с вами!

В его голосе была решительность, словно он давно готовился к этому моменту.

– Надо соглашаться, Женя!

– С кем?

– С Боголюбовым этим.

Я даже опешил. У Гончарова были красные, как от бессонницы, глаза. Может, он и вправду не спал ночь, думал?

– Я всю ночь не спал, – тотчас же подтвердил мою догадку Гончаров. – И решил – надо соглашаться.

Он говорил таким тоном, будто сами мы – и Светлана, и Демин, и я – уже давно были согласны и за одним только Гончаровым была задержка. Но теперь он принял решение, и все вопросы отпали сами собой.

– И почему же мы… э-э-э… в общем, должны соглашаться? – не очень уверенно уточнил я, стараясь неосторожным словом не обидеть болеющего за общее дело Гончарова.

– Женя! – с чувством сказал Гончаров. – Я прожил немало! И знаю, что в жизни никогда не бывает так, чтоб только вперед. Иногда и отступать приходится. Сожрет ведь он нас.

– Кто?

– Боголюбов. Я его видел, издали, – жестокий мужик. Так что с ним надо хитростью.

– Я подумаю, – пообещал я.

– Обидно вы размышляете, Женя! – вспыхнул Гончаров. – Как будто я недоумок какой!

– Вы меня неправильно поняли.

– Правильно я вас понял! Отмахиваетесь от меня, как от неразумного ребенка, а я же за общее дело болею!

Вошел Демин, хмуро буркнул приветствие. До сих пор, наверное, переживал из-за вчерашнего.

– Он подмять вас хочет, – гнул свое Гончаров. – А вы не упирайтесь, сделайте вид, что поддались, а сами в это время по-своему живите.

Не успевший к началу разговора Демин прислушивался к гончаровским словам и явно ничего не понимал.

– А упираться – глупо. Он же разозлится и будет с большей силой нас давить. Кто мы и кто он? Большая разница. Сами же накануне сказали – он уже всех подмял.

Это был беспредметный разговор, совершенно никчемный.

– Как вам видится примирение? – нахмурился я. – Я приползаю к Боголюбову на коленях, держа в зубах акции нашей компании…

– Ну зачем так нехорошо все представлять? – пожал плечами Гончаров. – Я уже все продумал, для вас вовсе никаких неприятностей не предвидится. Я пойду к Боголюбову сам.

– А вы, простите, кто? – неожиданно зло поинтересовался Демин.

Вопрос явно поставил Гончарова в тупик.

– Я же от вашего имени, – пояснил он. – Потому как мы вместе.

– Вместе – это я, Женька и Светлана, – все так же зло сказал Демин. – А вы-то тут при чем?

Его всегдашнее раздражение Гончаровым, долго сдерживаемое, наконец прорвалось.

– Илья, прекрати, – попросил я.

– Какого черта! – возмутился Демин. – Что он о себе вообразил? Кто он такой? Что он вообще делает в нашем офисе?

Илья не мог забыть вчерашнего унижения, и потому сама мысль пойти на поклон к Боголюбову казалась ему кощунственной.

Лицо Гончарова побагровело, и он сейчас выглядел оскорбленным до глубины души ребенком.

– Хорошо, – пробормотал он, и я увидел, что у него задрожали губы. – Пусть так. Пусть я уйду. Пусть без вас. Пусть сам.

Казалось, что еще секунда, и он расплачется.

– Сергей Андреевич! Не воспринимайте это так!

Мне почему-то было чертовски неловко перед ним.

Как будто выпад Ильи был направлен против близкого мне человека.

– Это он сгоряча, вы должны понять. Вчера у нас был не самый лучший день, вы же знаете, и нервы у всех…

– Да к черту нервы! – воскликнул Демин. – На нас плюнули и растерли! Ты это понимаешь?

– Понимаю.

– Он понимает! Да я этих гадов…

– Только давай без истерик.

– Я их душить готов! Это же настоящая мафия, Женька!

– Все телевидение – мафия.

– Но как же так?! Они в наглую, на глазах у всех, расправляются с нами… А кто они такие? Кто этот конкурс устроил?

– Есть вроде какая-то фирма. Специально под «Телетриумф» созданная.

– Так она под Боголюбовым, эта фирма! Ты понял?

– Лично для меня это не открытие, если даже это так, – признался я. – И на эстраде точно так же, почему на телевидении должно быть иначе? Тот, кто концентрирует в своих руках деньги, тот концентрирует и влияние.

– Значит, Боголюбов – он самый главный? – осенило Гончарова.

Демин в ответ лишь тяжело и печально вздохнул.

– Во дела! – пробормотал потрясенный Гончаров.

Он, похоже, расстроился. Пришел в телевидение буквально с улицы, ничего не зная об этом удивительном и странном мире, и то, что он здесь день за днем узнавал, всякий раз повергало его в шок. К этому просто надо привыкнуть. Вопрос времени. Мне тоже поначалу многое казалось странным.

– В общем, так, – подвел я итог дискуссии. – Боголюбова посылаем к черту. Продолжаем работать, как прежде. Тем более что у нас впереди непростая съемка.

– Самолет? – буркнул Демин.

– Он самый.

Зазвонил телефон. Трубку снял Гончаров и почти сразу протянул ее мне:

– Вас!

– Это Колодин?

Девичий голос.

– Вы вчера сказали, чтобы я позвонила.

– Я? Сказал?

– Да, перед премией этой, перед вручением.

И тогда я вспомнил. Та самая девчонка, с удивительным взглядом печальных глаз. Я даже вернулся, а ее уже не было.

– Я вас слушаю.

– Я прошу вас мне помочь.

– Да, рассказывайте.

– Я прошу помочь!

Уж не истерика ли? Я украдкой вздохнул.

– Что от меня требуется?

Она не сразу ответила.

– Не знаю. – Это уже после паузы.

– Вы подумайте, – со всей доступной мне благожелательностью предложил я. – А потом перезвоните.

– Они хотят, чтобы я умерла! – неожиданно выпалила моя собеседница.

– Кто? – опешил я.

– Мои родители. Моя мать.

– Это действительно так серьезно?

– Очень! Вам когда-нибудь хотелось умереть? Ну, так, чтобы вас совсем не было?

– Многократно, – подтвердил я.

Мой ответ, вероятно, сбил ее с толку.

– Я серьезно.

– Я тоже, – сообщил я. – Вас как звать?

– Анастасия, – ответила девушка. – Настя.

– Наста, приезжайте на телевидение. Я буду вас ждать.

– Прямо сейчас?

– Ну конечно.

Я положил трубку. Демин и Гончаров вопросительно посмотрели на меня.

– Сейчас сюда придет человек, который хочет умереть, – сообщил я.

– У человека проблемы? – осведомился Илья. – Есть причина для самоубийства?

– Угу.

– Какая?

– Не знаю, но догадываюсь. Несчастная любовь. В таком возрасте это обычное дело.

19

Я почти не ошибся.

– Здравствуйте, – сказала Настя.

Демин, ценитель женской красоты, замер и смотрел на гостью не мигая.

– Здравствуйте, – ответил я ей. – Я Колодин.

– Я и не сомневалась.

Легкая улыбка, чуть печальная, и взмах пушистых ресниц. Демин заерзал на стуле. Я сделал вид, что не замечаю его терзаний.

– Вы вот здесь садитесь, – предложил я. – Кофе хотите? Или чаю?

– Нет, спасибо.

Присела на самый краешек стула, одернула платьице, сцепила на коленях длинные красивые пальцы.

– Вы студентка? – спросил я.

– Да. Третий курс университета.

– Какого? Их сейчас много.

– Университет в Москве один.

– Вы третий курс закончили? Или перешли на третий? Сейчас ведь каникулы, насколько я знаю.

– Перешла на третий.

– Понятно. Так что там у вас стряслось?

Настя посмотрела на меня, потом на Илью, потом на Гончарова.

– Это члены нашей съемочной группы, – сообщил я. – Они нам не помешают.

Настя замялась. Я выразительно посмотрел на Демина. Он ответил мне полным безумной ревности взглядом.

– Извините, – с деланной кротостью сказал я своим товарищам. – Не могли бы вы оставить нас одних?

Гончаров поднялся сразу и с готовностью, а Демин замешкался. Я всучил ему кассету с наказом передать ее Огольдову. Недовольный таким оборотом дела Илья, у которого даже усы обвисли, вышел за дверь.

– Извините, – сказала ему вслед Настя.

Когда мы остались одни, она провела по лицу тыльной стороной ладони, снимая несуществующую паутинку.

– Все дело в моей матери, – сообщила она. – У нее собственные представления о жизни, и это ужасно.

В данном вопросе я не был с ней согласен, но промолчал, ожидая продолжения.

– Она все всегда и обо всем знает лучше всех, – сказала Настя голосом, в котором без труда прочитывалась стойкая и застарелая обида на мать. – Где учиться, что носить, как питаться, за кого замуж выходить…

Кажется, мы подходили к главному. Я изобразил интерес.

– Она хочет выдать меня замуж.

Настя выразительно посмотрела на меня, предлагая оценить весь ужас сего кошмарного намерения.

– А вы против, – догадался я.

– Да… То есть нет… В общем, да, конечно, но не совсем… Словом, вы меня неправильно поняли…

– Я тоже так думаю, – подтвердил я. – У меня с понятливостью всегда были проблемы.

– Я серьезно!

– И я, – утешил я ее.

– В общем, у меня есть парень. Костик. Константин. Мы с ним дружим. Он очень хороший.

Я кивнул, подтверждая, что и не думал иначе.

– Он по компьютерам большой специалист.

Я опять кивнул.

– И я его люблю.

Настя нервно хрустнула пальцами. Что-то там у них с Костиком, похоже, не клеилось.

– И он меня, кстати, тоже. Но мать – против!

– Чья мать?

– Моя, чья же еще! Костика – та хоть прямо сейчас, а моя – ни в какую.

– Не любит Костю, да?

– Да он ей безразличен!

– Так в чем же дело?

– Он мне не пара!

Вот теперь ситуация стала проясняться.

– Это мама ваша так говорит – что не пара?

– Да!

И опять Анастасия хрустнула пальцами. Я понял, какая буря бушевала в ее груди.

– А у вашей мамы кто-то есть на примете?

– Нет.

– Значит, ей просто Костя ваш не нравится? – вернулся я на прежние позиции.

– Да нет же! Говорю вам, он ей просто безразличен. Ну, не так что уж совсем, она признает, что он и смышленый, и добрый, и все такое прочее, но вот в принцы совсем не годится.

– А вас она согласна выдать замуж только за принца, – догадался я.

– Только за принца.

– Эти ребята на дороге не валяются, – признал я. – Немало надо побегать, чтобы принца отыскать.

– Вот она и ищет, – поджала губы Настя.

– А вы разве против?

– Против!

Я пожал плечами.

– Но мама вам, я думаю, одного только добра желает.

Настя подозрительно взглянула на меня.

– Я не всегда вас понимаю, – призналась она. – Когда вы говорите серьезно, а когда шутите.

– Сейчас я говорю серьезно.

И опять Настя смахнула с лица паутинку.

– Я выйду замуж только за Костю.

– Назло матери?

– Дело не в том.

– А в чем?

– Я люблю его.

– Это не причина.

– Вы опять шутите?

– Нет, говорю серьезно. Любовь – такая штука, которая непременно проходит. Это как болезнь, понимаете? И от нее можно вылечиться. Поэтому любовь – не причина для выхода замуж. Замуж можно выходить только по расчету, потому что ничто так не цементирует семью, как деньги, достаток.

Настя смотрела на меня во все глаза, и в ее взгляде угадывалось потрясение.

– Вы говорите как моя мать, – пробормотала она. – Я никогда не думала…

Запнулась.

– Не думали – чего?

– Что вы – такой.

– Какой?

– Циничный.

– Хорошо, – сказал я. – Давайте проясним позиции. А как вам видится все это?

Она долго думала, потом сказала:

– Я не хочу ничего говорить. Извините.

И поднялась со стула.

– Привет Костику! – сказал я. – Будет время – заходите.

И тогда она разрыдалась – по-настоящему, в голос.

Она была унижена и раздавлена. Бросилась к двери, а выйти можно было, только повернув ручку, но она была в таком состоянии, что даже не догадалась об этом, и билась о дверь, как птица. Мое сердце дрогнуло.

– Простите меня, Настя, – сказал я. – Я шутил, конечно.

Мне удалось довести ее до дивана, хотя она упиралась и все пыталась вернуться к двери. Я налил ей воды, и она выпила целый стакан минералки, по-детски всхлипывая и не глядя на меня.

– Зачем вы так? – спросила она едва слышно.

– Я решил, что вы упрямствуете наперекор матери.

Настя покачала головой.

– Мы всего добьемся сами, – прошептала она. – Будем работать, сколько надо, будем стараться. Пусть не все будет сразу, но зато – вместе. Как можно жить без любви? Это же вечное несчастье – без любви, это серые дни, даже если на небе солнце. Я видела их. Это так ужасно! Я не представляю, как бы я жила с кем-то из них, как бы я…

– О ком вы говорите?

– Об этих «принцах».

– Которых для вас подыскивала мать?

– Да. У них есть деньги, есть положение, но они такие… они ужасные… грубые, наглые… да старые, в конце концов!

– Мать сватает вам кого-то из «новых русских»?

– Ну конечно! Чтоб «Мерседес», чтоб руки в перстнях, чтоб сотовый телефон и особняк на Рублевке! А у Костика с деньгами, видимо, совсем никак.

– Костя тоже студент?

– Да.

– Он любит вас?

– Очень!

– Так почему бы вам не настоять на своем?

– Я же говорю – моя мать…

– Ну так уезжайте! – сказал я. – Бросьте все – и вперед! Страна большая.

Настя покачала головой.

– Костя не хочет, – всхлипнула она.

– Почему?

– Он такой…

Замялась, подыскивая определение.

– Нерешительный, – подсказал я.

– Да.

– И такого человека вы полюбили? – шутливо попенял я ей, но она ответила мне взглядом, полным негодующего протеста, и я сразу осознал границы дозволенного.

– Он говорит, что не пойдет против воли моих родителей. Еще говорит, что моя мать права – миллионером он никогда не будет, характер не тот, а я заслуживаю большего, и поэтому он, желая мне счастья…

– Да что же он за тряпка такая! – не выдержал я.

– Вы не можете так говорить!

– Ну хорошо, – дал я задний ход. – Итак, вы сражаетесь за собственное счастье, Костик вам помогает, но не очень активно, и при таком раскладе вам с матушкой не совладать. Так?

Настя горестно кивнула.

– Моя-то роль в чем заключается?

Она, кажется, была так расстроена, что не поняла, о чем я спрашиваю.

– Лично я чем могу вам помочь?

– Не знаю, – прошептала она, а в глазах была такая мука, что сжималось сердце. – Вот если бы вы что-то такое подстроили… Я даже не знаю что…

– Миллионером Костика я сделать не могу.

– Дело не в том. Я смотрела ваши передачи, вы иногда так здорово все устраиваете, ну что вам стоит сделать так, чтобы моя мать поняла свою неправоту.

– Я не гипнотизер, Настя. И не волшебник.

– Я знаю! – с готовностью подтвердила она.

Но взгляд был все тот же, умоляющий.

– Приезжайте с Костиком, – предложил я, чтобы только не расстраивать ее отказом прямо сейчас, в эту самую минуту.

Она закивала, и даже взгляд ее просветлел. Лично я на ее месте так бы не радовался. Потому что сам пока не представлял, что должен сделать.

Я проводил Настю до двери. В коридоре обнаружился Демин. Он нервничал и покусывал ус.

– Переговоры прошли успешно, – сообщил я ему, когда Настя ушла. – Достигнуто полное взаимопонимание.

– Как хорошо быть популярным! – оценил Илья.

– То, что ты имеешь в виду, называется злоупотреблением служебным положением.

– Пусть! – с готовностью согласился Илья. – Пусть злоупотребление! Пусть даже что-то более серьезное, расстрельное! Измена Родине, например! Но только чтобы эту крошку…

– Давай без пошлостей.

– Чтоб ее… Чтоб с ней… Хотя бы ночку!

Я оценивающе смерил Илью с головы до ног.

– А хочешь побыть ее женихом?

– Ты шутишь? – насторожился Илья.

– Нисколько. Я тебя познакомлю с ее мамой.

– Да!

– И ты будешь ее женихом.

– Да!

– И Настя будет ворковать с тобой и улыбаться.

– Да!

– И даже, возможно, разок чмокнет тебя в щечку.

– Да! Да! Да!

Проходившая мимо нас девушка шарахнулась от Ильи.

– Не бойтесь, – успокоил я ее. – Это всего лишь брачный крик глухаря на токовище.

20

Костик оказался высоким и симпатичным парнем. Так что все проблемы с Настиной мамой, судя по всему, возникали исключительно по причине хронического Костиного безденежья. Ему бы «Мерседес» и миллионный особняк – и все проблемы решились бы в одночасье. У меня, к сожалению, не было ни того, ни другого, так что помочь вот так, сразу, я был не в состоянии.

Они приехали вдвоем с Настей, но Настя сейчас мешала, и я спросил у нее, не хочет ли она взглянуть, как снимаются телепередачи.

– Хочу, – сказала Настя и с некоторым беспокойством посмотрела на своего спутника – поняла, что тот останется со мной наедине и я ее отправляю сознательно.

В провожатые ей досталась Светлана. Настя, прежде чем переступить порог, обернулась. Я ободряюще ей улыбнулся.

Костя выглядел несколько утомленным.

– Бессонная ночь? – осведомился я. – Магнитные бури бушуют над планетой?

– Я работаю.

– По ночам?

– Да.

– Хотите заработать?

– Нужны деньги.

– Понимаю. А днем учитесь?

– Да.

– Настя говорила, что вы – большой спец по компьютерам.

– Насчет того, что большой, – не уверен, есть люди и поумнее.

– Настя сказала вам, для чего вас сюда привела?

– Да.

– И как вы к этому относитесь?

– Никак.

– Похвально, – оценил я.

Он понемногу переставал мне нравиться. Человек, который не только сам не предпринимает решительных шагов, но и с телячьей покорностью делает то, к чему относится «никак», не вызывал у меня положительных эмоций.

– Лично для вас эта ситуация не унизительна?

– Нет, – ответил он и даже пожал плечами: что же здесь, мол, такого. – Настя попросила меня прийти, и я пришел.

– С ее мамой вы знакомы?

– Да.

– И как вам она?

И опять Костя неопределенно пожал плечами. У него был такой вид, будто ему смертельно все надоело – и разговор этот, и я, и сама жизнь тоже и единственное его желание – уйти от всех и отоспаться.

– Что за работа у вас такая?

– На фирме.

– Ночным сторожем?

– Нет. У них машины только по ночам свободны…

– Машины – это персоналки?

– Да. И получается ночная смена. Днем там другая работа идет, а ночью мы загоняем данные и отлаживаем программы.

– Платят хорошо?

– Плохо.

– Почему же вы не уйдете?

– За ночную работу нигде больше не заплатят. А днем я учусь.

– То, что у вас с Настей, – это из-за денег? – осторожно поинтересовался я.

– А что у нас с Настей?

– Она говорила, что собирается за вас замуж, но ее мама…

– Ее мама права.

– Вы так считаете?

– Да.

С ним было очень трудно разговаривать. У него был свой мир, основные координаты в котором не совпадали с координатами других, окружающих его миров.

– Я думал, что вы и Настя…

Он смотрел вопросительно.

– Что вы любите друг друга.

– Я не хочу это обсуждать.

– Тут вот какая штука, – сказал я. – Мне ваши отношения, честно говоря, совершенно безразличны. Настя сама разыскала меня и попросила о встрече. Я бы и не откликнулся, но мне показалось, что ей по-настоящему плохо. Она сказала, что не хочет жить. Только потому я и встретился – с ней и с вами. А вам, оказывается, все до лампочки. И дело не в Настиной маме, а в вас.

– Во мне, – легко согласился Костя. – Я не соответствую, вот и все.

– Не соответствуете – чему?

– Всему.

Он совершенно не был расположен разговаривать со мной.

– Ее-то вы зачем мучаете?

– Вы о Насте говорите?

– Конечно.

– Я пытался ей объяснить.

– Что именно?

– Что мы не пара.

– Потому что вы не соответствуете, да?

– Да.

– А соответствовать не пробовали?

– Это невозможно. Я не могу в одночасье стать богачом.

– Хотя бы попробуйте. Уйдите с этой своей работы, где вам платят крохи, найдите что-нибудь более приличное…

– Мне нужны деньги.

Я развел руками:

– Вы думаете, я вам их дам?

– Нет, не думаю.

Он просто подчинился воле Насти. Она сказала, что надо прийти, он и пришел. Но на большее его не хватит.

– А ваши родители как относятся к Насте?

– Мама относится к ней хорошо.

– А отец?

– Папы нет. Он умер. Десять лет назад.

– Извините.

– Ничего.

После смерти отца мать воспитывала его сама и воспитала не мужчину, а безропотного теленка. Похоже, Настя пока не представляет, во что ввязывается. Когда первое ощущение новизны и необычности семейной жизни пройдет и у нее раскроются глаза – наступит крах.

– Все понятно, – сказал я. – Я не буду вмешиваться в ваши отношения.

Не хотелось потакать чужой глупости. Даже если глупость проявляет такая симпатичная девушка, как Настя.

Настя и Светлана вернулись довольно скоро. Когда они пришли, мы с Костиком пили чай, болтали ни о чем, просто тянули время. У Насти был вопросительный, полный ожидания взгляд. Я на всякий случай ей улыбнулся, но улыбка получилась так себе, я и сам это почувствовал.

– Как экскурсия? – поинтересовался я.

Настя дернула плечом. Не для того она сюда пришла – так следовало понимать. Костя потер красные, воспаленные глаза. Он был явно не в восторге от сегодняшнего мероприятия.

– Мы что-нибудь придумаем, – сказал я, обращаясь к Насте.

Очень не хотелось ее расстраивать, и я не знал, как сказать ей правду. Но она что-то почувствовала, наверное, поэтому, когда Костя засобирался, она проводила его до дверей, а потом вернулась – одна.

– Что он вам сказал?

– Ничего, – честно признался я.

– Совсем ничего? – не поверила она.

– Почти.

Ее взгляд трудно было выдержать, хотелось отвести глаза. Но я держался.

– Вы давно его знаете, Настя?

– Десять лет. Мы учились вместе, с третьего класса.

– Дружили?

– Да. Он меня всегда защищал.

– Вот как? – удивился я.

Мне трудно было представить Костю в роли защитника.

– Он очень своеобразный парень, – решил я зайти издали.

– Он очень хороший.

– Не сомневаюсь.

– И добрый.

– Ну конечно.

– Он лучше всех!

– Вы, как никогда, правы.

– У вас какая-то такая интонация…

Все-таки придется ей сказать.

– Понимаете, Настя, мне показалось, что Костя не просто нерешительный, а фантастически нерешительный. Вам будет с ним трудно.

Она протестующе взмахнула ресницами, но я не дал ей возможности говорить.

– Мужчина не должен быть размазней. Особенно рядом с такой очаровательной девушкой. Он еще совсем ребенок. И вряд ли когда-нибудь вырастет. Он не хочет ничего. И вас, кстати, он тоже не хочет. То есть если вас ему отдадут просто так, как подарок ко дню рождения, тогда, конечно, да, но если для этого ему потребуется сделать хоть что-то, хотя бы пальцем пошевелить – тут уж увольте, он не согласен.

Ее щеки стали пунцовыми. Светлана с беспокойством смотрела то на нее, то на меня, но пока не вмешивалась.

– И придет время, – бессердечно пророчествовал я, – когда вы вдруг поймете, что не хотите видеть рядом с собой размазню, что вам нужен настоящий защитник, добытчик и герой. А рядом с вами будет Костик.

– Не смейте!

– Вы начнете тихо его ненавидеть, и это будет отравлять жизнь не только вам…

– Я не хочу вас слушать!

– … но и ему. Он поймет, что все рухнуло, и для него, для человека, не приспособленного ни к чему, это станет таким потрясением…

– Замолчите!

– Замолчи! – вмешалась Светлана.

– Ну уж нет! Лучше я скажу это сейчас, чем вы сами до этого дойдете потом. Вы-то сражаетесь, а что делает Костик? Он работает, да? На ночной работе? Зарабатывает крохи, успокаивая себя и вас, что работает на ваше общее будущее…

– Он не для того работает!

– Он надеется таким образом понравиться вашей маме?

– Он не из-за моей мамы!

Светлана взяла меня за руку.

– Он для своей мамы старается! – выпалила Настя. – Для своей! Для своей! Для своей!

– К Восьмому марта деньги копит? – уточнил я.

– На лекарства! Ей – на лекарства! Она у него лежачая!

Я все про них понял, как мне казалось. И даже будущее прозревал. До этой вот самой секунды у меня была такая уверенность. И все в мгновение рассыпалось в прах.

– У нее два инсульта, – сказала Настя. – Еле-еле говорит. И почти не двигается. Костя пошел работать, потому что нужны деньги на лекарства.

Я смотрел на нее так, будто она рассказывала удивительные, совершенно невероятные веши.

– А кроме Кости, у нее никого больше нет. Отец давно умер.

– Я знаю.

– И все теперь на нем одном. Он и зарабатывает, и по магазинам бегает, и еду готовит. Я помогаю, конечно, но это все несерьезно, ему самое тяжелое достается.

Она говорила, а я не верил, хотя и понимал, что говорит правду. Сложившийся уже образ Кости никак не вязался с услышанным.

– Потому он и говорит, что я ему не пара.

Он не Настиной мамы, оказывается, боится, а боится связать эту чертовски красивую, умную и славную девчонку жизнью, в которой мало радостей, а все больше ампул с лекарствами, грязного белья, застоявшегося в комнате больной кислого воздуха и ночных хрипов медленно умирающей матери.

– Вы действительно этого хотите? – спросил я.

– Чего?

– Всех этих трудностей. Забот. Беспокойных ночей.

– Да.

– Вы не представляете, на что себя обрекаете.

– Представляю.

– А если вам это вдруг надоест?

– Я прокляну себя. И буду презирать.

Я видел ее глаза. В них не было ни вызова, ни тени каприза. Она гораздо взрослее – душой, чем я себе представлял.

– Побудьте здесь, – попросил я.

Костю я обнаружил в коридоре, у окна. Он был тих и задумчив.

– Это глупо, – без обиняков начал я. – Она ведь тебя любит.

Он дернул плечом и промолчал.

– Ты не хочешь сложностей для нее? Не хочешь свои заботы о матери перекладывать на Настю?

Он помрачнел.

– Это глупо, – повторил я. – Если ты оттолкнешь ее от себя, вам обоим будет плохо – и тебе, и ей. И даже много лет спустя.

– Мы сами разберемся!

– Нет!

Я ткнул его пальцем в грудь.

– Ты просто дрогнул. Растерялся. Не видишь выхода. Тебе тяжело сейчас, я понимаю, так воспользуйся советом: женись! Такую девчонку, как Настя, можно встретить только однажды, и то не каждому повезет.

Он покусывал губы.

– Она все обдумала, – сказал я. – Я же вижу.

– Не хочется делать несчастным любимого человека.

– Ты сделаешь ее еще более несчастной, если оттолкнешь от себя.

Из-за угла вывернул Демин. Сегодня он, похоже, пребывал в самом доброжелательном расположении духа и самодовольно топорщил усы.

– Сейчас я тебе покажу человека, который будет Настиным женихом. – Я взял Костю под локоть.

Он смотрел на меня с недоверчивым изумлением. Тем временем Илья поравнялся с нами.

– Привет! – сказал я ему. – Ты готов?

– Всегда! – подтвердил Демин. – А к чему?

– Стать Настиным женихом.

– Конечно!

Я увидел, как пошло пятнами Костино лицо.

– А это, кстати, тоже ее жених, но бывший, – представил я Костю.

– Очень приятно, – как ни в чем не бывало ответил Демин.

Костя дрогнул. Я засмеялся и сказал ему:

– Вот так-то, дружище. Ты уж послушайся моего совета: никогда не отдавай в чужие руки то, что тебе дорого.

21

У Настиной мамы было удивительное имя – Изольда и не менее удивительное отчество – Ромуальдовна. Мы решили, что Изольда Ромуальдовна должна наконец увидеть рядом со своей дочерью «принца». В один из дней Настя объявила родителям, что у нее появился поклонник – он богат, щедр, и она, Настя, непременно хочет показать своего избранника родителям.

Знакомство должно было состояться в ресторане, что пооткрывались за последнее время тут и там на радость «новым русским». Стильный интерьер, безукоризненно отутюженные скатерти на столах, официанты одеты со вкусом, предупредительны и совершенно трезвы.

Изольда Ромуальдовна и ее супруг, по нашим сведениям, последний раз бывали в ресторане лет этак двадцать назад, еще до рождения своей несравненной Настеньки, и теперь, переступив порог ресторанного зала, явно подрастерялись. Настя была с ними и увлекла родителей за собой к столику, который мы загодя ей указали. Родители тушевались, и со стороны могло показаться, что они в любой миг готовы развернуться и уйти – слишком уж неуютно себя здесь чувствовали. Я из своего укрытия жестом показал официанту, что пора бы ему заняться гостями. Он понимающе кивнул и направился к столику. Обнаружив, что надо делать заказ, Настины родители еще больше стушевались. О нынешних ресторанных ценах они не имели ни малейшего представления, знали лишь, что все очень и очень дорого, и проблема выбора была для них по этой причине почти неразрешимой.

– Нам сок! – пришла им на помощь Настя. – Апельсиновый. Мы ждем одного человека.

Она не знала, играет ли официант за нас.

– Что еще? – на всякий случай осведомился официант.

– Ничего, спасибо.

Официант ушел. Я видел, как Изольда Ромуальдовна достала из сумочки платок и нервным движением помахала им перед лицом.

– Мамуля, не нервничай, – сказала Настя.

– Непривычно, – призналась Изольда Ромуальдовна. – Отвыкла я уже.

– Сейчас придет Тосик, закажет ужин – он за все и заплатит.

По легенде, Тосиком звали Настиного «жениха», то бишь Демина.

– Денег у него много, – сказала Настя. – Так что ты не волнуйся.

Изольда Ромуальдовна посмотрела на дочь долгим задумчивым взглядом. О «женихе» она пока что знала только то, что он из «новых русских», вроде бы чертовски богат, ездит на «Мерседесе», а вообще машин у него три или четыре, ну и что-то такое у него с Настенькой – возможно, любовь. Что ж, если так, то пусть будет, почему бы и нет, человек обеспеченный – уже хорошо, а там стерпится, слюбится. Посмотрим на него, на красавца, да и порешим все миром.

А Демин уже появился в зале и направлялся прямо к столику, за которым сидели наши герои. Я не видел его после того, как им позанимались наши гримеры, и сейчас едва удержался, чтобы не расхохотаться. Все так и сделали, как я просил: Илья был совершенно лыс, нос у него теперь топорщился картошкой и имел какой-то багрово-сизый оттенок, лицо избороздили морщины, и только по густым усам можно было угадать прежнего Демина. По виду это был типичный мясник с колхозного рынка – спившийся, грубый, через слово сыплющий матом, которому по невесть какому жизненному раскладу вдруг крупно повезло и он из мясных рядов внезапно взлетел на самые вершины жизни, обзавелся собственным бизнесом, машиной «Мерседес», швейцарскими часами и сотовым телефоном, потому что, если отвлечься от его истерзанного непрекращающимися пьянками лица, выглядел он очень даже неплохо: шикарный костюм, новехонькие кожаные штиблеты, галстук в петухах долларов за двести и массивная золотая цепь на груди. Такими цепями в былые времена, наверное, перекрывали вход в бухты, спасаясь от вражеских кораблей. Цепь-то была хороша, но лицо! Мне показалось, что Изольда Ромуальдовна еще надеется, что этот человек идет не к ним, но Настя уже вскинулась и приветственно помахала рукой:

– Тосик!

Илья повел плечами, раскинул руки и на весь ресторан сообщил:

– Я здесь, радость моя!

Изольда Ромуальдовна попыталась мило улыбнуться, но это ей не удалось. Кажется, первый контакт с будущим зятем поверг ее в смятение. Илья вальяжно приблизился к столу, игриво взглянул на Изольду Ромуальдовну и довольно громко произнес:

– Так это и есть мать невесты?

На них оглядывались. Изольда Ромуальдовна нервничала. Но Илье на все было наплевать.

– Польщен! – объявил он и поцеловал руку будущей тещи. – А это папа?

Именно так, с ударением на последнем слоге. Все так же игриво погрозил пальцем:

– Неплохо сохранились, а? – как будто бедный Кирилл Иванович был виноват в этом факте.

Супруги переглянулись. Паника нарастала и вот-вот должна была выплеснуться. Илья этого старательно не замечал. Склонился к Насте и поцеловал ее. Она засмеялась – уже видела, какое шокирующее впечатление произвел Илья на ее родителей, и это, кажется, доставляло ей немалое удовольствие.

Илья сел за стол, оглянулся, официанта нигде не было. Тогда он заорал, вмиг побагровев лицом:

– Эй! Есть тут кто-нибудь? Ну что за клоповник! Никого не дозовешься!

Настины родители одновременно вжали головы в плечи. Настя прыснула, не сумев сдержаться. Примчался официант.

– Значит, так, – процедил сквозь зубы Илья и сделал пальцы веером. – Притарань водяры. – Задумался на мгновение, что-то прикинув в уме. – Две, в общем. Закусь, натурально, тоже. Ну, как обычно, икры там, другой всякой херни…

Лицо Изольды Ромуальдовны пошло пятнами. Илья не обращал на нее никакого внимания и продолжал резвиться.

– Колбаски хорошенькой, – перечислял он. – Салатик, и чтоб вкусно! Грибов маринованных…

– Грибов нет.

При этих словах Илья замер, и его взгляд мгновенно остекленел. Я видел лицо Изольды Ромуальдовны в эту минуту – она почему-то обмерла и во все глаза смотрела на Илью.

– Ты че – прикалываешься? – негромко и страшно осведомился Илья.

Официант захлебнулся воздухом и превратился в статую.

– Я сказал – грибов, значит – грибов, – повысил голос Илья. – Ты понял?

Официант поспешно и испуганно кивнул.

– Да, и пивка еще, – вспомнил Илья. – Дюжину. Пшел!

Второй раз повторять не пришлось. Официант исчез так стремительно, будто ему приделали моторчик. В его отсутствие Демин заметно подобрел.

– Анастасия про вас рассказывала, – объявил он. – Я так и знал, что вы ништяк старички, – засмеялся.

Кирилл Иванович тоже засмеялся, неуверенно, но супруга метнула на него полный бешенства взгляд, и он тотчас же смолк.

– А где тут у них сортир? – вдруг озаботился Демин. – Я сегодня немножко перебрал и теперь знай бегаю.

Встал из-за стола и пошел прочь, и только теперь обнаружилось, что у него действительно нетвердая походка. Когда он скрылся за портьерой, Изольда Ромуальдовна наконец-то обрела дар речи. Закатила глаза и свистящим шепотом осведомилась:

– Настя! Что это такое?! – ткнула пальцем в сторону портьеры, за которой скрылся «жених».

– Это Тосик, – невинным голосом пояснила Настя. – Он хороший, мама.

– Я вижу! Как ты могла! Как только тебе в голову пришло?!

– Что, мама?

– Что этот человек… что он… что ты и он… что вы с ним… что можете быть мужем и женой…

– А почему нет? – оскорбилась Настя.

– Да ты на него посмотри! – возопила Изольда Ромуальдовна. – Ты на эту рожу, прости Господи, взгляни!

– Мама!

– Что «мама»?! Ты сошла с ума! Да я никогда не соглашусь…

– А что ты можешь мне предложить взамен? Какого-нибудь недоучившегося студента? Или безработного инженера? Чтоб я штопала дырявые носки и ела морковные котлеты? Чтоб всю жизнь прожила в нищете?

Я знал, откуда все эти слова, мне, Настя рассказывала. Сейчас она едва ли не слово в слово повторяла то, что говорила ей мать, они просто поменялись ролями. Про морковные котлеты и вечную нищету – это были любимые козыри Изольды Ромуальдовны. По этой причине ей сейчас приходилось нелегко, но она уже увидела Настиного «жениха» и готова была сражаться до конца.

– Да, он немолод, – признала Настя очевидное. – И здоровье так себе. И выпивает.

Официант тем временем принес две бутылки водки и закуску, сказав при этом деревянным голосом:

– А за грибами человек уже побежал. Извините, придется немного подождать.

– Подождем, – успокоила его Настя и снова обратилась к матери: – Но я же его люблю!

– Чушь! – вскинулась Изольда Ромуальдовна.

А к ним уже возвращался Демин. Подошел к столу, плюхнулся на свое место и пьяно икнул. Изольда Ромуальдовна потемнела лицом.

– А че это я самое главное-то забыл? – вдруг спросил Илья. – Шел сюда – помнил. Пришел – и как ветром выдуло. Говорили же мне, бухать вредно, а я не верил, – засмеялся и вытянул из кармана небольшую изящную коробочку.

Открыл крышку. На бархатной подушечке лежал изумительной красоты дамский перстень. Сверкали всамделишные бриллианты. Благородно отсвечивало золото.

– Тридцать тыщ! – самодовольно объявил Илья. – Баксов, понятное дело. Для любимой тещи ничего не жалко.

Изольда Ромуальдовна, судя по всему, испытала самый настоящий шок. Сидела застывшая и во все глаза смотрела на неправдоподобно красивую и чертовски дорогую вещицу. Илья не стал церемониться, взял женскую руку в свою, надел перстень на дамский палец – подарок оказался впору.

– Угадал! – оценил Илья.

Еще бы перстень не подошел – Настя предварительно сообщила нам требуемый размер.

Это был важный момент в сегодняшнем действе. Изольда Ромуальдовна могла бы вернуть перстень Илье, извиниться и уйти, увлекая за собой дочь и своего бессловесного мужа. Но она не сделала этого.

Прикрыла глаза и восхищенно выдохнула:

– Какая прелесть!

Я понял, что сегодня мы столкнулись с особым, почти клиническим случаем. Материал отснимем что надо. Всякое я видел в жизни, но такое в первый раз.

– И папаньку без подарка не оставим, – сообщил Илья.

Кирилл Иванович кисло улыбнулся в ответ. Демин извлек из кармана еще одну коробочку. В ней тоже оказался перстень, но мужской. Он был большой, но не производил впечатления массивного. Ажурный, явно старинной работы, с изящным вензелем и короной.

– Перстень из императорского дома Романовых, – объяснил Демин. – Коллекционная штучка. На этом купил… как его…

– На аукционе, – подсказала Настя.

– Во! На акционе! Англичанин один со мной торговался, да рылом не вышел. – Демин при этих словах засмеялся, счастливый.

Кирилл Иванович ответил ему дробным неуверенным смешком. Он пребывал в такой растерянности, что забыл поблагодарить благодетеля. И Изольда Ромуальдовна чувствовала себя не лучше. Супруги были поражены, потрясены, смятены.

Официант принес обещанные грибы. Ставя блюдо на стол, с опаской взглянул на Демина, но тот, вручив подарки, пребывал в самом благостном состоянии духа и готов был всех простить.

– Погоди-ка, – сказал он официанту.

Извлек из кармана толстенную пачку долларовых купюр – судя по ее толщине, там было тысяч тридцать или сорок, – выдернул из пачки одну банкноту, протянул ее официанту:

– Держи. А то я накричал на тебя.

Будто извинялся. Кирилл Иванович, никогда прежде не видевший такой прорвы денег, нервно дернул плечом и немного пришел в себя, только когда Илья спрятал пачку в карман.

Демин налил водку не в рюмки, а в фужеры, предназначенные для сока, один из фужеров придвинул Кириллу Ивановичу и только теперь вспомнил о дамах.

– Вам тоже водочки? – озаботился он и с готовностью потянулся к бутылке.

– Нет, нет! – ужаснулась Изольда Ромуальдовна.

– Официант! – на весь ресторан заорал Демин.

И опять его соседи по столу вжали головы в плечи. Примчался встревоженный официант.

– Шампанского! – потребовал Илья. – Дюжину!

– Дюжину?! – снова ужаснулась Изольда Ромуальдовна. – Что вы!

– Ну не бутылку же заказывать, – пояснил Илья. – Иначе какое же к тебе уважение?

Он отправил официанта за шампанским, выдав тому сразу три стодолларовые купюры, и снова обратился к родителям «невесты».

– Я уже все решил, – объявил он. – Свадьбу гуляем в Питере…

– Почему в Питере? – несмело осведомилась будущая теща.

– В этом, как его… ну, где цари жили…

– В Зимнем дворце, – пришла на помощь Настя.

– Не-е, еще как-то по-другому называют…

– В Эрмитаже…

– Во! В Эрмитаже! Чтоб на царской посуде, все чин чинарем. Там у них директор – мы с ним корешуем. Он вообще мужик пафосный, но без закидонов. Я с ним уже договорился. После свадьбы, понятное дело, медовый месяц.

Илья вдруг вспомнил, что еще не выпита водка, подтолкнул будущего тестя:

– Ну, отхлебнули!

После этой фразы он опорожнил весь фужер, что произвело неизгладимое впечатление на присутствующих.

– Вы уже решили, где проведете медовый месяц? – осведомилась Изольда Ромуальдовна, кося взглядом на перстень.

Было заметно, как она украдкой вздохнула. Я ее понимал. Ну почему, действительно, всегда существует дилемма: либо порядочный человек, либо богат – и никогда не бывает так, чтобы оба обстоятельства совпадали?

– В Индийском океане есть остров… этот… как его…

– Маврикий, – подсказала Настя.

– Маврикий! – подтвердил Илья и пьяно икнул. – Там все ихние крутые отдыхают. Клево, клянусь мамой! Я там был в прошлом году, с корешами. Мы с собой телок взяли…

– Тосик! – возмутилась Настя и выразительно метнула взгляд в сторону родителей – не при них, мол.

– А че? – оскорбился Илья и нервным движением плеснул водки в свой фужер. – Ну, взяли! Я что – импотент какой-нибудь? Да я двоих сразу могу так отделать, что они мертвые будут лежать! Я вон на прошлой неделе пошел в сауну…

– Тосик! – возопила Настя, вполне натурально демонстрируя негодование.

– Я ж до свадьбы! – примирительно сказал Илья. – Что ж тут непонятного?!

Выпил залпом водку.

– Вот гад! – в сердцах сказал я. – Торопится напиться на халяву, что ли? Он же нам съемку так сорвет!

К счастью, в кармане деминского пиджака запиликал сотовый телефон, как и было предусмотрено сценарием.

– Алле! – сказал Илья. – Че такое? Ну, я.

Некоторое время слушал, потом вспылил:

– Да он че, в натуре, гонит? Я ему пятьсот тыщ заплатил!. Баксов! Пол-«лимона»! Да я этому козлу счетчик включу! Я его дочку за долги китайцам в публичный дом отдам!

Я видел, что Изольда Ромуальдовна испытывает совершенно неподдельный ужас. Единственное, что ее сбивало с толку в этой ситуации, – абсолютное спокойствие дочери. Настя вела себя так, словно ничего особенного не происходит. Если бы не ее нарочитая флегматичность, Изольда Ромуальдовна, вполне возможно, решилась бы на поспешное бегство из ресторана.

Илья, закончив разговор, спрятал телефон, зло и пьяно засопел, буркнул:

– Я щас! – И исчез за портьерой.

– Работа у него нервная, – сказала Настя. – Ну да кому же сейчас легко?

– Да, – с деревянным выражением лица подтвердила мать.

– Зато деньги, – стала перечислять Настя. – Зато никаких морковных котлет…

– Что ты к этим морковным котлетам прицепилась! – вспылила Изольда Ромуальдовна.

– Ты же сама о них все время мне говорила, – невинным голоском ответила Настя.

Кирилл Иванович до сих пор не принимал участия в обсуждении. Видимо, он не имел права голоса. Этим правом в семье обладала только Изольда Ромуальдовна, и сегодня, едва ли не впервые в жизни, необходимость принять решение чрезвычайно ее тяготила. Выбор – нелегкая штука. И дочку жалко, и перстень хорош. Я ей почти сочувствовал.

– Стерпится, слюбится, – со вздохом сказала Изольда Ромуальдовна.

– Так ты согласна? – уточнила Настя.

– Любовь зла, полюбишь и козла, – произнесла Изольда Ромуальдовна и почему-то посмотрела на собственного мужа.

Она не успела развить свою мысль, потому что вернулся Демин.

– Мама согласна, – объявила Настя.

– Такая женщина должна быть согласна всегда, – витиевато выразился Илья и посмотрел на будущую тещу затуманившимся взором.

Я обернулся и показал стоящему за моей спиной человеку в милицейской форме, что пора начинать. Он кивнул и исчез. Тем временем события в ресторанном зале текли своим чередом.

– Это клево, что мы с вами породнимся, – признал Илья. – Люблю образованных людей. Сам-то явочный второгодник. Доучился только до шестого класса спецшколы, потом выгнали. Говорят: «Дебилов не учим!» Сами они дебилы!

Он засмеялся. Изольда Ромуальдовна ответила ему вымученной улыбкой. И больше никто ничего не успел сказать – с грохотом распахнулись двери, и в ресторанный зал с устрашающими воплями ворвались вооруженные люди в милицейской форме.

– Руки вверх!

– На пол!

– Лежать!

– Ни с места!

Эти страшные крики заполнили все пространство, и от них можно было сойти с ума, но грозных гостей, как очень скоро обнаружилось, интересовал только один человек – Демин. На Илью навалились сразу трое, вывернули руки, и Демин очень естественно плюхнулся лицом прямо в тарелку с маринованными грибочками.

– Вот он, товарищ полковник! – провозгласил один из милиционеров.

Тотчас же подскочил милиционер с полковничьими погонами.

– Точно! – подтвердил он. – Он самый! Тосик! Попался, голубчик!

А Илье уже торопливо выворачивали карманы. Сотовый телефон. Ключи. Толстенная пачка долларов – та самая.

– Фальшивые! – провозгласил полковник.

И точно – теперь-то было видно, что это примитивная подделка, откатанная на копировальном аппарате. А из карманов Ильи выгребали все новые и новые интересные вещицы, и все это были перстни – самые разные, с камнями и без.

– А вот и его металлолом, – обрадованно сказал полковник и даже потер руки от удовольствия. – Наконец-то мы тебя взяли с поличным, голубчик! Да, брат, торговать латунью по цене золота…

Изольда Ромуальдовна сидела с совершенно белым лицом, но пока на нее никто не обращал внимания.

– Что же ты честно жить не хочешь, Тосик? – по-отечески строго спросил полковник. – Железки, которым цена пять копеек за килограмм, ты за многие тыщи долларов людям впариваешь. Люди обижаются, заявления нам пишут. Тебе теперь долго сидеть придется, милый. Десять годков я тебе обещаю, это как минимум, а там, глядишь, суд тебе добавит.

Только сейчас полковник обнаружил присутствие за столом других людей.

– А это кто? – будто даже изумился он. – Твоя бригада, Тосик? Сообщники?

– Мы отдельно! – провозгласила Изольда Ромуальдовна, уже готовая впасть в истерику. – Мы не с ним!

Не ожидавший такого предательства «жених» возопил:

– Ты че, в натуре? Я ж насчет твоей дочки! Я ж жениться!

– Нет! – закатила глаза Изольда Ромуальдовна. – Он лжет!

– Я жених! – продолжал куражиться Илья.

– Нет! Я в первый раз его сегодня вижу!

А полковник уже что-то усмотрел и быстрым жестом взял женскую руку в свою. На руке Изольды Ромуальдовны предательски сверкал подаренный незадачливым «женихом» поддельный перстень.

– Знакомая работа, – озабоченно нахмурился полковник. – Вы с ним в доле? За процент работаете?

– Я не работаю! – впала в истерику несостоявшаяся теща. – Я домохозяйка!

– Начальник! Да она гонит! – быстро заговорил Илья. – Я на ее дочке жениться хочу!

– Есть у нее жених! А его я вижу в первый раз!

Я понял, что более подходящего случая может уже и не представиться. Костик был рядом. Он следил за происходящим из нашего безопасного укрытия, и я видел, как он страдает.

– Иди! – сказал я ему. – Пора!

Он рванулся было, но я его остановил:

– Погоди-ка!

Мне было нужно, чтобы он понял.

– Всегда борись! – сказал я. – Тебе чего-то не дают, пытаются остановить – а ты не сдавайся!

В этот раз мы ему помогли, но впереди целая жизнь и много-много препятствий, каждое из которых ему придется преодолевать уже самостоятельно.

– Будьте счастливы с Настей! Иди!

Он исчез, а через несколько мгновений появился в зале.

– Настя! Мне сказали, что ты здесь!

– Вот! – воскликнула обрадованная Изольда Ромуальдовна. – Вот Настенькин жених! А этот… – Она указала на Демина, к лицу которого прилипли маринованные грибы. – Я даже не знаю, как его зовут!

– Что ж, вы свободны, – сказал полковник, проявляя необыкновенную для человека его профессии доверчивость.

Но Изольда Ромуальдовна ничего не заметила. Она пережила немалое потрясение и была счастлива уже от того, что этот кошмар наконец-то заканчивался. Поднялась со своего места и устремилась к двери, увлекая за собой все семейство. Костик обнимал Настю. Оба они выглядели совершенно счастливыми. Я перешел в соседнюю комнату, где Светлана писала звук. Она обернулась ко мне и засмеялась, довольная:

– Кажется, теперь у этой парочки все будет в порядке.

– Да, – подтвердил я. – Мама Изольда, судя по всему, наконец-то сделала выбор.

– Это будет один из лучших наших сюжетов.

Я покачал головой:

– В эфир это не пойдет.

Светлана не поверила.

– Ты шутишь? – спросила с неуверенной улыбкой.

– Нисколько. Если Изольда Ромуальдовна поймет, что ее просто-напросто разыграли, Костику никогда не стать Настиным мужем.

– Ты сошел с ума, – пробормотала обескураженная Светлана. – Такой материал! Такие типажи!

В чем-то она была права. Мы убили на подготовку к съемкам этого сюжета уйму времени и затратили кучу денег. Все получилось, и сюжет будет что надо. Но если мы его покажем, они оба в одночасье снова станут несчастными – и Костик, и Настя. Они уже поверили в чудо, и у меня не хватало смелости разрушить их хрупкое счастье.

– Нет! – сказал я. – Этого мы не покажем!

И Светлану было жалко. Она так старалась. Я подошел и приобнял ее.

– Пусть это будет нашим подарком к их свадьбе, – шепнул я.

22

Первым эту новость принес Демин. Вошел в комнату и с порога выпалил:

– Я знаю, вы будете смеяться, но нас кинули!

У него был вид безумца.

– Проблемы? – беззаботно уточнил я.

– Ты видел новую эфирную сетку?

– Нет, – сказал я изменившимся голосом.

Только теперь я понял, что подсознательно все последние дни ожидал неприятностей.

– Наша «Вот так история!» передвинута на половину первого ночи!

– Этого не может быть! – не поверила Светлана.

– Хотелось бы надеяться.

– Откуда у тебя сведения?

– Сказали девчонки из секретариата Касаткина.

Я сдернул телефонную трубку с рычага.

– Этого не может быть, – повторила Светлана.

Касаткин был у себя.

– Это Колодин, – сказал я. – Насчет эфирной сетки – это правда?

– Ты о чем, Женя?

Но голос был фальшивый. Неестественный очень голос. И все он прекрасно понял, конечно же.

– Нашу программу поставили за полночь – так?

– Я еще не смотрел раскладку.

А голос все плыл, выдавая его с головой.

– Но почему? – возмутился я. – В чем причина?

– Я ничего не знаю, Женя. Сеткой занимается Огольцов, ты же знаешь, к нему все вопросы.

После этих его слов я окончательно понял, что все – правда, если чиновник начинает переводить стрелки, последние сомнения можно отбросить.

– Это же ночь! – сказал я, ожесточаясь. – У нас там будет ноль целых ноль десятых зрителей! Вы же убиваете мою программу!

– Женя! Все вопросы к Огольцову! Поговори с ним, может, это еще и не подтвердится.

Сидящий напротив меня Демин зло теребил ус.

– Ты же знаешь, Женя, что я прекрасно отношусь к тебе и твоей программе…

С Касаткиным не о чем было разговаривать. Он все будет валить на Огольцова, одновременно клянясь в собственной лояльности нам, и позиция у него замечательная. Железобетонная позиция, не сковырнешь.

Я швырнул трубку на рычаг.

– Ну что? – спросил Демин.

– Ничего! – огрызнулся я и отправился к Огольцову.

Гена в своем кабинете давал интервью нашему же каналу. Заливался соловьем, когда я вошел, но с моим появлением захлебнулся воздухом и замолчал. Интервьюировавшая его тележурналистка с недовольством взглянула на меня, но я не обратил на нее никакого внимания.

– Я хочу поговорить с тобой.

– У меня интервью, – вильнул Огольцов. – Ты же видишь.

– Я подожду.

Он понял, что я не уйду.

– Потом у меня совещание.

– Уделишь мне пару минут перед совещанием.

– Мне еще надо подготовиться.

– Совещания готовятся загодя, а не за две минуты до начала.

Гена вздохнул и скорбно посмотрел на свою недавнюю собеседницу.

– Отложим на часок, – попросил я. – Камера пусть останется, потом мы закончим.

Погасили софиты, отчего в кабинете стало как-то сумрачно и неуютно.

– Я слышал, эфирная сетка готова.

– М-да, – без особого энтузиазма подтвердил Огольцов.

– Можно взглянуть?

Он совсем потух. Значит, все правда.

– Что такое? – сказал я. – К чему эти революции? Каким образом меня вытолкали за полночь?

– Это решение Совета.

– Ты только не прикрывайся Советом.

– Я такие вопросы единолично не решаю, ты же знаешь. Был Совет, договорились отдать прайм-тайм телекомпании «Стар ТВ», таким образом программы других компаний сместились. Эфирное время ведь не резиновое.

– У меня наивысший рейтинг в стране!

– Я знаю.

– Мне письма приходят мешками, почтовая служба плачет!

– Я знаю.

– А ты новой сеткой убиваешь программу!

Огольцов вскинул руки, будто останавливая меня.

– Женя! Я был против! – сообщил он. – Я был за тебя! Но ты же знаешь, какое условие поставил от имени «Стар ТВ» Боголюбов! Или мы все берем пакетом и ставим боголюбовские программы в лучшее время, или он уходит на другой канал. И когда встает вопрос – твоя программа или боголюбовский пакет…

Гена развел руками.

– Мы ведь одной твоей программой эфир не заполним, у тебя хронометраж тридцать минут, а у Боголюбова – часы. И как ты думаешь, в чью пользу будет выбор?

Он посмотрел на меня, как на маленького несмышленыша.

– Но дело даже не в этом, – сказал Гена, понизив голос, как будто в кабинете, кроме нас с ним, был еще кто-то и он не хотел, чтобы чужие уши слышали то, что он мне говорил. – За твою программу бороться было невозможно в принципе. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Нет.

– Этот последний «Телетриумф»…

Я напрягся, и Гена, заметив это, еще больше добавил сочувствия в свой голос.

– Извини, я буду говорить не очень приятные вещи, но… – Сделал паузу. – Случившееся всеми было расценено как провал. Твой, Женя, провал, и твоей программы соответственно тоже.

Это было так несправедливо, что я не нашелся, что ответить.

– Нулевой результат при участии в семи номинациях одновременно – это симптом.

Я протестующе вскинулся.

– Это не мои слова! – поспешил уверить меня Гена. – Это мнение телевизионной тусовки. К ней можно относиться по-разному, но игнорировать – ты уж извини.

– А на мнение телезрителей тебе наплевать?

– Если бы сетку вещания составляли телезрители! – мечтательно и печально протянул Огольцов. – Ты пойми, Женя, я всей душой – за тебя, но…

Касаткин – тот чиновник опытный. А Гена Огольцов еще только учится, но, надо отдать ему должное, науку схватывает на лету, и линия поведения у него – один к одному касаткинская. Лично я, мол, за, но вот обстоятельства, брат, они ведь сильнее нас, и тут ничего не поделаешь. Касаткин все валил на Огольцова, Огольцов все валит на Совет, все вроде бы за тебя, но только вот конечный результат почему-то получается плачевный.

– Ты хоть понимаешь, что программе – конец? – спросил я.

– Ну зачем же так мрачно.

– Ты дурака решил валять?

– Женя! Ты же знаешь, как я к тебе отношусь…

Едва ли не слово в слово касаткинские слова. Начинался такой разговор, в котором лично мне все было известно наперед.

– Ладно, разберемся! – недобро насупился я. – Но ты уж мне поверь, что с сеткой вы маху дали, придется ошибки исправлять!

Огольцов пытался еще что-то сказать в ответ, но я его не слушал, вышел, хлопнув дверью.

К мрачному Демину и столь же мрачной Светлане за это время, как оказалось, присоединился ничего не подозревающий Гончаров.

– Все правда, – сказал я. – Кингстоны открыты, идем ко дну.

Гончаров тотчас напрягся.

– Что говорит Огольцов? – осведомился Демин.

– Что это всерьез и надолго и выкарабкаться вряд ли удастся.

– Перепланировки, значит, не будет?

– Лично для нас – нет. Семь неполученных на «Телетриумфе» призов – это первый звоночек, начало конца нашей программы.

– Это его слова?

– Смысл такой.

Демин сердито засопел.

– Что происходит? – озаботился Гончаров.

– Нашу программу закатали на половину первого ночи, – пояснил я.

– Поздновато.

– Не то слово, – поддакнул я.

Гончаров вряд ли понимал до конца весь трагизм нашего положения, но что-то подсказывало ему, возможно, наш удрученный вид, что дело плохо.

– Пройдет всего несколько месяцев, и нас, то есть нашей программы, не будет, – сказал я ему.

– Как? – поразился Гончаров. – Совсем?

– Совсем.

– Это почему же?

– Сначала в нашу программу станут давать намного меньше, чем прежде, рекламы – кому же нужна реклама ночью, когда все спят? Потом и телеканал понизит закупочную цену нашей программы, и мы будем получать крохи – зачем телеканалу дорогая программа, если ее мало кто смотрит и рекламы почти нет? Меньше денег у нас – меньше возможностей, дорогие постановки мы уже не осилим, программа станет проще, выродится, и от нас уйдут последние почитатели. И тогда занавес опустится.

– Они это специально, – процедил сквозь зубы Демин.

До сих пор сидел, мрачно размышляя, и вот пришел к выводу.

– Все было подстроено. Ты смотри, Жень, как все складно: Боголюбов предлагает нам покровительство, мы против, тогда он решает нас раздавить, но просто так нас задвинуть невозможно, потому как неизбежен скандал, и они придумывают эту мульку с семью номинациями в «Телетриумфе». Мы-то, дураки, уши развесили, а эти ребята совсем не простаки. Прокатили нас на «Телетриумфе», и у них появился классный козырь – что это за программа, мол, «Вот так история!», они же пролетели, не взяв ни одного приза. И вот под этот шумок нас выдавливают в мертвый ночной эфир, зная, что скандала уже не будет, чуть что – они этим чертовым «Телетриумфом» прикроются.

– Вроде бы логично, – признал я. – Но не слишком ли ты демонизируешь Боголюбова?

– А ты не задумывался над тем, кому достались все призы?

Я пожал плечами, не понимая, о чем говорит Илья.

– Вот эти все программы, которые стали победителями в номинациях «Телетриумфа», они кому сейчас принадлежат? – сказал Демин и выразительно посмотрел на меня.

Я стал вспоминать, и мне вдруг открылось то, о чем Демин додумался раньше меня. Программы-победительницы были разные, очень разные, но все их объединяло одно.

– Черт побери! – пробормотал я, потрясенный столь удивительным открытием. – Это же все боголюбовские программы!

Конкурс как бизнес. Никакого соперничества, все призовые места стоят денег. Случайности исключены, за все заплачено. Лучшие программы – это те, которые из боголюбовского пакета. Все остальные умрут.

– Я же говорил! – сказал Гончаров. – Не надо было упрямиться! Надо было пойти к этому Боголюбову, поклониться…

Насчет поклониться – это он явно переборщил. Потому что Демин бешено завращал глазами и заорал:

– Я тебя сейчас по паркету маслом размажу, советчик! Я из тебя люля-кебаб без соли сделаю!

Я едва успел перехватить взбесившегося Демина, а иначе он запросто воплотил бы свои замыслы в жизнь. К счастью, и Гончаров оказался прытким дядькой, он легко соскочил с места и укрылся за столом. Оттуда, из безопасного, как ему представлялось, далека, он и донес до нас мысль о том, что обо всем этом думает:

– Тут прыгать нечего. Профукали передачу – теперь надо думать, как дальше жить.

23

В ночном клубе «Какаду» было сумрачно и шумно, но вечер еще только начинался, и потому чувствовалась какая-то незавершенность – присутствующие были недостаточно пьяны и девочки-стриптизерши еще не вышли на сцену.

Мы втроем – я, Демин и Светлана – устроились за угловым столиком, где было несуетно и тихо.

– Женя! – сказал мрачный Демин. – Или ты его выкинешь…

Я прекрасно понял, о ком он, но не подал вида.

– Он действует мне на нервы, и я в один не очень прекрасный день все-таки дам волю рукам.

– Ты о ком?

– О Гончарове! – буркнул Илья.

Светлана засмеялась.

– У тебя стойкая антипатия к нему, – определила она.

– Милая моя! Если человек приходит с улицы и с ослиной самоуверенностью начинает нас учить жизни – я нервничаю и плохо сплю!

– Он, конечно, своеобразный человек, – признал я очевидное. – Из тех, кого называют чудаками. Но, согласись, он иногда подбрасывает нам хорошие идеи.

– Например, пойти на поклон к Боголюбову.

– Речь не об этом, – поморщился я. – Согласись, он неплохо придумал с розыгрышем своих друзей детства. И если это легко снять…

– Чепуха! – перебил меня Демин. – Хочешь, скажу, отчего ты с этим Гончаровым носишься? Не из-за идей его, а из-за того, что вбил себе в башку, будто в чем-то виноват перед этим грузчиком. Его, видите ли, с работы из-за нас турнули. Черта лысого! Мы тут вовсе ни при чем, он сам влез в эту историю со своим дурацким удостоверением.

Демин потянулся ко мне через стол и сказал, глядя в глаза требовательно и сердито:

– Он должен уйти! Завтра же!

– Ты не прав, – вмешалась Светлана. – В штат мы, конечно, Гончарова не возьмем, но хотя бы один сюжет с ним отснимем.

– А там будет видно, – поддакнул я.

– Да я его за это время инвалидом сделаю, – сжал кулаки Илья. – Я на него уже смотреть спокойно не могу. Это мы еще сюжет с самолетом не сняли, а только после самолета идет гончаровский сюжет, и это столько дней, что всякое может случиться.

Гончаров просто попал под горячую руку. У нас были неприятности. Демин психовал, и ему нужен был объект, на который можно было бы выплеснуть накопившееся раздражение. Тут как раз поблизости очутился Гончаров. Если бы Гончаров к тому же поменьше открывал рот и не лез со своими дурацкими советами…

– В общем, так, – решил я. – Самолет отодвигаем на потом. Первым снимаем гончаровский сюжет.

Отснимем – и Гончарова пока что можно будет удалить со сцены. А там посмотрим.

– Ты злой, Илья, – вздохнула Светлана.

– Просто я не люблю идиотов.

– Он не идиот. Просто не такой, как все.

– Твоя последняя фраза – это и есть классическое определение идиота.

Они, наверное, еще долго препирались бы, если бы перед нашим столиком вдруг не нарисовался Гена Огольцов.

– О! – сказал Гена. – Вот вас-то я рад видеть!

У нас радости было поменьше, но четвертый стул оставался свободным, и потому избежать Гениного общества не представлялось возможным. Огольцов опустился на стул и махнул рукой куда-то себе за спину:

– Я сижу там, у сцены. Оттуда девчонок лучше видно.

Он хихикнул, и я понял, что Гена уже нетрезв, хорошо успел набраться. Наверное, давно сидит в «Какаду». Демин сердито вздыхал и топорщил усы.

– Да, – сказал Огольцов. – Жизнь – штука такая. – Сделал неопределенный жест рукой. – Несправедливости много.

– Давай лучше о бабах. – Это сказал Демин. – Без философии! А?

Огольцов посмотрел на него долгим взглядом.

– Мужики! – сказал он с надрывом. – Я знал, что так будет, что вы меня будете держать за козла, но я ведь ни при чем!

Все-таки Демин прав – уж лучше о бабах, чем слушать пьяные признания в любви.

– Я же за вас, мужики! Я сражался!

На Генином лице была маска страдания. Даже слезы выступили.

– Скажи-ка, – попросил я. – А вот если бы мы с Боголюбовым договорились…

Гена замер и воззрился на меня.

– Не было бы таких проблем, да?

Гена задумался.

– Не знаю, – признался он после долгой паузы. – Не могу отвечать за других.

– А если поразмышлять?

– Ну, если только поразмышлять. – Огольцов в задумчивости потер переносицу. – Внутри своего пакета Боголюбов, наверное, мог бы поставить вас в прайм-тайм. Хорошие программы у него есть, но такой по-настоящему сильной, как ваша, нет. И он, мне кажется, это понимает.

– Значит, все дело только в нашей неуступчивости?

– Разве я такое говорил?

– А если поразмышлять? – опять предложил я.

В ответ Гена протестующе замахал руками.

– Только не надо во всем видеть заговор!

Я понимал, почему он так возбудился. Если заговор, то тогда и он, Огольцов, заговорщик. А он заговорщиком быть не хотел, он хотел быть нашим другом.

– Вы должны понять, – сказал Гена, – что есть вещи объективные. Да, образовался телевизионный монстр, боголюбовская компания, и рядом с этим монстром всем, кто помельче, очень и очень неуютно.

– Этот монстр скоро всех передавит, – с мрачным видом напророчествовал Дёмин.

– Не всех, конечно, – пожал плечами Огольцов. – Какая-то мелочевка останется.

Мелочевка – это он хорошо сказал. Крупняк и середнячков слопают, а мелочевку оставят – чтобы показать, что конкуренция все же имеет место быть, и еще чтобы затыкать дыры в эфире. Например, по ночам, как в нашем случае.

– И тебя Боголюбов съест! – мстительно сказал Гене Демин.

– Подавится.

Конечно, не съест, тут я был с Геной согласен. Он человек осторожный, не нам чета, и на рожон никогда не лезет.

– Как думаешь, чем все закончится? – спросил я у него.

– В смысле?

– Получится у нас Боголюбову противостоять?

– Тебе какой нужен ответ: обнадеживающий или честный?

Понятно.

– Туг вот какая штука, – с хорошо прочитываемым сочувствием в голосе сказал Огольцов. – Боголюбов прет как танк и в конце концов подомнет всех. – Сделал выразительную паузу. – Кроме тех, кто успеет вскочить на броню.

Это не было для меня откровением. Тот, кто поддастся боголюбовскому нажиму, уцелеет. Все остальные постепенно повымрут. Как в нашем случае.

– Вот так-то, – заключил Огольцов и обвел нас печальным взглядом.

И опять Демин сердито встопорщил усы.

– А этот-то ваш где? Который с вами все время? – обнаружил отсутствие Гончарова Огольцов.

Я неопределенно махнул рукой, и этот жест можно было понимать как угодно.

– Я все хотел спросить, – сказал Гена. – Он кто?

Я даже не успел рта раскрыть, а Демин уже мрачно изрек:

– О-о, это серьезный человек. Очень серьезный. От него кому хочешь жарко станет, хоть тебе, хоть даже Боголюбову.

Огольцов недоверчиво воззрился на Илью.

– Точно, точно, – подтвердил тот. – Он все взял в свои руки, и мы уже и пикнуть не смеем.

Гена посмотрел на меня. Я с серьезным видом кивнул, давая понять, что так оно и есть на самом деле.

– Ну-ну, – пробормотал Огольцов.

Не мог понять, разыгрываем мы его или говорим серьезно.

На сцену тем временем выскочили две девчонки. Представление начиналось.

– Тебе пора, – сказал Огольцову Илья.

Гена сделал вид, что не обиделся. Поднялся, сцепил руки над головой.

– Я с вами, ребята!

– Давай, давай! – махнул рукой бесцеремонный Демин. – Спеши, последний трамвай уходит.

Гена пошел прочь, неуверенно лавируя между столиками.

– Сволочь порядочная, – сказал Илья. – Боголюбов с ним легко договорится. Если уже не договорился.

24

В собеседники Гончарову мы подобрали его бывшего соседа по дому. Они прожили на одной лестничной площадке почти два десятка лет, потом, при сносе дома, их семьи разъехались, и они уже больше не встречались – до этого самого дня, когда Гончаров пригласил своего бывшего товарища по юношеским забавам в небольшой, на несколько столиков, ресторан. Это было полуподвальное помещение в одном из переулков в центре Москвы. Чтобы выйти к нему от метро, гончаровскому приятелю пришлось поплутать, и он опоздал минут на двадцать. Увидел вывеску, попытался войти, но был остановлен неприветливым типом в распахнутой кожанке. «Типом» был Демин.

– Спецобслуживание, – сказал Демин, глядя сквозь гончаровского гостя. – Закрыто.

– У меня здесь встреча… Мы договаривались…

– Закрыто, – равнодушно повторил Демин.

Гость явно не был готов к такому обороту дела и собирался уйти, но снизу, от дверей, к нему уже поднимался Гончаров. Сергей Андреевич шел, широко распахнув для объятий руки, и приговаривал:

– Степа! Степушка! Ну наконец-то!

Он улыбался, и его улыбка была совершенно искренней. Еще бы – Степана он не видел почти тридцать лет, и воспоминания юности теперь будоражили и радовали. Они обнялись. Присмиревший Демин топтался в стороне.

– Идем, идем, – потянул по ступеням гостя Гончаров. – Я тебя уже заждался.

Спустились вниз, вошли в зал. Здесь не было никого, и ресторан казался необитаемым, только угловой столик был накрыт на двоих, и на нем, создавая непринужденную уютную атмосферу, потрескивали горящие свечи.

– А мне говорят: спецобслуживание, – начал было гончаровский гость и тотчас же осекся, вдруг догадавшись о чем-то.

– Спецобслуживание, – не стал разубеждать его Гончаров. – Садись-ка вот сюда.

А к столу уже мчались вышколенные официанты, сразу двое, и не привыкший к такому обхождению Степан Николаевич сжался и затих. Зато Гончаров чувствовал себя в родной стихии. В дополнение к тому, что стояло на столе, он заказал еще несколько блюд, да как заказал! Будто был не гостем этого почтенного заведения, а хозяином, так это смотрелось со стороны. Неспешность речи, плавность движений и никакого заискивания перед обслугой. Хозяин!

– Ты где сейчас? – спросил Степан Николаевич, когда официанты умчались выполнять заказ. – По бизнесу?

Лично для него это было бы наиболее правдоподобным объяснением. Но сегодняшний день представлялся Гончарову особенным, и на мелочи он размениваться не собирался.

– По бизнесу? – переспросил с мягкой и значительной улыбкой. – Ну что ты!

Самолично плеснул в рюмки дорогого коньяка, который его гость прежде видел только на рекламных плакатах.

– Бизнес – это занятие для нищих духом, – сказал Гончаров. – Для тех, кто не способен мечтать, кто не видит перспективы.

Его гость, наверное, тоже не видел перспективы, потому что вдруг поскучнел, но Гончаров этого, казалось, даже не заметил. Он держал в руке рюмку с коньяком и задумчиво смотрел вдаль, прозревая там, вдали, что-то такое, чего не видел его собеседник.

– Степа! – с чувством сказал Сергей Андреевич. – Давай выпьем за людей, о которых никто не знает. А они тем не менее делают свое нелегкое дело – там, – махнул рукой, указывая куда-то за стены ресторана, – далеко от нас. Благодаря этим людям мы можем спокойно жить и трудиться, когда-нибудь о них напишут книги.

Гость ничего не понял, кроме того, что и Серега Гончаров, его давний дружок, имеет отношение к этим таинственным героям, и на всякий случай согласно кивнул. Они выпили. Коньяк оказался хорош.

– Так это все – для тебя? – Степан Николаевич повел рукой вокруг, имея в виду то самое «спецобслуживание», о котором ему сообщили на входе.

– Для нас, – поправил его незаносчивый друг детства. – Для нас с тобой, Степа. Ты-то как?

– Я – никак, – сообщил Степан.

Прямо-таки потух. Жизнь не удалась. Пятьдесят лет, время подводить первые итоги, а за душой оказывается – ничего. Пшик!

– Что такое, Степан? – озаботился Гончаров. – Плохо жил, да?

– Не то чтобы плохо…

– Ну-ну, рассказывай!

– Серо как-то. Неуютно. Да ты и прав, наверное, плохо! Плохо жил!

Гончаров потребовал подробного отчета. В следующие пять минут он узнал, что Степан Николаевич несколько сгустил краски. У него, оказывается, было двое детей и двое же внуков. Последние десять лет он трудился в одном из учреждений Академии наук и имел докторскую степень. Три года проработал в Австралии, читая там лекции, и вернулся по собственной воле, соскучившись по березкам. Были изданы две его монографии и опубликовано несколько десятков статей.

– Так в чем же дело? – спросил озадаченный Гончаров. – В чем проблема?

– Ни в чем, – ответил посмурневший Степан Николаевич. – Плохо – и все дела!

Гончаров откинулся на спинку стула. У него был вполне сочувствующий взгляд, но где-то там, в глубине этого взгляда, угадывались насмешка и тщательно скрываемое торжество. Ничто не может так возвысить человека в собственных глазах, как лицезрение чужих неудач, пусть даже и не вполне настоящих.

– М-да, – протянул Сергей Андреевич. – Серость будней заедает.

Он кивнул, подтверждая, что способен понять своего собеседника.

– Мне это чувство незнакомо, но понять тебя могу. Вроде бы успех, вроде бы люди уважают, но – что-то вот так свербит внутри.

Гончаров говорил будто с затаенной печалью. Как он играл, черт побери! Какой талантище пропадал! Я знал его прежнюю жизнь, но сейчас, глядя на него, готов был поверить, что мое знание было ненастоящим. А настоящий Гончаров – вот он, передо мной, многое повидавший, значительный и уверенный в себе.

– Мы часто ошибаемся, – продолжал Сергей Андреевич. – Там, в самом начале пути. Когда решаем, кем быть и для чего жить. Хотим как можно быстрее стать взрослыми, строить карьеру, бороться, пытаясь чего-то достичь. И в математически просчитанной четкости своих стремлений и поступков теряем – что?

– Что? – как эхо отозвался его собеседник.

– Мечту! – ответил Гончаров. – Задор и безрассудство молодости! Самих себя!

Он говорил так уверенно, что Степан Николаевич все больше и больше сникал, понимая, что речь сейчас не о Гончарове, а о нем, об эфемерности его успехов, об этой диссертации, которую он защитил и которая никому, кроме него самого, честно говоря, не нужна; о его работе, которая именно работа – ради куска хлеба, но никак не полет мысли и не воспарение духа; обо всей его жизни, о которой и вспомнить-то ничего хорошего нельзя.

– А я плюнул на все. Еще тогда, в молодости, как только из армии пришел. Решил, что ничего мне не надо – ни достатка, ни благ каких особых. Лишь бы послужить стране.

Его взгляд затуманился. Он поджал губы, и лицо приобрело несколько суровое выражение. Степан Николаевич смотрел на своего собеседника с нескрываемым благоговением.

– И, знаешь, я доволен своей жизнью. Хотя ни денег не накопил, ни квартирой в центре не обзавелся. – А взгляд Гончарова все больше и больше туманился. – Да и ни к чему мне это все. В других местах я бываю чаще, чем в Москве, и уже не разберешь, где мой дом. – Встрепенулся. – Но Родина – здесь!

Взгляд горел. Лицо раскраснелось. Он был красив красотой человека, твердо знающего, для чего живет.

– Риск – ничто! Опасность – ничто! Лишь бы страна родная жила спокойно!

– За тебя! – воодушевился и Степан Николаевич, подняв наполненную коньяком рюмку. – За твою работу! За твое мужество!

– А что ты знаешь о моей работе? – будто даже насторожился Гончаров.

– Знать не знаю, но догадываюсь, – многозначительно и понимающе улыбнулся его собеседник. – Будь спокоен, Сергей, я – могила!

И даже палец к губам прижал, демонстрируя, что на него можно положиться.

– Не может быть, чтоб знал! – продолжал волноваться Гончаров.

– Я же сказал – никому! Никогда! Ни при каких обстоятельствах! Давай лучше выпьем!

Выпили.

– А что, слух какой-то обо мне прошел, да? – почему-то шепотом осведомился Гончаров.

– Да нет, Сергей, это я сейчас только догадался.

– О чем?

– О твоей работе.

– И кто я, по-твоему?

Степан Николаевич придвинулся к собеседнику так близко, что они теперь почти касались лбами, и только тогда почти неслышным шепотом произнес:

– Ты из тех, кого называют «бойцами невидимого фронта».

Он отстранился столь стремительно, что было видно – испугался собственных слов.

Вот это был звездный час Гончарова. Пик торжества. Тот момент, ради которого, кажется, все им и затевалось.

– Ты ошибаешься, – сказал он и сделал многозначительную паузу. – Все намного серьезнее.

Я видел, как у Степана Николаевича поползли вверх брови. Более серьезного дела, чем борьба на «невидимом фронте», он себе не представлял. И теперь лихорадочно просчитывал варианты. У него явно ничего не складывалось, и Гончаров пришел ему на помощь.

– Я космонавт, Степа.

Пауза. Изумление исказило лицо Степана.

– Но не обычный космонавт, Степа.

Сознательно выдерживает паузу, растягивая удовольствие.

– Я из секретного спецотряда. Отряд называется «Марс».

Степан Николаевич замер и перестал дышать, пытаясь постичь смысл услышанного. Длиннющая пауза – в целую вечность. И наконец – вопрос:

– Марс? Тот самый?

– Тот самый, – подтвердил Гончаров. Приблизился к собеседнику и сказал, понизив голос: – Мы уже на Марсе, Степан. Россия имеет там несколько баз. Но только – тс-с-с!

Человек, которому секунду назад сообщили сногсшибательную новость, некоторое время пребывает в таком состоянии, когда может качнуться в любую сторону – или во всеотрицающее неверие, или в столь же безоговорочную веру, и тут самое главное – успеть выложить перед ним козыри, закрепить успех, и понимание этой несложной, в общем-то, хитрости тут же продемонстрировал Гончаров. Достал из внутреннего кармана пиджака несколько цветных фотоснимков и протянул их своему собеседнику.

На снимках был какой-то фантастический пейзаж. Красноватая пустыня убегала вдаль, к самому горизонту. На переднем плане стоял человек в костюме космонавта. Сквозь стекло скафандра можно было без труда опознать улыбающегося Гончарова. Немного в стороне виднелся странного вида агрегат на колесах, отдаленно напоминающий луноход.

– Мы там с девяностого года, – сказал Гончаров. – Восемь поселений, полторы тысячи человек. Данные секретные.

– Да-да, я понимаю, – поспешно пробормотал его собеседник.

Тут как раз в числе прочих обнаружилась фотография, сделанная явно не на Марсе. Президент России вручает Гончарову Звезду Героя. А тех звезд на груди у Гончарова не одна. Степан Николаевич пересчитал, шевеля губами. Шесть. Не поверив, пересчитал заново. Все-таки шесть. Изумленный, он поднял голову. Окончательно поверил, и оттого его потрясение стало совсем уж глубоким. Перед ним сидел дружок его детства, беспутный в прошлом Серега, которого родители нещадно драли за всяческие мальчишеские выходки. И вдруг выяснилось, что из хулигана и двоечника вырос шестирежды… нет, шестикратно… нет, не так… а как?.. тьфу, черт!.. в общем, шесть раз Герой России. По прежним временам шесть раз Герой Советского Союза. Звезд больше, чем у Жукова. Больше, чем даже у Брежнева. Степан Николаевич явно лишился дара речи. А Гончаров держал марку. Ничего не говорил, только смотрел на собеседника со значительностью и теплотой во взгляде.

– Ах ты! – постепенно возвращался к жизни Степан Николаевич и качал головой, будто кукла. – Смотри-ка! Ай да Серега! Ай да молодец!

Его путь из трясины потрясения к действительности занял долгих пять минут. Когда он вновь обрел способность хоть что-то воспринимать, Гончаров воспользовался моментом, чтобы просветить своего собеседника.

– Мы – хозяева Марса, Степа. Он – наш!

– А американцы? – шепотом спросил Степан Николаевич.

Гончаров скривил губы в надменной усмешке.

– Они вчистую проиграли нам борьбу.

– Но тоже, значит, пытались?

– Еще как! – сказал Гончаров и снова стал суров. – Думали, что им все можно. Но мы этим американцам так врезали…

Сжал кулаки. Степан Николаевич смотрел на собеседника широко распахнутыми глазами. Но было видно, что пока ничего не понимает.

– Мы там оказались первыми. Я тебе говорил – еще в девяностом году высадились. Сразу исследования там всякие, пробы, ну да ты понимаешь.

Степан Николаевич с готовностью кивнул.

– Только копнули марсианский грунт – батюшки! – а там золото, платина, всякие цветные металлы. В общем, планета сокровищ. И тут подоспели американцы. Ихний корабль примчался. Ну, мы им говорим: здесь все общее, не ваше и не наше. Тут вот вы хозяйничайте, а тут вот мы. Ну, хотели, чтоб по справедливости. Так эти сволочи, – Гончаров опять сжал кулаки, – на рожон полезли. Думали, как на Земле привыкли хозяйничать, так и на Марсе все будет им принадлежать. Нет, говорят, уходите отсюда, Марс, мол, наш.

– Но мы-то первые были! – не сумел сдержать негодования Степан Николаевич.

– А я о чем? – воодушевился Гончаров. – Говорим им: не уйдем – и все тут!

– Правильно!

– А они: будем воевать!

– Вот сволочи!

– А мы им – только попробуйте!

– Ага!

– А они…

Пауза. У Степана Николаевича вытянулось лицо.

– А они взорвали на Марсе атомную бомбу.

– За… Зачем?

– Война, Степ.

Гончаров склонился к собеседнику и, глядя прямо в глаза, сказал негромко:

– Об этом почти никто не знает – тайна. Но Третья мировая война состоялась. Там, на Марсе. В прошлом году. – Он уже не мог остановиться. – С применением ядерного оружия. Были большие разрушения и жертвы. Но мы победили.

Откинулся на спинку стула, наслаждаясь произведенным эффектом.

Пауза на этот раз была дольше прежних. Я видел, как вздохнула Светлана. Она по обыкновению записывала звук, и для нее молчание в эфире было не самым желанным моментом в съемках. Я же сохранял спокойствие. Звука нет, зато какой видеоряд! Какая будет картинка! Все эти несколько минут молчания обязательно пойдут в эфир полностью, без изъятий. Потому что сплошное удовольствие – наблюдать за выражением лица Степана Николаевича Овчаренко, доктора наук, автора двух монографий, серьезного и степенного человека, только что, вот прямо сейчас, узнавшего о недавно состоявшейся Третьей мировой войне. Ради одних лишь этих кадров можно было готовиться к съемкам.

– Война? – шепотом переспросил Степан Николаевич.

– Да, – кивнул, подтверждая, Гончаров.

– Ядерная?

– Да.

– В прошлом году?

– Да.

– И американцы проиграли?

– Вчистую!

– Черт возьми! – пробормотал обескураженный Степан Николаевич.

Я мог его понять. В газетах-то вроде ничего такого не было. И в программе «Время» – тоже.

– Ты же знаешь, мы всегда с ними соперничаем, – сказал Гончаров. – И иногда даже приходилось воевать. Не напрямую, конечно, а как бы чужими руками. То в Корее мы с ними схлестнулись, то во Вьетнаме – помнишь? Потом еще был Афганистан. Но главный принцип всегда – не воевать непосредственно друг с другом, потому как тогда костей не соберешь и конец жизни на Земле. А тут Марс. Представляешь? И самая верная возможность помериться силами по-настоящему. Они подтянули свои ракеты, мы – свои. И тут такое началось!

У Гончарова, наверное, пересохло во рту, потому что он вдруг оборвал свою речь и плеснул коньяка в рюмки.

– Выпьем за наших, Степа! За ребят, которые полегли на Марсе! И за нашу победу, Степ!

Выпили.

– Так как же там, на Марсе? – проявил нетерпение Степан Николаевич.

Глаза у него сейчас горели, как у мальчишки.

– Сначала нам туго пришлось, – признал Гончаров, посмурнев лицом. – Нападение было вероломным. Мы отступали.

– Куда?

– В глубь территории, – пояснил после паузы Гончаров. – Марс-то большой.

– Ага, понятно.

– Ну, отступаем и отступаем, а потом я им и говорю…

– Кому – им?

– Своим товарищам.

– А-а.

– Я говорю: «Марс, конечно, большой. Но отступать некуда. Позади – Москва!»

– Какая Москва? – обмер Степан Николаевич.

– Это наша главная марсианская база, – не растерялся Гончаров. – Мы ее Москвой с самого начала назвали. Ну вот, звоню я президенту…

– Нашему?

– А чьему же?

– Прямо с Марса?

– У нас спецсвязь, не забывай. Прямой выход на Кремль. Так и так, говорю, американцы распоясались, и опасность угрожает миру во всем мире. Разрешите, мол, действовать!

– А это как?

– У нас приказ был – оружие не применять. Чтобы якобы не провоцировать.

– Они нас, значит, атомными бомбами, а мы гуманизм, как всегда, проявляем! – возмутился Степан Николаевич.

– Да, вечно у нас с этим перегибы, – признал Гончаров. – Нас по морде, а мы в гуманизм и в демократию играем. Ну вот я и говорю президенту: дайте-ка я этим американцам врежу. Он спрашивает: бомб и ракет хватит? А я ему: мы врага бьем не числом, а умением, как в Великую Отечественную. Ну тогда он и говорит: давай, мол, Сережа, на тебя теперь вся надежда…

– Так и сказал?

– Так и сказал, – сдержанно подтвердил Гончаров. – И мы ка-а-ак врежем! Одни перья полетели!

– От кого перья?

– От американцев, понятное дело. Как наподдали мы им, как погнали! И гнали, Степа, их до самого Берлина!

– Это до их главной базы, да? – догадался Степан Николаевич.

– Ну! Мы ее Берлином звали. Разбили мы их наголову, они акт о капитуляции подписали, и Америки теперь нет.

– Как это нет? – поразился Степан Николаевич.

Вот в это-то он никак не мог поверить. Только вчера видел по телевизору американского президента. Вроде все там у них нормально.

– Нет, Америка есть, конечно, – дал задний ход Гончаров, поняв, что перегнул палку.

Он сейчас импровизировал, и мне было очень интересно – как он вывернется в этой непростой ситуации.

– И Америка есть, и американцы никуда не делись, – сказал Гончаров. – Но только они перестали существовать как государство.

– Да я же президента американского видел. Вчера! По телевизору!

– Президента пока пришлось оставить, – признал Гончаров. – И вообще в Америке все пока идет так, будто ничего не случилось. Это чтобы народ не будоражить прежде времени. Ну представь, что там начнется, если люди узнают, что Америки уже нет, а все ихние штаты по акту о капитуляции переходят к России.

– К России! – выдохнул потрясенный Степан Николаевич.

– К России, да, – подтвердил Гончаров. – Зачем нам паника? Решено все сделать тихо, постепенно. На президентских выборах у них победит русский кандидат.

– А выберут? – усомнился Степан Николаевич.

– А куда денутся? Выберут кого надо. Опыт у нас есть.

– Все-таки это не Россия, а Америка.

– Эго не играет роли. Главное – кто голоса будет подсчитывать. После президента и за остальных возьмемся: министры там, губернаторы всякие. Наша задача: чтоб ихняя экономика работала на нас. Понимаешь? Большой скачок! Прорыв в XXI век! Наконец и в России наступит хорошая жизнь! Ты только представь: американская экономика – вся! – работает на нас, золота и алмазов у нас – целая планета, Марс! Купим все, что пожелаем! Будем жить лучше, чем нефтяные шейхи! И весь мир нам не указ!

Нарисовав столь радужные перспективы, Гончаров вдруг замолчал и даже будто приуныл. Степан Николаевич тоже молчал, ожидая продолжения.

– Но у нас трудности, – наконец сказал Гончаров. – Нет надежного человека. И помочь нам можешь только ты.

– Помочь? – удивился Степан Николаевич. – В чем?

– Нам нужен кандидат в американские президенты. Ты как? Готов?

– Я? – совсем уж растерялся Степан Николаевич.

Я, признаться, тоже. Совершенно не ожидал от Гончарова подобного поворота темы. Если честно, он был просто великолепен. Лично я до подобного не додумался.

– Я же тебе говорил, Степа, следующим президентом в Штатах будет русский. Уже есть решение по этому поводу, но нет подходящей кандидатуры. Надо возглавить вновь присоединенные земли и править там с умом, чтоб не наломать дров. Мы туда сунулись, сюда – ну нет никого. Некого поставить. Нужен человек, чтоб и умный, и честный. А с этим, сам знаешь, у нас всегда были проблемы. Вот тут-то я про тебя и вспомнил.

Я видел лицо Степана Николаевича в эту минуту и вдруг понял, что сейчас все может рухнуть. Он и хотел бы поверить, да не мог. Есть вещи, в которые поверить очень трудно, почти невозможно. И, желая спасти положение, я отчаянно замахал руками на дожидавшегося своего выхода актера, показывая, что он должен немедленно вступить в игру. Все было обговорено заранее, и актер лишь ждал, когда ему будет предписано выйти на подмостки. Он с готовностью кивнул и шагнул к двери. Через несколько секунд мы уже видели его в зале.

Он подошел к занятому нашими героями столику строевым шагом, насколько это было доступно сугубо штатскому человеку, и отчеканил, поедая глазами Гончарова:

– Товарищ генерал-полковник! Срочная телефонограмма: президент ждет вас в Кремле!

Немая сцена, как в «Ревизоре». Степан Николаевич еще не успел отойти от пережитого изумления, а Гончаров сказал ему как ни в чем не бывало:

– Это как раз по твоему вопросу, Степа. Что доложить президенту? Ты согласен или нет?

Если бы у Степана Николаевича было время на раздумье! Но ответ-то надо было дать прямо сейчас, через секунду. И в эту секунду перед его глазами пронеслось все: и прожитые годы, и его трехкомнатная квартирка в пятиэтажке, где их жило аж семь душ, и те дрязги, что случались на работе, и вдруг выяснилось, что хорошего-то ничего и не было и не будет, если… И ведь надо только решиться, а почему бы и нет? Если Серега, дворовый хулиган и дебошир, выбился в генерал-полковники и аж в шестирежды… в шестикратные… тьфу! Ну как же правильно-то?.. В общем, в герои, то он-то, он, доктор наук, почему не может? Ну подумаешь – Америка! Тоже ведь думали – гигант, а вон как им в Третьей мировой накостыляли!

– Я согласен! – выдохнул Степан Николаевич.

Светка заскулила от восторга и закрыла лицо руками.

Я на всякий случай сделал зверское лицо, но сам едва сдерживался, чтобы не расхохотаться. Замерший у столика актер выпучил глаза, а у самого лицо побагровело. Еще секунда – и засмеется. Как попался-то доктор наук! Ну почему мы все такие рассудительные и умные только до тех пор, пока нам не посулят что-то особенное?

– Я знал! – с чувством сказал Гончаров и панибратски хлопнул по плечу будущего президента Соединенных Штатов Америки. – Молодец!

Он поднялся. Я по переговорному устройству распорядился, чтобы к ресторану подали лимузин. Отъезд Гончарова должен был выглядеть эффектно.

Они обнялись – засекреченный космонавт, победивший в Третьей мировой войне, и будущий американский президент.

– Уходим по одному, – сказал Гончаров. – Прощай. Уже, наверное, и не свидимся.

Его снова ждал Марс. Покоренная планета, которую ему предстояло обживать.

– Ты там поосторожнее, – напутствовал героя Степан Николаевич.

– И ты, Степа, тоже.

Гончаров вышел, оставив своего гостя в одиночестве. Сейчас лимузин умчит секретного космонавта, и сразу после этого наш человек проводит Степана Николаевича до дверей.

Оператор скосил на меня глаза. Я показал ему жестом, чтобы он пока продолжал съемку.

И тут раздались выстрелы. Там, на улице. Самая что ни на есть настоящая автоматная очередь. Я замер. А выстрелы загрохотали вновь. Тогда я бросился наружу. За мной мчался Демин.

Лимузин не успел отъехать. Через изуродованное выстрелами лобовое стекло я видел водителя. Стреляли, наверное, в упор, и весь салон был забрызган кровью.

А Гончаров даже не дошел до машины. Он лежал на пыльном асфальте, неестественно скорчившись, и под ним растекалась, стремительно увеличиваясь в размерах, кровавая лужа. Пули легли кучно, растерзав ему грудь, но убийцам этого, видимо, показалось мало, и они выстрелили Гончарову еще и в голову – прямо в лоб, чтоб наверняка. Контрольный выстрел. Так убивают настоящие профессионалы.

25

Из прокуратуры на место событий примчалась целая бригада. К тому времени приехавшие первыми милиционеры успели взять у нас показания. Ничего особенного мы им не рассказали – выстрелы раздались, когда все находились внизу, в подвальном помещении, а когда мы выбежали на улицу, убийц уже и след простыл. Почти сразу после случившегося вокруг расстрелянного лимузина собралась толпа зевак, но среди них не обнаружилось никого, кто видел бы, как произошло убийство. Ни единого свидетеля. Теперь милиционеры прилагали немалые усилия, оттесняя любопытных.

Прокурорские работники провели нас в ресторан. Со стола, за которым каких-нибудь полчаса назад сидел несчастный Гончаров, до сих пор не убрали столовые приборы, и на тот стол не было сил смотреть – так тяжело всегда воспринимается то, что связано с недавно умершим.

Степан Николаевич, бледный как полотно, забился в самый угол и смотрел на хозяйничающих в ресторанном зале людей остановившимся взглядом. Для него сегодня было слишком много потрясений. Сначала он едва не стал президентом Соединенных Штатов, потом погиб друг его детства. Будь моя воля, я незамедлительно отправил бы Степана Николаевича домой, предварительно вколов ему что-нибудь успокоительное, но прокурорские имели на этот счет собственное мнение, и Степаном Николаевичем занялся один из членов следственной бригады.

А нашим собеседником оказался не старый еще, с умным и неназойливым взглядом человек. Он назвался следователем Ряжским. По его просьбе я рассказал о том, как все было. Он слушал молча, ни разу не перебил рассказ своим вопросом и даже почти не смотрел на меня.

– Убитые – кто они? – спросил Ряжский, когда я закончил. – Это ваши люди?

– Водителя мы наняли вместе с лимузином.

– Значит, не ваш?

– Получается, так.

– Через какую фирму вы заказывали лимузин?

Демин, который как раз этим и занимался, продиктовал реквизиты фирмы. Ряжский аккуратно записал в свой блокнот.

– А второй?

– Второй наш, – сказал я. – Мы вели съемку, он в ней как раз участвовал.

– Он артист?

– Не совсем.

Я рассказал историю появления Гончарова в нашей съемочной группе.

– Значит, раньше вы его не знали? – уточнил Ряжский.

– Нет.

– И кто он такой – тоже не знаете?

– Он грузчик.

– Грузчик? – изогнул бровь дугой Ряжский.

– Да, – подтвердил я. – Из овощного магазина.

– Сведения точные?

– Вполне. Мы всегда собираем информацию о людях, которых готовимся разыграть перед объективом скрытой камеры.

– Что за магазин? – спросил следователь. – Где находится?

Я рассказал. И эти сведения он тоже записал в свой блокнот.

– Какие функции этот Гончаров выполнял в вашей группе?

– Конкретных обязанностей не было.

– Что-нибудь по финансовой части?

– Нет-нет.

– Обеспечение безопасности?

– Вы не поняли, – вмешался Демин. – Он, в общем-то, был никто. Так, прилепился к нам.

Ряжский вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул утвердительно.

– Он очень хотел поучаствовать в съемке, – пояснил я. – Мы ему это обещали. Он помогал нам, конечно, но в очень незначительных вопросах. Куда-то съездить, поучаствовать в подготовке места будущей съемки – только и всего.

– Значит, о мотивах убийства вы ничего не можете сказать?

– Нет.

Ряжский внимательно посмотрел на меня, будто пытался определить степень моей искренности. Я выдержал его взгляд.

– Вы только ведущий? – спросил Ряжский. – Или еще каким-то образом связаны с этой программой?

– Эта программа для меня – все.

– Ваши финансовые интересы как-то учтены?

– Да. Я – один из соучредителей компании, владеющей правами на программу «Вот так история!».

– Кто еще, кроме вас, является учредителем?

Я указал на сидящих подле меня Светлану и Илью.

Ряжский посмотрел на них с проснувшимся интересом, будто увидел их новыми глазами.

– И кто же среди вас главный?

– Мы все равны.

– То, что случилось, – Ряжский кивнул за порог, где разыгралась трагедия, – могло быть как-то связано с вашей программой?

– Не думаю.

– Вам никто не угрожал в последнее время?

– Нет.

– И неприятностей никаких не предвиделось? У вас вообще есть враги?

Повисла пауза. Мы все – и я, и Светлана, и Илья – молчали, и я чувствовал, что одна и та же мысль всем нам пришла в голову одновременно.

– А как же, – вдруг сказал Демин. – Трения случались.

Я уже знал, что он скажет дальше, и не был уверен, стоит ли это говорить, но остановить его не попытался.

– И в последнее время были эти трения, о которых вы упомянули? – осведомился Ряжский.

– Да, – с мстительной решимостью в голосе ответил Демин. – Есть такая телекомпания «Стар ТВ» – с ней у нас дружбы не было.

– Но это вряд ли имеет отношение к случившемуся сегодня, – вставил я.

– Проверим, – пожал плечами следователь. – А в чем там дело, с телекомпанией-то?

Я постарался рассказать о конфликте так, чтобы не сгустить краски. Лично мне холодная решимость Демина совсем не импонировала. А уверенность в том, что случившееся – дело рук Боголюбова, отсутствовала напрочь.

Ряжский аккуратно заносил записи в блокнот. Он еще задавал нам вопросы, но теперь почти все крутилось вокруг Боголюбова. Это мне не нравилось, потому что было очень похоже на сведение счетов. Зато Демин, судя по всему, не терзался сомнениями.

– Напрасно ты так, – попенял я ему, когда следователь оставил нас в покое. – Теперь прокуратура примется за Боголюбова.

– Женя! – сказал Демин и зло прищурился. – У тебя есть иные, помимо Боголюбова, враги, способные на такое? Или ты думаешь, что это Гончаров кому-то дорогу перешел и убивали именно его, а к нам это никакого отношения не имеет? А? Ты хоть раз в жизни слышал, чтобы вооруженных автоматом киллеров подсылали к грузчику из овощного магазина?

26

Когда следственная бригада закончила работу, трупы увезли и журналисты разъехались, я отправился к Нине Тихоновне Гончаровой. Настроение было премерзкое. Я, кажется, впервые в жизни должен был сообщать о смерти. Со мной поехала Светлана, но я знал, что неприятную обязанность придется исполнять именно мне.

– Ты думаешь, что это не Боголюбов? – спросила Светлана.

– Я не знаю.

– Не знаешь или не хочешь это обсуждать?

– Конечно, не хочу обсуждать. Слишком тяжело.

– Мне кажется, больше некому, – сказала Светлана.

– Но почему Гончаров?! – прорвало меня. – Он ведь совершенно ни при чем! Не напиши тогда его жена нам письмо – его и не было бы рядом с нами!

– Может, он погиб по ошибке?

Я посмотрел на Светлану. Она смутилась.

– Извини, я, наверное, сказала глупость.

Никакая это не глупость. Допустим, действительно хотели убить меня.

– Ты думаешь, что перепутали?

– Сумерки, – пояснила Светлана.

– Но тогда было достаточно светло.

– Нервничали.

Ничего себе – нервничали. Хладнокровно расстреляли двоих человек и скрылись, никем не замеченные.

– Это вряд ли, – сказал я. – Там спецы работали первоклассные.

– Это для тебя они первоклассные.

– Не для меня. Я слышал, как ребята из следственной бригады разговаривали между собой. Хорошая выучка у убийц, говорят. Чистая, мол, работа. А уж они-то, наверное, на всякое насмотрелись.

Мы подъехали к гончаровскому дому.

– Я пойду с тобой, – сказала Светлана.

То ли не хотела оставаться в машине одна, то ли изъявляла готовность поддержать меня при исполнении тяжелой миссии.

Мы поднялись к знакомой квартире, я позвонил, и мы долго стояли у двери, вслушиваясь в тишину. Никто не открыл, и я позвонил снова. Звонок за дверью разрывал тишину в клочья и мог поднять кого угодно.

Снова никакого результата.

– Ей уже сообщили, – предположил я.

– Кто?

– Кто-нибудь из следственной бригады. Наверняка к ней приезжали, чтобы взять показания.

– Ночью? – не поверила Светлана.

– Почему бы и нет? С нами ведь тоже беседовали ночью.

Мы спустились к машине. Светлана, несмотря на теплую ночь, ежилась и, как мне казалось, дрожала.

Нервы.

– Поедем ко мне, – сказал я. – У меня есть коньяк.

Светлана с готовностью кивнула. Я понял, что с такой же готовностью она ответила бы согласием даже в том случае, если бы я ей сказал, что у меня дома не коньяк, а серная кислота. Главное – не оставаться одной.

Мы ехали молча. Ночные улицы, особенно там, где не горели фонари, выглядели мрачно. Или восприятие зависит исключительно от настроения?

Дома я первым делом включил телевизор – хотелось шума и чужой неусваиваемой говорильни. Светлану я отрядил готовить кофе, сам занялся коньяком. Все при деле, и уже начинает казаться, что все идет как прежде, а плохое – лишь сон. Но к действительности мы вернулись очень скоро. Начался ночной выпуск новостей, и едва ли не первым сообщением было: «Как мы уже сообщили ранее, несколько часов назад было совершено покушение на участника популярной телепрограммы «Вот так история!». Киллер или киллеры – точно пока не установлено, – вооруженный предположительно автоматом Калашникова…»

– Какая оперативность! – с досадой оценил я и даже поморщился, как при зубной боли.

Не было сказано ничего нового, чего лично я не знал бы. Показали место трагедии. Бедный Гончаров лежал, еще не прикрытый простыней. Вокруг неспешно орудовали ребята из следственной бригады.

– Вот откуда она могла узнать.

– Что?

– Я о Гончаровой, – сказала Светлана. – Она могла узнать о смерти мужа из выпуска новостей.

Да, все правда. И мне не пришлось ничего ей объяснять. Но встретиться я обязан. И еще – присутствовать на похоронах.

– Как тяжело, – сказал я, – чувствовать себя причастным к чьей-то гибели.

– Брось, не надо, – попросила Светлана.

Пыталась успокоить, но это было излишне.

Если бы я послушался Демина! Он настаивал на том, чтобы я прогнал Гончарова. Если бы я это сделал, Гончаров не попал бы под пули.

– Не надо, – повторила Светлана, словно прочтя мои мысли.

К кофе мы так и не притронулись. Пили коньяк, за час почти опорожнили бутылку, но я совершенно не чувствовал опьянения. Светлана, кажется, только терла покрасневшие глаза.

– Я постелю тебе на диване, – предложил я.

– Да.

Когда я вернулся на кухню, Светлана была уже совсем никакая. Наконец коньяк сделал свое дело. Я перенес ее на диван и собственноручно раздел. Она тянулась ко мне и все норовила прижаться. Так тянутся не к мужчине, а к матери – чтобы защитила и помогла забыть о беде.

– Все будет хорошо, – шепнул я ей. – Спи.

Я лег в другой комнате. Слышал, как дышит спящая Светлана, а сам заснуть не мог. Вспоминался Гончаров, еще живой. Я снова видел, как он сидит за столиком в ресторане – спокойный, значительный, великодушный. Секретный космонавт. Победитель в Третьей мировой войне. Он так рвался в нашу программу. Наверное, спал и видел себя героем телепередачи. И еще не знал, чем эта история закончится лично для него.

27

Касаткин пришел в наш офис сам, лично. Такого, кажется, до сих пор ни разу не случалось. Глава телеканала на то и первое лицо, чтобы царствовать, и не царское это дело – по холопам бегать, но сегодня был особый случай.

Он вошел и встал в дверях. Скорбное лицо, под глазами круги. Сказал глухим голосом:

– Здравствуйте. – И сразу, без перехода: – Это удар по всем нам. Боль и боль – больше ничего в душе.

Он сейчас совершенно не был похож на чиновника. С истерзанной душой, в одну ночь постаревший человек. Он пожал мне руку и долго держал ее в своей ладони.

– Слишком далеко все зашло, – сказал Касаткин. – Будь осторожен, Женя.

– Я не боюсь.

– И совершенно напрасно, – попенял Касаткин.

Он имел право так судить, с высоты-то прожитых им лет.

– Осторожность и еще раз осторожность, – сказал Касаткин. – Пока этих негодяев не сыщут.

Насчет того, что сыщут, тут я был пессимистом. Пессимист – это бывший оптимист, в какое-то мгновение ознакомившийся с милицейской статистикой.

Распахнулась дверь, ввалился Гена Огольцов, увидел крайне расстроенного шефа, смутился и попытался отступить за порог, но Касаткин с хмурым видом сказал:

– Ну что же ты? Заходи. – И опять обернулся ко мне, продолжил прерванный разговор: – Мы эту нечисть выметем, Женя, обязательно, в самое ближайшее время это сделаем.

Потер воспаленные глаза.

– Я за конкуренцию, – сказал он. – Но без дикостей, а если начинают стрелять – тут надо каленым железом.

– Там пока не все ясно, – сообщил я. – Если честно, нет стопроцентной уверенности, что случившееся связано с нашей программой.

– Не обманывай сам себя. Виновные известны и понесут наказание!

Касаткин рубанул воздух рукой, и Гена Огольцов даже вжал голову в плечи.

– Разворошим муравейник! – посулил Касаткин. – И всех, кто причастен… кто хотя бы повод к случившемуся давал… кто хоть пальцем шевельнул, помогая убийцам…

Снова рубанул воздух. Сейчас уже не казалось, что он невыспавшийся и усталый. Разъяренный лев, да и только. Я на всякий случай кивнул, подтверждая его правоту, хотя и не все понял. Касаткин потрепал меня по плечу.

– Ты всегда можешь рассчитывать на меня, – сказал он. – В любую минуту. – Повел взглядом, увидел Огольцова и добавил: – В нашем доме нехороший дух. Здесь надо проветрить, хорошенько проветрить, пока все окончательно не сгнило.

Метафора, надо полагать. Я, честно говоря, опять не очень хорошо понял Касаткина, но зато с изумлением увидел, как изменился в лице Огольцов.

– Ладно, мне пора, – сказал Касаткин. – Вы меня извините, работы много.

Вышел, на прощание всем пожав руки. Всем, кроме Огольцова.

– Что случилось, Гена? – спросил я.

Огольцов дернул плечом. Смотрелся он сейчас неважно.

– У Касаткина к тебе претензии?

– Ты Касаткина не знаешь? – взорвался Гена. – Он всех нас переживет! Всех съест, а сам останется! Он заранее ищет стрелочников! Ты разве не видишь?

– Каких стрелочников? О чем ты говоришь?

– Об истории этой! Об убийстве! Это же тридцать седьмой год – то, что сейчас делает Касаткин! Он назначил тех, кому быть жертвой, а сам останется вовсе ни при чем!

– Я не понимаю…

– Тут понимать нечего. В его хозяйстве непорядок, стрельба и прочие гадости, и хотя он ни при чем, но надо же подстраховаться. Делается все просто – намечается жертва, просто переводятся стрелки, сам Касаткин уходит из-под удара, ну а мы, естественно, по уши в дерьме.

– Мы – это кто?

– Я, к примеру, – плачущим голосом произнес Гена.

Ему, похоже, совсем не хотелось быть жертвой.

– В любом деле должен быть громоотвод. Сейчас громоотвод – это я.

– Но почему ты?

– А вы у него спросите! Я – генеральный продюсер, по роду своей деятельности общался с Боголюбовым, так что моя кандидатура проходит на ура! Связка удобная – я и Боголюбов. Ты понял?

– Нет. При чем тут Боголюбов?

– Ну вот убийство это…

– Еще ничего не ясно, Гена. И Боголюбов запросто может оказаться ни при чем.

Гена недоверчиво посмотрел на меня.

– Так ты что – ничего не знаешь?

Тут уж я насторожился. Гена не дал возможности слишком долго пребывать в неведении.

– Ты разве не знал? Боголюбов арестован. Сегодня утром.

28

Известие об аресте Боголюбова подтвердилось на следующий же день. Меня вызвал в прокуратуру Ряжский.

– Надо прояснить кое-какие детали, – сказал он, когда мы с ним разговаривали по телефону.

Его голос был сух и бесцветен. Человек при исполнении – так следовало понимать.

Я приехал в прокуратуру. В кабинете, кроме самого Ряжского, не было никого. На столе перед следователем лежала папка, он прикрыл ее, едва я распахнул дверь.

– Проходите, – сказал Ряжский.

Именно таким я его себе и представлял, разговаривая по телефону, – озабоченным и хмурым. Похоже, колесо следствия раскрутилось и Ряжскому было не до сантиментов – работа диктовала поведение.

– У меня к вам вопросы, – объявил он. Я обратил внимание на то, что он не выложил на стол ни бланка допроса, ни вообще каких-либо бумаг, как будто предстояла ни к чему не обязывающая дружеская беседа, не более того. – Вопросы касаются ваших взаимоотношений с Боголюбовым.

– Это правда, что он арестован? – не выдержал я.

– Правда.

– Ему предъявлено обвинение?

– Он обвиняется в организации убийства.

– Есть веские доказательства?

Я спросил и только тогда понял, какую чушь сказал. Если бы у прокуратуры не было оснований, они бы не решились на этот арест. Боголюбов – не бомж, с которым можно поступать как заблагорассудится. Он возглавляет крупнейшую телекомпанию страны, и если кто-то думает, что возглавить такую структуру можно благодаря одному лишь прилежанию или просто благоприятному стечению обстоятельств, – тот глубоко заблуждается. Вознестись так высоко – это значит иметь за спиной очень и очень влиятельных покровителей, и по большому счету прокуратуре именно с ними, с покровителями, придется иметь дело, а не с каким-то там Боголюбовым. Поэтому если уж решились на арест – значит, чувствуют твердость своих позиций.

– Вы давно знаете Боголюбова?

– Год или два.

– А точнее?

– Точнее не вспомню. В нашей среде все время с кем-то знакомишься. Новые люди, новые лица, настоящий калейдоскоп. Общение с одними продолжается, другие мелькнут лишь раз, другой – и пропадают.

– У вас с самого начала возникли деловые отношения?

– С Боголюбовым у меня никогда не было деловых отношений.

– И в последнее время – тоже?

– Да.

– Тогда давайте договоримся о терминах. Деловые отношения – это не только подписание контрактов, но и общение по работе.

Ряжский внимательно посмотрел на меня, показывая, что ему известно гораздо больше, чем он говорит.

– Встречи у вас были?

– Сталкивались несколько раз, – подтвердил я. – Мы ведь телевизионщики – и он, и я. Так что виделись.

– Сколько раз? Где? О чем говорили?

– Виделись – это не значит говорили, – пояснил я. – Идет какое-нибудь мероприятие. Я туда приглашен. Приезжаю, вижу в фойе Боголюбова. Это я и называю – сталкивались.

– А в офис к нему вы приезжали?

Я посмотрел Ряжскому в глаза и понял – он знает.

– Приезжал, – кивнул я.

– Для чего?

– Поговорить.

– О чем?

– О сотрудничестве.

– У нас пошел какой-то тягучий разговор, – определил Ряжский. – Я из вас вытаскиваю по слову в час.

– Я не хочу навредить.

– Себе?

– Себе я ничем не могу навредить, – сообщил я. – Речь о Боголюбове.

– Интересно получается. Вы его выгораживаете?

– Нисколько. Но валить все на него, когда даже не до конца известна степень его вины…

– А это не ваша забота. И без вас есть кому степень вины определять.

Конечно, он знал больше меня.

– Неужели это действительно Боголюбов? – пробормотал я.

Ряжский ответил мне холодным взором.

– Вернемся все же к нашей беседе, – предложил он. – Итак, о чем шла речь в офисе «Стар ТВ»?

– Я предложил Боголюбову сотрудничество.

– Конкретнее.

– Мы хотели запустить две новые программы.

– «Мы» – это вы с Боголюбовым?

– Нет. Мы – это я и мои компаньоны по программе «Вот так история!».

– Понятно.

– У нас не хватало средств, а время поджимало. Было решено найти компаньона.

– Кем решено?

– Такие вопросы мы прорабатываем вместе.

– И вы обратились к Боголюбову?

– Да.

– Почему выбор пал именно на него?

– У него крепкая структура.

– Но ведь вы не работали с ним раньше?

– Нет.

– Почему все-таки он?

– Это долго объяснять.

– Ничего, у нас много времени.

Тогда я рассказал ему о том, как готовилась новая эфирная сетка. Как Боголюбов смог собрать под свои знамена едва ли не все лучшие программы, что делало его бесспорным лидером в схватке за «золотое время», за прайм-тайм. И как много в судьбе наших еще не родившихся программ зависело от попадания в новую сетку вещания.

– А сеткой этой кто занимался? – спросил Ряжский.

– Совет.

– Совет? – Он приподнял вопросительно бровь.

– Да. Специальная структура, возглавляемая генеральным продюсером.

– Огольцовым?

– Да.

Называя фамилию Огольцова, Ряжский метнул в меня заинтересованный взгляд и тут же его пригасил, и опять мне показалось, что он знает неизмеримо больше, чем демонстрирует в беседе.

– Итак, вы приехали к Боголюбову, – вернул разговор в нужное ему русло Ряжский. – Он сам вас пригласил?

– Нет, я попросил о встрече.

– Цель была – привлечь его к сотрудничеству?

– Да, я уже говорил об этом.

– Но почему именно он?

Ему был нужен какой-то определенный ответ. И едва я об этом подумал, как Ряжский подтвердил мою правоту.

– Может быть, это было связано с давлением со стороны Боголюбова? – подсказал он. – Или еще с чьей-либо.

Наконец-то я рассмотрел схему, выстраиваемую следствием. По их версии, наверное, выходило так: жестокосердный Боголюбов, подмявший под себя всех и вся, почувствовал себя всемогущим. Между мной и им произошел какой-то конфликт, и Боголюбов отомстил, подослав убийц.

– Нет, – совершенно искренне сказал я. – Давления не было. Я сам к нему обратился.

– Хорошо, дальше, – кивнул Ряжский.

Мне показалось, что он поскучнел.

– Я приехал, мы поговорили…

– Что именно вы ему предлагали?

Я вдруг обратил внимание на эту папку, что с самого начала нашего разговора лежала на столе, и подумал, что в ней, наверное, уже собрано очень и очень много чего, и теперь Ряжский соотносит мои ответы с тем, что ему удалось раскопать до этой минуты. Интересно, что ему говорил о нашей беседе Боголюбов?

– Я предложил ему поучаствовать в наших проектах.

– Деньгами?

– Деньгами, людьми, техникой – чем угодно, лишь бы дело сдвинулось.

– Он дал свое согласие?

– Он выдвинул встречные условия.

– Какие? – совершенно спокойно прозвучал вопрос, но я вдруг уловил, что Ряжский проявил заинтересованность, хотя и тщательно это скрывал.

– Боголюбов хотел заполучить акции нашей компании.

– Какой компании?

– Есть фирма, которой принадлежат права на программу «Вот так история!». Я вам уже рассказывал.

Это было еще там, в ресторане, сразу после убийства, едва только прибыла следственная бригада. Ряжский кивнул, давая понять, что помнит.

– Сколько он хотел акций?

– Мы это не обсуждали.

– Почему?

– Это было неприемлемо.

– Для кого?

– Для меня и для моих компаньонов.

– Так вы Боголюбову и ответили?

И опять я угадал в его вопросе затаенный интерес.

– Другими словами, наверное, ответил. Но смысл был тот же самый.

– Об акциях – он вам сказал? Это было боголюбовское предложение?

– Ну конечно.

Не хватало еще, чтобы я сам стал раздавать акции направо и налево.

– А акции вообще что дают? Прибыль? В чем смысл?

Мне показалось, что про акции он и сам знает. И просто хочет через мой ответ прийти к какому-то новому для себя знанию.

– Предположим, мы с вами решили организовать новое дело, какую-то фирму, – сказал я. – Вы и я, нас двое. Чтобы потом не ссориться при дележе денег, мы с вами сразу договариваемся, в каких пропорциях будем делить прибыль. И если при образовании фирмы в ваших руках оказалось семьдесят процентов акций, а в моих всего тридцать, то по окончании года, когда мы будем подсчитывать прибыль, мы ее и поделим в такой пропорции – вам семьдесят, мне остальное. Но акции не только для этого нужны. Их количество определяет влияние.

– Чье?

– Того, кто этими акциями обладает. Если мы с вами разделим акции поровну, пятьдесят на пятьдесят, то при решении вопросов, связанных с работой нашей фирмы, мы с вами будем иметь равные по значимости голоса. Мы будем равноправны. Но если у вас хотя бы на одну акцию больше, чем у меня, ваш голос будет более весомым, чем мой.

– Более – на сколько?

– Абсолютно! То есть во всех спорных вопросах приоритет всегда будет за вами.

– И хотя хозяев двое – я и вы, я получаюсь более хозяин, чем вы?

– Да, именно так.

– Сколько раз вы говорили на эту тему с Боголюбовым?

– Лишь однажды. В тот самый день, когда я приезжал к нему в офис. Да и разговора как такового не было. Я сразу сказал, что это невозможно, и более мы к этому не возвращались.

– Как он отнесся к вашему отказу?

– Никак.

– Разве так бывает – никак?

– Ну уж ногами он топать, во всяком случае, не стал. И слезы лить – тоже. Бизнес есть бизнес, что-то из задуманного получается, что-то нет, к этому быстро привыкаешь и уже не реагируешь остро.

– О чем вы еще говорили в тот день?

– Больше ни о чем. Я понял, что договориться не удастся, и уехал.

– После той встречи вы еще виделись с ним?

– Мельком.

– Где и когда?

– На «Телетриумфе». Знаете о такой церемонии?

– Видел, по телевизору показывали, – кивнул Ряжский. – Вы ведь тоже, кажется, участвовали?

Я быстро взглянул на него, но он, кажется, спросил меня о «Телетриумфе» без всякого подтекста.

– Да, участвовал, – подтвердил я, не вдаваясь в подробности.

Ряжский, похоже, слыхом не слыхивал об интригах, разгоревшихся вокруг церемонии награждения победителей «Телетриумфа», потому что не спрашивал меня об этом.

– Сейчас я с вашего позволения заполню протокол, – сказал Ряжский. – Это займет совсем немного времени. Вы не торопитесь?

Я уверил его, что нисколько. Он действительно справился очень быстро, я и не ожидал. А протокол, когда я с ним ознакомился, оказался совсем кратким. Кроме моего рассказа о нашей с Боголюбовым встрече и его предложении о переуступке акций, там ничего больше и не было. И опять мне показалось, что я угадываю логику следствия. Боголюбов решил подмять нас под себя, я воспротивился, итогом чему стали стрельба и два трупа. Эти ребята из прокуратуры свое дело знали, в цепочке их умозаключений звенья ложились четко, одно за другим.

– Вы все-таки считаете, что это – он?

Я все никак не мог поверить.

Ряжский принял из моих рук подписанный протокол допроса, спрятал его в папку и только после этого ответил:

– Я ведь вас не просто так насчет акций спросил. Все, кого Боголюбов принял под свое крыло, как раз акциями и поступились. Кто больше отдал, кто меньше, но исключений не было, кроме одного.

Он выразительно посмотрел на меня. Это исключение – мы. И именно с нами случилось то, что случилось. Так вот откуда у Ряжского эта уверенность в правильности собственной версии!

29

Настя с Костей пришли вместе. Они выглядели торжественно. Настя смущалась и прятала глаза, но была, безусловно, счастлива. Костик по обыкновению смотрелся невозмутимым.

– Мы пригласить вас хотим, – сказала Настя. – На свадьбу. Все уже решено.

Изольда Ромуальдовна сдалась и выбросила белый флаг. Слишком сильным, наверное, оказалось потрясение.

– Вы будете самыми дорогими нашими гостями, – сказала Настя.

Демин бесстыдно ласкал ее тело взглядом. Я осторожно погрозил ему кулаком. Он отвел взгляд, чтобы через мгновение вновь воззриться на предмет своего обожания.

– Это исключено, – сказал я.

Демин забыл о Насте и изумленно посмотрел на меня. Жених и невеста, впрочем, были обескуражены не меньше.

– Ваши родители что-нибудь знают о нас? – спросил я.

– Мы им пока не говорили.

– И не надо. Пусть для них все останется тайной. А не то как бы Изольда Ромуальдовна не передумала.

– Она не передумает, – сказала Настя, но по ее глазам я видел, что в этом она нисколько не уверена.

– Все равно узнает, – подсказал Костя. – Увидит по телевизору программу, и все раскроется.

– Мы это показывать не будем.

И опять они втроем воззрились на меня. У Демина встопорщились усы.

– Не будем, – повторил я. – Ради вас и вашего счастья.

Деминские усы топорщились все больше и больше.

– Но хотя бы просто придите, – попросила Настя.

– Изольда Ромуальдовна все поймет. Увидит вот его, – я кивнул на Демина, – и пиши пропало.

Илья сердито взглянул на меня.

– Жалко, – вздохнула Настя. – А мы так хотели!

– Что такое, Женя? – ожил Илья. – Почему не показываем? Что за фокусы?

– Я тебе потом объясню.

– Не надо мне ничего объяснять! Материал отснят. Материал отличный…

– В эфир он не пойдет!

Демин отвернулся. Обиделся. Настя мяла в руках ремешок своей сумочки.

– У вас неприятности? – участливо спросил Костик. – Мы по телевизору слышали.

– Да, – подтвердил я. – Жуткая история.

– Это действительно кто-то из ваших… подстроил?

Я поморщился.

– Не из наших, конечно.

– Я имел в виду – из телевизионщиков.

– Есть такая версия. Но пока ничего конкретного.

Они смотрели на меня с сочувствием. Хотели бы помочь, но не знали как.

– Все наладится, – сказал я. – За нас не переживайте.

Я проводил гостей до двери. Демин злился и старательно не смотрел в мою сторону.

– Зря обижаешься, – сказал я ему.

– Нет, ты мне объясни! – вскипел Демин. – К чему эти выкрутасы?

– Я хочу, чтобы эти двое были счастливы. Узнай Изольда Ромуальдовна о розыгрыше – и брак расстроится. Ты это понимаешь?

– Да мне наплевать! Мы деньги в постановку вбухали! Немалые деньги! И теперь все пойдет прахом?

– Разве счастье этих двоих не стоит того?

– Подарок к свадьбе? – дернул плечом Илья. – Уж больно дорогой. Прямо королевский, честное слово. Нет, ты, конечно, король, король эфира, но чтоб вот так, шутя, нисколько не печалясь…

Он покачал головой.

– А график? – вспомнил Илья и еще больше разозлился. – Чем ты займешь эфир? У нас же все выпуски расписаны наперед, и если хоть один выпадет, как в этом вот случае…

– Снимем другой сюжет, – беззаботно сказал я. – Тот же самый самолет, к примеру. У нас все готово, можем снимать хоть завтра.

Демин не ответил. И не понять было, о чем он больше переживает: о том, что наш сюжет не пойдет в эфир, или что не удастся поприсутствовать на Настиной свадьбе.

Вечером, возвращаясь с работы, я намеренно сделал крюк, чтобы заехать к Гончаровой. Поднялся на лифте, позвонил. Долго ждал, и опять никто мне не открыл. Я стоял на пустынной лестничной площадке, вокруг царило безмолвие, ни единого звука, будто весь подъезд вымер, и только с улицы доносился неясный шум. Мне вдруг стало тревожно, как бывает в незнакомых и таящих неведомые опасности местах. Я позвонил в соседнюю квартиру, но и там никто не отозвался. Тогда я спустился вниз, к машине, и поехал домой. Но с удалением от гончаровского дома моя тревога не уменьшалась. Сумерки выползали из узких переулков, и оттого город казался таинственным и мрачным. В таком мрачном городе могло произойти все, что угодно. Прямо из машины я позвонил Ряжскому. Он был на месте, к счастью, несмотря на поздний час.

– Это Колодин, – представился я. – У меня дурные предчувствия.

– Я вас слушаю.

У Ряжского был голос смертельно уставшего человека.

– Вдова Гончарова, того самого, которого убили… – Светофор передо мной перемигнулся на красный, но я проскочил перекресток, даже не среагировав. – Она исчезла! Вы понимаете?

– Как это – исчезла? – насторожился Ряжский.

– С момента убийства Гончарова…

– Да я же ее видел.

– После убийства? – уточнил я.

Глупый вопрос. Конечно, после убийства. Потому что до того Ряжский и не знал о существовании человека по имени Гончаров.

– Да, – подтвердил Ряжский. – Вчера это было. Она приходила ко мне на допрос.

– Вот оно что! – пробормотал я.

А я-то вообразил неизвестно что.

– Извините, – сказал я. – Всего хорошего.

30

К съемкам истории с самолетом мы готовились долго. Началось все, как обычно, с письма. Нам написала женщина, домохозяйка, которая предложила в герои программы своего супруга. Без его, разумеется, ведома. Письмо как письмо, даже фотографии не оказалось, таких в наш адрес приходило в день по сотне, поэтому его поместили в общую картотеку заявок и забыли о нем, но не тут-то было. Женщина позвонила через неделю, справилась, получили ли мы ее письмо. Проверили по картотеке, ответили – получили. Ну так что, спросила женщина, когда же вызовут на съемку? Ждите, ответили ей, мы сообщим. По большинству писем сюжеты вообще никогда не снимались, и с этим могло произойти то же самое, но случилось иначе. Женщина вдруг впала в истерику, обвинила нас в бессердечности и предупредила, что, если с ее мужем что-то все-таки случится, виноваты будем мы, потому что не помогли, а ведь она так надеялась… Не то чтобы мы так уж испугались, но история вышла не из приятных, я такого не любил, и для душевного спокойствия нашей собеседницы мы предложили ей встретиться…

Она приехала на следующий же день – молодая, недурна собой, но порывиста в движениях и, кажется, легковозбудима. Я встречал подобных людей. Они излишне впечатлительны и эмоциональны, и у них, как правило, в жизни два пути: они или лицедействуют, становясь гениальными актерами, или сходят с ума и попадают в сумасшедший дом.

– Я боюсь за него! – объявила гостья с порога. – Он не ведает, что творит, а я предчувствую, предчувствую, понимаете!

Я предусмотрительно плеснул в стакан воды, но она проигнорировала мой жест. Через пять минут мы уже знали всю ее жизненную историю. Этот брак был у нее третьим. Впервые она вышла замуж в восемнадцать лет. За военного летчика. Военная форма, звезды на погонах и орден Красного Знамени, не так уж часто встречающийся, – девичье сердце дрогнуло. Это была любовь с первого взгляда. Они прожили счастливо три года, а потом пришла беда. Муж вылетел на очередное задание и не вернулся. Обломки самолета обнаружили на склоне сопки. Все, что осталось от летчика, запаяли в цинковый гроб, который на похоронах даже не разрешили открыть. Так она стала вдовой.

Через пять лет, когда уже подросла дочурка от первого брака, а раны на сердце немного затянулись, она встретила свою судьбу. Он не был военным – форма постоянно напоминала ей о трагедии, и она сторонилась офицеров – и занимал невысокую, в общем-то, должность в одном из министерств. Подкупило ее то, что ее новый избранник и дочурка сразу прониклись друг к другу симпатией, и на брак, возможно, она только потому и согласилась, что не хотела оставлять ребенка без отца, пусть и не родного. Любви не было, но была привязанность, а это для нее, проведшей пять лет в одиночестве, значило многое. Они жили, дни шли чередой, и казалось, что наконец-то обретено душевное спокойствие, но судьба иногда любит покуражиться. Тем летним днем ничто не предвещало несчастья. Они ехали на дачу. После страшного удара она ничего не помнила. А уже в больнице узнала о гибели супруга и дочери.

В последующие восемь лет вместилось очень многое. Попытка самоубийства, длительное лечение, еще одна попытка, тоже неудачная, потом хотела удочерить девчушку из детского дома, но ей не позволили этого сделать, а жизнь шла, шла… Казалось, что с каждым днем она становится все бессмысленнее, как вдруг объявился Он. Настоящий рыцарь, и это все объясняло. Он смог понять ее истерзанную душу и принять свою избранницу такой, какая она есть. Он заменил ей весь мир, и от него исходило столько тепла и участия, что через какое-то время она с удивлением обнаружила, что воспоминания уже не вызывают у нее ощущения непоправимости, а осталась одна лишь щемящая грусть, с которой все же можно было жить. Она поняла, что это ее последний шанс, и ничего уже в жизни не будет.

Только одно обстоятельство ее тревожило. Ее рыцарь по долгу службы частенько наведывался в Казань и всегда принципиально игнорировал поезд. Он летал только самолетом, и женщина знала, что это судьба. Ей никто ничего не пророчил, она не верила гадалкам, но верила своему сердцу, а оно кричало о близкой беде. Не будь у нее столь страшного опыта, она, возможно, относилась бы ко всему много спокойнее, но она была уже дважды вдовой и в какой-то момент поняла, что скоро овдовеет вновь. Это не был вещий сон или что-либо в этом роде, это явилось как знание, аксиома, рок. Она умоляла мужа ездить поездом, просила и грозилась, он же успокаивал ее как мог и продолжал летать по-прежнему.

Про нас она подумала случайно. Однажды смотрела нашу программу, в которой мы нашего героя отправили в прошлое, в одна тысяча девятьсот восьмидесятый год, и вот тут ей в голову пришла мысль о розыгрыше. Это должен был быть страшный розыгрыш, розыгрыш на грани фола, и, когда она рассказала нам, каким ей видится сюжет с участием ее мужа, я понял, насколько далеко зашли ее страхи.

– Это невозможно! – заявил Илья.

– Если вы откажетесь, – произнесла с угрозой женщина и сверкнула отчаянным взглядом, – я в таком случае…

– Подумайте о своем супруге, – успокоил я. – Каково будет ему?

– Он останется жив! – сказала женщина. – Понимаете? Он будет жить – долго-долго!

Она очень боялась его потерять. Мы пообещали ей подумать. Думали долго, целый месяц. Это было похоже на попытку спустить дело на тормозах и через некоторое время благополучно о нем забыть. Но в один из дней Светлана вдруг сказала:

– А почему бы и нет? Эта история с самолетом – вы только представьте, как все будет смотреться на экране!

Мы представили. Смотреться будет действительно похлестче, чем в голливудском фильме. Да и женщине поможем. Мы решились. И начали готовиться.

31

Рейс на Казань объявили с задержкой. Наш герой, его фамилия была Рассыхаев, нервничал и то и дело поглядывал на часы. Мы начали снимать его еще в аэропорту. Операторы, таясь, незаметно вели съемку. Мы хотели показать историю с самого начала, с того, как герой ожидает посадки в самолет. После того как объявили казанский рейс, все пошло по привычной колее: регистрация, досмотр, накопитель. В аэродромный автобус Рассыхаев вошел в числе последних – с демонстративно невозмутимым видом человека, много полетавшего и смотрящего на других пассажиров несколько свысока. И в самолет он вошел едва ли не самым последним. Долго стоял у трапа, с почти насмешливым видом наблюдая за тем, как бестолково суетятся и толкаются на трапе пассажиры. Трап был плох – с разбитыми ступенями, с поручнями, закрепленными кое-как. Рассыхаев, первый раз увидевший подобное безобразие, даже покачал головой – до чего дошло, мол, уже и в небесном хозяйстве порядка нет. Я уже находился в самолете и в иллюминатор видел, как Рассыхаев повел взглядом вдоль трапа и наконец обнаружил то, чего не заметил вначале. У него вытянулось лицо, и растерянность угадывалась так ясно, что я даже засмеялся.

А растеряться было отчего. Этот самолет мы искали по всему аэродрому и нашли его на самых дальних задворках. Его вид навевал печаль и мысли о тленности всего земного. О том, чтобы на нем лететь, не могло быть и речи. Краска на бортах облупилась и висела клочьями. Обшивка местами отошла, а на одном из крыльев даже частично отсутствовала. Некоторые иллюминаторы были закрыты фанерой. Этот самолет не был даже инвалидом. Просто труп.

Обеспокоенный Рассыхаев бросился наверх по скрипучему, готовому в любой миг развалиться трапу. У входа его встретила стюардесса. Рассыхаев набрал воздуха в легкие, хотел что-то сказать, но не нашелся, потому что слишком был растерян, и прошел в самолет. Изнутри этот, с позволения сказать, лайнер производил еще более удручающее впечатление. Часть кресел была вырвана с корнем. Из-под раскуроченной внутренней обшивки свисали провода. Пол был завален мусором: пустые сигаретные пачки, банки из-под пива, рваные пластиковые пакеты. Подобное Рассыхаев видел впервые. По выражению его лица можно было догадаться, что он в любую секунду готов вспыхнуть, но что-то его пока удерживало. Наверное, полная невозмутимость остальных пассажиров. Бессловесная покорность обстоятельствам окружающих Рассыхаева людей явно сбивала его с толку. Он молча, с выражением растерянности и ожесточения на лице, прошел по проходу и сел на свое место, как раз у иллюминатора. В иллюминатор он видел правый двигатель – едва Рассыхаев плюхнулся в кресло, лопасти винта завращались.

– Безобразие! – громко и отчетливо произнес Рассыхаев, явно намереваясь учинить скандал.

Откинулся на спинку кресла, и та тотчас отвалилась.

– Безобразие! – уже всерьез возмутился бедный Рассыхаев.

Пришла стюардесса. На ее лице не было и тени деловито-предупредительного выражения, обычно присущего хозяйкам небесных трасс. Напротив, могло показаться, что она последние десять лет провела за торговым лотком, где и закалилась физически и морально.

– Чё шумим? – осведомилась она не предвещающим ничего хорошего голосом.

Но Рассыхаев, не привыкший к перелетам в столь жутких условиях, был готов к борьбе и не испугался.

– Вот это – что? – с вызовом спросил он, демонстрируя свое полуразвалившееся кресло.

– Сломал? – грозно нахмурилась стюардесса. – И еще выпендриваешься?

И прежде чем Рассыхаев успел что-нибудь ответить, имеющая богатырское телосложение стюардесса правой рукой взяла его за ворот и несильно, но внушительно встряхнула. Но даже не это бесцеремонное обращение поразило Рассыхаева. Он вдруг повел носом и растерянно и одновременно обличающе произнес:

– Да вы пьяны!

Повернулся к соседке по креслу и уже увереннее объявил:

– Она же пьяна! Запах! Я же чувствую!

– Во гад! – в сердцах сказала стюардесса. – Унюхал! Да я тебе твою нюхалку…

Она потянулась было к Рассыхаеву, но тот успел отпрянуть. А самолет уже дрогнул и покатился по бетонке в направлении взлетной полосы. Конечно, этот доходяга не мог бы самостоятельно прокатиться и метра, сейчас его тянул аэродромный тягач, но отсюда, из пассажирского салона, тягач не было видно, и казалось, что вот-вот готовый развалиться самолет движется самостоятельно.

– Леш! Ну Леша! – плачущим голосом возопила вконец расстроенная стюардесса. – Ну выйди! Чё он ко мне привязался!

Распахнулась дверь пилотской кабины, и в салон вышел командир корабля. Уж лучше бы он не появлялся! Лицо бедного Рассыхаева вытянулось и пошло пятнами. Командир был в форменном кителе, но без рубашки. Вместо рубашки красовалась грязная, в рваных отметинах тельняшка. Зато галстук был на месте. Картина дополнялась красным, цвета свеклы, лицом командира.

– Что такое? – спросил он.

Его нечеткая дикция, а также неуверенный шаг пробудили в Рассыхаеве самые нехорошие подозрения. У него и так сомнений почти не оставалось, а тут еще из кабины вывалился второй пилот и поинтересовался, с трудом ворочая языком:

– Что там, командир? Буза? Так я вмиг рога поотшибаю!

– За штур-р-рвал! – прорычал командир. – Взлетаем!

Получалось, что в эту минуту самолет катился сам, без людского присмотра.

Второй пилот пьяно икнул, погрозил кулаком неизвестно кому и скрылся в кабине. Командир подошел к Рассыхаеву.

– Вот он! – показала пальцем на Рассыхаева стюардесса.

– Ты чего? – мрачно осведомился командир.

От него пахнуло таким сивушным духом, что Рассыхаев обмер и целую секунду, потрясенный, сидел неподвижно. А самолет катился все быстрее и быстрее.

– Да они пьяны! – завопил Рассыхаев, наконец-то обретя дар речи. – Они нас всех погубят!

Он слышал, конечно, о том, что дисциплина повсюду, в том числе и в авиации, упала, но чтоб до такой степени! Рванулся, пытаясь встать с места, но совершенно пьяный командир грубо и бесцеремонно толкнул его, и Рассыхаев опрокинулся в кресло.

– Я не полечу! – возопил он. – С вами я не полечу!

Картина складывалась зловещая – и развалюха-самолет, и в стельку пьяный экипаж, – близкий конец представился ему так явственно, что он готов был сделать что угодно, лишь бы только остаться на земле.

– Сиди! – веско сказал командир. – Доставлю в лучшем виде!

Тем временем с правого борта раздался сильный грохот. Ярко полыхнуло. Это взорвались заложенные нашими пиротехниками петарды. Двигатель оборвался и рухнул на бетонку, рассыпавшись на составные части.

– А-а! – торжествующе закричал Рассыхаев.

В этом крике было все: и радость оттого, что он оказался прав, и ужас сознания непоправимости происшедшего, случись это не на земле, а в воздухе. И еще – Рассыхаев посчитал, что теперь-то полет не состоится. Но он ошибался, причем жестоко. Случившаяся авария не произвела на командира корабля ни малейшего впечатления. Он лишь мельком выглянул в иллюминатор и будничным голосом произнес:

– Это ничего, братишка! И на одном долетим.

Не поверив собственным ушам, Рассыхаев обмер.

А из открытой двери пилотской кабины тем временем донеслось пьяное бормотание второго пилота:

– Сто седьмой к взлету готов! Разрешите взлет сто седьмому!

– Взлет разрешаю, – отозвался металлический голос.

– Не-е-ет! – завопил Рассыхаев. – Не имеете права!

Он понял, что все всерьез и что полет все-таки состоится. Конечно, он не продлится долго, этот полет, – километр, два, десять – какая разница? Итог будет один. Этот «лайнер смерти» врежется в пашню где-нибудь совсем недалеко от здешнего аэродрома. Рассыхаев хотел встать, но не мог – стюардесса и командир удерживали его, при этом командир еще пытался увещевать беспокойного пассажира:

– Ну ты чего, братишка? Не ты первый со мной летишь. Ничего страшного, поверь. Ну хочешь, я тебе парашют отдам?

– Чей? – подозрительно осведомилась у командира стюардесса.

– Ну не свой же, – поджал губы командир.

– Я свой не отдам! – вскинулась стюардесса. – Что за дела! Вот свой и отдавай, если такой щедрый!

Рассыхаев слушал их треп, все больше и больше белея лицом. Уж если экипажу в гражданской авиации выдали парашюты, дело совсем плохо. Но Рассыхаев пока не знал, насколько это плохо. Знание пришло к нему очень скоро. Опять громыхнуло, но теперь уже где-то в хвосте. Удерживаемый своими мучителями, Рассыхаев смог все же обернуться и с ужасом обнаружил отсутствие салона у себя за спиной. Нет, несколько рядов кресел еще оставалось, но дальше не было ничего – в огромном проеме Рассыхаев видел убегающую прочь бетонную ленту взлетной полосы и далеко позади – оторвавшийся хвост злосчастного самолета. Сил кричать у Рассыхаева уже не оставалось, он лишь бешено вращал глазами, а стремительный самораспад самолета продолжался. Опять громыхнуло, правое крыло отскочило и упало на бетонку. Поскольку с крылом самолет лишился и одной из стоек шасси, его круто развернуло.

– Не-е-ет! – прорвало Рассыхаева.

Тут уже возопила и «массовка». До сих пор все добросовестно изображали «пассажиров» и с интересом наблюдали за происходящим, но теперь и «массовка» поверила в близость смертельных неприятностей и взбунтовалась.

– Ну все! – удрученно сказал командир и отпустил несчастного Рассыхаева. – Остался я теперь без премии!

Глядя на него, и вправду можно было поверить, что это единственное, что его сейчас удручает.

Самолет уже не катился. Он завалился на правый бок и издох, чего Рассыхаев, собственно, и ожидал с минуты на минуту. Я выбрался из своего развалившегося кресла и приблизился к нашему «пассажиру».

– Как вы? – участливо поинтересовался я.

Рассыхаев долго всматривался в меня. Было видно, что никак не может сфокусировать взгляд. Потом он объявил:

– Я вас где-то видел. Вы не в Бутове, случайно, живете?

– В Бутове, – на всякий случай подтвердил я.

Не хотел раскрываться перед ним прежде, чем подойдет его жена. Он сейчас пребывал в таком состоянии, что от него можно было ожидать всего, чего угодно.

32

– Мы иногда снимаем слишком жесткие сюжеты, – сказала Светлана. – Даже жестокие. Тебе не кажется?

– Угу, – подтвердил я.

– Ты так спокойно об этом говоришь?

– А как я должен говорить?

– Женя, мы вертим людьми, как будто это неодушевленные предметы, куклы.

– Да.

Светлана недоверчиво, с нарождающимся изумлением, посмотрела на меня.

– Ты не хочешь говорить серьезно?

– Я серьезен, как никогда.

– И ты согласен, что для тебя эти люди – всего лишь куклы?

– Нет, конечно. Они актеры.

– Неправда.

– Актеры, – подтвердил я. – Играют в театре под названием «жизнь». Играют самих себя, заметь, над ними не осуществляется ни малейшего насилия. Мы для всех расписываем роли: для меня, для тебя, для наших операторов, для привлеченных к съемкам артистов, но только не для того, кто будет героем нашего очередного сюжета. Он поступает так, как сам считает нужным.

– Но внешние обстоятельства создаешь ты!

– А что такое внешние обстоятельства! Это и есть жизнь. Помнишь Федько, который опознал «бандита» в парне, который ни в чем криминальном не был замешан? Точно так же Федько поступил бы, случись это по-настоящему. Или нет?

– Ты всему можешь найти оправдание.

– Это не оправдание. Я просто объясняю, как мне все видится. На этом держится вся наша программа. Она интересна только потому, что в ней все всерьез. Эмоции, поступки – без скидок на художественность.

– Как ты напоминаешь мне Самсонова!

– Это упрек? Или выражение восхищения?

– Это безотчетный ужас, Женя, – вздохнула Светлана, и было непонятно, всерьез ли надо воспринимать ее слова.

– Ты сказала, что мы жестоки. Неправда. Практически ни один человек, за редким исключением, не попал в нашу программу просто так, с улицы. Ты же сама этим занимаешься и знаешь, что героев мы отбираем по письмам, которые пишут – кто? Родственники, близкие друзья и очень редко – какие-нибудь недоброжелатели. Люди нам говорят: а вот его еще снимите. Зачем? Зачем это им? Тщеславие? Просто глупость? Откуда это стремление подвергнуть близкого человека испытанию? Мы лишь берем материал, который нам предлагают, человеческий материал. И остановить процесс невозможно. Мы будем показывать людей, какие они есть. Ты знаешь, почему я согласился снять сюжет с Рассыхаевым? Здесь вообще непонятно, кто герой, а кто жертва. Ведь он знал о трагедии своей жены. Знал! Ты это понимаешь? Она каждый раз, когда он отправлялся в аэропорт, заново умирала, для нее жизнь останавливалась, это же настоящее испытание, ты на нее посмотри, она вся на нервах – и Рассыхаев, видя это, ни разу не пошел ей навстречу! Разве не жестоко с его стороны? И ее задумка с самолетом – как это понять? Желание спасти любимого? А может – неосознанная месть? Жестокость в ответ на жестокость? Что-то накопилось в душе и в конце концов выплеснулось таким вот образом.

Светлана задумчиво посмотрела на меня.

– Я как-то об этом и не подумала.

– Так что это не мы, – сказал я. – Это жизнь. А мы лишь лакмусовая бумажка чужих страстей.

Наш автомобиль двигался в потоке десятков других. И с такими темпами к месту назначения мы доберемся в аккурат к полуночи.

– Здесь будет поворот направо, – подсказала Светлана. – Попробуем добраться переулками.

Мы повернули, и здесь тоже была пробка, тогда мы свернули во двор и так, дворами, миновали квартал. Следующий переулок тоже был занят многотонной железной змеей, мы влились в поток, но вскоре опять свернули во двор. Квартал, еще квартал.

– Так мы заплутаем, – сказала Светлана.

Я не ответил. Впереди был магазинчик, возле которого припарковался развозной автомобиль, и к тому автомобилю шел человек. Человек распахнул дверцу со стороны водительского места, обернулся, и я понял, что не ошибся. Это был Костя, собственной персоной. Он сел за руль. Я подъехал к нему вплотную и встал бампер к бамперу. Он взглянул на меня сквозь лобовое стекло и узнал – я увидел по глазам. Мы сидели и смотрели друг на друга.

– Что бы это значило? – сказала Светлана.

– Мне и самому интересно.

Я вышел из машины.

– Привет!

Костя только кивнул в ответ. Даже не улыбнулся.

– Вот так встреча, – сказал я. – Не ожидал. Вы разве не на каникулах, где-нибудь у моря?

– Как видите.

– Летние подработки?

Он не ответил. Было впечатление, что он не очень-то рад меня видеть.

– Как Настя?

– Нормально.

– Свадьбу сыграли?

– Готовимся.

Только вспомнив о Насте, я начал кое-что понимать.

– Настя не знает, да?

– О чем? – вяло отреагировал Костя.

– О ваших подработках.

Он посмотрел на меня так, будто решал, может ли быть со мной откровенным.

– Это не подработка. Это работа.

– Решил уйти из института?

– Уже ушел.

– В этом году?

– Раньше.

– Раньше? – удивился я.

– Я не учусь. Уже давно.

– Потому что надо работать? – догадался я.

– Да.

У него на руках больная мать, и очень нужны деньги. Он бросил институт и не сказал об этом никому.

– Никто не знает, да?

– Никто.

– А Насте почему не сказал?

– Я скажу. Позже.

– Все дело в вашей маме?

– Да.

Вдруг обнаружилось, что я совершенно его не знал. Мое прежнее знание о нем было одной большой ошибкой. Когда я увидел его впервые, он показался мне безумным теленком, способным лишь идти за кем-то. Несамостоятельный и не приспособленный ни к чему. А у него была своя жизнь, скрытая от всех. Он уже рассчитывал силы и знал, что может, а что ему недоступно. Его судьба – это его мать. Ей подчинено все. Институт заброшен, началась взрослая жизнь. Но матери он сказать не может, она должна думать, что он по-прежнему учится. И чтобы уж наверняка – ничего не сказал даже Насте. Вот почему он пытался оттолкнуть ее от себя. Он не студент, и перспектив никаких. Не хотел посвящать прекрасную Настю в свою непростую жизнь.

– Настя все равно узнает, – сказал я.

– Знаю.

Он не мог переступить через себя.

– Вы только не говорите ей ничего.

– Я и не собирался.

Помолчали.

– А как же с ночной работой? – спросил я. – Или с ней покончено?

– Нет, работаю. У меня дневная работа до трех, редко – до четырех. А в ночь я иду в одиннадцать. Успеваю отдохнуть.

– А я уж подумал, что это неправда.

– Насчет чего?

– Насчет ночной работы, – улыбнулся я. – Если уж с институтом так, то и ночная работа – выдумка.

Вместо ответа Костик выдернул из кармана визитку. Название фирмы, телефоны, Костина фамилия и должность – начальник отдела.

– Начальник – это так, для пафоса, – объяснил Костя. – Во всем отделе я один.

Я повертел визитку в руках.

– У нас есть вакансия, нам нужен водитель. Рабочий день ненормированный, но больше восьми часов редко набегает. И ночи свободные. Платим хорошо.

– Нет, спасибо.

– Почему? – неподдельно удивился я.

– Чем могли – вы уже помогли. А больше не надо.

– Это не помощь.

– К чему этот разговор? Я же вижу.

Со своими трудностями он предпочитал разбираться сам и отступил от собственного правила лишь один раз – когда Настя привела его к нам.

– Я позвоню, – сказал я. – Привет Насте.

– Спасибо.

33

Ряжский вызвал меня в прокуратуру телефонным звонком. Никого из наших не дергал так часто – один только я был ему интересен в последнее время.

Встретил меня один, когда я к нему приехал. И все та же папка лежала перед ним на столе, но теперь она была пухлой, как портфель старого бухгалтера. Поднакопилось материалов. Когда все это бумажное великолепие обрушится на голову Боголюбова – ему уже не подняться. Я слышал, что у «Стар ТВ» и ее руководителя дела совсем плохи, ходили такие слухи.

– Рад видеть вас, – сказал Ряжский, и последнее слово – «вас» – он произнес с присвистом – «васс», – как будто этим словом фраза не должна была завершиться и Ряжский раздумывал, закончить мысль или все же оборвать ее.

Наверное, он хотел сказать: «Рад видеть вас живым и невредимым».

– Как ситуация?

– Ситуация – с чем? – уточнил я.

– Вообще, на телевидении.

– Работает, – сообщил я. – Я не далее как вчера включал свой телевизор – никаких изменений.

– Совершенно? – не принял моей иронии Ряжский.

– Вот именно.

Он поднял на меня глаза и долго смотрел. В его взгляде были усталость и колючая настороженность.

– Изменения будут, – пообещал он.

Это оказалось для меня полнейшей неожиданностью.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего конкретного.

– Но вы же сами сказали.

– Сказал, – легко согласился Ряжский. – Просто, когда рушатся империи, это никогда не остается без последствий. Слишком много осколков.

– Империя? Это что?

– Это «Стар ТВ».

– И что – она… уже?

Я щелкнул пальцами.

– Мне так кажется, – сообщил Ряжский.

Он явно говорил намного меньше, чем знал. Я-то слышал, что в «Стар ТВ» разброд и шатания, – и заместители арестованного Боголюбова из кожи вон лезут, чтобы все-таки удержать ситуацию под контролем, но чтоб вот так, безапелляционно – «империя рушится»…

– Что вы знаете о Челехове?

– О ком, простите? – не сразу включился я.

– Челехов Олег Викторович.

– Впервые слышу.

– Неужели?

– Да, – подтвердил я. – А кто это?

Ряжский, и до того невеселый, помрачнел еще больше.

– Я понимаю ваше желание не сказать лишнего, – сообщил он. – Но есть вещи настолько очевидные, что уж в них-то надо бы поосторожнее.

Было такое впечатление, что он поймал меня на лжи.

– Я действительно не знаю этого человека.

Тогда Ряжский извлек из стола и выложил передо мной заполненный текстом лист.

– Вам это знакомо?

Я пробежал глазами первые строчки текста и узнал – это была ксерокопия письма, отправленного в адрес нашей программы дирекцией премии «Телетриумф». В письме сообщалось о том, что мы попали в семь номинаций сразу.

– Письмо мне знакомо.

– Значит, вы не будете отрицать того, что участвовали в этом самом «Телетриумфе»?

– Конечно, не буду.

– Так вот, Челехов – директор фирмы, которая организовала церемонию.

Ряжский смотрел на меня, чуть склонив голову набок.

– Я этого не знал.

– И фамилии такой не слышали?

– Не слышал.

– Странно, – сказал Ряжский.

– Нисколько, – в тон ему ответил я.

– А я-то думал, что вы мне поможете.

– В чем?

– Раскроете, так сказать, механизм. Как премию получить, например.

– Э-э… тут я вам не помощник. Потому что премий не получал.

– А вот это? – Ряжский ткнул пальцем в ксерокопию письма. – Семь номинаций!

– Мы были всего лишь претендентами на призы, но проиграли.

– Все семь?

– Совершенно верно, – подтвердил я.

– Ай-ай-ай! – покачал головой Ряжский. – Обидно, наверное?

– Да нет, мы привычные.

– К чему?

– К тому, что в жизни так всегда – то вверх, то вниз.

– Вы философ.

– Это помогает выжить.

Ряжский кивнул, давая понять, что уважает мой подход.

– Но с премиями-то как? – вернулся он к интересующей его теме. – Обещали семь, не дали ни одной – так разве бывает?

– Как видите.

– А в чем причина?

– Видимо, не соответствовали.

– Может, другая была причина?

– Может, и была, – ответил я и, когда Ряжский воспрял и хотел что-то у меня уточнить, добавил: – Но нам это неизвестно.

Он метнул на меня быстрый взгляд и как-то обмяк.

– Я слышал, там не все чисто.

– Неужели? – изобразил я удивление. – Никогда бы не подумал.

– Вы, я вижу, не очень-то настроены на откровенный разговор.

– Хорошо, – сказал я. – Вы хотите откровенности? Извольте. Вокруг любого мероприятия такого рода всегда роится множество слухов, в том числе и самого неприличного свойства, но почти никогда нет никаких доказательств. Ведь так? Я же не думаю, что вы пригласили меня сюда, чтобы обсудить слухи.

– Ну почему? Можем и этим заняться.

– Я думал, у прокуратуры есть более важные дела.

– О, вы еще не знаете, какие дела есть у прокуратуры! – усмехнулся Ряжский. – Итак, эта премия…

Он упорно прокладывал русло разговора так, как это было ему нужно.

– Письмо, которое вы получили, – он взмахнул в воздухе ксерокопией, – в чем смысл его написания?

– Сообщить, – пояснил я. – О том, что мы попали в номинации.

– Каждое сообщение должно преследовать какую-то цель.

– Конечно. Цель – оповестить нас.

– А для чего?

Что-то скрывалось за его вопросами, какой-то интерес, но я пока не понимал.

– Взяли бы и вручили сразу. А?

– Нет, – сказал я. – Так не делается. Надо, чтобы было обсуждение, какая-то интрига. Телевидение – это огромный мир, в котором такие страсти, что куда там дедушке Шекспиру. И когда объявляются претенденты на главные призы, наступает форменный конец света. Все против всех. Поднимается вселенский шум, вспыхивают скандалы, и, когда градус поднимается до точки кипения, происходит церемония награждения. Из-за предшествующего церемонии шума сама она становится чуть ли не событием года, что, собственно, и требовалось.

– Значит, дело только в шуме?

– В общем, да.

– Скажите, а к вам не обращались? Я имею в виду кого-нибудь из организаторов этой премии.

– Обращались – с чем?

– С предложениями какими-нибудь.

– Нет.

– Может быть, не лично, а через кого-то.

– Я не совсем понимаю.

– Денег не просили? – уже без обиняков осведомился Ряжский. – За то, что премии дадут.

– Нет, такого не было.

– А может, было, но только вы внимания не обратили?

Не обратили внимания – и остались без призов. Теперь мне стала понятна логика Ряжского.

– Предполагать я могу что угодно, – сообщил я. – Но фактов нет.

– Фактов нет, – со вздохом подтвердил Ряжский.

И у них, значит, пока пусто. Что-то там раскопали в связи с «Телетриумфом», но, кроме неясных подозрений, ничего больше нет. И рады бы меня прощупать, да нет оснований. Если бы я хотя бы одну премию получил, можно было подозревать, что я с кем-то поделился. А нет премии, нет и повода меня подозревать.

– Это как-то связано со «Стар ТВ»? – осторожно поинтересовался я.

– Все в мире связано, – неопределенно ответил Ряжский. – Даже события, происходящие на разных полюсах земного шара.

Я и сам подозревал, что Боголюбов связан с организаторами «Телетриумфа», но что такое мои подозрения? Всего лишь домыслы.

– А как к вашей неудаче отнеслись окружающие?

– По-разному. Больше с сочувствием, а кто-то, вполне возможно, не очень печалился по этому поводу.

– Враги?

– У нас врагов нет. По крайней мере – явных.

– Только тайные, – поддакнул Ряжский.

Это можно было расценить как алую иронию. Врагов нет, а убийцу подсылают.

– Ваши друзья-то расстроились? – спросил Ряжский. – Те, кто вместе с вами работает.

– Да.

– А кто из них сильнее переживал?

– Программа – наше общее дело, и для всех случившееся стало большой неприятностью.

– Вы все присутствовали на церемонии?

– Да. Я, Светлана, Илья и Сергей Андреевич.

– Сергей Андреевич – это кто?

– Гончаров.

Мне показалось, что Ряжский удивлен.

– Я не думал, что Гончаров – столь значительная фигура в вашей группе.

– Совсем незначительная.

– Но ведь и его пригласили?

Пришлось подробно рассказать эту историю. Как Гончаров вознамерился попасть на церемонию, хотя не имел ни малейшего шанса, как я лез из кожи, чтобы только выбить приглашение для него.

– А в чем смысл? – заинтересовался Ряжский. – Зачем вам Гончаров на церемонии?

Это трудно было объяснить, но я постарался, хотя и видел по глазам Ряжского, что он от таких материй далек. Он был прагматиком и воспринимал только то, что можно объяснить логично, без привнесения эмоций. В конце концов он признался:

– Вот здесь мне все равно непонятно. Сначала вы говорите, что Гончаров – никто, просто к вам приблудился, потом он вдруг оказывается на церемонии, где собрался весь телевизионный бомонд и куда попасть очень непросто – вот я, например, не смог бы, даже если бы очень захотел.

Он явно был готов развивать эту тему до бесконечности, но вдруг вспомнил о чем-то, взглянув на часы.

– Мы еще с вами встретимся, – пообещал Ряжский. – А сейчас у меня дела, извините.

Мы распрощались. На улице стояла сырость после недавнего дождя. Лопались на лужах пузыри. Промчалась машина, поднимая тучи грязных брызг. Я бездумно проводил ее взглядом и вдруг увидел Боголюбова. Он стоял на тротуаре, и его руки были скованы наручниками. Его удерживал за локоть милиционер, а второй служивый тем временем закрывал дверь «воронка». Боголюбова привезли на допрос. Вот почему Ряжский выпроводил меня столь стремительно.

Наши взгляды встретились. Боголюбов не дрогнул и не смешался, смотрел прямо. И опять мне стало холодно, как когда-то в боголюбовском офисе, когда он пожал мне руку на прощание. Милиционер уже захлопнул дверцу и взял Боголюбова под руку с другой стороны. Так они и шли к дверям прокуратуры – втроем. Посредине Боголюбов, и по бокам – конвоиры. Им оставалось до дверей прокуратуры метров пять, не больше, как вдруг в стороне, где-то за моей спиной, раздался отчетливый и громкий хлопок. Я даже не успел среагировать, потому что Боголюбов вздрогнул и обмяк в руках своих конвоиров, и, если бы не они, он, конечно же, упал бы. Я растерянно оглянулся, но улица была совершенно пустынна, ни единого человека, а когда я вновь переключился на Боголюбова, он уже лежал на мокром асфальте, и кровь из раны смешивалась с дождевой водой. Пуля попала ему в голову сзади и вышла, разворотив челюсть.

34

Я хотел уехать, но Ряжский не позволил. Он запер меня в своем кабинете, а сам долго отсутствовал, занимаясь убитым Боголюбовым. Прямо под окнами прокуратуры все случилось, следственной бригаде даже не пришлось выезжать на место происшествия.

Мне было плохо – холодно и неуютно. Потом я понял, что это нервы. Бесцеремонно обыскал стол Ряжского, будто мстя ему за свое неправомерное заточение, нашел растворимый кофе и сахар, с помощью кипятильника вскипятил воду, взятую из графина. Кофе меня взбодрил. По-прежнему за окном было сумрачно и мерзко, но теперь я не чувствовал себя одиноким и покинутым, как двадцать минут назад.

Ряжский возвратился во второй половине дня. Он был сильно не в духе, и я его понимал. С ним пришли еще три человека, которых я видел впервые. Ряжский увидел банку кофе на столе, молча взял ее и швырнул в ящик стола. Показывал, что он сильно не в духе и кофе мне больше не видать.

– Вы видели, как все произошло? – спросил Ряжский у меня.

Его товарищи расположились в кабинете кто где: один на стуле у стены, один на подоконнике, еще один оказался у меня за спиной.

– Да.

Я ему рассказывал об этом в самые первые минуты, когда все произошло и из прокуратуры высыпали люди, среди которых был и Ряжский.

– Сколько было убийц? Как они выглядели?

– Я их не видел.

А Ряжский, слушая меня, одновременно порывистыми движениями рисовал на листе бумаги схему.

– Вот, – сказал он. – Это прокуратура, вот вход, – ткнул пальцем в рисунок. – Вот дорога. Где вы стояли?

Я примерился и показал.

– А Боголюбов, следовательно, был вот здесь?

– Да.

– И вы не видели убийц?

– Улица была совершенно пустынна.

– Вы, два милиционера, Боголюбов – и больше никого?

– Кажется, в «воронке» еще сидел шофер.

– Сидел, – подтвердил Ряжский. – Так кто же стрелял?

– Я не знаю.

– Кто стрелял? – мрачно повторил Ряжский.

– Вы думаете – это был я?

Я нехорошо усмехнулся.

– Просто странно, что вы не видели, – пояснил один из товарищей Ряжского.

– Спросите у милиционеров, – огрызнулся я. – Они-то видели?

– Они видели, – подтвердил мой собеседник.

– Видели? – изумился я.

Мне показалось, что он меня провоцирует. Там, на месте убийства, в первые минуты царила совершеннейшая растерянность. И я отчетливо слышал, как конвоиры на расспросы выбежавших прокурорских работников отвечали нечто невразумительное.

– Я, по-вашему, пытаюсь что-то скрыть?

– Мы хотим это понять.

– У вас какой-то обвинительный уклон, как мне кажется.

– Именно кажется, – сообщил Ряжский.

Он, наверное, плохо видел меня, потому что потянулся к настольной лампе и включил ее, но когда сноп света ударил мне в глаза, я понял, в чем дело, – видел такое в фильмах.

– Это допрос? – уточнил я.

– В прокуратуре редко беседуют просто так, по душам, – сказал Ряжский. – Кстати, я хочу предупредить вас об ответственности за дачу ложных показаний.

Это были два разных человека – Ряжский сейчас и Ряжский утром, когда я только к нему пришел. Он стал жестким – хорошее слово, которое все объясняло.

– Я хочу вернуться к нашему утреннему разговору. О вас, о вашей компании, о ваших друзьях. Вы говорили, что все трое участвуют в прибылях.

– Да.

– Поровну?

– Да.

И это я ему уже говорил.

– А кто принимает окончательное решение по всем вопросам?

– Сообща.

– Сообща – это в колхозе, – усмехнулся зло Ряжский. – А в любой фирме всегда есть глава.

– У кого право подписи? – подключился один из присутствующих.

– У меня, – ответил я.

– Значит, вы и есть глава?

– Формально.

– А реально? Демин, да? А вы просто подставной?

Мне не понравилось, что они готовы записать Демина едва ли не в мафиози, и поэтому сказал:

– Никакой я не подставной.

– Значит, вы все-таки главный?

– Значит, я.

Я только сейчас обнаружил, какой железной хваткой обладают эти люди. Они строили разговор так, что без особого труда получали нужные им ответы – даже в тех случаях, когда я пытался этому воспротивиться.

– И по поводу Гончарова, следовательно, тоже вы принимали решение?

– Решение – о чем?

– О том, чтобы его принять в ваш коллектив.

– Такое мы решаем сообща.

Я думал, что Ряжский снова напомнит мне о колхозе, но вместо этого он сказал:

– Неувязочка. Вы вот мне говорили, что Демин как раз был против.

Говорил, правда. Черт, как он, оказывается, все цепко удерживает в памяти, и то, что в прежних наших с ним разговорах прозвучало лишь как нечто незначащее, о чем я уже и забыл, для Ряжского, оказывается, имело очень немаловажное значение, и все он держал в глубинах своей памяти очень аккуратно – словечко к словечку, факт к факту. Знал, что все ему еще непременно понадобится.

– Да, Демин был против.

– А почему?

– Ну, не знаю. Несимпатичен ему был Гончаров, так следует понимать.

– Причина должна быть. Антипатия всегда начинается с чего-то.

– Он нам съемку сорвал.

– Кто?

– Гончаров.

Про это я ему уже рассказывал – в тот самый вечер, когда был убит Гончаров. Но Ряжский сделал вид, что ему все равно интересно. Я понял – хочет, чтобы и его товарищи послушали. И я все рассказал заново.

– До съемки вы знали Гончарова?

– Нет.

– А его супругу? Как ее, кстати, зовут?

– Нина Тихоновна.

– Нину Тихоновну знали?

– Нет.

– А как же Гончаров попал в вашу программу?

– По письму, которое написала его жена.

– Оно у вас?

– В архиве.

– А где архив?

– В нашем офисе.

– Хорошо, – сказал Ряжский, и я понял, что к истории с письмом он еще непременно вернется. – Значит, Демин был против. А ваша компаньонша, Светлана?

– Она была не против.

– Но энтузиазма не проявляла, – уточнил Ряжский.

– В общем, да.

– Значит, все-таки именно вы взяли Гончарова в команду?

Можно было и не отвечать. Я вновь обнаружил, что они незаметно подвели меня к ответу, который только один и был возможен. Они не пытались грубо надавить на меня, показать, что могут повернуть дело хоть так, хоть эдак, они упорно шли к одной известной им цели, и их поступь была тверда и основательна. У меня в груди появился нехороший холодок, когда я это обнаружил.

– Зачем вам был нужен Гончаров?

Ну почему они раз за разом возвращаются к этой теме? Я бы мог подумать, что они зациклились на этом вопросе, потому что пребывают в тупике, топчутся на месте, не зная, в какую сторону сделать следующий шаг, – если бы не опыт моего с ними разговора в последние тридцать минут. Я уже знал, что ни о чем они не спрашивают просто так, из заурядного любопытства.

– Он проявлял завидную настойчивость, – ответил я.

– А вы, значит, были против?

Конечно, я не был против. Только что сам сказал им об этом.

– Мне было неудобно перед ним. Чисто по-человечески. Хотя и косвенно, но мы были виноваты в том, что он потерял работу.

– Как он потерял работу?

Я рассказал им про фальшивое удостоверение и про людей из ФСБ, которые проявили непонятное мне рвение в расследовании инцидента.

– Кто конкретно из ФСБ этим занимался?

– Я не знаю фамилий.

– А кто знает?

– Возможно, Касаткин.

– Касаткин – руководитель телеканала?

– Да.

Ряжский сделал пометку на листке бумаги. Проверит, понял я.

– Мне мешает ваша лампа, – сообщил я.

Ряжский сделал вид, что не услышал.

– Разве Гончаров был актером? – спросил он.

– Нет.

– Почему же вы решили привлечь его к съемкам?

– У него был дар импровизатора.

– Импро… Кого?

Все он прекрасно понял, этот Ряжский, и слово «импровизатор» он тоже знает, просто показывает, что не очень-то верит моему объяснению.

– У него действительно талант, – сказал я. – Он без подготовки, с ходу, в нашем буфете разыграл одного парня так, что того едва кондрашка не хватила.

– Это когда было?

– Когда Гончарова уволили с работы. Он пришел к нам, попросился в команду, а Демин был против, вот Гончаров и вызвался продемонстрировать свои способности.

– Кто при этом присутствовал?

Я перечислил. Ряжский записал. Тоже будет проверять, наверное. Или он демонстративно показывает, что нисколько мне не верит?

– Как часто вы бывали у Гончаровых?

– Раза два или три.

– Конкретнее.

Пришлось вспоминать – когда приходил, с кем, о чем говорили. Ряжский сейчас не делал пометок, а смотрел мне прямо в глаза. Детектор лжи, да и только.

– А накануне его гибели?

Я посмотрел на Ряжского непонимающе.

– Были у него? – уточнил Ряжский.

– Нет.

– А за день до того? За два дня?

– Нет.

– Значит, в офисе встречались?

– Да.

– О чем говорили?

– Вы меня неправильно поняли. Не в том смысле встречались, что обсуждали какие-то конкретные вопросы, мы просто работали. Понимаете? Наша работа – это много суеты, каких-то мелких дел, поездок туда-сюда. Этим мы и занимались.

– Вместе с Гончаровым?

– Да. Вы напрасно его выделяете. Он был одним из многих, только и всего.

– Он и Боголюбов были знакомы?

– Нет, естественно.

– Почему – естественно?

– Потому что у них разные орбиты, и пересечься они не могут. Один руководит крупнейшей телекомпанией страны, другой – всего лишь грузчик, да и то уволенный.

– Неужели нигде не могли пересечься? – как бы даже удивился Ряжский.

– Совершенно.

– А вы говорили, что Гончаров был на «Телетриумфе».

– Был.

– И Боголюбов был, насколько мне известно. А говорите – орбиты не пересекаются.

Он действительно не давил на меня. Давал возможность говорить, а сам слушал, но так внимательно, что улавливал малейшие несоответствия. Эти шероховатости, каждая по отдельности ничего из себя не представляющие, копились и постепенно переставали казаться мелкими. Все было всерьез. Сказал же мне Ряжский: в этих стенах пустых разговоров не ведут.

– Я не считаю присутствие в одном зале поводом для знакомства, – сказал я. – Ну, были – и что? Там еще была тысяча человек. И при чем тут Гончаров?

– Вы говорили, что ездили на встречу с Боголюбовым, – напомнил Ряжский, сделав вид, что не замечает моего раздражения.

– Да.

– Вы ездили в офис «Стар ТВ»?

– Да.

– Вместе с Гончаровым?

Дался им этот Гончаров?

– Он, помнится, еще даже не работал у нас, – сказал я.

– Но вы его уже знали?

– Это было после той памятной съемки, которую он нам сорвал.

– Значит, все-таки знали?

И опять мне пришлось дать ответ, которого, судя по всему, они от меня и добивались.

– Знал.

– Где вы с ним встречались?

– Когда?

– Перед поездкой к Боголюбову.

– Да почему вы все время пытаетесь свести их вместе – Гончарова и Боголюбова? – не выдержал я.

– Мне повторить вопрос?

– Извольте! – огрызнулся я.

– Где и когда вы встречались с Гончаровым накануне вашей поездки к Боголюбову? – как ни в чем не бывало сказал Ряжский.

– Нигде! Никогда!

– Значит, до поездки к Боголюбову вы виделись с Гончаровым только один раз – в тот день, когда он сорвал вам съемку?

– Да.

– У меня есть сведения, что это не так.

Наконец он хоть где-то прокололся!

– У вас неверные сведения.

– У меня сведения, подтвержденные свидетелями. На следующий день после сорванной съемки вы встретились с Гончаровым, посадили его в свою машину…

– Чушь!

– Он поджидал вас на выезде с автостоянки.

Я хотел ответить и на это, но захлебнулся воздухом. Ряжский смотрел на меня так, будто хотел сказать: вот видишь, меня обмануть нельзя, так что напрасно ты, паря, подпрыгивал. И ведь он был абсолютно, стопроцентно прав! Я выезжал с автостоянки и вдруг увидел Гончарова – мы как раз с ног сбились, его разыскивая, бедная Нина Тихоновна чуть с ума не сошла, а он, оказывается, где-то пропьянствовал ночь и в конце концов пришел к нам в надежде, что мы его прикроем.

– Да, я вспомнил.

Но кто же Ряжскому сказал? Демин? Вполне возможно. Сказал и тут же забыл, не придав никакого значения, а Ряжский все запоминал, и вот это его качество снова мне аукнулось. Кто еще мог? Охранник со стоянки. Запросто. Неспроста Ряжский сказал – сведения, подтвержденные свидетелями. Во множественном числе. Значит, еще кто-то видел.

– Чья была инициатива?

– Не понял, – сказал я.

– Это Гончаров предложил вам встретиться?

– Он меня просто ждал.

– Без предварительной договоренности?

– Да.

– А разве так бывает? Ну представьте – вы едете по улицам, а вас на каждом перекрестке ждет кто-нибудь из знакомых.

– Зачем же утрировать? Гончаров действительно меня дожидался по собственной инициативе, чтобы попросить о помощи.

– В чем заключалась просьба?

– Он не ночевал дома и хотел, чтобы мы его прикрыли.

– Жены боялся, что ли? – не поверил Ряжский.

– Похоже, что да.

– А вы, значит, выступали в роли друга семьи?

– Вроде того.

– Значит, ваше слово там что-то значило? И вы с Гончаровым были в более приятельских отношениях, чем представлялось? – Он все выстраивал какую-то схему, этот Ряжский. И попробуй его пойми. – Ну и как? Вы ему помогли?

– Да.

– Жена Гончарова не сердилась?

– Она была так обрадована тому, что он наконец объявился…

– А о чем вы еще говорили с Гончаровым? – спросил один из товарищей Ряжского.

– Ни о чем.

– Неужели?

Показывал, что не верит мне.

– Да.

– Неужели все так заурядно?

– Да.

– А зачем же в таком случае ваш товарищ ехал за вами?

– Демин? Опасался, наверное.

– Чего опасался?

Они хотели из Гончарова сделать какого-то вурдалака? Или из меня сделать вурдалака? Или еще из кого-то? Я окончательно запутался…

– С этим Гончаровым тогда не все было понятно, – сказал я. – Он сорвал нам съемку и исчез, бесследно. А тут еще это непонятное удостоверение, которым он размахивал перед носом нашего артиста. Поэтому Демин к нему и отнесся с настороженностью.

– Значит, в тот раз у вас с Гончаровым разговора о Боголюбове не было?

– Нет!

– И к Боголюбову вы вскоре пошли по собственной инициативе?

– Да!

– А Гончаров Боголюбова не знал вовсе?

– Не знал!

– И даже не упоминал о нем?

– Не упоминал!

– Вы уверены?

– Абсолютно!

– И на церемонии «Телетриумфа» вы с Гончаровым эту тему не обсуждали?

– Совершенно верно!

– И после – тоже?

– Ну конечно!

– А вот у меня есть сведения, – начал Ряжский, и у меня отчего-то сжалось сердце, – что Гончаров настаивал на том, чтобы договориться с Боголюбовым, не ссориться с ним. Это на следующий день было.

Было! Я вспомнил! Гончаров сказал, что не спал ночь, обдумывая случившееся на «Телетриумфе», и решил – он так решил! – что мы должны пойти на попятный. Я уж и забыл об этом, а мне вот напомнили. Я-то знал всю никчемность всех этих разрозненных фактов, не придавал им значения, а у Ряжского, похоже, на этих мелочах была выстроена вся причинно-следственная цепочка, я вдруг эту цепочку увидел очень явственно и обнаружил, что все мелочи четко ложатся одна к другой и с их помощью все можно объяснить, не так объяснить, как представлялось мне, а так, как виделось Ряжскому, и что самое главное – его схема, так же как и моя, практически не имела изъянов и, следовательно, обрела право на существование.

– Вы делаете неправильные выводы, – пробормотал я. – Это какая-то ошибка. Да, Гончаров говорил об этом, но у него такая привычка была – влезать в вопросы, которые его совершенно не касались.

Эта чертова лампа совсем меня измучила. Свет был нестерпимо ярок, и от него болели глаза.

– Я хочу отдохнуть. Давайте перенесем этот разговор на завтра.

– Вы не можете отсюда уйти.

Как обухом по голове.

– Я арестован? – опешил я.

– Пока только задержаны.

Что в лоб, что по лбу.

– Я отказываюсь отвечать на ваши вопросы.

– Ваше право, но хочу предупредить, что так вы себе только навредите.

Себе я уже ничем навредить не могу. Они провозились со мной еще минут двадцать, но я уперся. Тогда тот, что сидел за моей спиной, вдруг вынырнул передо мной со стопкой листков и сказал:

– Подпишите.

Он, оказывается, все это время вел протокол допроса. Я его внимательно прочитал – страницу за страницей. Там все было так, как я говорил, никакой отсебятины, но теперь мои слова, перенесенные на бумагу, казались зловещими, как будто я сам себя опутал паутиной и заметил это слишком поздно.

– Там что-то не так? – озаботился Ряжский.

– Нет, все верно.

Я поставил свою подпись. Протокол поместили в папку. Я ожидал, что теперь-то они от меня отстанут. Но не тут-то было.

– Итак, вы обсудили этот вопрос с Гончаровым, – сказал Ряжский. – Я имею в виду историю с «Телетриумфом». И что дальше?

Ничего для меня не закончилось, оказывается. Они сделали вид, что готовы дать мне передышку, поймали на крючок, и, когда я расслабился и подписал протокол, они вернулись к прежнему. Они были чертовски жестки. Не жестоки, а именно жестки. Со мной, кажется, никто прежде так не обходился.

35

Меня спас Касаткин. Он примчался за мной поздней ночью, когда я уже почти слетел с катушек от многочасового беспрерывного допроса, от дотошной въедливости Ряжского и от его возвратов к одним и тем же вопросам, которые задавались безвариантно, слово в слово, и я так же, слово в слово, неизменно на них отвечал.

Сначала что-то произошло, я не понял, что именно. Раздался телефонный звонок. Ряжский снял трубку и держал ее возле уха очень недолго, а сказал так и вовсе только одну фразу, в самом начале: «Да, это я». Потом он ушел, и его долго не было. Допрос продолжался, но его стремительный бег вдруг замедлился, словно именно Ряжский был мотором всего. Он вернулся, но как будто растерянный, и его было не узнать. Он задавал вопросы, но теперь это выглядело не как тщательно расписываемая шахматная партия, а как какая-то формальность, которая и самому Ряжскому была в тягость. Потом ему снова позвонили, и он снова ушел, прихватив папку с уголовным делом, а вернулся через некоторое время уже без папки. Новые вопросы, и опять все выглядело как скучная пьеса. Вот тут-то я и понял, что что-то там у них не заладилось.

А вскоре приехал Касаткин. Его я увидел, когда меня привели в другой кабинет. Стояла глубокая ночь, здание прокуратуры казалось безжизненным, и свет в коридорах был пригашен, и это была жуткая картина, поверьте: совершенно пустынные коридоры, полумрак, гулкое эхо наших шагов. Впереди шел Ряжский, за ним я, а уж за моей спиной – эти трое, что участвовали в допросе. Ряжский открыл одну из дверей, а за ней оказался просторный кабинет, залитый ярким светом, у меня и так глаза болели от проклятой лампы, и я даже зажмурился в первый момент, а когда все же их открыл, увидел Касаткина и еще какого-то человека, наверное, хозяина этого большого кабинета.

Касаткин подошел ко мне и долго всматривался. Выглядел я, наверное, неважно, потому что Касаткин нахмурился.

– Едем, – сказал Касаткин и подтолкнул меня к двери.

Его машина стояла у подъезда прокуратуры, а рядом прохаживались трое здоровяков. Я посмотрел на Касаткина.

– Это наши, – сказал он. – Прошу!

И сам распахнул передо мной дверцу своего авто. Я сел на заднее сиденье. Касаткин устроился подле меня, а здоровяки забрались в припаркованный неподалеку джип. Значит, у Касаткина появилась охрана. Прежде он обходился без нее.

– Боголюбова убили, – сказал я.

– Знаю.

Касаткин потянулся к водителю:

– Едем! Ты где живешь? – Это уже ко мне.

Я назвал адрес.

– Едем к нему! – сказал Касаткин.

Откинулся на мягкую подушку сиденья.

– Про Боголюбова знаю, – со вздохом сказал он. – Мне еще днем сообщили. Но я же не знал, что ты тоже был поблизости! Это твои ребята тревогу забили. Мне позвонила Светлана: так, мол, и так, Женя пропал, а его сегодня вызывали на допрос. Я начал наводить справки, так мне же сначала не сказали ничего!

Он даже всплеснул руками, показывая, насколько потрясен этим обстоятельством.

– Я звоню, а мне говорят: нет у нас такого.

– Они почему-то всерьез за меня взялись. Сначала все было мирно, мы уже распрощались со следователем, я вышел из прокуратуры, и тут вдруг прямо на моих глазах убивают Боголюбова. И с этой минуты все для меня изменилось. Четверо допрашивающих, лампа в лицо – как это они еще по почкам не догадались меня обработать?!

– Боялись последствий, – невесело усмехнулся Касаткин. – Потому действовали жестко, но без жестокости. А принялись за тебя они потому, что связали тебя и убийство Боголюбова.

– Но это же чушь!

– Совсем не чушь. К тебе подсылали убийц, убили одного из членов твоей съемочной группы, и главный подозреваемый – Боголюбов. Проходит немного времени – и его убивают. Месть? Вполне возможно.

– Кто убивал-то?! – взвился я. – Демин? Света? Или вместе?

И опять Касаткин невесело усмехнулся.

– Я ведь сейчас как бы не от своего имени говорю, – пояснил он. – Я воспроизвожу версию следствия. А ты тут ни при чем, конечно. Это все боголюбовские дела, запутался он, похоже, – слишком много у него появилось врагов. Его «Стар ТВ» – просто какой-то гнойник, там лечить и лечить теперь.

Некоторое время мы ехали молча. Каждый думал о своем.

– Завтра я распоряжусь, чтобы подняли все документы по «Стар ТВ», – сказал Касаткин. – Договора, которые мы с ними заключили, сетку вещания эту, будь она неладна. Попробуем разобраться, как выпутаться из неприятной истории. Пора с этими ребятами расходиться навсегда, какой-то от них душок идет нехороший.

Неспроста он обзавелся охраной. Решился воевать и хочет обезопасить себя. Да, «Стар ТВ» – это не профсоюз работников легкой промышленности. Там ребята жесткие, и повоевать с ними придется.

– Не боитесь? – спросил я.

– А чего бояться? – пожал плечами Касаткин. – Это жизнь. Голову в песок прятать нельзя. Соберем под свои знамена ребят, которые ничем себя не запятнали, и сделаем так, как сами решим. Ты-то как – готов?

– Можете рассчитывать на меня.

– Спасибо, – сказал Касаткин. – Я другого ответа и не ждал. Устроим большую уборку в нашем доме. Я, кстати, разбирался с новой эфирной сеткой. Там же черт знает что! Твою программу вовсе за полночь задвинули, все приличное время отдали «Стар ТВ». И куда только Огольцов смотрел?

– Это не он, там Совет принимал решение.

– Женя! – с чувством сказал Касаткин. – Какой, к черту, Совет? Если Совет всем верховодит, то зачем такому Совету председатель?

Председатель был как раз Огольцов.

– Он все пустил на самотек, и надо еще разобраться, все ли там было чисто!

Теперь я точно знал, что Касаткин будет воевать. Только сейчас обнаружилось, что он, оказывается, не питал добрых чувств к Огольцову, но до поры помалкивал, а вот предоставилась такая возможность, и Касаткин решил ударить, под шумок разобравшись со всеми – и с несимпатичным ему Огольцовым, и со «Стар ТВ», которая, наверное, уже у Касаткина в печенках сидела.

– Мы еще разберемся, действительно ли этот шут гороховый всего лишь шут или он в чью-то дуду дудел! – сказал Касаткин, и было понятно, что речь идет об Огольцове.

– Надо разбираться, – примирительно произнес я. – Не рубить вот так, с плеча.

– Это ты об Огольцове печалишься? Напрасно, Женя. Я вот узнал, что он очень активно лоббировал интересы Боголюбова. Сведения точные! Наш Гена всем, кто делал мало-мальски приличные программы, будто случайно, но очень настойчиво рекомендовал перейти под опеку боголюбовской компании. И люди внимали призывам, потому что Огольцов, как ни крути, генеральный продюсер телеканала, и если он что-то советует, то ведь неспроста – так люди кумекали.

И мне он давал советы. Когда встал вопрос о поддержке, первая компания, о которой упомянул Гена, как раз и была «Стар ТВ».

– Вот черт! – пробормотал я.

– Что, и ты через это прошел? – без удивления осведомился Касаткин.

Он знал больше моего, и для него не было неожиданностей.

– Разберемся, – сказал Касаткин. – И всем предъявим счет.

Я примерно представлял, как все происходило. Касаткин, руководя каналом, в один момент почувствовал, как почва уходит у него из-под ног. Огольцов, бывший у него в подчинении, начал играть в свою игру, а тут еще объявился монстр под названием «Стар ТВ», с которым тоже было неизвестно, как быть, и Касаткин отступал и отступал, ожидая того часа, когда можно будет перейти в наступление. Гибель Боголюбова – вот что развязало ему руки. Гибель Боголюбова… Гибель… Гибель…

Я не удержался и взглянул на Касаткина. Он смотрел прямо перед собой, на ночную дорогу, и по его лицу ничего нельзя было прочесть.

Гибель Боголюбова. Я сегодня целый день терзался мыслями о том, как же могло случиться так, что Боголюбова убили. Я не знал, кому была нужна его смерть. Его содержали в СИЗО и почти наверняка осудили бы – убивать его ни к чему, потому что он и так вышел из игры. Вот только если есть некие люди, которые знают много больше нашего, у которых есть веские, очень веские причины… Я вдруг обнаружил, что у Касаткина есть причина. Он терял канал. Касаткин не был всего лишь служащим, как кому-то могло показаться. Телевизионный канал – это тот же бизнес. Хорошо раскрученное дело. А со своим бизнесом никто добровольно не расстанется. Конечно, я не думал, что именно Касаткин заказал убийство. Нет, были другие люди, кто-то из тех, кто стоит за его спиной. Касаткин – член той команды, которой гибель неудержимого Боголюбова была очень и очень нужна. Потому что смерть Боголюбова – это сигнал к атаке на «Стар ТВ».

Я не был уверен, что все обстоит именно так. И не хотелось так думать.

– А знаешь, как мы тебя вытаскивали? – вдруг сказал Касаткин с задумчивой улыбкой. – Прокурорские ведь так и не признались, что ты у них. Наверное, надеялись тебя дожать в конце концов. Но я через своих людей узнаю – ты все-таки у них, где-то в прокуратуре. И тогда мы в выпуске новостей выстреливаем сенсацию: так, мол, и так, наш популярный телеведущий задержан сотрудниками прокуратуры, которые всячески скрывают местонахождение господина Колодина, и пусть бы оно так и было, если бы не опасность произвола, чего исключить нельзя. Только этот сюжет прошел, я звоню кое-кому из правительства, бьюсь в истерике – помогите, мол, нашу звезду в застенках мордуют, вот и по телевизору только что передали. Там, по верхам, сразу же пошел шорох, и через двадцать минут мне звонят: нашелся ваш Колодин, ничего с ним страшного не произошло. А шорох все же идет, уже и Генпрокуратура забеспокоилась. Они там, наверное, коротенькое совещание провели, выяснили между собой, что на тебя собак повесить в этот раз не получится, да и решили с тобой расстаться, чтоб сбить волну.

Он засмеялся, довольный, и выглядел таким счастливым и непосредственным, что я устыдился собственных недавних мыслей.

– Спасибо, – сказал я. – Я, честно говоря, уже и не надеялся вырваться оттуда.

Меня довезли до самого дома. Я попрощался и вышел из машины. Из сумрака ближайшего дерева тотчас выплыла тень и до малейших интонаций знакомым голосом сказала:

– Ну наконец-то!

И жаркий счастливый поцелуй.

Это была заждавшаяся меня Светлана.

36

Я смертельно устал и хотел спать, но мы со Светланой просидели на кухне до утра, обсуждая события прошедшего дня.

Светлана услышала о гибели Боголюбова в дневном выпуске новостей. Поскольку это касалось нас непосредственно, она стала разыскивать меня, а я будто пропал. К вечеру мое отсутствие уже казалось ей устрашающим, и она обратилась к Касаткину. Так завертелось колесо.

– Тревога оказалась не напрасной, – с невеселой улыбкой признал я. – И помощь пришла ко мне вовремя. Потому что следующим методом воздействия на меня стали бы раскаленные прутья или другие предметы из арсеналов инквизиции.

– Тебя били? – вскинулась Светлана.

– Нет. Но у них, оказывается, есть куча других способов ломать людей.

– Чего они добивались?

– Признания. Я показался им наиболее подходящим кандидатом в убийцы. А в сообщники мне определили Гончарова.

Светлана недоверчиво посмотрела на меня.

– Тебя ведь тоже вызывали на допросы, – вспомнил я. – О Гончарове речь шла?

– Ну конечно.

Еще бы о Гончарове не говорили – он погиб, и именно его смерть была предметом интереса.

– О чем именно тебя спрашивал Ряжский?

– Откуда взялся Гончаров, кто он такой, какую роль играл в нашей команде.

Все совпадало, дальше можно было и не спрашивать. Вопросы один в один.

– У Ряжского какие-то свои виды на погибшего, – сказал я. – Это трудно объяснить, но это так. Он не верит в то, что Гончаров лишь случайно прилепился к нам.

– Кем же ему видится Гончаров?

– Не знаю. Ход мыслей у Ряжского, похоже, такой: Гончарова убили, причем сделано все профессионально, а работа профессионалов стоит немалых денег. Значит, если на это не пожалели денег, то и Гончаров человек непростой. Пусть он не мафиози, пусть действительно был еще недавно грузчиком, но теперь член команды и именно как член команды и был убит. Ряжский размышляет дальше. Раз есть команда, должен быть и лидер. В лидеры он определил меня. Правда, за бандитов он нас до поры не держал, считая, что мы поплатились за собственное упрямство, но едва был застрелен Боголюбов, как все мгновенно изменилось. Мы теперь не просто жертвы, а активные участники бандитских разборок. И разговор с нами должен быть соответствующий. Вот Ряжский в меня и вцепился.

– У него были основания, – признала Светлана, поразмыслив. – Потому что убийство Боголюбова как-нибудь иначе объяснить трудно. Наша месть – наиболее подходящий вариант.

– Там идет какая-то большая игра. Касаткин высказал предположение, что Боголюбов запутался в отношениях с конкурентами.

С рассветом мы отправились в свой офис. Демин уже был там. Он требовательно и внимательно осмотрел меня, словно Тарас Бульба собственного сына.

– В порядке? – спросил кратко.

– Как видишь.

– Тут звонят постоянно.

– Кто?

– Журналисты. Хотят лицезреть истерзанного в застенках короля эфира.

– Не дождутся, – буркнул я.

– Ты бы показался им все-таки.

– Непременно. Но не сейчас.

Сейчас меня интересовал Гена Огольцов. Он был на месте, но выставил заслон в виде секретарши, чего никогда прежде за ним не наблюдалось. Похоже было, что происходит нечто неординарное. Сопротивление секретарши я преодолел, но дверь огольцовского кабинета оказалась запертой изнутри. Я стал ломиться в нее и громко кричать, чтобы позвали кого-нибудь из технического персонала – надо взломать дверь, потому что с Геной, наверное, что-то случилось. Только тогда он сдался и открыл.

– Уф-ф! – с почти искренним облегчением выдохнул я. – А я-то думал – не случилось ли чего.

Передо мной стоял не Гена, а его жалкое подобие. Тень, а не человек. За моей спиной маячила секретарша и жутко переживала оттого, что не выполнила задание и пропустила нахала, каковым она считала меня, но Гена на нее не сердился, он вообще ни на что сейчас не реагировал, как мне показалось.

– А, это ты, – бесцветным голосом произнес Огольцов. – Проходи.

Он сел за стол, но я уже успел заметить на диване у стены скомканную куртку, которая служила подушкой, и я представил себе, как еще минуту назад, отгородившись от всех, несчастный Гена лежал на этом диване, бездумно разглядывая потолок.

– Я вот зачем пришел. Наш разговор про мои новые программы ты помнишь?

– Ну конечно, – вяло подтвердил Гена.

– Ты еще посоветовал мне к кому-нибудь обратиться.

– Да.

– И выбрал мне в компаньоны «Стар ТВ».

До сей поры он был совершенно безучастным. Да таким, впрочем, и остался. Но метнул затравленный взгляд, и из глаз будто что-то брызнуло. Страх.

– И ты туда же? – обреченно произнес Гена. – Ну почему вы все так старательно пытаетесь связать меня с Боголюбовым?

Он почти страдал, я видел.

– У тебя был разговор с Касаткиным? – догадался я.

– Да! – почти выкрикнул он.

Именно после этого разговора Гена и выглядел столь неважно. Понял, что решено крайним сделать его.

– Не знаю, виноват ли ты в происшедшем, – сказал я. – Но то, как нас придавили… И это происходило при твоем попустительстве…

– Я тебя умоляю! – воскликнул Огольцов. – Да, я видел, что за тебя взялись всерьез, но если ты думаешь, что это я все организовал, ты очень и очень ошибаешься!

На главаря преступного синдиката он и вправду мало походил. Скорее всего его роль была гораздо примитивнее. От него лишь требовалось закрыть глаза, когда меня начнут топтать, и ни во что не вмешиваться. Но все же я хотел кое-что прояснить для себя.

– Скажи, у тебя была договоренность с Боголюбовым?

Я задал вопрос, а ответа не было. Гена молчал, и по его взгляду было невозможно ничего понять. Я ждал.

– Ни о чем никогда я с Боголюбовым не договаривался.

Он сказал это тихо, но веско. Может быть, он действительно являлся всего лишь винтиком, и сейчас он жертва в игре, которую ведут совсем другие люди, гораздо более могущественные, чем Огольцов?

– Топить я тебя не буду, – пообещал я. – Но и помогать тоже.

Гена в ответ лишь молча пожал плечами, показывая, что ни на чью поддержку и не рассчитывал. Он уже понял, что остался один и помощи ждать неоткуда.

37

Все изменилось со смертью Боголюбова. Империя, казавшаяся всесильной и вечной, стала рассыпаться на глазах, и оказалось, что только железная воля Боголюбова ее и скрепляла. Люди, которых он насильно привлек под свои знамена, вдруг стали проявлять недовольство, о чем и сообщали в многочисленных интервью, раздаваемых направо и налево. Нельзя было ничего изменить в одночасье, потому что Боголюбов предусмотрительно связал своих несчастных «компаньонов» такими пунктами в контрактах, что и речи быть не могло о возможности расстаться со «Стар ТВ» быстро и безболезненно, но уже прошел слух, что готовятся иски к «Стар ТВ», и было понятно, что это лишь первый звоночек. Те, кто был насильно вовлечен в структуру «Стар ТВ», рвались из-под опеки, и становилось ясно, что развал монстра – всего лишь вопрос времени.

То, что это будет именно так, подсказывало и поведение Касаткина. Он образовал комиссию, которая должна была отыскать нарушения, допущенные при распределении «золотого времени» эфира, и нарушений тотчас же обнаружилось воз и маленькая тележка. Телекомпания «Стар ТВ» еще удерживалась в эфире, но это не могло продолжаться долго.

Касаткин старательно выводил на первые роли меня. Ему так было удобнее. У идущих в наступление всегда должно быть знамя. Знаменем стал я. Я не поддался на шантаж криминальных элементов из «Стар ТВ» и за это даже пострадал, но теперь справедливость торжествует, и я, поскольку смел и честен, непременно доведу дело до конца и наведу порядок, на радость телезрителям. Вот такую схему выстроил Касаткин, и ее очень быстро растиражировали в газетах и на телевидении. Надо отдать Касаткину должное – он очень умело воспользовался случившимся и стремительно развивал наступление, прикрываясь мною, как щитом. Сам Касаткин был не на виду, и свою работу он делал тихо, без суеты и шума. Я не знал всех подробностей, но у меня складывалось впечатление, что он преуспел. Капитан взошел на мостик, и бунт на корабле затих сам собой – так это выглядело со стороны.

В один из дней мне позвонили из «Стар ТВ» и предложили встретиться. Я не ожидал подобного. Это было полной неожиданностью. Я даже не успел ничего ответить, а мой невидимый собеседник учтиво подсказал:

– Если у вас недостаточно много времени для визита к нам, можем встретиться на вашей территории. Или в любом другом месте, которое вы назовете.

– Приезжайте, – предложил я. – Я выпишу вам пропуск.

– Пропуск не нужен, – ответил мой собеседник. – Не утруждайте себя.

Показывал, что вхож везде.

– К нам едут из «Стар ТВ», – объявил я.

Надо было видеть лица Светланы и Ильи в эту минуту.

– Зачем? – первым пришел в себя Илья.

– Неизвестно.

– Ты хоть представляешь, чем это может кончиться?

– Не думаешь же ты, что они начнут выяснять отношения прямо здесь.

Но у Ильи были свои соображения. Он договорился с начальником тех ребят, что охраняют телецентр, и к приезду визитера из «Стар ТВ» под нашими дверями уже стояли два бойца в бронежилетах, в сферических шлемах и с автоматами наперевес. На визитера, мне кажется, это произвело впечатление. Это был молодой, немногим старше меня, парень – высокий, с умным, жестким, волевым лицом. Одет он был с иголочки и выглядел не мальчиком на побегушках, а настоящим боссом. Я его видел в офисе «Стар ТВ». В тот самый день, когда приезжал к Боголюбову в надежде договориться о совместной работе.

– У вас тут сильная охрана, – оценил гость.

Проняло, значит.

– Времена неспокойные, – пояснил я.

– Безопасность в бизнесе – это не только телохранители у двери, но и умение договариваться.

– Интересное наблюдение, – сообщил я.

– Ваше имя мне известно, – сказал гость. – А меня зовут Виталий. Я вице-президент компании «Стар ТВ». Мы сможем поговорить с вами с глазу на глаз?

В комнате, кроме нас с ним, были еще Светлана и Илья.

– Это исключено, – сказал я.

Гость думал недолго.

– Пусть так, – согласился он. – Тем более что речь пойдет о нашем с вами сотрудничестве. Я знаю, что вы приходили к Олегу с деловым предложением. – Олег – это Боголюбов, надо полагать. – О мертвых, конечно, только хорошее или совсем ничего, но надо признать – он иногда здорово ошибался. Шел на конфликт в тех случаях, когда можно было спокойно договориться. – За последнюю минуту слово «договориться» прозвучало уже дважды. Это не случайность и не оговорка, а продуманно посылаемый сигнал. – Олег отрицал компромисс как таковой. Но сейчас его нет, и все можно исправить. Я был противником ссоры с вами. И теперь мне предстоит наводить мосты.

Я до сих пор молчал. Мне важно было понять, с чем он пришел. А вещи он говорил очень интересные. Подозрительно миролюбивые.

– Вы знаете, что сейчас у нас возникли некоторые сложности. Так бывает всегда, когда команда теряет своего лидера. Мы с этим справимся, конечно, тут вопросов нет, но потребуется некоторое время. Я не думаю, что кому-то выгодно развалить нас окончательно, потому что эфир все равно надо чем-то занимать, а если «Стар ТВ» рассыплется, это ударит по всем, и по телеканалу в первую очередь. Это как с распадом государства – центральная власть слабеет, и затем начинается такой хаос, что всем соседям становится жарко, и частная проблема одной страны превращается в головную боль для всех. – Он сделал паузу. – Я отвлекся, впрочем.

Не отвлекся он, конечно. Просто открытым текстом обрисовал невеселую перспективу и дал понять, что развал «Стар ТВ» еще аукнется.

– Компанию мы сохраним. И даже привлечем к сотрудничеству новых телепроизводителей. С этим я к вам и пришел. Я предлагаю вам место в сетке вещания «Стар ТВ» – вашей программе «Вот так история!» и тем программам, которые могут появиться в перспективе.

– На каких условиях?

– Без каких-либо условий.

Демин сидел у гостя за спиной, и я увидел, как поползли у Ильи вверх брови. Я тоже был удивлен.

– Считайте, что это мой шаг к примирению.

Наверное, он все же что-то прочитал на моем лице, потому что счел необходимым пояснить:

– В нашем пакете есть программы не самые сильные. Мы готовы пожертвовать мелочевкой ради того, чтобы ваша программа не выходила после полуночи.

– Мы согласны только на прайм-тайм! – сказал Демин.

– Ну разумеется. Именно это я и имел в виду, – невозмутимо подтвердил гость.

Я вдруг увидел, как все происходило. Вице-президент. Второе лицо в компании. Не босс, а заместитель босса, все время на вторых ролях. Ему не все нравилось из того, что делал Боголюбов, но приходилось помалкивать. Все изменилось в одно мгновение. Мертвый босс – уже не босс. Тот самый миг, когда вторые становятся первыми. Он решил, что пора принимать бразды правления в свои руки, но эйфория длилась очень недолго. Оказалось, что владеть нечем. Империя стремительно развалилась, и невозможно было остановить этот процесс умирания. Единственным выходом ему виделось заключение мира.

– Тут интересная получается вещь, – сказал я. – В прайм-тайм мы выходить готовы. А вот что-либо делать для того, чтобы помочь решить вам ваши же проблемы, – тут увольте.

Об этом я ему сказал с чистой совестью. Они не очень-то вежливо с нами обошлись, и я не собирался церемониться, а по поводу того, что мы могли не попасть в прайм-тайм, я даже не печалился. У меня было такое чувство, что мы заполучим достойное место в эфире и вне зависимости от благорасположения к нам «Стар ТВ». Касаткин пер как танк, и вскоре, как мне виделось, все должно было измениться.

– Со своими проблемами мы разберемся сами, – сказал гость. – Со старыми проблемами. Нам просто новых не надо.

Вполне возможно, что я представлялся ему заводилой всему. Касаткинская схема сработала. Теперь я выступал разрушителем империи под названием «Стар ТВ».

– Просто мне хочется быть честным, – сказал я. – Вы должны понять, что лично от меня ничто не зависит. Я не имею отношения к перекройке эфирной сетки, из-за которой вы можете пострадать. И помогать вам воздействовать на производителей программ, которые бросились от вас врассыпную, я тоже не буду. Я не буду делать вообще ничего, кроме как работать над своей программой. И если вы пришли, чтобы заручиться моей поддержкой в чем бы то ни было, мы с вами напрасно теряем время.

У него был такой взгляд, будто он не очень хорошо меня понимал. Или не верил мне.

– Я не могу предложить больше, чем предлагаю, – сказал он. – И вы это понимаете. Но договориться можно всегда. Это лучше, чем выяснять отношения.

Опять прозвучало это слово – «договориться». Он явно чего-то ждал от меня, какого-то шага. Я чувствовал, но не мог понять.

– Подумайте над моим предложением. Отныне все может пойти по-другому, – добавил гость. – Лишь бы было обоюдное желание.

Он всерьез рассматривал меня как одну из сторон в конфликте. Почему-то решил, что я могу помочь ему сохранить «Стар ТВ».

– Если позволите, я вам перезвоню.

– Да, конечно, – согласился я. – Но, увы, мне нечего сказать, кроме того, что я вам уже сказал.

Я проводил его до дверей. Он не переступал порог и смотрел на меня так, словно призывал последовать за ним. Я читал это в его взгляде.

– Я вас провожу, – предложил я, и мы вышли в коридор.

Обеспокоенный Демин выскочил следом, но здесь были автоматчики, да и вообще картина не выглядела настораживающей или опасной, и он к нам не приблизился, так и остался стоять в дверях, в любую минуту готовый прийти на помощь.

– Мне понятна ваша осторожность, – сказал Виталий, понизив голос. – Но я был в курсе всего.

– В курсе чего? – не понял я.

– Поймите, я уже не вице-президент. Я возглавляю «Стар ТВ». И именно со мной вы можете решить те проблемы, которые никак не решались с Боголюбовым.

– Это я понял, – сообщил я.

Он посмотрел на меня так, как будто я валял ваньку.

– Я присутствовал при том разговоре.

Произнес как откровение и теперь во все глаза смотрел на меня.

– При каком разговоре?

– Когда ваш человек пришел к Боголюбову и угрожал его раздавить, если «Стар ТВ» не пойдет на мировую. Я присутствовал в кабинете, когда это произошло.

– Какой человек? – растерялся я.

– Ваш человек. Которого потом убили. Кажется, его фамилия Гончаров.

Мир дрогнул и завращался вокруг меня. Вселенная пустилась в безумный танец, я даже потерял ориентиры, не за что было зацепиться взглядом.

– Гончаров? – переспросил я. – Он был у вас в офисе?

– Да, – ответил мой собеседник и посмотрел на меня так, будто не верил, что я не знал об этом факте. – Как раз накануне своей гибели.

38

Наш гость уехал столь стремительно, что больше мы ничего не смогли у него узнать. Он принес не просто новость. Он принес оглушительную новость.

– Он блефует! – сказал Илья. – Черт побери, это же провокация! Я как чувствовал!

– Нет, – покачал я головой. – Все слишком похоже на правду.

Я уже почти верил, потому что у меня был опыт вчерашнего дня, но оставалось кое-что проверить. Я позвонил Ряжскому. Едва услышав его голос, понял, что он зол и насторожен, но на наши с ним отношения мне сейчас было наплевать.

– Вы знали, что Гончаров встречался с Боголюбовым?

Ряжский ответил не сразу. Помолчал, потом спросил:

– И – что?

Знал! Потому-то вчера допрос и вертелся вокруг Гончарова! Я все никак не мог понять настойчивости Ряжского, его стремления раз за разом вернуться в исходную точку, почему-то представляющую для него интерес, и непонятно это мне было только потому, что я не знал того, что знал Ряжский.

– Я не посылал его к Боголюбову!

– М-да, – без особого энтузиазма отозвался мой собеседник.

Не верил. Я положил трубку на рычаг. Как глупо все получилось. И как страшно закончилось.

– Кто бы мог подумать, – пробормотал я. – Ах, Гончаров, Гончаров!

Вечный выдумщик. Человек, который любил сам себе придумывать новую судьбу. Он не хотел быть тем, кем был по жизни. Ему было нужно что-то феерическое. Он хотел побеждать американцев в Третьей мировой. Или хотя бы ставить на место зарвавшихся мафиози, одним из которых в его глазах был Боголюбов. «Надо договариваться, – сказал мне Гончаров. – Я сам пойду к Боголюбову и от вашего имени договорюсь». Договорился.

Он умел пустить пыль в глаза. Когда надевал шикарный костюм и придавал лицу выражение посвященности в самые тайные тайны, ни за что нельзя было догадаться о его рабочей биографии и карьере грузчика, столь бесславно завершившейся. «Боец невидимого фронта», да и только. Могу себе представить, что Гончаров наплел в боголюбовском офисе. Наверное, он был чертовски убедителен, как всегда, и все сказанное им восприняли всерьез. А иначе не было бы стрельбы. Сфальшивь он хоть в чем-то, и его просто вышвырнули бы за порог. Уж лучше бы сфальшивил. Сейчас был бы жив.

– Он сумел навешать им лапшу на уши, – сказал я. – И они поверили, что Гончаров – наш посланец.

А перед тем ведь еще был «Телетриумф», и Гончаров на церемонии сидел рядом со мной. Боголюбов его видел, конечно, и запомнил, и когда Гончаров пришел в «Стар ТВ», его и приняли как члена нашей команды. Откуда же они могли знать, что он вообще никто, ноль!

Схема Ряжского теперь была мне ясна. О визите Гончарова он уже знал. Наверное, допрашивал сотрудников «Стар ТВ», и кто-то ему сказал о Гончарове. Возможно, это была боголюбовская секретарша. Или еще кто-то.

– Надо поговорить с его вдовой, – предложил я. – Гончаров, конечно, мог ей ничего и не сказать. А мог и сказать. Я хочу понять, зачем он в это влез.

К Нине Тихоновне я готов был отправиться сразу же, но меня вызвал Касаткин. Я шел в его кабинет, предполагая, что там что-то необязательное, мелочи, словом – в последнее время Касаткин общался со мной накоротке очень часто, – но когда я вошел, увидел множество людей, и от растерянности даже остановился на пороге.

– Проходи, Женя, – сказал Касаткин, как будто только меня одного и ждали.

Я хотел нырнуть за чужие спины, вдоль стены еще оставались свободные места, но Касаткин сказал:

– Нет, нет! Сюда, пожалуйста!

И показал на свободный стул у стола, по правую руку от себя. Это было полной неожиданностью. Но я подчинился.

Здесь собралось все руководство телеканалов. Были и члены Совета, никогда прежде я не видел их всех вместе Еще Касаткин пригласил представителей телекомпаний, чьи программы закупал его канал. Большое собрание, прямо Съезд Советов.

– Мы собрались, чтобы обсудить самые важные вопросы, – сообщил присутствующим Касаткин. – Это действительно важно и по-настоящему необходимо, потому что последние события, о которых вы все знаете, бросают тень и на канал, и на всех нас, и первейшая наша задача – очиститься от скверны, восстановить свою репутацию.

Касаткин, говоря, смотрел куда-то в одну точку, и когда я проследил его взгляд, наткнулся на Гену Огольцова. Он сидел едва ли не в самом углу, у двери, рядом с ним оставались свободные места, и это так явственно подчеркивало его одиночество, межу, проложенную между ним и остальными присутствующими, что я понял – с ним уже все ясно. Гена уходит. Не сам, конечно, уходит, но еще надеется обойтись минимальными потерями. Даже вот пришел на это собрание, демонстрируя лояльность, надеется, что его хотя и выгонят, но дело обойдется без каких-либо серьезных обвинений в его адрес.

– Телевидение – это большое влияние на умы и большие деньги, – сказал Касаткин. – Поэтому многие хотят к этому, так сказать, приобщиться и не всегда, к сожалению, с добрыми намерениями. Мы предчувствовали возможные осложнения и попытались обезопасить канал от проникновения грязи и духа стяжательства, образовав Совет. Совет должен был стать фильтром, но что-то у них не заладилось. К сожалению, мы не успели среагировать вовремя и поэтому сейчас имеем то, что имеем.

Касаткин обвел присутствующих строгим и несколько печальным взглядом.

– Пришлось образовать комиссию, которая попыталась как-то с этим разобраться. Выводы получены неутешительные. Впрочем, сейчас вы сами все услышите.

Касаткин кивнул своему заместителю. Тот раскрыл лежавшую перед ним папку и стал читать заранее заготовленный текст. Это и были выводы комиссии. Совет, докладывал заместитель Касаткина, с момента своего образования попытался взять под контроль эфирную политику на телеканале. Какие программы закупать, а какие отвергнуть, сколько за какую программу платить и как распределять эфирное время – все это стал решать Совет. Поначалу казалось, что оно и к лучшему, потому что создалась видимость какого-то порядка, но этот порядок, как очень скоро обнаружилось, был весьма и весьма своеобразный. Вдруг стала проявляться любовь Совета к одним телепроизводителям и нелюбовь к другим. Совет не попытался защитить телепроизводителей, когда на тех началось давление со стороны «Стар ТВ», и вскоре эта телекомпания подмяла под себя всех, что позволило ей диктовать условия телеканалу. Собрав пакет первоклассных телепрограмм, «Стар ТВ» выдвинула требование о пересмотре сетки вещания, пригрозив в противном случае уйти с телеканала. Совет поддался на шантаж.

– Еще надо разобраться, в чем причина такой сговорчивости Совета, – мрачно произнес Касаткин.

В его огромном кабинете повисла тяжелая, гнетущая тишина. Людям, которых Касаткин только что фактически обвинил в нечистоплотности, нечего было сказать в ответ. Любая попытка оправдаться только усугубила бы положение.

– Продолжайте, – буркнул Касаткин, обращаясь к своему заместителю.

Новая сетка вещания, продолжал докладывать заместитель, оказалась несправедливой ко всем сразу, кроме, разумеется, «Стар ТВ». Конечно, обиженные были и раньше, эфирное время все-таки не резиновое, но впервые ущемление интересов носило столь массовый характер и было до неприличия бесцеремонным. У руководства канала, продолжал докладчик, есть основания полагать, что последовавшие за тем всем известные печальные события были непосредственно связаны с результатами перераспределения эфира, затеянного Советом. Репутации канала был нанесен ущерб, который, возможно, придется ликвидировать еще долгое долгое время. В этих условиях…

– В этих условиях, – веско сказал Касаткин, перебив своего зама, – принято решение распустить существующий Совет.

В чем проявляется талант истинного аппаратчика – в его способности аккуратно подвести всех к положительному восприятию нужного решения. Распусти Касаткин Совет просто так, одним лишь приказом, никому ничего не объясняя, – и тотчас же на него обрушился бы град обвинений в том, что он лишь пользуется моментом, укрепляя собственную власть. Но работала комиссия, и комиссия подготовила доклад. Там все было разложено по полочкам, и картина вырисовывалась крайне неприглядная. Жуткая, честно говоря, картина. И доклад даже еще не был дочитан до конца, а у большинства присутствующих – я в этом уверен! – уже сложилось твердое убеждение в том, что действительно ребята из Совета здорово напортачили, и уж если такое случилось и кто-то должен отвечать за содеянное, то кому же, как не им. Я готов был снять перед Касаткиным шляпу. Чистая работа. Высший пилотаж.

– Совет все-таки будет, мы изберем его гласно, из вас же, из тех, кто присутствует здесь, и действовать новый Совет будет под общественным контролем, без келейности, – сказал Касаткин.

Теперь каждый из присутствующих будет примерять мантию члена Совета на себя, и Касаткин может быть уверен, что все эти люди – его союзники. По крайней мере до тех пор, пока не станет известен состав нового Совета. Так что торопиться с этим он не будет. Зачем же союзников слишком быстро превращать во врагов?

– Мною также принято решение об освобождении Огольцова Геннадия Алексеевича с поста генерального продюсера телеканала.

Все подспудно ждали этой отставки, и все равно прозвучавшее оказалось полной неожиданностью. На Гену устремились все взоры. Он крепился, но был бледен. Насколько он раздавлен, я понял в следующий миг, когда смещенный с должности Гена даже не попытался покинуть почтенное собрание, хотя и должен был бы это сделать. Силы оставили его, и он сидел, окаменелый.

– Новым генеральным продюсером будет назначен Евгений Колодин.

Я едва не упал со стула. Готов был поверить, что ослышался, но увидел глаза Касаткина и понял, что все именно так и обстоит.

– Я прошу извинить меня за то, что я принял решение, даже не переговорив предварительно с тобой, – с ободряющей улыбкой сказал мне Касаткин. – Но надеюсь, что ты примешь предложение занять этот пост.

Лис! Настоящий лис! Как хитер! Как предусмотрителен! Он продемонстрировал всем, кто здесь был, что мое назначение – это не закулисная сделка, что все по-честному, ведь я даже не знал, что буду продюсером, достаточно было только взглянуть на мою физиономию в эту минуту, чтобы понять, что я ни сном ни духом, и, конечно же, ни о чем я с Касаткиным не договаривался. И мою репутацию пострадавшего тоже, наверное, учел. Кто же посмеет бросить в меня камень, если у меня столько неприятностей было за последнее время. Это победителей не любят, счастливчиков, а сирых и убогих – тех пожалуйста. И это Касаткин учел, наверное.

– Я подумаю, – сказал я. – Можно?

– Ну конечно!

– Слишком неожиданно, – признался я.

39

Вечером я отправился к Гончаровой. Светлана поехала со мной. Мы прихватили досье на Сергея Андреевича, нетолстую папку с различными разрозненными сведениями о Гончарове, которые собирали накануне первой съемки. Такие досье мы готовили на каждого, чтобы знать, как выстраивать сюжет – надо было учесть все, в том числе и характер, и привычки будущего героя.

На звонок никто не вышел.

– Это становится недоброй традицией, – пробормотал я.

– Может, спросить у соседей?

Соседи были дома. Сухонькая старушка в очках с черной старомодной оправой приоткрыла дверь, удерживаемую цепочкой.

– Мы по поводу ваших соседей, – сказал я. – Не можем дозвониться.

– Их нет.

У нее был тонкий, почти детский голосок.

– Уехали?

– Уехали, – подтвердила старушка.

Светлану она напрочь игнорировала, а меня рассматривала с превеликим тщанием. Наверное, вспоминала, где могла меня видеть.

– Я их родственник, – подсказал я. – Дальний. Я приезжал сюда. Вы меня, наверное, помните?

Бабулька пропищала в ответ нечто нечленораздельное. Еще не уяснила для себя, правда ли это – насчет родственника-то, но это уже было хоть какое-то объяснение тому, что мое лицо казалось ей знакомым.

– Я с Севера приехал, – сообщил я. – А здесь никого нет. Где искать? Не подскажете?

– Они уехали. Их нет в Москве.

– А куда уехали?

– Далеко.

Не слишком словоохотливая попалась старушка. На лавочке у подъезда она наверняка бойчей, а тут затаилась, как партизан.

– Идем, – потянула меня Светлана.

Мы спустились вниз.

– Наверное, она схоронила мужа и уехала из Москвы, – предположила Светлана.

– Но почему бабулька сказала «они»?

– «Они»? – переспросила Светлана.

– Ну да, я точно помню. Так и сказала: «Они уехали».

– Может, оговорилась?

– К Гончаровой кто-то мог приехать, – гнул я свое. – И забрать ее к себе. Нина Тихоновна уехала, но неужели никому из соседей не оставила адреса, по которому ее можно в случае чего найти?

– В случае чего?

– Ну мало ли. Следствие ведь продолжается.

Я топтался на площадке первого этажа, не решаясь уйти.

– Зачем она тебе сейчас? – сказала Светлана. – Встретишься, когда она вернется.

– Мне очень важно расспросить ее о Гончарове. Может, хоть ей он объяснил, зачем идет к Боголюбову?

– А не проще спросить об этом у Виталия?

– У какого Виталия?

– Бывшего зама Боголюбова. Того самого, который приходил к нам в офис.

Я взглянул на часы. Еще не очень поздно.

– Отвезу тебя домой, – сказал я.

– Ты торопишься?

– В общем, да.

Я не стал ей ничего объяснять. Отвез домой и сразу же из машины позвонил Виталию. Он был на месте.

– Давайте встретимся, – предложил я.

– Прямо сейчас?

– Да, если это возможно.

– А где?

– Я подъеду к вам.

– Хорошо, жду.

Он был в боголюбовском кабинете. Здесь ничто не изменилось с прошлого раза, на первый взгляд по крайней мере, и казалось, что все по-прежнему осталось и не сотрясают «Стар ТВ» жестокие катаклизмы, просто сменился хозяин кабинета – и только.

– Поздравляю вас.

Это были его первые слова, едва я вошел.

– С чем? – удивился я.

– С назначением на новую должность.

Как быстро распространяются новости!

– Я еще не дал своего согласия.

Он посмотрел на меня так, как будто хотел сказать: ну что ты, право, мы же с тобой оба неглупые люди и понимаем, что ты выдерживаешь паузу только для приличия, потому что от таких предложений не отказываются.

– Я действительно еще не решил, – сказал я.

– Тем не менее расположение к вам Касаткина позволит вам решать любые вопросы так, как надо.

Виталий открыл дверцу бара, демонстрируя многоцветье бутылочных этикеток.

– Что будете пить?

Показывал, что готов к долгому и обстоятельному разговору.

– Ничего, спасибо. Я за рулем.

И опять он посмотрел на меня понимающим взглядом. Для таких людей, как я и ты, говорил его взгляд, сесть за руль нетрезвым ничего не стоит, и ничего нам за это не будет, но если ты хочешь воспользоваться этим как отговоркой – воля твоя.

– Я действительно рад тому обстоятельству, что вы получили столь высокий пост на телеканале, – сказал Виталий, устраиваясь напротив меня.

Не сел в боголюбовское кресло, хотел подчеркнуть, что здесь нет хозяев и нет гостей, а есть компаньоны.

– Огольцов, между нами говоря, не очень-то соответствовал, хотя у Боголюбова с ним и были хорошие отношения.

Меня будто током ударило. То, что носилось в воздухе как нечто неопределенное, как домысел, как слух, вдруг материализовалось в признании Виталия и стало фактом.

– Боголюбов и Огольцов были… э-э… компаньонами? – не смог сдержаться я.

Виталий уже понял, что проявляет излишнюю откровенность, и не ответил мне, только сделал неопределенный жест рукой – да что, мол, об этом говорить, не для того встретились. Не скажет, понял я. Но его слова об Огольцове я запомнил.

– Хочу вернуться к разговору о визите Гончарова в ваш офис. Не возражаете?

– Нисколько.

Хотя он и ответил так, но было видно, что с гораздо большим удовольствием он обсудил бы со мной возможности достижения компромисса, но если я настаиваю – что ж, пусть будет по-моему.

– Гончаров договаривался о встрече заранее?

– О чем вообще речь? – поморщился Виталий.

Я понял причину его неудовольствия.

– Дело в том, что я действительно не посылал его к вам, – сказал я. – И о визите ничего не знал. До того самого момента, пока о нем не рассказали вы.

Виталий заглянул мне в глаза, пытаясь определить степень моей искренности.

– И пока я не уясню, о чем здесь шла речь, ни о чем другом мы говорить не сможем, – добавил я.

Он подумал. Наверное, прикинул варианты.

– Гончаров ни о чем не договаривался заранее, – сказал после паузы. – Я как раз был в этом кабинете вместе с Боголюбовым, когда охрана сообщила о приходе Гончарова. Заходит один из наших ребят и говорит, что на входе кто-то требует встречи с Олегом и что он пришел от вас.

– «От вас» – значит от меня?

– Да. Так и сказал. Олег удивился, это точно, я видел, и сказал, чтобы его впустили.

– Гончаров приехал один?

– Нет, с ним был еще человек. Похоже, что телохранитель.

Я не удержался и шумно вздохнул.

– Я сказал что-то не то? – нахмурился Виталий.

– Телохранитель! – с чувством произнес я. – Вы серьезно говорите или просто издеваетесь надо мной?

Он еще больше нахмурился. Не понимал причины моей язвительности.

– Извините, – буркнул я. – Не обращайте внимания.

– Он пришел в кабинет, – продолжал мой собеседник. – Олег хотел, чтобы я тоже присутствовал при разговоре. Думаю, что Боголюбов ждал совсем другого, и Гончаров вместо предложения заключить мир сразу повел жесткий разговор.

– Можете воспроизвести?

– Дословно, конечно, нет, но смысл был такой: мы взяли команду Колодина под опеку, вложили в Колодина бешеные деньги и терять их не собираемся. Поэтому, если кто-то хочет нас лишить наших доходов, мы быстро наведем порядок.

– «Мы» – это кто?

И опять Виталий посмотрел на меня так, словно не верил, что я действительно не в курсе.

– «Мы» – это «крыша», – ответил он, так, кажется, и не поняв, серьезен ли я.

– Гончаров – «крыша»? – вздохнул я. – Ну-ну. И кем же он представился? Лидером солнцевских? Или счастливо избежавшим тюрьмы Япончиком?

– Нет, он юлить не стал. Все карты, конечно, не раскрыл, но сказал, что он из структур, которые могут раздавить кого угодно.

– ФСБ? – осведомился я, тщательно гася усмешку. – Служба президентской охраны? МВД?

– Никакой конкретики.

– Так-так, – сказал я. – И что же было дальше?

– Он сказал, что договариваться мы не будем, потому что не договариваться он пришел, а пришел сказать, что будет так, как хочет он, а не как хочет Боголюбов.

– И требования выдвигал?

– Да. Сказал, что ваша «Вот так история!» должна снова переместиться в прайм-тайм и что никаких акций, как того требовал Боголюбов, мы не получим. Обычный, в общем, разговор.

Вся штука в том, что и для Боголюбова, и для этого Виталия разговор представлялся обычным. Они привыкли так вести дела – жестко, не оглядываясь ни на кого, не чтя писаных законов, а признавая одно лишь право сильного. Я уже понял, почему подминаемые боголюбовской компанией люди так безропотно отдавали пакеты своих акций, расставаясь и с самостоятельностью, и с львиной долей своих прибылей. Боголюбовские крепыши приходили и требовали, так, как это сделал Гончаров, и выглядело это так страшно и убедительно, что никто и не пытался сопротивляться. И когда к самому Боголюбову пожаловал подобный гость, Боголюбову и в голову не пришло, что все происходящее – лишь фарс, он был готов к чему-то такому, подсознательно готов. Психология человека, существующего в криминальных координатах. Искалеченное сознание, в котором правый и неправый поменялись местами.

– Он не был нашей «крышей», – сказал я, чувствуя ужасную пустоту в груди.

Казалось, еще чуть-чуть – и грудная клетка вомнется внутрь, так там было пусто. Настоящий вакуум.

– Он был вообще никто. Шут. Фигляр. Придумщик и лжец. Он разыгрывал вас, взял на испуг.

Зачем они ему поверили? Почему не вышвырнули вон? Тогда он остался бы жить.

– Он и нас когда-то разыграл. И вам, наверное, показывал свое липовое удостоверение?

– Не показывал он ничего.

– Так какого же черта! – вскинулся я. – Как вы могли поверить?!

– А у нас глаз наметанный. Мы и без бумаг скажем, кто есть кто. Всяких людей видели, так что с этим человеком у нас вопросов не возникло.

Он был отличным артистом, этот Гончаров.

– И телохранитель его…

Я рассмеялся своему собеседнику прямо в лицо:

– Телохранитель? О ком вы? Это кто-то из его друзей.

– У него был пистолет, у того телохранителя.

– Газовый?

– Зачем газовый? Настоящий. «ПМ».

Я хотел сказать, что и здесь их Гончаров умыл, но не успел.

– Он сказал, что очень рад тому обстоятельству, что Олег оказался умным человеком и все правильно понял и что теперь он может сделать Олегу подарок, а не портить эту вещицу.

– Что за вещица?

Вместо ответа Виталий достал из ящика стола и выставил передо мной патрон. Пистолетный, от «Макарова». Я смотрел на патрон и не мог оторвать взгляд.

– Он достал его прямо из обоймы, – сказал Виталий. – И там еще оставались патроны.

40

Утром следующего дня меня прямо на входе в телецентр отловили журналисты. Бесцеремонно тыкали мне в лицо диктофонами и требовали рассказать, какую политику я собираюсь проводить на телеканале. Я даже не сразу сообразил, что они имеют в виду вчерашнее известие о моем назначении на должность генерального продюсера.

– Еще ничего не решено, – буркнул я. – Было сделано предложение, и я через какое-то время должен дать ответ.

– Вы согласитесь?

– Пока не знаю.

Я попытался прорваться к лифту, но эти ребята дело знали. Создали толчею, и я никак не мог вырваться из их окружения. К счастью, объявился Демин, который врезался в стройные ряды цепких акул пера, выдернул меня из их объятий и увлек за собой. Мы миновали охрану, и преследователи отстали, отсеченные неподкупным заслоном.

– Женька, это класс! – бормотал Демин, вталкивая меня в лифт. – Я когда услышал, сразу подумал: ну должно же нам было когда-то повезти, в самом-то деле!

У него горели глаза. Я знал этот блеск. Демин никогда не мог скрыть восторженного азарта, если чувствовал, что карта повалила.

– Женька! Ты – генеральный продюсер!

Он даже поцокал языком.

– Послушай, мы же теперь развернемся!

Он нежно взял меня за рубашку и легонько встряхнул, чтобы пробудить меня от спячки и заставить радоваться вместе с ним.

– Я уже все продумал, слушай…

– Я еще ничего не решил, Илья!

– Да это чепуха! Значит, так…

Демин вдруг осекся и недоверчиво посмотрел на меня.

– Ты шутишь, да? – Он неуверенно засмеялся. – Ты ваньку валяешь?

– Я серьезно. Все-таки у нас программа.

– К черту программу! Мы со Светкой все сделаем.

– Я не о том. И сам знаю, что вы со Светланой справитесь. Но генеральный продюсер – это должность административная.

– Правильно! – выдохнул Илья. – Ты у нас будешь на-чаль-ни-ком!

Сама эта мысль, похоже, приводила его в восторг.

– Ты будешь верховодить всем! Ты будешь закупать телепрограммы, ты будешь назначать закупочную цену…

– Не хочу.

– Надо! – гаркнул мне в лицо Илья, и его глаза стали строгими. – Хочу, не хочу – это детский лепет на лужайке! – Приблизился ко мне и зашептал: – Ты только подумай, как мы развернемся!

– Приехали, – сказал я.

Вытолкал Демина из лифта, пошел по коридору, а Илья спешил за мной следом и теребил за рукав.

– Мы же теперь раскрутим свои проекты! Ты понял? Под тебя теперь денег кто хочешь даст. «Вот так историю!» поставим в самое клевое время.

Я молча открыл дверь. Светлана уже была на месте. Илья еще посвящал меня в громадье своих планов, но я его уже не слушал.

– Я вчера был в «Стар ТВ».

Светлана резко обернулась. Илья запнулся и замолк.

– Накануне своей гибели Гончаров приходил в «Стар ТВ».

Это они и так знали. Но они не знали подробностей.

– Он пришел с каким-то человеком, который был вооружен боевым пистолетом, сказал, что он, Гончаров, является нашей «крышей» и что Боголюбов должен отступиться, и чтобы у Боголюбова не было желания этому воспротивиться, Гончаров в завуалированной форме угрожал тому убийством.

Для Светланы и Ильи это было как гром среди ясного неба. Как и для меня накануне.

– Не может быть, – неуверенно сказала Светлана.

– Свидетелей нет, – признал я. – Но, зная характер Гончарова и его способность запудривать мозги, почему бы и нет?

– Кто с ним был?

– Не знаю. Виталий попытался обрисовать этого человека, но под такие приметы подходит каждый второй.

– Он врет! – безапелляционно объявил Демин.

– Кто?

– Этот твой Виталий.

– Зачем это ему?

– Ну, не знаю. Эти ребята из «Стар ТВ» – они хваткие и ничего не делают просто так.

– Он показывал мне патрон.

– Какой патрон? – не понял Демин.

– Тот, что был предназначен Боголюбову, если бы тот вдруг заартачился. Спутник Гончарова достал патрон прямо из обоймы и подарил его Боголюбову.

– На нем что, написано – откуда он, этот патрон? Может, это Виталия патрон!

– Все-таки Женя прав, – сказала Светлана. – Это очень похоже на Гончарова. Придумщик он был что надо.

– Но пистолет! – воскликнул Демин. – Это-то что за выкрутасы?

– Возможно, среди знакомых Гончарова был кто-либо из служивых, – предположил я. – Сотрудник МВД или из охраны, к примеру. Гончаров попросил его помочь в розыгрыше.

– Как тогда – помните? – он подозвал к себе парня…

– Когда?

– Когда он нам съемку сорвал, – сказала Светлана. – Он нашего Баранова тогда с фальшивым удостоверением разыграл.

Точно! Поднял из-за столика какого-то крепыша, назвав того «лейтенантом».

– Погоди-ка, – протянул я. – А ведь тот парень под приметы подходит.

– Под какие приметы?

– Которые называл Виталий. Человек с пистолетом, который приходил к Боголюбову, и тот «лейтенант» – они очень похожи, судя по приметам. И если мы этого «лейтенанта» разыщем – он один только и может или подтвердить, или опровергнуть рассказ Виталия. Нам это важно. Очень важно. На нас навешали собак, Ряжский так вообще считает, что это мы заказали убийство Боголюбова, у него других версий и нет, и если выяснится, что все дело было в гончаровской самодеятельности…

– Ты посадишь его, – вмешался Демин.

– Кого? – не понял я.

– «Лейтенанта». Если мы его найдем и выяснится, что гончаровский «наезд» – не блеф, этого летеху нарисованного упекут в кутузку. Дело, как ни крути, подсудное.

– А если мы его найдем, но не выведем на него следствие? Просто для себя выясним, а? Ему посоветуем залечь на дно, и только после этого сообщим Ряжскому, что гончаровский визит действительно имел место быть. Виталий выдаст им патрон. А с мертвого взятки гладки.

– Я все больше верю в эту историю с «наездом», – задумчиво сказала Светлана. – Если допустить, что это было на самом деле, все складывается очень правдоподобно. Тогда становится объяснимой гибель Гончарова. Боголюбов увидел в нем не придуманного, а настоящего врага и ударил первым.

– А кто же тогда ударил, как ты говоришь, по Боголюбову? – недоверчиво спросил Илья. – Мы? Больше некому.

– В том-то все и дело, что больше некому, – сказала Светлана. – И что бы там ни случилось с Боголюбовым, первое подозрение обязательно должно пасть на нас. Вы понимаете? Это просто идеальная схема убийства. Изумительная по четкости причинно-следственная цепочка. Любой, кто этого желал, мог безнаказанно убить Боголюбова. Потому что ни на кого больше не пало бы подозрение, кроме как на нас.

– А кому была нужна смерть Боголюбова? Кто заказал?

– Заказчиков целый список, – со вздохом сказала Светлана. – Возьми перечень телепроизводителей, которых подмял под себя Боголюбов, – любой из них был заинтересован. А как Касаткин сейчас развернулся! Он же все перешерстил на телеканале, воспользовавшись трудностями «Стар ТВ». Вот тебе еще один подозреваемый.

Она высказала мысль, которая и мне приходила в голову. Все под подозрением. И мы, кстати, тоже.

– Надо разыскать Нину Тихоновну, – сказал я. – Еще раз прокрутить ей кассету с «лейтенантом». В прошлый раз не вспомнила – может, вспомнит теперь. Если же нет – отправимся на прежнее место работы Гончарова. И если там о «лейтенанте» ничего не скажут – разыщем столярную мастерскую.

– Какую мастерскую? – не понял Демин.

– В которой прежде, еще до овощного магазина, работал Гончаров. Мы пройдем по всей цепочке и найдем то, что ищем.

– Цепочка длинная, – сообщила Светлана. – Он столько мест работы успел поменять.

Мне это не казалось непреодолимым препятствием. Было направление поисков – и уже одному этому я был рад.

Во второй половине дня мы со Светланой отправились по знакомому адресу. В квартиру Гончаровой позвонили только для очистки совести и сразу же переключились на соседей. Наша вчерашняя собеседница, старушка в очках, была дома. Когда она несмело приоткрыла дверь, я улыбнулся ей так широко, как только смог.

– Это опять мы, – возвестил я. – Вы нас помните?

Она пробормотала что-то вежливо-нечленораздельное.

– Мы родственники Нины Тихоновны. Не подскажете, куда она уехала?

– Я не знаю.

– А кто знает? Кому Нина Тихоновна могла сказать?

– Я не знаю Нину Тихоновну.

– Гончарова, – мягко подсказал я. – Ваша соседка. – И показал рукой на дверь.

– Здесь такие не живут.

Все-таки она не верила, что мы родственники.

– Как же! – с мягкой улыбкой сказал я. – Гончарова Нина Тихоновна. И ее супруг Сергей Андреевич. Тот, который недавно погиб.

В узкую щель, ограниченную дверной цепочкой, я увидел, как моя собеседница поспешно перекрестилась.

– Не знаю, о ком вы говорите, – сказала старушка.

Она смотрела на нас с настороженностью и зарождающимся страхом в глазах. Еще немного, понял я, и она захлопнет перед нами дверь.

– Ничего не скажет, – шепнула за моей спиной Светлана.

В доказательство ее слов дверь захлопнулась.

– Попробуем в другой квартире, – предложил я.

Дверь нам открыла женщина в переднике. У нее было красное распаренное лицо и мокрые руки, которые она безуспешно пыталась вытереть одну о другую, совсем как моя мать, когда занималась стиркой. Из-за женщины выглянули два любопытствующих детских личика.

– Здравствуйте, – сказал я и снова широко улыбнулся. – Вы не подскажете… Ваши соседи… Вот в этой квартире… Гончаровы… Где можно найти Нину Тихоновну?

Женщина улыбалась мне в ответ, но улыбка была неуверенная.

– Здесь такие не живут.

Я перестал улыбаться. А Светлана за моей спиной шуршала какими-то бумагами.

– Не может быть, – сказал я. – Нина Тихоновна! Гончарова!

Светлана из-за моей спины протянула фотографию. Это был снимок из нашего досье. Гончаров, собственной персоной.

– Вот, – сказала Светлана. – Разве это не ваш сосед?

Женщина не взяла снимок в руки, всмотрелась, покачала головой.

– Нет, нет, вы ошиблись. Наверное, перепутали дом.

– Дом тот, – уверенно сказал я. – И квартира тоже.

– Хозяева уехали.

Я и сам знал.

– Куда?

– В Африку.

Я подумал, что она шутит. Но ее глаза были серьезны.

– В Африку? – недоверчиво переспросил я.

– Еще в прошлом году. По контракту. Борис Борисович – медик…

– Борис Борисович – это ваш сосед?

– Да. Всей семьей уехали. И жена, и дети.

Я посмотрел на Светлану. Наверное, у меня было такое же удивленное лицо, как у нее в эту минуту. Она приходила сюда в отсутствие Гончарова и подолгу беседовала с его женой, изучая характер нашего будущего героя и набрасывая предварительный сценарий съемок. И я здесь тоже был. Не могли же мы одновременно сойти с ума?!

41

Наверное, Ряжский не ожидал, что я приеду к нему по собственной воле, без вызова, потому что когда я позвонил ему из проходной, он не смог сдержать удивления:

– Вы?

– Я. Мне нужен пропуск. Я хочу с вами поговорить.

Через пять минут я уже был в его кабинете. Здесь ничто не изменилось со времени моего последнего пребывания в прокуратуре. И даже проклятая лампа все так же стояла на столе. Я покосился на нее.

Ряжский перехватил мой взгляд и, подумав, убрал лампу со стола, демонстрируя, что сегодня он со мной дружит.

– Когда вы в последний раз видели Гончарову? – спросил я.

– М-м, видел, – неопределенно ответил Ряжский.

– Давно?

– Какое это имеет значение?

– Ее нет в Москве.

На Ряжского это не произвело ни малейшего впечатления. Но у меня для него было кое-что поинтереснее.

– Это еще не все.

Я выложил на стол фото Гончарова. Ряжский взглянул на снимок без интереса, почти с равнодушием.

– Соседи по лестничной площадке сказали, что этот человек в своей квартире не жил.

– А в чьей он квартире жил?

– Я неправильно выразился. Они сказали, что никогда в жизни не видели Гончарова.

Ряжский посмотрел на снимок, потом на меня. Но молчал.

– И еще эти люди сказали, что никакую Нину Тихоновну Гончарову они не знают и не знали.

– Они что, никогда не встречались?

– Она вообще там не жила!

Его взгляд полыхнул недоверием.

– Может, так и было?

– Но я же встречался с ней!

– В той самой квартире?

– Да! И я встречался, и Илья, и Светлана. В разные дни, это было несколько раз.

– Значит, все-таки жила?

– Ну конечно!

– А соседи говорят – нет.

– Совершенно верно.

Ряжский задумался.

– Там совсем другие хозяева, – сказал я. – Какой-то врач. Он со всей семьей уехал по контракту в Африку, еще в прошлом году.

– А квартиру сдал, – осенило Ряжского.

– Нет.

– Почему нет? – вроде бы даже нахмурился он, словно я своим вмешательством портил ему всю картину.

– Потому что арендаторов кто-нибудь из соседей уж увидел бы за год, наверное.

– А никто не видел?

– Я же говорю – нет.

Мне показалось, что Ряжский озадачен.

– Если бы они там не жили, то это само по себе уже странно, – сказал я. – А если еще вспомнить, что Нина Тихоновна внезапно исчезла.

– А она исчезла? – удивился Ряжский.

– Ее нигде нет.

– Я разговаривал с ней.

– Когда?

– Вчера.

– Вчера?!

Это было для меня полной неожиданностью. Что угодно я готов услышать, но только не это.

– Так что все в порядке, – сказал Ряжский. – А с квартирой этой мы выясним, конечно.

– Я хочу встретиться с Гончаровой.

– Зачем?

– Хотя бы затем, чтобы принести ей свои соболезнования. После гибели ее мужа я ни разу не смог с ней встретиться.

– Значит, она вас избегает.

– Да ее нет нигде! И телефон не отвечает!

– Какой телефон?

– Домашний.

– Тот домашний, по которому она вроде бы и не жила?

– Да.

– Номерок не подскажете? – заинтересовался Ряжский.

Я раскрыл блокнот, нашел нужный номер.

– Вот.

Ряжский, увидев номер телефона, впал в задумчивость. Я почти сразу догадался, что происходит.

– Вам известен другой номер?

Он не ответил, но я по глазам прочитал – да, другой. Ряжский звонил ей по другому номеру и считал его домашним телефоном Гончаровой, а о существовании другого номера, того, что был записан в моем блокноте, он даже не подозревал. Он уловил в этом что-то, безусловно, но пока не знал, как это «что-то» можно объяснить.

– Хорошо, разберемся, – сказал после долгой паузы Ряжский.

С Гончаровой он меня не сведет. Будет до всего докапываться сам. А я в его глазах до сих пор, наверное, бандит и убийца.

– Гончаров действительно ходил к Боголюбову, – сказал я.

Что-то промелькнуло в его глазах, но туг же исчезло. Наверное, хотел сказать, что знает, но сдержался.

– Я узнал об этом только недавно. И уж во всяком случае – после того, как Гончаров погиб.

– От кого узнали?

– Не скажу.

Ряжский опустил глаза.

– Я даже знаю, о чем он говорил в офисе «Стар ТВ».

– О чем же? – спросил Ряжский.

– Он представился большим боссом и предупредил, что Боголюбова ожидают серьезные неприятности, если тот не перестанет давить на нас.

Подобных слов Ряжский от меня не ожидал. Надо было видеть его взгляд, чтобы понять, что я не ошибся.

– И это, конечно, была инициатива самого Гончарова, – подсказал Ряжский, не пытаясь спрятать иронию.

– Да.

– Понимаю.

– Вы напрасно иронизируете.

– Нет-нет, вы неправильно меня поняли. Продолжайте, пожалуйста.

Показывал, что выслушает меня до конца, но мои слова для него – не более чем треп. Но к известию о том, что Гончаров угрожал нашим недругам, Ряжский отнесся явно с интересом. Не знал подробностей, а знал только о гончаровском визите. Значит, про визит ему сказал не Виталий.

– Не важно, откуда я знаю подробности, но сведения точные. А рассказал я вам потому, что хочу, чтобы вы мне поверили.

– Поверил – чему?

– Поверили в то, что я не имею к этому никакого отношения. Вы пошли по ложному следу, время упущено, и скоро вовсе не останется надежды, что это убийство будет раскрыто.

– Оно будет раскрыто! – жестко сказал Ряжский.

Когда я увидел его глаза, понял – я у него по-прежнему главный и единственный подозреваемый. И он оставил меня в покое лишь на время, только потому, что ему совсем недавно крепко дали по рукам – за яркий свет в лицо, за непрерывный ночной допрос и прочие гестаповские штучки.

42

На следующий день я поехал к Колпакову, тому самому директору, который выгнал Гончарова с работы. Он встретил меня таким же настороженным взглядом, как и в прошлый раз. Не любил, наверное, визитеров, потому что от них одни проблемы и головная боль.

– Вы меня помните? – спросил я.

– Еще бы.

Тон такой, как будто я задолжал ему кучу денег и тем и запомнился.

– Сергей Андреевич Гончаров погиб.

– Знаю.

– Жалко человека.

– М-да.

Они не друзьями расстались, уж это точно.

– Скажите, к нему приходили друзья?

Колпаков посмотрел на меня непонимающе.

– Сюда, на работу. Вы кого-нибудь видели?

– Не помню.

Я достал из папки фото, сделанное прямо с экрана телевизора. На фото был тот самый «лейтенант». Наш компьютерщик подретушировал снимок, и теперь фото было на загляденье, куда там милицейским фотороботам.

– Вот этот человек, например, – сказал я. – Знакомое лицо?

Колпаков долго изучал фото. Трудно было понять, что он думает в эти минуты.

– Нет, – сказал он после показавшейся мне бесконечной паузы. – Не припоминаю.

– А кто-нибудь похожий на него? – не отступался я. – Крепыш, стрижка короткая, армейская.

В ответ он только покачал головой.

– Может, к нему приходил кто-либо в форме? – подсказал я. – В милицейской или армейской? Были у него такие друзья?

– Я за чужими друзьями не слежу. Мне главное, чтоб работа двигалась.

– С вашими продавцами я смогу поговорить? Может, кто из них видел?

– Никого нет.

Я и сам видел, что никого нет, когда шел через торговый зал.

– Обеденный перерыв?

– Все уволены. Мы закрываемся.

Только теперь мне стала понятна причина запустения, с самого начала бросившегося в глаза.

– Выручки нет. Будем перепрофилироваться.

– А где же теперь ваших продавцов искать?

– Этого я не знаю.

– А если по бумагам посмотреть?

– Я их не оформлял. Они даже трудовые книжки сюда не приносили.

Обычное дело.

– И Гончарова так же на работу принимали?

– Как – «так»?

– Без трудовой.

– Вроде да.

– Вроде? – переспросил я.

– Не видел я его документов. Откуда мне знать!

– И даже при приеме на работу?

– А я его на работу не принимал. Он здесь был, когда я пришел.

– Вы недавно директорствуете?

– Меньше года. Десять месяцев.

А Гончаров, помнится, проработал год или чуть больше. Старожил, так сказать.

– Но продавцов принимали вы?

– Да.

– Значит, они пришли уже позже вас?

– Позже.

– Все?

– Все.

– И только один Гончаров уже здесь был?

– Да.

– Как же так? – удивился я. – Вы от кого дела принимали?

– Ни от кого. Здесь ничего не было. Фирма, которая держала магазин, разорилась. Имущество пошло с молотка. Мы выкупили магазин на торгах…

– Мы – это кто?

– Я и мой компаньон.

– И что дальше?

– Стали работать. Завезли оборудование, товар, здесь же ничего не было.

– А Гончаров-то откуда взялся?

– От прежних хозяев, наверное. Нам был нужен грузчик, мы его и взяли.

Я ничего не понимал. Такое чувство бывает, когда, зная биографию человека, вдруг открываешь какие-то новые подробности, которые не можешь объяснить.

– Вы сказали, что здесь ничего не было. Прежние хозяева разорились. И только потом вы, выиграв торги, завезли сюда оборудование. Сколько же времени магазин простоял заколоченным?

– Долго.

– Долго? – переспросил я.

– Да. Год, а может, и больше. Его готовили к продаже, там резина тянулась долго, я смотрел бумаги накануне торгов.

– И все это время Гончаров, не имея работы и не получая зарплаты, слонялся вокруг да около?

Колпаков, похоже, тоже наконец-то уловил несоответствие.

– М-да, – сказал неуверенно. – Наверное, так.

Он смотрел на меня вопросительно, будто ожидая пояснений. Но я ничего не мог ему сказать, потому что и сам не знал.

– Вам известен кто-либо из его родственников?

– Нет.

– А может, он оставлял номер телефона, по которому его в случае чего можно было найти?

– Оставлял, конечно.

– Какой?! – вскинулся я.

Колпаков покопался в бумагах и извлек лист, испещренный пометками.

– Вот, – сказал он. – Смотрите.

Я посмотрел и вздохнул, разочарованный. Надеялся выведать какой-нибудь новый номерок, по которому смог бы найти Нину Тихоновну, а это был тот самый телефон, что и в моем блокноте. Номер-пустышка. Там никто не живет. И не жил, как утверждают гончаровские соседи.

– Вы когда-нибудь были у него дома?

– Нет, разумеется.

«Разумеется». Какая может быть дружба между директором магазина и грузчиком?

– А где он жил, вы знали?

– Не имею представления.

– Гончаров когда-нибудь рассказывал о себе?

– Что вас интересует?

– Допустим, о своем прежнем месте работы.

– Нет.

– Он когда-то работал в столярной мастерской.

– Не имею представления.

Никаких сведений. Даже странно. Я поднялся, приготовившись уйти.

– А что вам за интерес? – спросил Колпаков. – Почему интересуетесь, если не секрет?

– Секрет, – буркнул я. – Да еще какой.

Почему я должен перед ним отчитываться, если из него самого не вытащишь ни слова? Конечно, всего он знать не может. Но так, чтобы уж совсем ничего, – в это я не верил.

43

Ряжский неожиданно позвонил мне и в разговоре был необычайно любезен. Его доброжелательность показалась мне неискренней, а потому недоброй.

– Вы бы не могли подъехать ко мне?

– Когда?

– Прямо сейчас.

Отказываться было бесполезно. Не приду по доброй воле – он пришлет повестку. Выбора нет.

– Хорошо.

– Только я вас попрошу, – заторопился Ряжский. – Дождитесь на проходной нашего сотрудника. Он вас проводит.

– А как он узнает меня?

– Это наши заботы.

Еще бы он меня не узнал! Это оказался один из компании допрашивавших меня в памятную ночь после убийства Боголюбова. Он сделал вид, что ничего плохого между нами не было, и даже протянул руку для рукопожатия. Я проигнорировал этот жест.

– Напрасно вы так, – заметил он.

– А это уж позвольте мне судить.

Он усмехнулся и повел меня по коридорам прокуратуры – совсем не туда, где был кабинет Ряжского. У одной из дверей в самом конце коридора он остановился, но дверь не открыл, а обернулся ко мне.

– Сейчас мы с вами зайдем сюда, – показал на дверь. – Пожалуйста, храните полное молчание. А что дальше – я вам скажу, когда понадобится. Хорошо?

Я кивнул, хотя ничего не понял, если честно.

Мы вошли, это был кабинет, один из многих, в нем никого, но отсюда, из кабинета, в соседнюю комнату вела дверь. Дверь была приоткрыта, и я вдруг услышал голоса. Один явно принадлежал Ряжскому, а вот другой, женский… Я быстро обернулся к своему провожатому. Он поднес палец к губам.

Это был голос Нины Тихоновны. Я узнал бы его из тысячи прочих. Слова слышались отчетливо, будто я находился в одной комнате с невидимыми собеседниками.

Мой провожатый выглянул в соседний кабинет. Наверное, он хотел дать знать Ряжскому, что я уже прибыл. Что-то происходило. Как будто они хотели устроить так, чтобы мы не столкнулись с Ниной Тихоновной. Она и сейчас, как мне представлялось, не знала, что я нахожусь рядом с ней, в соседнем кабинете.

– Что ж, спасибо. – Голос Ряжского. – Вы мне очень помогли сегодня. Ознакомьтесь, пожалуйста, с протоколом и распишитесь вот здесь.

Некоторое время стояла тишина. Потом какой-то шорох. Подписала.

– Вас все там же можно найти? – Голос Ряжского.

– Да.

– А то меня этот парень с толку сбил.

– Какой парень? – не поняла Нина Тихоновна.

– С телевидения который, Колодин. Дал мне ваш номер телефона, а вас там нет.

– Я же вам дала свой номер…

– Вы давали, да, но он мне на допросе еще один номер продиктовал и клялся, что это ваш домашний телефон.

– А что за номер такой?

Ряжский продиктовал. По этому номеру я когда-то звонил Нине Тихоновне.

– Нет, он что-то напутал, – сказала Нина Тихоновна.

Я удрученно посмотрел на своего опекуна. Тот жестом показал, что я должен помалкивать.

– Где вы сейчас живете? – спросил Ряжский.

– В Замоскворечье.

– У родственников?

– Зачем же у родственников? У меня своя квартира, двухкомнатная.

– Давно она у вас?

– Всю жизнь.

– А на Ленинградском проспекте вы разве никогда не жили?

На Ленинградском проспекте как раз и была эта странная квартира, в которой Гончаровы то ли жили, то ли нет.

– Нет, не жила.

А голос дрогнул.

– Значит, что-то напутали, – беспечно сказал Ряжский.

Неужели не заметил смены интонации?

– Еще раз вам большое спасибо.

– Да уж не за что.

– Позвольте, я вас провожу.

Шум передвигаемых стульев. Шаги. Нина Тихоновна и Ряжский одновременно появились в проеме двери. И тут она увидела меня. Не ожидала. Не думала. Замерла, превратившись в статую.

– А, вы уже здесь, – сказал мне Ряжский. – А мы только что о вас вспоминали.

Говорил, а сам смотрел не столько на меня, сколько на женщину. Я понял, к чему были все эти приготовления. Меня держали про запас, чтобы выложить в самом конце, как козырного туза.

– Что же вы меня, Евгений, в заблуждение ввели? – продолжал свою тщательно расписанную партию Ряжский. – Дали не тот телефон, да и с Ленинградским проспектом неувязочка вышла.

Я молчал, потому что мне не хотелось принимать участия в комедии, которую разыгрывал Ряжский. И еще меня останавливало выражение лица Нины Тихоновны: полнейшая растерянность и ничем не прикрытый ужас. Как будто я был не я, а выходец с того света.

– Так где вы с Ниной Тихоновной встречались, а? – предложил мне поучаствовать в разговоре Ряжский. И сразу же – к Нине Тихоновне:

– Ключи у вас с собой?

– К-какие к-ключи?

– От квартиры. Той, что на Ленинградском проспекте.

– Нет там никакой квартиры.

– Ну как же, есть! И мы сейчас туда поедем. Нам вот Евгений по дороге опишет всю обстановку – что из мебели и где стоит, а мы приедем и посмотрим, не напутал ли он чего.

Ряжский блефовал, потому что никуда он не зайдет, ни в какую квартиру. Гончарова упрется и скажет, что знать не знает никаких квартир на Ленинградском, и что тогда – дверь ломать? Но она не замечала игры, так была напугана происходящим. Я все еще не понимал, почему она упорствует и что это за история странная приключилась, а Ряжский уже подталкивал нас к двери, приговаривая:

– Едем, время не ждет. Вот сейчас все на месте и посмотрим.

Он неспроста сказал в прошлый раз, что разберемся во всем. Что-то такое раскопал, что позволяло ему теперь куражиться и ломать комедию. Он знал про странную историю с квартирой больше, чем я. Вел нас по коридору и все норовил заглянуть Нине Тихоновне в глаза.

– Я ведь с соседями вашими поговорил.

– С какими соседями? – слабым голосом спросила женщина.

– С теми, что на Ленинградском.

– Я там не живу.

– А вот Женя к вам туда в гости приезжал. Правда, Женя?

Ему и не нужен был мой ответ.

– И товарищи его тоже к вам приезжали. Вы еще Светлану угощали каким-то чудесным вареньем. Название я только забыл. Не напомните, из чего варенье-то?

На Нину Тихоновну было больно смотреть. Мы вышли из здания прокуратуры, а у входа нас уже дожидалась машина. Ряжский подготовился к сегодняшнему действу с превеликим тщанием.

– Странное дело, – сказал Ряжский. – Я ведь и в паспортном столе побывал, и в жилконторе. Не проходите вы там по бумагам. И муж ваш покойный тоже.

Машина уже мчалась по улицам. Ряжский даже ничего не сказал водителю, тот и сам знал, куда везти. Все обговорено заранее.

– Большая квартира у них, Женя?

Ряжский спросил, а сам смотрел не на меня, а на женщину.

– Не очень, – неуверенно ответил я.

– Комнат сколько?

– Три.

– Вы во всех успели побывать?

– Нет, только в одной.

Я увидел, как Нина Тихоновна покусывает губы. Хотел спросить у нее, в чем дело, что происходит, но не посмел при Ряжском.

– И что в той комнате? Мебель какая?

– Диван. Стенка. Стол. Телевизор.

– Телевизор какой?

– Японский. «Панасоник».

– Видеомагнитофон есть?

– Есть.

– Какой?

– Не помню. Тоже, кажется, «Панасоник».

– Ковры?

– Над диваном.

– А на полу?

– Ковровая дорожка.

Ряжский заглянул Нине Тихоновне в глаза.

– Совпадает?

Она не ответила.

– Цветы в комнате есть? – Это уже ко мне вопрос.

– Не помню.

– Ладно, теперь к стенке перейдем. Что там?

– Ничего, – пожал я плечами. – Мебель, как у всех.

– Что там? Посуда? Книги?

– Книги есть. Много.

– Собрания сочинений?

– Да.

– Чьи?

– Тургенев, помнится. Толстой. Кажется, Гюго.

– А? Есть Гюго? – Ряжский опять обернулся к женщине.

И опять она не ответила.

– Ну что, будете отрицать? – осведомился Ряжский. – Ведь все он правильно описывает.

До нужного нам дома оставалось уже совсем немного. И чем ближе подъезжали, тем мрачнее становилась Нина Тихоновна. Когда машина остановилась, Гончарова не сделала ни малейшей попытки покинуть салон, но Ряжский проявил настойчивость. Мы впятером поднялись наверх: я, Нина Тихоновна, Ряжский, водитель и тот сотрудник прокуратуры, который недавно встречал меня на проходной.

– Какая квартира, Женя? – спросил Ряжский.

Я без колебаний указал нужную.

– Попробуем позвонить, – сказал Ряжский. Нажал кнопку звонка. И к моему неописуемому удивлению, дверь распахнулась. Там была женщина, которую я увидел впервые, и еще какие-то люди. Мне показалось, что они – коллеги Ряжского.

– Прошу! – широким жестом пригласил Ряжский.

Нина Тихоновна обмерла, как будто у нее отнялись ноги. Потому что там, за дверью, была квартира, в которой она якобы не была никогда, но почему-то эта квартира была известна мне.

Я первым переступил порог и прошел в квартиру. Все здесь было, как прежде: стол, диван, тот самый ковер на стене, телевизор «Панасоник», стенка с длинными рядами собраний сочинений. Толстой, Тургенев, Гюго. Значит, все-таки Гюго.

Никто не последовал за мной, и я вышел в коридор. Нина Тихоновна таки переступила через порог, но теперь она стояла у стены, опершись на нее, и как будто боялась упасть. Я не знал, что происходит, но мне было ее искренне жаль.

– На воздух! – сказала она слабым голосом. – Я вас прошу! Не мучайте меня!

Ряжский пытался увлечь ее в квартиру, но тут я вмешался:

– Вы разве не видите, в каком она состоянии?

Он, кажется, хотел настаивать, но неожиданно уступил.

– Хорошо, возвращаемся в прокуратуру.

Он привезет женщину в кабинет и будет давить на нее, пока она все ему не расскажет. У него к этому способности, я уже знал. Мы спустились вниз.

– Поедете с нами, – сказал мне Ряжский. – Все оформим под протокол.

Мне придется написать все – сколько раз и когда именно я встречался на этой квартире с Ниной Тихоновной. Потом нечто подобное напишет и Светлана. И Демин тоже. Это будут документальные подтверждения того, что Нина Тихоновна по какой-то причине говорит неправду. И вот тогда Ряжский дожмет ее.

Нину Тихоновну усадили на заднее сиденье. Она оказалась между Ряжским и его коллегой. Мне досталось место впереди. Водитель завел двигатель.

– Возвращаемся в прокуратуру, – сказал ему Ряжский.

Но мы даже не успели тронуться с места. С грохотом обрушились стекла – мне показалось, что со всех сторон одновременно, и это было так громко в замкнутом пространстве салона, что я в первое мгновение оглох. Какие-то люди уже распахнули дверцы, и я не успел ничего понять, как уже лежал на пыльном, асфальте и не мог даже пошевелиться, потому что в мгновение получил два сильнейших удара – в голову и в пах. Что-то происходило надо мной – топот, крики, глухие удары, потом взревел двигатель и умчалась прочь машина. Я приподнял ставшую чугунной голову. Растерзанная лихими налетчиками прокурорская «Волга» по-прежнему стояла на месте. Ряжский лежал рядом со мной. У него была разбита голова. Он не шевелился и, как мне показалось, даже не дышал.

К нам уже бежали. Те самые люди, которых я только что видел в квартире. Они были вооружены, но слишком поздно пришли на помощь.

Когда мне помогли подняться, я наконец-то смог увидеть все прокурорское воинство: и водителя, и коллегу Ряжского. Им досталось не меньше, чем мне. А вот Нины Тихоновны не было – нигде. Исчезла.

44

Ряжский действительно зря времени не терял. После того как я поведал ему странную историю про квартиру, в которой Гончаровы то ли жили, то ли нет, он вплотную занялся этим вопросом. Едва он обратился к документам, как сразу же выплыли истинные хозяева квартиры – тот самый Борис Борисович и его семья. Они действительно находились в Африке, куда уехали по линии ООН, и Ряжский, приложив некоторые усилия, даже смог их разыскать. Он звонил Борису Борисовичу, и тот дал координаты своей дальней родственницы, которая присматривала за квартирой. Этой родственницей не была Нина Тихоновна Гончарова. Борис Борисович клятвенно заверил, что такая женщина ему незнакома.

Очень быстро разыскали родственницу, которую Борис Борисович просил присматривать за квартирой. Оказалось, что она живет в Рязани и в Москву наведывается раз в месяц. И эта женщина тоже не подозревала о существовании Нины Тихоновны.

Я думаю, что Ряжский вряд ли понимал, что именно происходит, но у него был опыт и еще то, что называют нюхом, и он решил копнуть поглубже. У него в активе имелись только наши показания, а нам он, кажется, по-прежнему не очень-то доверял, но, кроме этого, у него было нераскрытое убийство, самый настоящий висяк, безнадежное дело, и Ряжский захотел разобраться в этой истории со злополучной квартирой, потому что искал выход из тупика.

Родственницу Бориса Борисовича привезли в Москву, и на тот же день в прокуратуру была приглашена Нина Тихоновна. Ряжскому для этого понадобилось только набрать номер телефона – по этому телефону Гончарова отвечала всегда, но почему то этот номер странным образом не совпадал с номером из моего блокнота. Ряжский навел справки. Гончарова действительно жила там, куда он ей звонил, и это еще больше запутывало ситуацию.

Нина Тихоновна приехала на допрос, и Ряжский беседовал с ней три часа, до тех пор, пока не подъехал я, и за три часа он ни разу не спросил у женщины о квартире на Ленинградском проспекте. Ждал, плел ажурную вязь разговора, готовясь к эффектной концовке.

Но он переиграл, и ему не повезло. Теперь с черепно-мозговыми травмами Ряжский находился в больнице. По сумрачному виду прокурорских и по их отдельным репликам можно было догадаться, что дела у Ряжского неблестящи.

Меня доставили в прокуратуру и поначалу в царившей суматохе забыли обо мне, потом вспомнили и допрашивали примерно час, речь шла все о той же квартире, о том, когда я в ней бывал, действительно ли встречался там с Гончаровой и кто еще может подтвердить мои слова. Еще расспрашивали о людях, которые напали на нас во дворе дома на Ленинградском проспекте, но тут я ничего не мог им рассказать – когда вокруг со страшным звоном разлетаются вдребезги стекла и тебя бьют по голове, меньше всего думаешь о том, как бы запомнить особые приметы. Единственное, что я сообщил своим собеседникам с уверенностью, это то, что отметелили нас очень профессионально, за пару секунд отключив четырех совсем не слабых мужиков, трое из которых, как уже потом выяснилось, были вооружены.

Когда речь заходила о Нине Тихоновне, прокурорские работники называли ее только по фамилии, и поскольку это происходило раз за разом, я вдруг понял, что они не рассматривают ее как жертву, а относятся к ней именно как к активной участнице всех событий. Соучастница – это слово ни разу не было произнесено вслух, но подразумевалось именно это, я догадался.

Я покинул здание прокуратуры уже под вечер. У тротуара стояла знакомая машина, из которой тотчас же выскочила встревоженная Светлана.

– Женя! Что с тобой?!

И Демин появился. У него было не менее встревоженное лицо. Только теперь я понял, о чем они. Моя голова была обмотана бинтами.

– Пустяки, – сказал я. – Череп цел.

– Они тебя били?! – выдохнула Светлана.

– Досталось немного.

Светлана бросила на здание прокуратуры полный негодования взгляд. Я понял и рассмеялся.

– Это не здесь, – сказал я. – Это на Ленинградском проспекте.

Они уже, оказывается, что-то знали о происшедшем, услышали обрывок сообщения по радио. Примчались к прокуратуре. Их не пустили внутрь, и они терпеливо ожидали моего появления, сидя в машине.

– Рижского сильно покалечили, – сказал я. – Да там всем досталось.

– От кого?

– Я и не понял, если честно. Мы сели в машину, собирались вернуться в прокуратуру, и вдруг грохот, крики. Прихожу в себя – вокруг полный разгром, и Нины Тихоновны нет.

– А она была с вами?

Мне пришлось рассказать им обо всех событиях сегодняшнего дня. При этом оба они – и Илья, и Светлана – смотрели на меня так, будто и хотели бы мне поверить, да не могли. В этой истории все действительно было слишком странно.

– Ты как-то можешь это объяснить? – спросила Светлана.

– Да, – невесело усмехнулся я. – После того как мне сегодня надавали по голове, на меня снизошло озарение. Или это, наоборот, – бред, последствие нанесенных мне увечий.

– Давай без предисловий, – попросил Демин.

– Гончаров появился возле нас не просто так. И его стремление сыграть в нашей программе – не более чем прикрытие.

– Прикрытие – чего?

– Истинных целей. У него, или у кого-то, кто его к нам подослал, был вполне конкретный план. Я еще не знаю, в чем этот план заключался, и вообще этого пока никто не знает, кроме того, кто все это задумал.

– Гончаров?

– Возможно. А может, и нет. Мне начинает казаться, что он действовал под чьим-то руководством. Слишком уж сложная разыгрывалась партия.

45

На двери овощного магазина висел огромный замок. Как символ. Когда я этот замок увидел, сразу стало понятно, что это навсегда. Безлюдье и запустение. Я пару раз обошел магазин кругом, от этого ничего, естественно, не изменилось. Тогда я отправился к обувной мастерской, расположенной на перекрестке.

Мастер был немолод, лыс и тучен.

– Что несем? – спросил он, едва я переступил порог.

Даже не поднял глаза – так был занят работой. За его спиной висела карта несуществующего СССР. Москва на карте была почему-то заклеена фотографией Майкла Джексона.

– Я по делу, – сказал я. – Не выручите?

– Чего ж, конечно, выручим.

Отложил в сторону чиненый сапог и только теперь поднял голову.

– О! – сказал он. – Это вы?

Узнал и даже покачал головой.

– Для конспирации, да? – показал на мои бинты. – Чтобы девчонки не приставали?

– Это в драке, – пояснил я. – Мы там на телевидении передрались из-за мест в программе телепередач. Неужели не слышали? Драка была знатная.

– Почему же, – не очень уверенно сказал мой собеседник. – Конечно, слышал.

– Но речь сейчас не о том. Я приехал вон в тот магазин, – показал рукой через пыльное окошко, – а там никого нет.

– И не будет, – флегматично ответил мастер.

– Почему?

– Место такое – непутевое. Ничего там толком не получится. Один выход – сровнять с землей.

– Зачем же так жестоко?

– Говорю же – место непутевое. Невезучее, в общем. Как при Брежневе еще этот магазин открылся, так там счастья не видать. Сколько завмагов попересажали, почитай, каждый год тут ОБХСС работал. Потом повадились поджигать. Три раза магазин горел. Потом, это уже при новой жизни, рэкет, шмекет и прочая дрянь полезла. Три года назад хозяина убили.

– Хозяина магазина?

– Ну да! Говорят, не делился с кем надо. Другой хозяин пришел, да что-то не заладилось у него, потом еще один, потом магазин стоял заколоченный, снова открылся, да проработал месяца два – и вот.

Мой собеседник кивнул за окно.

– Два месяца? – не поверил я.

– Может, и меньше.

– Вы что-то путаете.

– У меня, уважаемый, здесь все перед глазами. – Он опять показал за окно, за которым действительно как на ладони виднелся магазин.

– Стоял магазин заколоченный, потом привезли прилавки, шкафы какие-то, началась работа. Но плохо работали, у них никогда ничего не было. Как завезли в самом начале морковку и картошку, так у них все и гнило два месяца. К ним никто и не ходил. Не магазин, а недоразумение.

– А до этого магазин долго простоял закрытым?

– Год. Нет, больше.

Я выложил фотографию Гончарова.

– Этот человек вам знаком?

Мастер всмотрелся.

– Видел, как же.

– Он работал в магазине?

– Наверное. Встречал я его, по крайней мере.

– Долго?

– Что? – не понял он.

– Как долго вы его встречали? Год?

– Какой год? Говорю же – два месяца они проработали.

– А до того?

– А до того ничего здесь не было.

– И его вот – тоже? – Я указал на снимок.

– Конечно.

– А раньше? При прежнем хозяине?

– Так это когда было!

– Значит, не припоминаете этого человека? Не работал он?

– Нет!

Он так твердо ответил, что я понял – дальше спрашивать бесполезно. Гончаров здесь появился всего два месяца назад. Хотя говорил, что проработал грузчиком год, в этом самом магазине. И Нина Тихоновна это подтверждала. И Колпаков. Колпаков?! Я обомлел. Уж ему-то с какой стати было лгать? Он мне сказал, что директорствует десять месяцев. А на самом деле выходило не больше двух.

– Директора магазина вы знали?

– Лично не общался. Но видел.

– Он тоже только два месяца как появился?

– Они все появились вместе.

Оставалась последняя надежда.

– А продавцы у них откуда? Кто-то из местных?

– Нет. Пришлые.

– Точно?

– Я здесь всех в округе знаю, мастерская пятнадцать лет на этом перекрестке стоит.

Значит, и продавцов не сыскать.

Я спрятал фотографию Гончарова.

– А меня заснять не хотите?

– Что? – не понял я.

– Для передачи своей. Я видел, как вы с тем армянином сняли, который тоже по обуви мастер и вроде как главный армянский мафиози. – Мастер засмеялся, вспомнив сюжет со старым Ашотом, к которому приезжали рэкетиры. – Здорово получилось! Мне бы так!

– А вам зачем?

– Э-э, – сказал мой собеседник и поднял палец к потолку. – К армянину этому народ пошел! Потому как знаменитость. Он теперь, наверное, масло чаще ест.

– Я подумаю. Но не обещаю.

– Да я понимаю.

К вечеру я уже знал нечто такое, что еще больше запутывало дело, но кое-что и объясняло, как ни странно. Оказывается, никаких торгов по овощному магазину не было и никому он не передавался. К торгам его еще только наметили – на декабрь. А от зимы до лета срок немалый. О существовании человека по фамилии Колпаков тоже никто не ведал. Он появился из ниоткуда и исчез в никуда. Вместе со своими горе-продавцами. «Пришлые», – сказал про них обувщик. Именно пришлые. Пришельцы.

46

Я встретил Виталия на «Мосфильме». Приехал туда, Чтобы присмотреть павильон для съемок нашего очередного сюжета, и в одном из многочисленных кабинетов столкнулся с Виталием нос к носу. Он был с двумя телохранителями и выглядел не очень славно – наверное, обуревали проблемы. Сдержанно поздоровался и предложил:

– Поговорим?

Телохранители увязались за нами, но Виталий глянул на них – даже не сказал ничего, – и они поотстали. Не хотел присутствия рядом лишних свидетелей.

– Я как раз хотел с вами встретиться.

– Зачем? – спросил я.

– Сказать, что к происшедшему я не имею никакого отношения.

– О чем вообще речь?

– Об инциденте на Ленинградском проспекте.

Я хотел сказать ему, что у меня и в мыслях ничего подобного не было, но он меня опередил:

– Глупо было бы с моей стороны поступать так необдуманно. Я все-таки надеюсь, что мы сумеем договориться.

Он по-прежнему считал меня двигателем всего. Как будто я заварил всю эту кашу и стремительно развивал наступление, все больше и больше тесня его компанию. И он, оказывается, очень не хотел, чтобы случившееся на Ленинградском проспекте как-то связывали с ним, хотя и мог бы устроить нечто подобное, как дал понять. То есть, если я не иду на компромисс со «Стар ТВ», эти ребята могут обеспечить неприятности.

– И я жду ответа, – напомнил Виталий. – Предложение было сделано. Теперь слово за вами.

– Мне неясен предмет разговора.

– Зря вы так! – попенял Виталий, и мне показалось, что он взбешен. – Никогда нельзя свой успех воспринимать всерьез, как что-то постоянное. И те, кого вы вроде бы победили, еще достаточно сильны, чтобы сопротивляться!

– Это угроза?

– Никаких угроз! – Он все-таки умел владеть собой. – Вы можете продолжать делать то, что делаете, тесня нас из эфира и упиваясь собственной победой, но поверьте мне – даже с побежденными всегда лучше жить в мире, чем постоянно иметь под боком тлеющий костер недовольства. Той «Стар ТВ», которая была прежде, при Боголюбове, уже нет, все изменилось, поймите, и я хочу быть вам не врагом, а компаньоном. Вам гораздо выгоднее сохранить «Стар ТВ» как структуру, чем выплясывать на пепелище, обжигая собственные пятки.

– Это угроза? – опять повторил я. – Я, кстати, хотел кое-что у вас спросить. С Гончаровым – это я о его убийстве говорю – Боголюбова была идея?

– Не знаю.

Но глаза отвел, и я проявил настойчивость:

– И все-таки? Мы здесь одни, свидетелей ведь нет.

– Олег никогда не прощал хамства.

Откровеннее он вряд ли ответил бы. Но и так достаточно красноречиво.

– Хотелось бы думать, что лично вы не имели к этому отношения, – сказал я.

– Мне претят подобные методы. Говорю же, теперь все будет по-другому.

Я вздохнул, потому что мне предстояло его разочаровать.

– К сожалению, я не могу вам ничего сразу ответить. Сотрудничать с вами? Давайте это обсуждать. Но помочь в чем-либо, а тем более сохранить прежнее положение в эфирной сетке – тут вы обратились не по адресу.

– Вы ведь назначены генеральным продюсером.

– Такое предложение мне было сделано, но все пока очень зыбко, а точнее – совсем никак. И эфирной сеткой занимаюсь не я, а Касаткин. Если вы думаете, что я пойду к нему просить за вас, – этого не будет, я сразу предупреждаю.

– Значит, все останется по-прежнему?

– По-прежнему не остается никогда. Все изменяется.

Изменения кому-то идут на пользу, а для кого-то предвещают скорый крах. Как в случае со «Стар ТВ», например. Я не сказал этого Виталию, но он и сам все прекрасно понял.

– Значит – отказ?

– В этом плане – да, – честно сказал я.

Он кивнул, нахмурившись, щелкнул пальцами, подзывая своих охранников, и пошел по коридору прочь. Даже не попрощался. Это было плохое расставание, очень недоброе. Виталий уходил, унося в себе горечь и уверенность в том, что я был с ним неискренен и несправедлив.

47

Я позвонил Касаткину.

– Мне нужна ваша помощь, – сказал я. – Помните историю с фальшивым удостоверением? Ну, когда у нас пропал человек и я вас попросил навести справки в ФСБ?

– Помню.

– А нельзя ли было бы узнать, что им в тот раз удалось накопать?

– Тебе это зачем?

– Очень надо. Жизненно необходимо.

Я слышал, как Касаткин вздохнул.

– Зайди ко мне, Женя, – попросил он. – Поговорим. Прямо сейчас – хорошо?

Он был в кабинете один. Несколько пухлых папок громоздилось посередине стола, сразу бросаясь в глаза входящему.

– Я их выложил специально, – сказал Касаткин и прихлопнул верхнюю папку ладонью. – Чтобы показать, сколько у тебя накопилось неразобранных дел.

Намекал на мое назначение генеральным продюсером, что было лично для него делом давно решенным. Я сделал вид, что ничего не понял.

– Так я насчет ФСБ.

– А что там с ФСБ? – без особого энтузиазма осведомился Касаткин.

– У вас же связи, Николай Вадимович. Вот если бы вы смогли разузнать, что эфэсбэшники в прошлый раз накопали по Гончарову…

– Зачем тебе?

– Мне нужно знать, кто он, этот Гончаров, кем работал, откуда вообще взялся.

– Я думал, у тебя информация есть. Слышал, что ты целые досье на своих героев собираешь.

– Собираю. Но в данном случае вышла промашка. Все оказалось липой.

Касаткин недоверчиво воззрился на меня.

– Липа, и ничто другое, – подтвердил я. – Ничто из того, что рассказывал нам сам Гончаров и что о нем поведала его жена, не подтвердилось. Выдумки от начала до конца.

– Я не буду этим заниматься.

– Николай Вадимович! – с чувством сказал я, преданно заглядывая Касаткину в глаза. – Мне это очень важно!

– Для этих дел есть прокуратура или что там еще.

– Дело касается лично меня!

– Женя! – строго сказал Касаткин. – Забудь о своем расследовании! За нашим каналом и за тобой, кстати, тоже, тянется такой шлейф недобрых историй, что пора бы уже с этим покончить.

Все скандалы последнего времени – это удар по репутации канала, тут я с Касаткиным был согласен. Но глупо прятать голову в песок и делать вид, что ничего не происходит. Так я ему и сказал.

– Мы поначалу этого Гончарова приняли за чудика. Никогда было не понять, где он серьезен, а где лапшу на уши вешает. То он на заводе работал, а то двадцать лет в тюрьме просидел, по политической статье. Все выглядело как безобидный треп. И вдруг это убийство. Мне случившееся сначала казалось нелепостью, а когда мы биографию Гончарова копнули, совсем чуть-чуть, самый вершочек, – там вдруг такое открылось!

– Ну какое там открылось? – со вздохом спросил Касаткин.

– Там нет ни одного слова правды – в его биографии! Ни од-но-го! Миф, легенда, как хотите называйте, но нет никого, кто мог бы подтвердить его рассказы о себе.

– А тебе его биография нужна?

– Очень! Вокруг нашей программы происходят события, которым нет объяснения. Это как в случае с НЛО – видеть видят, а что к чему – загадка.

– Хочешь, поговорим откровенно?

– А до этого мы говорили не откровенно?

– Женя, прекрати! – поморщился Касаткин. – Ты прекрасно понял, о чем я говорю.

Он сдвинул стопку папок в сторону, и теперь между нами ничего не было – лицом к лицу, так сказать.

– Бывают истории, которые чем быстрее закончатся, тем лучше. И о них лучше поскорее забыть.

Касаткин говорил с уверенностью человека, который выносил в себе эту мысль и она стала для него родной.

– Этим делом занимается прокуратура. Ничего они не найдут, конечно.

Я возмущенно воззрился на Касаткина, но тот спокойно подтвердил:

– Да, да, Женя, ничего они не раскопают. Об эффективности нашей правоохранительной системы можно было рассказывать сказки раньше, когда информация дозировалась, а как газетчикам позволили писать правду, тут-то и открылось, что наши доблестные защитники порядка могут только бытовые преступления раскрывать, когда человека убивают в пьяной ссоре и убийца даже не пытается скрыться с места преступления, а ложится в соседней комнате и засыпает, мертвецки пьяный.

Зазвонил телефон, но Касаткин только приподнял и тут же снова опустил трубку на рычаг.

– А мы имеем не заурядную бытовуху, Женя, а заказное убийство. Процент раскрываемости, по статистике, нулевой. Пройдет немного времени, дело положат под сукно, и все забудется. Гончарова этого, конечно, жалко, но его ведь уже не вернешь.

– Вам, значит, удобнее, чтобы вот так – под сукно?

– Да, – ответил Касаткин, глядя мне в глаза ясным взором уверенного в собственной правоте человека. – Жизнь продолжается, в этой жизни много забот и проблем, и если хотя бы одной проблемой становится меньше – это какое-никакое, а все таки облегчение.

Он думал, что все в этой истории уже позади и о ней надо забыть как можно скорее. Но мне все представлялось иначе.

– У меня стопроцентная уверенность в том, что Гончарова убили боголюбовские люди, – сказал я. – Но после смерти Боголюбова история не закрыта.

Касаткин посмотрел на меня с нескрываемым интересом.

– История не закрыта, – повторил я. – И если ее положить под сукно, как вы говорите, как бы не пришлось вскорости снова из-под сукна извлекать по какой-нибудь печальной причине.

– У нас действительно пошел откровенный разговор, – оценил Касаткин. – Что ж, очень хорошо.

Он поднялся из-за стола и отошел к окну. Стоял, вглядываясь в бегущие по небу облака, думал. Наверное, прикидывал, как бы половчее подступиться к интересующей его теме.

– Я слышал, ты встречаешься с этими ребятами.

– С какими ребятами? – не понял я.

– Из «Стар ТВ».

Я, конечно, и не скрывал этих контактов, но все-таки осведомленность Касаткина меня удивила.

– Случалось, – подтвердил я.

– И именно поэтому ты утверждаешь, что история еще не закончена?

Касаткин не обернулся, но по его интонации я догадался, что для него очень важен мой ответ на этот вопрос.

– И поэтому тоже, – сказал я.

– Ты связан со всем этим?

– С чем?

– С тем, что происходит.

С убийством Гончарова, понял я. С убийством Боголюбова. Со странным происшествием на Ленинградском проспекте.

– Связан, – сказал я, и Касаткин резко обернулся. – Связан как человек, который помимо своей воли вовлечен в какую-то нехорошую круговерть. Я не понимаю, что вокруг меня происходит, но ведь происходит же! Я как будто нахожусь в коробке, которую кто-то огромный, но мне неведомый, периодически встряхивает, меняя положение вещей вокруг меня. А я не хочу быть человечком из коробки, мне надо знать, что происходит.

– Зачем?

– Чтобы уцелеть. Знать – это предвидеть.

Касаткин долго смотрел на меня. Оценивал, насколько я искренен.

– Я тебе верю, – кивнул наконец.

Вернулся к столу, но не сел в кресло, остался стоять, возвышаясь надо мной.

– И все-таки – что у тебя с этими ребятами из «Стар ТВ»?

– Они ищут дружбы, Николай Вадимович.

– С тобой?

– Со мной, а через меня и с вами. Предчувствуют скорые сложности для себя и пытаются сыграть на опережение.

– Что предлагают?

– Место в прайм-тайм для моей программы. А в более широком смысле – дружбу на взаимовыгодных условиях.

– Чего просят взамен?

– Хотят, чтобы не было кардинальных изменений в сетке вещания.

– Почему обращаются именно к тебе?

– Наслышаны о моем продюсерстве.

Касаткин кивнул, давая понять, что теперь картина происходящего ему ясна. Опустился в кресло, поправил пиджак, как будто хотел из него выйти.

– «Стар ТВ» мертва. Через два, максимум через три месяца об этой компании никто уже и не вспомнит. Эфирная сетка будет перекроена в самое ближайшее время, и никакой «Стар ТВ» там не будет.

Неспроста были произнесены такие слова. Я понял это уже в следующую минуту, когда Касаткин выложил на полированную поверхность стола ключ от дверного замка.

– Так что давай работай, Женя. Дел у нас много. Это ключ от огольцовского кабинета. Ты мне нужен. Вместе мы свернем горы.

Это был символический жест – с ключом. Касаткин дал понять, что считает меня своим союзником и, хотя не знает доподлинно, что там у меня с ребятами из «Стар ТВ», уверен, что за его спиной интриговать я не буду и мы, объединив усилия, завершим начатое. Начатое им, Касаткиным. И опять я подумал, как мастерски использовал Касаткин сложившуюся ситуацию. Или кто-то помог ему эту ситуацию создать?

– А с Гончаровым, значит, не поможете?

Касаткин отрицательно качнул головой.

– Жаль, – вздохнул я и поднялся.

Ключ остался лежать на столе. Касаткин не попытался мне о нем напомнить, но я заметил, как он нахмурился.

48

Если у вас рост метр восемьдесят и больше, если начиная с самой школы за вами табунами ходили тренеры баскетбольных команд, мечтая завлечь вас в мир большого спорта, если, наконец, вам никогда не приходилось надевать туфли на высоком каблуке с единственной целью – чтобы только сравняться с девушкой, предметом ваших обожаний, вам никогда в таком случае не понять терзаний низкорослого человека. Половина комплексов – оттуда. Из детства, где на физкультуре мальчишка замыкал шеренгу. Из ситуаций, когда больше отмечают высоких, – например, девушки. Из случаев, когда высокий часто оказывается более прав, чем низкорослый, – почти в любой стычке.

Сам я об этом не задумывался. К рассуждениям меня подтолкнула Светлана.

– Это будет хороший ход, – сказала она. – Ты заметил, что самый сильный резонанс от наших сюжетов бывает тогда, когда мы затрагиваем тайные струны души сразу многих? Ну скажи, кто из низкорослых не хотел бы подрасти? Давай покажем это! Представь: суперклиника, в которой практикует заезжее медицинское светило. С ростом делает – что хочешь.

Она лукаво посмотрела на меня. Я не сразу понял.

– Что хочешь, – повторила Светлана.

Это была подсказка. Человек приходит в клинику, чтобы подрасти сантиметров на пять, а с ним вытворяют черт знает что. Я засмеялся.

– Задумка хорошая. Но как быть с технической стороной?

– Все в мире относительно, – сказала Светлана. – В том числе и размеры материальных объектов. Они могут быть больше, а могут быть и меньше.

Что я всегда ценил в наших отношениях – приобретенную со временем способность понимать друг друга с полуслова. Она была отличной придумщицей – наша Светлана. Я бы, пожалуй, не догадался сделать так, как она предложила.

По письму мы нашли подходящую кандидатуру. Коля Глебов, двадцать восемь лет, рост метр шестьдесят с небольшим, да и то только в том случае, как пошутил Демин, если встанет на цыпочки. Коля работал тренером по плаванию. Вел женскую группу. Самая низкорослая из его подопечных имела над Глебовым превосходство в росте в четыре сантиметра. Своих женщин он очень любил, они ему отвечали такой же искренней любовью, но в ней, в этой любви, было что-то от любви к ребенку. Письмо прислали Колины подопечные. Про рост там не было сказано ничего, просто женщины хотели сделать Коле приятное – чтобы его показали по телевизору. В доказательство Колиной телегеничности к письму приложили фотоснимок. Коля стоял среди своих спортсменок – вот здесь его рост мы и заметили. Это и решило Колину судьбу.

Самым сложным было встретиться с Колиными подопечными так, чтобы сам он ни о чем даже не догадался. Учитывая, что коллектив исключительно женский, мы опасались за чистоту эксперимента. Все это взяла на себя Светлана. Она встретилась с несколькими женщинами, но не сразу со всеми, а с каждой в отдельности, и каждой смогла внушить, что та и является единственной посвященной, с кем Светлана решила проконсультироваться. Таким образом, хотя о том, что что-то затевается, знали несколько человек, каждый думал, что только ему доверена тайна, и нам удалось избежать шушуканья по углам. Светлана из нескольких претенденток выбрала ту единственную, которой предстояло обрабатывать Колю Глебова. По замыслу Светланы, Коля должен был страстно захотеть подрасти. Точнее, он этого хотел и без нас, Светланино расследование это однозначно установило, но теперь давние, из самого детства, глебовские мечты предстояло перевести в практическую плоскость. Светланина избранница как бы между делом сообщила Коле удивительную новость об американском кудеснике, способном прибавлять едва ли не по полметра роста. После этого Коля впал в глубокую задумчивость и пребывал в таком состоянии неделю. Мы терпеливо ждали, понимая, что любое решение должно созреть. Каким оно будет, это решение, мы не сомневались и потихонечку готовились к съемкам.

Через неделю Глебов обратился к своей советчице с вопросом, а где же, собственно, практикует заокеанский чудо-врач и сколько это удовольствие стоит. Ему был выдан номер телефона, на котором уже дежурила Светлана. В тот же день Коля позвонил. Светлана переговорила с ним, а когда положила трубку – объявила:

– Клиент созрел!

Можно было снимать.

Местом съемок мы выбрали один из медицинских центров. Это было очень важно – соответствующий моменту антураж. Чтоб больничные корпуса, чтоб люди в белых халатах и чтоб непременные таблички на дверях: «Рентгенкабинет», «Старшая медсестра», «Заведующий терапевтическим отделением». Обстановка должна убеждать, а иначе грош цена всем нашим приготовлениям.

Коля Глебов приехал в назначенное время. Поплутав меж больничных корпусов, он набрел наконец на нужный и лифтом поднялся на пятый этаж, как и было условлено. В пятьсот шестом кабинете его уже ждали. Медицинское светило – настоящий, между прочим, американец, еще переводчик и помощник чудо-доктора, которого изображал Демин, и еще один помощник, но это в отличие от двух первых персонажей был настоящий специалист – гипнотизер экстракласса. Он когда-то помогал нам перенести одного из наших героев в одна тысяча девятьсот московско-олимпиадный год – тот сюжет удался на славу, и мы решили вновь привлечь умельца к участию в съемках.

– Здравствуйте, – несмело сказал оробевший Коля Глебов. – Скажите, здесь ли я могу увидеть мистера…

Он собирался свериться с бумажкой, но Демин не дал ему закончить, подхватил и увлек за собой в кабинет, беспрерывно тараторя:

– Вы Глебов? Это вы звонили? Значит, правильно пришли. Вот мистер Маклейн, он из Америки, очень рад вас видеть, вы таких специалистов еще не встречали. Вы, кстати, были в Америке? Нет? А хотите попасть? Мистер Маклейн это может. Сейчас вы ему все расскажете, он вам поможет, будете довольны.

Ошарашенный таким напором Глебов только послушно кивал в ответ. Мистер Маклейн смотрел на него внимательно и чуточку снисходительно, как смотрят на своих пациентов врачи, которым и диагноз, и методы предстоящего лечения уже известны, и они только того и ждут, чтобы начать.

– Я насчет роста, – сказал Глебов и почему-то посмотрел не на Маклейна, а на Демина.

– Это можно, – уверенно ответил Демин. – Что делаем с ростом? Увеличиваем? Уменьшаем?

Насчет уменьшения – это, конечно, выглядело как издевка, куда уж меньше, но Глебов не оскорбился и поспешно пояснил:

– Я бы увеличить хотел.

– На сколько? – быстро спросил Демин, делая какие-то пометки в блокноте.

– А на сколько можно?

– На сколько угодно.

– Пять сантиметров, – начал с малого Глебов.

Демин оценивающе смерил собеседника взглядом, вероятно, решил, что пяти сантиметров для Глебова будет маловато.

– А можно больше? – осмелел Глебов.

– Можно, конечно.

Но оставалось еще одно препятствие, и Глебов тотчас же озвучил свои сомнения:

– Сколько один сантиметр стоит?

– Что? – приподнял бровь Демин.

– Почем сантиметр, я спрашиваю. Сколько стоит подрасти?

– Единый тариф, – веско сказал Демин. – Независимо от количества приращенных сантиметров. У них в Америке, – кивнул в сторону Маклейна, – с этим строго.

Про американский порядок Коля был наслышан. У них там, говорят, даже налоги все платят. Так и есть, наверное, хотя верилось с трудом.

– Тогда на десять, – сказал Глебов.

– У вас какой рост? – вздохнул Демин.

– Метр шестьдесят… пять.

Соврал почти на пять сантиметров.

– Прибавьте десять – и что будет? – сказал Демин.

По Коле было видно, что он в уме прибавил, потом, порозовев, отнял те пять сантиметров, на которые приврал, и убедился, что подрасти-то он, конечно, подрастет, но все равно до поручня в трамвае тянуться будет сложновато.

– Тридцать! – рубанул Илья.

Глебов изменился в лице. Я видел из соседней комнаты, откуда мы через зеркало снимали происходящее, как у Коли начался лихорадочный процесс подсчета. Цифры, конечно, круглые, но Глебов так разволновался, что у него никак и не сходилось, или в сумме получалась такая величина, что он боялся поверить в правильность подсчетов.

– А чего? – вкрадчиво сказал искуситель Демин. – Уж если делать, так делать на совесть, а?

– Многовато, – дрогнувшим голосом признал Коля.

– Зато все девки твои, – незаметно перешел на «ты» Илья. – И шпана тебя стороной обходить будет. И вообще…

«Вообще» – это он хорошо сказал. Смог выразить то, чего и сам Глебов не понимал до конца. Он считал себя обделенным и втайне мечтал об исправлении природной ошибки. Зачем ему большой рост, он и сам не мог бы объяснить. А вот вообще – хочется! И Демин смог затронуть в нем эту струну.

– Я согласен, – решился Глебов.

Демин обернулся к Маклейну и сказал тому пару фраз по-английски, использовав сразу весь свой словарный запас. Американец отвечал долго и обстоятельно. У меня самого познания в английском были не очень-то, но я уловил, что Маклейн несет полную тарабарщину, что от него в данном случае и требовалось. Когда он закончил говорить, а благоговейно внемлющий ему Глебов приготовился выслушать перевод, Илья коротко объявил:

– Мистер Маклейн готов вам помочь.

Я видел, что Глебов крайне изумлен и обеспокоен такой краткой интерпретацией, но выразить свое удивление вслух он не успел, потому что Демин уже сорвался со своего места и затараторил:

– Сейчас мы с вами проследуем в манипуляционную, мистеру Маклейну необходимо подготовиться, но это займет не очень много времени, так что пока мы с вами…

– А что – прямо сейчас? – обмер Глебов.

– Ну конечно!

Глебов не был готов к подобному. Он шел проконсультироваться и, возможно, договориться о предстоящих процедурах, но чтоб вот так сразу…

– Это очень быстро! – объяснил Демин. – У вас что – какие-то сомнения? С сомнениями, дорогой, к нам не приходят. Нам надо верить. У нас не церковь, у нас не обманывают. У нас, если хочешь знать, есть лицензия от Минздрава.

Тотчас же была продемонстрирована лицензия.

– Да я верю, – сказал Коля. – Но все так неожиданно!

– Давай, давай! – поторопил его не знающий сомнений Демин. – У нас еще после тебя двадцать человек записано, у нас конвейер, это же Америка, дорогуша, тут потогонная система, тут тебе не социализм, тут без перекуров и простоев.

Он провел Глебова в соседнюю комнату, в которой была несколько иная обстановка, чем в кабинете, где остался Маклейн со своим помощником. Здесь стоял стол, несколько стульев, была кушетка – прямо посредине комнаты, но главное – развешанные на стенах большие плакаты, которые свидетельствовали об успехах метода мистера Маклейна. На каждом плакате человек был изображен дважды – судя по всему, до и после манипуляций чудо-доктора. Сначала – маленький, потом – большой, и в каждом случае прибавка в росте была сантиметров двадцать, не меньше.

– Видал? – горделиво осведомился Демин, как будто это он, а не Маклейн вытворял такие чудеса. – И сам не заметишь, как жизнь изменится. В Америку-то хочешь?

– Хочу, – признался Коля, хотя и не понял, какое отношение это его желание имеет к сегодняшним процедурам.

– Будешь в Америке, – пообещал Демин. – Ты ложись, – указал на кушетку.

Глебов подчинился, но в его движениях угадывалась неуверенность.

– А одежда?

– Что – одежда? – не понял Демин.

– Я же вырасту…

– А, черт, – сказал Демин. – Забыл! Извини, брат. Тебе ж переодеться надо, а иначе вся твоя одежка на тебе полопается.

Он принес больничную пижаму огромного размера. Глебов запутался в ней, переодеваясь.

– Это ничего, – успокоил Демин. – Вырастешь, и будет как раз.

Сцену переодевания мы вырежем, конечно. А все остальное, наверное, войдет без изъятий.

Появился мистер Маклейн. Он уже был не в тройке, а в белом халате, и теперь-то уж точно походил на врача. За ним тенью следовал наш гипнотизер.

– Готовы? – спросил по-русски Демин.

Американец понял и кивнул.

– Начинаем, – сказал Коле Демин.

– Уколы будут, да?

– Тут, брат, без уколов. Цивилизация как-никак. Ложишься, глаза закрываешь, открываешь через время, а ты вырос.

По Колиному лицу было видно, что он не очень-то в это верит, но распоряжение Демина занять кушетку Глебов выполнил беспрекословно.

Маклейн приблизился к пациенту. Коля думал, что доктор сейчас же приступит к манипуляциям, но тот лишь склонился, заглянул Коле в глаза и тут же отстранился, уступив место гипнотизеру.

– Глаза! – сказал гипнотизер.

– А? – встрепенулся Коля.

– Закрыть!

Коля закрыл.

– Дыши глубоко!

Коля задышал.

– Тебе тепло. Тепло. Тепло. Тебе тепло?

– Тепло, – признался Коля.

Гипнотизер колдовал над ним, и со стороны это смотрелось как пассы шамана над доверчивой жертвой, но через несколько минут Глебов задышал ровно и глубоко, и гипнотизер, приняв устало-озабоченный вид, отступил в сторону, коротко сказав:

– Готово!

Все тотчас же пришло в движение. Появились люди, много людей, но, несмотря на их количество, не было ни бестолковщины, ни суеты. Каждый знал, что ему предстоит делать. Пребывающего в безмятежном бесчувствии Глебова переложили на каталку и перевезли в другую комнату. Эту комнату мы готовили долго, и именно в ней и был главный секрет нашего сюжета. Она была такой же, как и та, в которой впал в забытье Коля Глебов, но только вдвое больше. И вдвое же был больше дверной проем. И окно, хотя и было бутафорским, тоже увеличилось в два раза. Здесь увеличилось все: и стол, и стулья, и кушетка, на которой лежал ничего не подозревающий пока пациент. И плакаты, подтверждающие успех методов американца, увеличились. И даже пижаму на Колю надели другую – еще большую, чем прежде. Он в ней утонул и вряд ли мог бы выбраться самостоятельно.

Я обвел комнату взглядом. Все на месте. Можно было начинать. Я хлопнул в ладоши. Все бросились вон. Остались гипнотизер и я.

– Можно начинать? – осведомился «помощник Маклейна».

– Сразу, как только я уйду.

Я перешел в соседнюю комнату, где была оборудована еще одна точка для съемки. Оператор уже работал. Светлана писала звук. Демин стоял у прозрачного с нашей стороны зеркала и возбужденно покусывал ус.

Гипнотизер склонился над Глебовым и, что-то прошептав, потрепал по щеке. Глебов вздрогнул и зашевелился. Гипнотизер стремительно вышел из комнаты и захлопнул за собой дверь. Щелкнул язычок замка. Коля Глебов остался один. Очень скоро ему предстояло узнать страшную правду.

Он медленно приходил в себя и до поры не открывал глаза. Наконец открыл. Лежал, рассматривая потолок. Мне показалось, что он еще не совсем в себе. Повел взглядом, увидел стол, стулья – не отреагировал. Но продолжал смотреть, и что-то такое появилось в его взгляде – не понять. Сфокусировал взгляд. И мне показалось, что я и с такого расстояния вижу, как расширились его зрачки. Глебов приподнялся на локте и уже увидел кушетку, на которой лежал. Она была большая, как бильярдный стол, он-то помнил ее меньшей. Коля в растерянности оглянулся, обозревая окрестности, все было ужасно большое, просто неправдоподобно большое, и он попытался вскочить, но запутался в безразмерной пижаме и упал на пол. Вскочил и тут же обнаружил, что не ошибся. Все было высокое – стол, стулья, кушетка. Чтобы взобраться на стул, Глебову пришлось применить сноровку и усилия, как это делают маленькие дети, для которых вся мебель велика, а крышка стола так и вовсе была на уровне его глаз. Потолок отдалился и казался бесконечно далеким. На самом деле здесь все потолки были высокие, просто в той комнате, в которой наш Коля «заснул», мы сделали фальшивый потолок – он был ниже, чем везде.

Но это было еще не все. До сих пор все казалось Глебову сном, нереальностью, фантомом, но тут он обнаружил в углу приспособление для измерения роста, которое он поначалу не заметил. Ростомер был Коле известен, точно такой стоял в раздевалке бассейна, где он работал, – да только этот наш ростомер был сделан по специальному заказу. Все пропорции сохранились, но размеры были больше обычного. Бедный Коля встал под измерительную планку и тотчас убедился, что все происходящее – не сон и не чья-то недобрая шутка. Его, Колин, рост составлял ровно метр двадцать пять сантиметров. Рост изменился, но только не в ту сторону. На глебовском лице проступило выражение растерянности и ужаса одновременно, и тут щелкнул замок двери и вошел незнакомый Коле человек – настоящий гигант, монстр. Этого парня нам помог разыскать Костик – он играл в баскетбольной сборной института, имел два пятнадцать роста, и, как мне говорили, ему не хватало нескольких сантиметров для того, чтобы считаться самым высоким человеком в России. На вошедшем был белый халат, а на его груди для пущей убедительности болтался фонендоскоп.

– Ну? – сказал вошедший. – Очнулся? Как дела? Не тошнит? Не рябит в глазах?

Он как бы случайно остановился у ростомера, и Коля имел возможность прикинуть на глаз рост белохалатного гостя – примерно метр семьдесят, плюс-минус три сантиметра. Обычный рост, обычный человек. Теперь Глебов видел, насколько он отличается от обычных людей.

– Что со мной? – пробормотал он, по-детски обхватил толстую ножку стола, словно боялся упасть.

Вместо ответа «доктор» щелкнул пальцами у него перед лицом, сместил руку вправо, потом влево, снова щелкнул пальцами, одновременно вглядываясь в «пациента» взглядом экспериментатора. Наверное, остался доволен осмотром, потому что удовлетворенно кивнул и направился к дверям.

– Где американец?! – крикнул ему вслед Коля, который все еще боялся расстаться со спасительной ножкой стола.

«Доктор», не ответив, вышел, захлопнув за собой дверь. Но в одиночестве Глебов пробыл совсем недолго, буквально несколько секунд.

Дверь снова открылась, и в комнату проскользнул человечек. Это был мужчина, явно не ребенок, но только он был очень маленький, даже меньше, чем Коля.

– Я принес тебе одежду, – сказал визитер.

При нем действительно был комплект одежды, который он и разложил на кушетке, смешно, не по-взрослому суетясь.

– Вы кто? – спросил Коля.

Все, что происходило сейчас вокруг него, представлялось ему пугающим и необъяснимым.

– Я Миша.

Визитера на самом деле звали Мишей. Он работал в театре лилипутов, или, как они сами себя называли, маленьких людей, и согласился помочь нам, даже отказавшись от оплаты. «Из любви к искусству», – объяснил нам Миша.

– Где американец? – спросил Глебов.

– Священнодействует, – доложил Миша. – У него конвейер, обслуживает без остановки.

– Позовите!

– Кто ж разрешит?

– Позовите! – настойчиво повторил Глебов.

– Что-то не так? – озаботился Миша.

Он выглядел встревоженным и готов был помочь в случае чего.

– Вы врач?

– Нет, – сказал Миша. – Я пациент.

Коля тотчас же признал в визитере родственную душу.

– У вас еще не было?

– Чего? – не понял Миша.

– Ну, процедуры этой. Вы же подрасти хотите?

– Не-е, – сказал Миша. – Я вовсе наоборот.

– Уменьшиться? – ужаснулся Глебов.

– Я уже.

– И вас, значит, тоже?! – еще более ужаснулся Глебов. – Уменьшили, да?

– Да.

– Против вашей воли?

– Ну почему же – против? Я сам.

– Сам?!

Я видел, как содрогнулся Глебов. Он смотрел на Мишу с недоумением и ужасом. Зато Миша сохранял полнейшее спокойствие.

– Сам, – подтвердил он.

– И сколько… ну, как сильно… убрали у вас… в общем, сократили рост – как?

Вместо ответа Миша извлек из кармана фотографию. На ней был он сам. Стоял, облокотясь на крышу «жигуленка». Судя по снимку, в Мише было сантиметров сто семьдесят, а то и больше. Фото делал на своем компьютере Костик. Получилось неплохо. Глебов посмотрел на фотографию, потом перевел взгляд на Мишу, сравнил и не смог удержать вздох.

– Неужели сами согласились?

– А что тут такого? – вполне беззаботно отозвался Миша. – Кто ж откажется от своего счастья?

Коля взглянул на него с сомнением – насчет счастья он что-то не понял.

– Я сразу к ним пришел, когда узнал.

– Узнал – о чем? – не понял Глебов.

– Ну, про Америку, про эти заработки.

Про Америку Коле говорил и Демин. Он вспомнил и теперь уже совершенно запутался.

– Я ничего не понимаю. Америка, заработки – мне ничего не известно.

– Разве не объяснили? – удивился Миша и покачал головой. – Ну надо же.

Он подпрыгнул и взобрался на кушетку. Сидел, болтал ногами и сейчас был похож на маленького ребенка. Даже пиджачок и такой же маленький галстучек не портили впечатления.

– Маклейн набирает труппу для гастролей в Америке, – сказал Миша. – Он затем сюда и приехал. Ему нужны маленькие люди, сантиметров по пятьдесят.

– За… Зачем?

– А потому что смешно, – пояснил Миша. – У них в Америке это сейчас модно. Большие люди выступают вместе с маленькими. Это как наш цирк, только смешнее. Большие люди бросают маленьких в бочки с водой или вовсе швыряют друг другу метров на десять, как мяч.

– И что – это смешно? – спросил растерянный Глебов.

– Очень! – без тени сомнения доложил Миша. – Обхохочешься! Они же тупые, американцы, им палец покажи – уже смеются. А если смеются – это уже шоу-бизнес называется, и деньги там платят аграмаднейшие. Так что ты не прогадал, я думаю.

– Я ни о чем не гадал! Я же не знал! Меня ни о чем не предупредили!

Глебов едва не плакал. Если бы он знал, что попадет в такой переплет, – ни за что не пришел бы к проклятому американцу.

– А как же ты здесь оказался? – удивился Миша.

– Я же по другому делу! Я подрасти!

– А зачем?

– Высоким чтоб стать!

– Зачем?

– Ну не знаю я! – возопил Коля. – Ну хочется!

Миша придвинулся к нему и приобнял своими коротенькими ручками.

– Это глупо! – сказал он уверенно и твердо. – Ну сам посуди. Ты на сколько подрасти хотел?

– На тридцать сантиметров.

– И сколько бы в тебе было?

– Метр девяносто.

– И что дальше?

Коля затих и замер. Не знал, что ответить.

– Ты в магазин «Богатырь» заходил? – спросил Миша. – Тамошние цены видел? Ты знаешь, сколько стоит пиджак семидесятого размера? Столько же, сколько два пальто на человека обычной комплекции. А штаны как дороги! На них же столько материала уходит, что можно одеть целый класс средней школы. Я уж не говорю о продуктах. Большой человек много ест. Ты что, хорошо зарабатываешь? Ты вообще по какой части?

– Я пловец.

Миша покачал головой.

– Да, на пиджак ты вряд ли накопишь. Да и вообще с таким ростом о плавании придется забыть.

– Почему? – вяло запротестовал Глебов.

– Потому! – веско сказал Миша. – И вот, допустим, ты вырос. И что? Куда ты с таким ростом? В баскетболисты не возьмут – возраст уже не тот. В коммерческий киоск продавцом – тоже никак. Киосков еще таких не делают, чтоб для метр девяносто. Даже в танкисты не попадешь, там по росту ограничения.

Про танкистов – это было сказано сильно. Коля уже совсем потух.

– Большим быть плохо, – уверенно сказал Миша. – Финансовые затраты велики, а толку никакого. Кого ты из больших людей знаешь, чтоб он преуспел? Один Сабонис, да и то лично мне его фамилия не нравится.

Я услышал, как хихикнула Светлана.

– Другое дело маленькие люди. – Мишин голос помягчел. – Попробуй вот заработать две тыщи долларов за месяц, если ты большой. Не получится. А здесь – пожалуйста.

– Здесь – это где? – насторожился Глебов.

– Ну, у нас. В Америке будут платить по две тыщи.

– В месяц?

– В месяц.

– Каждому?

– Ну конечно.

– И мне?

Миша посмотрел на Глебова, подумал.

– Еще надо бы уменьшиться.

– На… на сколько? – неуверенно осведомился Коля.

– Хотя бы до моих размеров.

Глебов воззрился на своего собеседника и внутренне содрогнулся. Денег хотелось, но не такой же ценой. В Мише, если судить по ростомеру, было сантиметров шестьдесят, если не меньше. Не то что хулиган, любой мальчишка обидеть может.

– А так – нельзя? – несмело переспросил Коля. – Чтоб больше не уменьшаться?

– Сейчас ты разве маленький?

– Да во мне же метр росту! – вскинулся Глебов. – Ты на меня посмотри! Меня же из-за кушетки не видно!

– Говоришь – не видно, а голова еще торчит, – серьезно ответил Миша. – Говорю же – ты большой.

Глебов и сам видел, что большой. И стать таким, как Миша, он не хотел. Вдруг осознал, что ценит свой рост, даже тот, который, по его представлениям, был у него сейчас. Он готов был довольствоваться тем, что имеет. Если ты не преуспел в жизни или у тебя что-то не ладится и ты недоволен этим, не хочешь мириться и знаешь, что это можно исправить, ну хотя бы попробовать – в таком случае глупо бездействовать, и даже преступно, по отношению к самому себе. Пытайся, борись и побеждай! Но если что-то от тебя не зависит и не может быть изменено никем и никогда, если это «что-то» дано тебе от рождения и не подлежит коррекции – не лучше ли научиться ценить то, что имеешь, и направить свой пыл туда, где ты действительно можешь преуспеть, а не растрачиваться на бесплодные переживания? И метр шестьдесят, как ни крути, это вовсе не то же самое, что просто шестьдесят, без метра, и это ли уже не повод радоваться ласково целующим тебя в макушку солнечным лучам?

Я видел глаза Коли Глебова и понимал, что он думал точно так же. Уже созрел, и если б только ему еще вернуть прежний рост – для полного счастья…

Я повернулся к Демину:

– Выпускай спортсменок!

Через зеркало я видел, как распахнулась дверь и в комнату влетела стайка Колиных пловчих. Это был апофеоз, потрясающая концовка для нашего сюжета. Коля охнул и поспешно соскользнул с кушетки. Размеры мебели не изменились, но девчонки, его девчонки, не были великаншами, и это обстоятельство чрезвычайно поразило Глебова, даже больше, чем сам факт появления его подопечных в этих стенах. Чтобы все лично для него стало понятнее, я тоже вышел на подмостки сцены. Коля узнал меня. И теперь все встало на свои места. Он расхохотался, завопил и бросился к пловчихам. Целовал их и был, безусловно, счастлив – вряд ли оттого, что поучаствовал в съемках. Просто ему сейчас вернули то, что принадлежало ему по праву, – его собственный рост. Метр и еще целых шестьдесят сантиметров в придачу. Настоящее богатство. Вам этого не понять, если ваш рост в зрелом возрасте не составляет метр с небольшим. Обычно ценишь только то, что боишься потерять.

49

Мы мчались ночными улицами Москвы.

– Вы будете смеяться, – сказал Демин. – Но деньги у нас подходят к концу.

Я это знал и без его напоминаний, но мне было интересно, к чему начат этот разговор. Илья ничего никогда не говорил просто так.

– У меня еще есть немного, – сказал я. – Вполне можем закатиться в ресторан.

– Я не о карманных деньгах.

– А о каких? – продолжал я валять дурака.

– О деньгах фирмы! – буркнул Илья.

Он злился.

– Да и там кое-что еще осталось, – беспечно сообщил я.

– Вошь на аркане – вот что осталось! На следующую съемку уже не хватит.

Наше положение действительно было неблестящим. Едва пронесся слух о перемещении нашей программы в заполночный эфир, как тотчас же сократились поступления рекламных денег, да не на проценты, а сразу в несколько раз. К тому же телеканал стал придерживать деньги, положенные нам за каждый подготовленный выпуск. Никто не объяснял причины происходящего, но мы уже знали: кто-то там наверху готовится срезать нам расценки, потому что ночной эфир – это и ночные деньги, совсем не такие большие, как за программу, выходящую в прайм-тайм. Сейчас вроде бы происходили изменения. «Стар ТВ» стремительно вытесняли из эфира, передачу обещали вернуть в привычное эфирное время, но неопределенность оставалась, и по этой причине денег в бюджете программы не становилось больше. Деньги – они любят спокойствие и определенность. Этого как раз и не было.

– Мне кажется, это Касаткин, – сказала Светлана. – Специально держит нас в напряжении, чтобы были сговорчивее.

Она посмотрела на меня. Я понял. И Демин – тоже.

– И правильно! – вскинулся Илья. – И я бы так же поступал на месте Касаткина! Ну чего выделываться? Ведь ясно же, что надо соглашаться!

Это был прямой упрек мне. Я, по мысли Ильи, тянул с переходом в кабинет с позором изгнанного Гены Огольцова и тем самым создавал проблемы и себе, и нашей программе, и всем нам.

– Он же специально кислород нам перекрывает, этот Касаткин! – сказал Демин. – И если бы ты был поумнее да посговорчивее, уже завтра мы купались бы в деньгах!

– Деньги – не самоцель, – пожал я плечами.

– Ты помолчи, философ! – совсем уже взъярился Илья. – Ты слушай, что тебе умные люди говорят! Нам деньги нужны, ты понял? Я кушать хочу! Хочу, чтоб мне на бутерброды с икрой хватало!

А я, значит, препятствовал достижению коммунистического благополучия. Чтоб не быть источником чужих несчастий, я достал из кармана портмоне и протянул его Демину.

– На! Там как раз на икру!

Илья скосил глаза и пробурчал:

– Твоих денег только на баклажанную икру и хватит.

Он злился и не желал этого скрывать. У меня пропало желание продолжать неприятный разговор, и повод сменить тему предоставился очень скоро.

– Заедем к Костику? – предложил я. – У него ночная смена.

– Зачем? – сухо осведомился Демин.

– Поблагодарим его – он помог нам готовить последний сюжет.

– Я согласна, – поддержала меня Светлана.

Илье не оставалось ничего другого, как подчиниться обстоятельствам.

Охранник, укрывшийся за массивной дверью, никак не хотел впускать нас в здание. Ночью три странных типа ломятся в двери – тут у кого хочешь нервы не выдержат. Противостояние продолжалось до тех пор, пока не пришел Костик. Он и провел нас мимо хмурого стражника.

– Не ожидал, – признался Костик. – Это здорово, что вы приехали.

– Мы специально, – пояснила Светлана. – Чтобы поздравить тебя с бракосочетанием.

– Спасибо.

– Жена щами кормит?

– Мы по очереди. Я и сам привычный.

– С институтом ничего не решил?

– Ничего.

– А Насте сказал?

– Да.

– Сказал?! – изумилась Светлана. – А она что?

– Плакала, – коротко ответил Костик.

– Я думаю, что не от счастья.

– Точно. Еще и обозвала меня идиотом.

– У тебя проницательная жена, – с хмурым видом оценил Демин.

Он все еще был не в духе. Но Костя нисколько не обиделся.

У него была отдельная комната для работы. На мониторе высвечивались строчки текста, больше похожего на абракадабру.

– А игры у тебя есть? – спросила Светлана.

– Мы же ненадолго, – напомнил я.

– И я недолго.

– Я запущу игру, – сказал Костя. – И еще напою вас кофе. Ночью это первейшее дело. Вы откуда так поздно, кстати?

– Со съемки, – ответил я. – Тебе отдельное спасибо за фотографию лилипута.

– Пригодилась?

– Еще как! Ты бы видел лицо нашего героя, когда он увидел снимок.

– На парня было больно смотреть, – не отрываясь от компьютера, сообщила Светлана.

– Я слышал, вас переместили на ночное время.

– Мы и сами пока не знаем, если честно.

– Я все равно буду смотреть. Мне нравится.

Костя неторопливо готовил кофе. Так же спокойно и основательно, как делал все в своей жизни.

– Мне Настя говорила, что у вас там снова какие-то неприятности, она по телевизору слышала.

– Это о каких неприятностях речь? У нас их в последнее время так много, что мы уже и сами путаемся…

– Нападение, я слышал, было. На вас и на людей из прокуратуры.

– Было, – подтвердил я. Склонил голову и показал выстриженную макушку и наложенный докторами шов.

– Крепко досталось, – оценил Костя.

– Звездопад был что надо, – согласился я.

– Бандитов не нашли?

– Угадай с трех раз.

– Понятно, – вздохнул Костик. – Прошу к столу.

Светлане, которая никак не могла расстаться с компьютером, он лично отнес кофе.

– Как теща? – спросил Демин. – Не притесняет?

– У нас с ней взаимоуважительное взаимопонимание.

– Хорошо сказал, – кивнул Илья. – Она тебя еще не раскусила, кстати, заговорщик?

– Это вы о чем?

– О нашем розыгрыше в ресторане.

Костик вспомнил и засмеялся.

– Нет. Это наш с Настей секрет.

Он выглядел беспечным, а я вдруг подумал, на какой зыбкой основе всегда покоится счастье. Стоит только Изольде Ромуальдовне узнать о розыгрыше – и для этой пары начнется совсем другая жизнь. Вполне возможно, что все в конце концов закончится разводом. Браки часто распадаются в силу причин, которые трудно или вовсе невозможно объяснить.

– Эту тайну вы должны беречь пуще всего остального, – сказала Светлана и снова уткнулась в монитор. – Ну что такое! Ничего не понимаю!

Что-то там у нее не ладилось.

– Приходите к нам, – предложил Костик. – Настя будет рада.

Я замахал на него руками, будто он сказал что-то необдуманное.

– А я бы пошел, – мечтательно протянул Илья.

Вот только его там и не хватало.

– Да что же это такое? – сказала с досадой Светлана. – Это не игра, а тест для сумасшедших! Я же даже не выстрелила!

Мы подошли к компьютеру. На экране разгорелся нешуточный бой. Черные рыцари один за другим атаковали Светлану, но ей удавалось избегать смертельной опасности, первой поражая врагов. Иногда, правда, рыцари погибали сами по себе. Светлана еще даже не успевала нажать на кнопку, а рыцарь падал, сраженный, по-видимому, каким-то страшным недугом.

– Это Злой Горбун, – сказал Костик.

– Какой Горбун?

– Злой Горбун. Он как последний шанс для висельника – может вмешаться в ход событий и спасти. Если вы медлите с выстрелом, он может вмешаться и убить вашего врага, а может и не вмешаться – это уж как повезет. Он на вашей стороне, но никогда не знаешь, захочет ли он тебе помочь. Здесь заложена программа невычисляемых случайностей.

– А почему Горбун?

– Не знаю. Так называется эта игровая программа. Для звучности, наверное.

Костик остановил игру и вызвал на экран изображение горбатого старика в бесформенных черных одеяниях. В углу экрана светилась цифра 4.

– Он вам уже четыре раза помог, – сказал Костик. – Вот здесь указано – видите?

– А я заметила только трижды.

– Он же не лезет на первые роли. Делает свое дело исподтишка.

– Но смысл-то в чем? – удивилась Светлана. – Мне интереснее было бы сражаться самой.

– Говорю же – специально привнесен элемент случайности. Когда вы идете к своей цели, вам на вашем пути кто-то может помочь, а кто-то, напротив, будет мешать. Это как в жизни.

Как в жизни. Я в тот раз не обратил внимания на эти слова.

50

Меня допрашивал новый следователь, которого я видел впервые. Он представился Морозовым и сказал, что будет вести дело об убийстве Гончарова.

– А где Ряжский? – не удержался я.

– Болеет.

Значит, совсем плохи дела у Ряжского. Ему в тот раз так досталось на Ленинградском проспекте, что до сих пор бюллетенит.

– Жаль, – искренне сказал я. – Передавайте ему от меня привет.

– Спасибо.

Хотя Морозов, судя по его вопросам, уже успел ознакомиться с материалами уголовного дела, все-таки чувствовалось, что кое о чем он пока не имел никакого представления. Он иногда задавал вопросы, на которые мне уже приходилось отвечать тому же Ряжскому. Вопросы в основном касались Гончарова. Кто он, откуда взялся, чем занимался в нашей группе, действительно ли ходил в офис к Боголюбову и не с моей ли подачи это было. Может, Морозов проверял меня, спрашивая об этом? Ждал, не собьюсь ли я, ответив невпопад?

– А о прежней жизни Гончарова вам что-нибудь известно?

– Да.

– Расскажите, пожалуйста.

– Он работал грузчиком.

– Где?

– В овощном магазине.

– Адрес магазина?

Я продиктовал. Морозов даже не потрудился записать. Только кивнул – и все. Я понял, что этот адрес ему известен и почти наверняка прокурорские уже успели там побывать. С каким, интересно, результатом? Тоже, наверное, не нашли Колпакова.

– Он вам сам об этом рассказывал?

– В общем, да. И жена его – тоже.

– Жена – это кто?

– Нина Тихоновна, – сказал я, несколько удивленный.

– А, понятно. Дальше, пожалуйста.

– А прежде Гончаров работал в столярной мастерской.

– Адрес мастерской?

– Не знаю.

– Ну хотя бы приблизительно – где? Какой район?

– Не знаю.

И опять Морозов кивнул.

– Это вам тоже от Гончарова известно? – уточнил он.

– Да. До столярной мастерской еще был коммерческий киоск.

– Где?

Я пожал плечами.

– Разговора об этом не было.

– Откуда вы про это знаете – про столярную мастерскую, про киоск?

– Сначала рассказала его жена.

– Нина Тихоновна?

– Да. Мы готовились к съемкам, собирались задействовать Гончарова и втайне от него наводили справки. Нам Нина Тихоновна все и рассказала.

– А позже это подтвердилось – все эти рассказы?

– А что называется – «подтвердилось»? – в тон Морозову сказал я.

– Гончаров о себе то же самое рассказывал?

– О, он много что о себе рассказывал! – Я даже улыбнулся, вспомнив. – И что в тюрьме двадцать лет по политической статье, и что…

– Про тюрьму – это он рассказывал?

– Да. Я думаю – это неправда.

– Неправда, – подтвердил Морозов.

Наверное, уже успели проверить по своим каналам.

– Но вот насчет его мест работы – это совпадало, – признал я. – Частично.

– Частично – это как?

– Он и про столярную мастерскую, и про работу в киоске вспоминал, тут все совпадало с рассказами его супруги, но, кроме этого, упоминал еще с десяток мест работы, о которых лично я слышал только от него. Думаю, что это, как и по поводу тюрьмы, – выдумки. Еще они оба – и он, и Нина Тихоновна – упоминали о заводе.

– Гончаров там работал?

– Да.

– Что за завод?

– Не знаю.

– Даже приблизительно?

– Да. Вроде бы Гончаров проработал там двадцать лет.

Опять Морозов кивнул, но вид он имел крайне невеселый.

– Я пытался найти те места, где работал Гончаров, – признался я.

– Зачем? – удивился Морозов.

Я не мог сказать ему правду – про «лейтенанта», которого я хотел найти, – потому что в таком случае выплыла бы история с пистолетом и с патроном, который стал совершенно недвусмысленным подарком Боголюбову. Если учесть, что очень скоро Боголюбов погиб, история выглядела зловеще.

– Не знаю зачем, – сказал я. – Просто как-то странно все выглядело. Хотелось докопаться до истины.

– И каковы результаты? – осведомился Морозов.

В его голосе совершенно не было иронии.

– Результаты нулевые, – признался я. – У меня сложилось такое впечатление, что все рассказы о прежней гончаровской жизни – блеф.

И опять Морозов кивнул. Только теперь я понял, что это означает. В материалах дела с наших слов было написано про все – и про овощной магазин, и про столярку, и про двадцать лет беспорочной работы на заводе, – и прокурорские, конечно же, все это проверили, перетряхнув гончаровскую жизнь по денечку, день за днем. Потому-то и кивал Морозов – все, что я говорил, ему уже было известно, вот он и кивал, подтверждая, что знает. Судя по его невеселому виду, они имели такой же плачевный результат расследований, что и я. Я решился спросить:

– Вы не нашли этих мест, да? Тех, где работал Гончаров?

Морозов ответил не сразу. Ряжский, конечно, не сказал бы – тот считал меня подозреваемым и едва ли не своим личным врагом. Морозов же был помягче.

– Мы столкнулись с удивительными вещами, – признался Морозов. – Лично я такое вижу впервые. Гончарова как бы нет.

Я непонимающе посмотрел на собеседника.

– Нет и не было, – сказал Морозов. – Мы проверили информацию о нем, насколько это только было возможно, – и нигде никаких следов. Как будто этот человек никогда не существовал. Любой из нас всегда оставляет следы, много следов, мы даже и не подозреваем об этом. Анкеты, автобиографии, записи в трудовых книжках, счета за коммунальные услуги, да та же прописка в паспорте, наконец, – вся эта информация не пропадает, а где-то откладывается. А здесь – пусто!

– Совсем? – не поверил я.

– Да. Я же говорю – как будто вовсе не было человека.

– А как это его жена объясняет?

– Какая жена?

– Нина Тихоновна.

– Почему вы называете ее женой?

– А как же…

– Она была замужем, – сказал Морозов. – Но ее супруг давно умер, еще десять лет назад, мы проверили. А этот человек, который погиб недавно и который назывался Гончаровым, – он никогда не был ее мужем.

Я не мог поверить. Я думал, что ослышался.

– Мы не знаем, почему она называла его своим мужем. И спросить ее тоже не можем.

– Вы ее так и не нашли?

– Нет, – сказал Морозов. – Она исчезла. Бесследно. Как сквозь землю провалилась.

51

Человек, который называл себя Гончаровым, появился рядом с нами неожиданно и будто бы случайно. По крайней мере, всем нам это тогда так представлялось. Он казался беззаботным и каким-то несерьезным человеком из разряда тех людей, которым никогда ни в чем нет веры. Нет, они, как правило, честны, но очень уж необязательны, и поэтому никто не воспринимает их всерьез. Мы посмеивались над ним и по-своему жалели, а он тем временем хладнокровно разыгрывал какую-то свою игру, о которой мы и прежде не подозревали, да и сейчас, когда неожиданно открылось много любопытных подробностей, ничего нельзя было понять. Казалось, что рядом с нами, в параллельном мире, текла какая-то своя, особенная жизнь. В той жизни Гончаров, которого мы знали как весельчака и придумщика, почему-то приходил к одному из самых могущественных в мире телевидения людей и угрожал тому убийством, а спустя время погибал сам, да как погибал! Ею убивали образцово-показательно лучшие, наверное, киллеры страны, такие мастера своего дела, которые ни за какие коврижки не пойдут убивать какого-то грузчика овощного магазина – это ниже их бандитского достоинства. И когда человеком по фамилии Гончаров занялось следствие, вдруг выяснилось, что его как бы не было, этого человека. Он призрак, фантом, мираж…

Но мне-то приходилось общаться с этим миражом.

Я знал, что он был.

Я очень скоро вспомнил о Степане Николаевиче Овчаренко. Том самом докторе наук, который едва не стал президентом Соединенных Штатов. На него нас вывел «Гончаров», и Степан Николаевич вполне мог оказаться столь же мифической фигурой, как и сам «Гончаров», но крохотная надежда еще оставалась – ведь Светлана собирала информацию о Степане Николаевиче втайне от него самого, и этих материалов набралась целая палка, я сам с ними знакомился накануне съемки – и неужели же все окажется блефом?

По моей просьбе Светлана принесла досье. Я даже еще не открыл папку, спросил:

– Адрес его есть?

– Есть. И телефон есть.

Ну неужели же блеф? Я торопливо перебрал бумаги, нашел нужную. Вот он, номер телефона, и адрес здесь же. Неужели фальшивые? Еще один листок выпал из папки.

– Это что?

– Перечень опубликованных научных работ.

– Чьих?

– Овчаренко, чьих же еще. Это мне в библиотеке справочку подготовили.

Я уже поверил, что Степан Николаевич – не подсадная утка. Придвинул телефонный аппарат и набрал номер. Гудки. Потом мужской голос:

– Алло?

– Степан Николаевич? – еще не веря, осведомился я.

– Да.

– Овчаренко?

– Да.

Есть! Есть!! Есть!!!

– Давайте встретимся! – выпалил я. – Я с телевидения, моя фамилия Колодин, вы у нас снимались – помните?

– Помню, конечно.

Даже, кажется, вздохнул. Еще бы он забыл такое!

– Можно, я к вам подъеду?

– Подъезжайте. Прямо сейчас?

– Да.

– Я жду. Мой адрес…

– Я знаю адрес! – сказал я. – Спасибо!

Положил трубку. Светлана встревоженно-вопросительно смотрела на меня.

– Он есть! – сказал я. – Он существует!

Первый человек из гончаровского окружения, который, кажется, оказался непридуманным, из плоти и крови. Тот, кто называл себя Сергеем Андреевичем Гончаровым, на самом деле им не был. Как и не было в его жизни событий, о которых он нам рассказывал. Каждый прожитый им день скрывался в тумане нерассказанного, и мне уже начало казаться, что вся жизнь его ненастоящая, начиная едва ли не с самого рождения. И вдруг обнаружился Степан Николаевич. Он знал этого человека, который называл себя Гончаровым. Похоже, мне улыбнулась удача – я обнаружил мостик, перекинутый через зыбкую хлябь гончаровских легенд, туда, где есть твердая почва, где «Гончаров» еще был, пока неизвестным образом не исчез, не выпал из жизни, нигде не оставив следов.

Я отправился к Овчаренко, прихватив с собой оба досье – на него и на «Гончарова». Он уже ждал меня, был одет в костюм, в котором приезжал на роковую съемку. Когда я переступил через порог, из комнаты высыпали представители овчаренковского семейства – во взглядах читались любопытство и восторг. Степан Николаевич волновался и пытался вытеснить своих домочадцев из узкого коридора. Он был суетлив и трогателен в этой своей суетливости.

Местом для разговора выбрали кухню. На плите кипел чайник. Со стены на нас спокойно взирал Хемингуэй. В его спокойствии было незнание собственного страшного конца.

– Вот, здесь, пожалуйста, садитесь. – Степан Николаевич придвинул старенький табурет.

Мне досталось место как раз под Хемингуэем.

– Я не отвлекаю вас от дел?

– Нет, – поспешно ответил Овчаренко. – Ни в коем разе!

– На всякий случай все же меня извините. Я по поводу Сергея Андреевича.

Его лицо стало печальным.

– Это его настоящее имя?

– Ну конечно! – вроде бы даже удивился.

– А фамилия? – осторожно осведомился я.

Степан Николаевич вопросительно посмотрел на меня.

– Он ведь не Гончаров, правда?

– Правда.

Правда! Не Гончаров! У меня даже пересохло во рту.

– А настоящая фамилия – какая?

– Пашутин.

Я прикрыл глаза. Пашутин. Сергей Андреевич Пашутин. Пашутин. Эту фамилию я перекатывал, как камушек. В ней был шорох листвы, шепот ветра и какая-то тайна. Вот она, его фамилия, – Пашутин.

– Но ведь там, на месте убийства, – вспомнил я, – вы же слышали, что его называли Гончаровым.

– Слышал, да.

– Неужели вас это не удивило?

– Нет.

– Почему?

– Он сам так назвался.

– Когда?

– Когда звонил мне, чтобы пригласить на встречу в ресторан.

Та самая встреча. Тот самый ресторан. Все уже было готово к съемке, и я попросил этого Гончарова-Пашутина позвонить Степану Николаевичу – чтобы пригласить. Звонил он не при мне.

– А о чем шел разговор? – спросил я. – В тот раз, по телефону.

– Сергей позвонил, сказал, что вот разыскал мой номер. Восторгов, конечно, было море, я даже не ожидал. Мы ведь с ним не виделись много-много лет. И вот тогда он мне сказал, что теперь его фамилия Гончаров, что я не должен ничему удивляться и что он позже мне все объяснит.

– Позже – это при личной встрече?

– Наверное. Я, по крайней мере, так подумал.

– Он что-то рассказывал о себе по телефону?

– Нет, совсем ничего.

– А что вы сами о нем знали?

– Ну, много чего знал, – неуверенно произнес Овчаренко.

– Вы когда с ним в последний раз виделись?

– До того самого дня?

– До того дня, да. До дня убийства.

– О-о! – невесело улыбнулся Степан Николаевич. – Какой же это был год? – Прикрыл глаза. – Уж и не вспомню. Лет тридцать прошло. Он еще тогда из армии пришел, а я учился в институте.

В институте – это очень-очень давно. Меня это не устраивало.

– А в последние годы? – спросил я. – Пять лет назад, десять лет.

– Нет-нет, я его не видел.

– Неужели не встречались?

– Нет.

– Вы ведь в одной школе учились?

– Да.

– В какой?

– Сто восьмой.

– Встречи выпускников у вас были?

– Поначалу – да, а потом как-то само собой все прервалось.

– Пашутин на тех встречах бывал?

– Нет.

– Почему?

– Не знаю.

– Но хоть что-то же вы о нем слышали! Кем работает, где, что у него за семья.

– Нет. Он как будто пропал.

– Сразу после школы?

– После школы он пошел в армию.

– В каких частях служил?

– В автобатальоне, мне помнится.

То же самое говорила мне и Нина Тихоновна Гончарова. Это совпадало.

– Потом он пришел из армии, – напомнил я.

– Да.

– Звание у него какое было?

– Сержант, – неуверенно сказал Степан Николаевич. – Или нет? Вот так, – он показал на своем плече, – две тоненькие полоски – это кто?

– Младший сержант.

Опять совпало.

– Он вернулся из армии, а мы вовсю готовились к переезду. Наш дом собирались сносить, все разъезжались.

– Вы вот эту квартиру получили? – Я повел рукой вокруг.

– Да.

– А Пашутин – где-то поблизости?

– Они – в Черемушках.

– Адрес знаете?

– Нет.

– Как же так? – удивился я. – Вы ведь были дружны, кажется.

Степан Николаевич кивнул, подтверждая.

– Да, детство мы провели вместе. Но мы с вами уже о другом времени говорим. Детство закончилось, у каждого начиналась своя жизнь. Я учился, это было очень непросто, поверьте, тогда какая-то ответственность была, тяга к знаниям, я из библиотек не вылазил. У Сергея, я думаю, было что-то похожее.

– Где он учился?

– Я не знаю. После того как мы переехали, я больше ничего не слышал о нем.

Я шел на эту встречу, надеясь на успех. А оказалось, что и здесь временной провал. Гончаров-Пашутин, отслужив в армии и достигнув двадцати лет от роду, исчез на долгие годы, чтобы в один не очень прекрасный день возникнуть рядом с нами.

– Вы долго его знали? – спросил я.

– Мы выросли в одном дворе.

– Дружили?

– Да.

– Что он был за человек?

Овчаренко подумал, пожал плечами, сказал неопределенно:

– Мальчишка.

Подразумевалось – как все.

– Хулиганистый? – спросил я.

– В общем, бывало.

– В школе как учился?

– Неважно, между нами говоря.

– Двоечник?

– Ну, не так чтобы отпетый, но…

– Родителей часто в школу вызывали?

– Раз в месяц – это уж непременно.

– И ваших, простите, тоже?

Овчаренко засмеялся и покачал головой.

– Не-е-ет, я был поспокойнее, конечно. Почти отличник. Одна четверка только – по физкультуре.

А Пашутин – двоечник и хулиган. Честно говоря, я нечто подобное и ожидал услышать. То, что рассказывал Степан Николаевич, очень неплохо укладывалось в рамки пашутинского образа, который я сам себе нарисовал. И почему бы теперь впечатления из детства Степана Николаевича не спроектировать на взрослую жизнь? Все мы похожи на самих себя прежних, какими были много лет назад.

– Зная о Пашутине то, что знаете вы, – сказал я, – можете ли вы представить, кем бы он мог быть сейчас?

– Космонавтом, – невесело усмехнулся Овчаренко. – Засекреченным. Здорово вы меня разыграли, конечно.

Шутил, а у самого глаза наполнились печалью. Гибель Гончарова-Пашутина сильно его потрясла. Я помнил Степана Николаевича в тот вечер после убийства. Он вряд ли понимал, что вокруг происходит и о чем его спрашивают.

– А если серьезно? – сказал я. – Он мог бы… – Как же задать вопрос помягче? – Мог бы быть замешан в чем-то таком… – Овчаренко смотрел непонимающе. – В чем-то не очень хорошем, – с трудом подбирал я слова. – С криминальным душком, так сказать.

– Что вы! – вскинулся Овчаренко и даже замахал руками.

– Я понимаю, что о мертвых либо хорошее, либо ничего, но…

– Нет, нет и нет!

Он даже разволновался, как мне показалось.

– Сережа? Да никогда в жизни!

– А говорили – хулиган.

– Не надо к словам цепляться! В детстве нас всех называли хулиганами. Девчонку за косичку дернул – хулиган. Стекло мячом разбил – опять хулиган. Это не слово, а ярлычок, который лепят направо-налево. Он был, конечно, ершистый. Сережка-то. С ним все намаялись – и родители, и учителя…

– Его родители живы?

– Я не знаю.

– А вот вы сказали – учителя. Кого-нибудь из них можно найти?

– Они все на пенсии, вы же понимаете. Кое-кто уже умер. Но найти можно, конечно. Если вас интересует…

– Очень интересует!

– Я могу посмотреть в своих старых, еще из детства, блокнотах. Там записано: имена, телефоны.

Это было бы просто здорово! Люди, что учили Пашутина, который потом почему-то решил стать Гончаровым. Люди, которые могли хоть что-то о нем рассказать.

– Так вот, о Сереже, – вернулся к прежнему разговору Степан Николаевич. – Он, конечно, доставлял хлопоты. Возможно даже, что поболее, чем кто-либо другой. Но надо знать, что у него был за характер.

– А что у него был за характер?

– О-о-о! Порох! Настоящий лидер, авторитетом для него стать было непросто – тут только того, что ты, предположим, взрослый человек, а он – мальчишка, недостаточно. Он иногда на уроке какой-нибудь учительнице такое говорил…

– Какое?

Овчаренко покраснел.

– Можно, я не буду этого повторять?

– Можно, – засмеялся я. – Но все-таки, что-то грубое, да?

– В общем, да.

– А хамил-то он зачем?

– Из чувства справедливости.

– Не совсем понятно.

– Учителя ведь тоже люди. Верно? И среди них разные попадаются. Бывают такие, которых к детям и близко подпускать нельзя, а они, видишь ли, детей учат. Не учат, а калечат души! – Овчаренко даже прихлопнул ладонью по столу. – А ребенок, он ведь все понимает. И на несправедливость реагирует. Пусть по-детски, пусть как-то неадекватно…

– Неадекватно – это вы о Пашутине?

– Да, о Сереже. Он, случалось, дерзил взрослым даже тогда, когда дело касалось не лично его, а кого-то из нас. Этакий правдоискатель.

Правдоискатель – это в рамки созданного мной образа не укладывалось.

– Значит, он был конфликтным ребенком?

Степан Николаевич поморщился.

– Хотите чаю?

Я понял, что он стремится выдержать паузу.

– Не отказался бы.

Чай был превосходный – душистый, терпкий. Аромат заполнил объем маленькой кухни, отчего воздух сразу же стал вкусен и плотен.

– Вы вообще-то от кого?

– То есть? – удивился я.

– Я думал, что вы с Сережей работали вместе.

– Некоторое время, – неопределенно ответил я.

– Просто вы такие вопросы задаете…

Неопределенный жест рукой.

– Какие?

– Я вас видел по телевизору. Вы ведь с телевидения?

– Да.

– А вопросы у вас – как будто вы следствие ведете.

– Веду, – подтвердил я.

Овчаренко посмотрел вопросительно.

– Но я не из милиции, – успокоил я его. – И этот визит – моя личная инициатива. Я действительно работаю на телевидении. Просто в связи с гибелью Сергея Андреевича у нас возникли проблемы. Поэтому я к вам и пришел.

Вряд ли это было доходчивое объяснение. Но Овчаренко кивнул, как будто все понял.

– В ваших вопросах какой-то такой акцент, – сказал он, задумчиво помешивая ложечкой чай, – будто вы хотите найти негативное.

– Нет, что вы!

– А он был не такой, – продолжал Овчаренко, будто и не слыша меня. – Нас когда-то обокрали… – Подумал, поправился: – Моих родителей. Забрались в квартиру, унесли деньги, кое что из вещей. А до получки у отца еще неделя. Так Сережка мне отдал свои деньги. Он копил на велосипед, и у него была копилка. Ну, такая, детская, знаете? Так он ее разбил и деньги принес мне. Там было рублей семь или восемь, уже не помню – по нашим тогдашним мальчишеским представлениям – целое состояние. Я ему потом отдал, конечно, когда смог – но ведь это с его стороны был поступок, согласитесь.

– М-да.

Овчаренко посмотрел на меня и невесело усмехнулся.

– Это в школе он мог двойки получать и считаться неуспевающим. А среди нас, пацанвы, он был настоящим лидером.

– А в чем причина? Был сильнее всех?

– Не самым сильным, по-моему. Но за себя он постоять умел.

За счет чего еще мог верховодить Пашутин? Благодаря хорошо подвешенному языку?

– Он был хорошим рассказчиком?

Овчаренко не сразу ответил. Мне показалось – не знает, что сказать.

– Иногда дети любят рассказывать истории, – подсказал я. – Придумывают разные небылицы. Про себя, например, про то, какие они герои, или что-либо в этом роде.

– Нет, такого за ним не водилось.

– Совершенно? – уточнил я.

Я-то знал этого Пашутина-Гончарова. Он мог наплести что угодно – и про двадцать лет, проведенных в тюрьме за инакомыслие, и про прочие вехи своего славного жизненного пути.

– Он был очень серьезным мальчишкой, – сказал Степан Николаевич. – В нем я чувствовал какую-то твердость и нелюбовь к тому, что называют изворотливостью. Эта его прямота, иногда излишняя, часто ему шла не на пользу. Так ведь всегда: больше уступчивости – меньше проблем.

Складывался портрет какого-то другого человека. Не того, которого я знал под фамилией Гончаров.

– Особенно он после армии изменился, – продолжал Овчаренко. – Я это заметил. И до того он был человек-кремень, а тут мальчишество из него окончательно испарилось. Ему бы в армии и остаться, я думаю. Там такие нужны – обязательные, исполнительные, да просто порядочные, в конце концов.

Из гончаровского досье я достал фотографию.

– Вы о нем вот говорите?

– Ну конечно! – Овчаренко удивленно взглянул на меня.

– Мне он показался несколько… э-э-э… другим, – пояснил я. – Нет, он хороший человек, спору нет, но, как бы это сказать, несерьезный, что ли.

– Вы хотите спросить, не мог ли он измениться? – Овчаренко пожал плечами. – Мне трудно судить, тридцать лет прошло. Но когда я с ним разговаривал, у меня было такое чувство, будто мы с ним расстались только вчера. Он был тот, прежний.

– С его-то рассказами о Третьей мировой войне? – не сдержался я.

Степан Николаевич грустно улыбнулся.

– Это сейчас я понимаю, что за бред там был, – сказал он. – Но надо знать Сергея и мое отношение к нему. Я ведь всегда ему верил – во всем. Я же говорил – он был очень серьезным мальчишкой. Мальчиш-Кибальчиш. Человек-кремень.

Он всегда верховодил, это Пашутин. Овчаренко привык видеть в нем лидера, и даже спустя тридцать лет Пашутин почти без труда смог внушить ему совершенно невероятные вещи о Третьей мировой войне. Какой-то код сработал у Овчаренко, код, заложенный в далеком детстве, – и он поверил, даже не осознав, во что верит. И нужна была сильнейшая встряска – гибель Пашутина, чтобы Степан Николаевич очнулся и обнаружил, что его разыграли.

– Почему вы ему так верили? Тогда, в детстве?

– На него можно было положиться, всегда и во всем. Настоящий друг. Готов помочь не тогда, когда это выгодно, а когда, наоборот, наградой будут тумаки и шишки. Он никогда и никого не боялся. У нас девочка в классе была, он ей симпатизировал, а ее обижали. Ну, фамилия у нее была такая вот, дети на это сильно реагируют…

– Что за фамилия?

– Лушпайкина. Оля Лушпайкина.

Я едва не подпрыгнул. Про Лушпайкину мне говорил сам Гончаров, который позже оказался никакой не Гончаров. Он еще хотел с ней встретиться и купить ей тур в Париж. Значит – не блеф?

– А у вас есть ее телефон?

– Олин? Надо поискать.

Голос Овчаренко звучал спокойно. Он даже не догадывался, о каких важных вещах сейчас говорил.

– Так вот, об Оле. Ее обижали, и Сергей взял ее под защиту. Сколько он из-за нее дрался! Ему лицо в кровь разбивали, а он не отступался. И ведь все затихло, перестали ее обижать.

– А дальше что?

– А дальше как обычно, – невесело усмехнулся Овчаренко. – Серега ушел в армию, Оля вышла замуж.

– За другого?

– Ну конечно. Обычное дело, вы и сами таких историй, наверное, знаете десяток.

То, что я знал о Гончарове раньше и что узнал о Пашутине сейчас, совершенно не совпадало. Почему так меняются люди? В детстве борец за справедливость и защитник обиженных, а в зрелом возрасте он же – он же! – приходит к человеку и угрожает тому убийством.

Я ни на шаг не приблизился к разгадке. Был этот человек призраком, призраком и остался.

52

У Овчаренко нашлись замечательнейшие блокноты – они состояли из пожелтевших разрозненных листов, заполненных корявым мальчишеским почерком. Блокноты из детства. Память. Степан Николаевич бережно брал эти рассыпающиеся в руках книжечки, одну за другой перебирал странички, на которых среди столбцов математических вычислений уровня третьего класса средней школы и уморительных рожиц и чертиков вдруг всплывали чьи-то фамилии и телефонные номера, и возвращался на тридцать, а то и больше лет назад. От этих телефонных номеров уже не было никакого проку – дозвониться по ним до их прежних владельцев давно нельзя, но это только усиливало впечатление о непреодолимости временного рва между прошлым и настоящим. С каждым днем этот ров становился все шире и шире, и далекое детство из-за большого расстояния уже подернулось золотистой дымкой.

Телефонные номера не пригодились, но еще оставались фамилии пашутинских учителей и одноклассников, и это вселяло надежду. Нашли мы и фамилию Оли Лушпайкиной.

– Ее теперь не сыскать, наверное, – сказал Овчаренко. – Фамилию она поменяла, когда замуж выходила.

– На какую?

Он пожал плечами. Не знал.

Я не очень-то и расстроился, потому что не рассчитывал на быстрый успех. Будем искать тех, кого можно найти.

Уже через два дня я разыскал Анну Дмитриевну. Она была пенсионеркой, а когда-то учила Сережу Пашутина и жила неподалеку от своей бывшей школы.

Она была одинока и, кажется, много болела, но сохранила бодрость духа и завидную для ее лет подвижность. Я пришел к ней домой, предварительно договорившись по телефону о визите и представившись хорошим знакомым Степана Николаевича Овчаренко. О Пашутине я сознательно умолчал.

Мы пили чай. Хозяйка тактично не спрашивала меня о цели визита. Я не стал томить ее ожиданием.

– Мы хотим подготовить встречу выпускников, – сказал я. – Все-таки тридцать лет прошло.

Анна Дмитриевна с сомнением посмотрела на меня – уж у меня-то вряд ли тридцать лет назад был выпускной вечер. Хорошо еще, если я тогда вообще существовал.

– Это касается не меня, а Степана Николаевича. Он слишком занят и поэтому поручил организацию встречи мне. Я с ним работаю.

Женщина кивнула. Она вряд ли часто смотрела телевизор. Меня, по крайней мере, не узнала.

– А где сейчас Степа?

Для нее он по-прежнему был Степой – лопоухим мальчишкой, который учился на одни пятерки. Только вот по физкультуре не вытягивал.

– Он в Академии наук.

– Академик? – восхитилась Анна Дмитриевна.

– Почти, – дипломатично ответил я. – Доктор наук.

– Степа был хорошим учеником. Я его помню. Хотите взглянуть, кстати?

И не успел я ответить, как моя собеседница с необыкновенным проворством удалилась и столь же стремительно вернулась, держа в руках старый, в обтянутой бархатом обложке фотоальбом. Снимков было так много, что они не умещались в альбоме все, и когда Анна Дмитриевна положила альбом передо мной, из него посыпались фотографии. Там было много лиц – детских и взрослых. Кусочки чужих жизней, волей случая собранные в одном месте.

– Вот, – сказала Анна Дмитриевна. – Их класс.

Групповой снимок. Человек тридцать, мальчишки и девчонки. Где-то здесь должен был быть и Сережа Пашутин. Я метнул по детским лицам взгляд, но Анна Дмитриевна меня отвлекла.

– Степа, – показала пальцем. – Во втором ряду – видите?

Я подтвердил, что вижу.

– Можно было угадать, что из него вырастет хороший человек. – Ее взгляд затуманился. – Он из хорошей семьи, всегда чистенький, вежливый. Учился на пятерки, я вам уже говорила.

Овчаренко рассказывал, что с Сережей Пашутиным они были друзья. Значит, рядом должны стоять, где-то близко друг от друга? Я всматривался, но Пашутина не угадывал.

– И еще мне чем Степа запомнился…

– А у вас есть адреса? – перебил я собеседницу.

– Какие?

– Вот этих ребят.

– Нет. Столько лет прошло, разлетелись кто куда. И чем больше лет проходит, тем реже встречаешь на улицах…

– Все-таки встречаете? – встрепенулся я.

– А как же. Коля вот, – показала на фотографии, – раньше работал в каком-то министерстве, потом перешел в строительный трест. Я его видела в прошлом году, сам подошел, поздоровался – было приятно. Леночка, – новое лицо на снимке, – домохозяйка. У нее муж военный, преподает в академии. Дочка у нее, внук родился – вот как время летит.

– Да, у каждого своя судьба, – поддакнул я. – Учились все вместе, а потом уже – у кого как сложилось. Степан Николаевич вспоминал о некоторых. О Сереже Пашутине, например.

Я говорил – и во все глаза смотрел на Анну Дмитриевну. Но ничего не произошло. При упоминании о Пашутине она кивнула и придвинула к себе снимок.

– Вот Сережа, – показала.

Я впился в снимок глазами. Пашутин действительно стоял неподалеку от Степы Овчаренко, просто я его не узнал.

– А его вы встречали?

– Нет, – покачала головой.

– Он что, уехал из Москвы?

– Я не знаю. Некоторых ребят я за все годы не видела ни разу. Как выпустились из школы, так и исчезли. Сережа, правда, приходил после армии, как мне помнится.

– В школу?

– Да.

– Своими планами делился?

– Уже не помню. Наверное, делился.

– Степан Николаевич рассказывал, что Пашутин доставлял беспокойство учителям.

Анна Дмитриевна улыбнулась.

– Такой возраст у них был – как же без проблем.

– Хулиганил, да?

– Он был ершистый мальчишка.

– А кем мечтал стать? Космонавтом, наверное?

И опять она улыбнулась.

– Этого я не помню.

– За Олю Лушпайкину ему сильно доставалось?

– Вы и это знаете?

– Мне Степан Николаевич рассказывал.

– Известная история – про Олю-то. Обычно ведь мальчишки знаете как? Ни за что не покажут, что кому-то симпатизируют. Ну не принято так. Наоборот – то за косичку дернут, то в лужу толкнут, ну прямо до слез доводят свою избранницу. А Сережка нет. У него как-то по-взрослому все было, всерьез. У Оли фамилия была… – Задумалась. – Ну что фамилия? Бывают и похлеще. А ее прямо затерроризировали. Страдала она очень, конечно. Это уже потом стала Кузнецовой…

– Кузнецова? – вскинулся я. – Это по мужу, да?

– Да.

Вот так, между делом, прояснилось.

– Он у нее журналист, очень известный.

– С телевидения?

– Нет, все больше по журналам да газетам, я часто его фамилию вижу.

– Ну, фамилия-то такая – их, может, десять человек, этих журналистов Кузнецовых.

– У него имя редкое – Орест. Так что я не путаю.

Орест Кузнецов, журналист. До Оли теперь было рукой подать.

– А Олю вы встречали?

– Давно, еще лет десять назад. Ко мне приехали родственники из Самарканда, я их повела на экскурсию по Москве, и у Большого театра мы встретились. Ничего так она выглядела…

– Оля?

– Да. Все хорошо у них было, много она рассказывала.

– А о Пашутине не упоминали?

– Не помню. Наверное, нет. Все-таки так получилось…

– Как получилось?

– Они дружили. Потом Сережа в армию ушел, письма ей оттуда писал, а она в это время вышла замуж.

– За Ореста Кузнецова?

– Да.

После Оли Анна Дмитриевна рассказала об Олиной подружке. Потом – о мальчике, который за той подружкой ухаживал. Потом – еще об одном мальчике. Я терпеливо выслушал рассказы обо всех, по крупицам вылавливая информацию. В конце концов список людей, которых я мог бы разыскать, оказался совсем недлинным – всего несколько человек, о которых были хоть какие-то сведения, но это уже я считал успехом. На белом поле догадок, где еще недавно не было ни лиц, ни имен, ни фактов, стали появляться крохотные островки, по которым уже можно шагать вперед. О самом Пашутине я пока не почерпнул ничего нового, но зато узнал о лицах, которые могли бы мне о нем рассказать.

Окрыленный успехом, я распрощался с Анной Дмитриевной, пообещав непременно пригласить ее на встречу выпускников – а ведь и в самом деле придется теперь эту встречу организовать! – и отправился в наш офис. Уже в лифте я открыл свой блокнот, пробежал глазами по строчкам, оценивая свои сегодняшние приобретения, и не сразу понял, что слова за моей спиной обращены ко мне.

– Не надо искать Гончарова, – сказал голос.

Вот тут меня словно током ударило. Я резко обернулся и обмер. Передо мной стоял «лейтенант». Тот самый, который помог Гончарову разыграть нашего актера, – они еще тогда сорвали нам съемку. А позже этот же самый «лейтенант», если верить свидетелям, приходил вместе с Гончаровым в боголюбовский офис. И подарил Боголюбову боевой патрон.

– Я вас искал, – сказал я.

Лифт остановился. Я подумал, что «лейтенант» сейчас выйдет, исчезнет, и я снова его потеряю, теперь уже навсегда, – и потянулся к нему, чтобы удержать. И тут второй парень, который тоже был в лифте и который, как мне до сих пор казалось, не имел к «лейтенанту» никакого отношения, вдруг придвинулся, и мне в бок ткнулось что-то твердое, тупорылое и очень холодное. Наверное, пистолет. Я, во всяком случае, проверять не стал.

– Тих-х-хо! – дохнул мне в ухо парень.

– И меня тоже не надо искать, – сказал «лейтенант». – Для здоровья вредно.

Они вышли из лифта, напоследок нажав кнопку верхнего этажа, и пока я среагировал, нажал «стоп», вернулся на первый этаж – их уже и след простыл.

Предупредить меня хотели. И напугать.

53

В тот же день я позвонил в прокуратуру. Трубку снял Морозов.

– Это Колодин, – сказал я. – С телевидения.

– Помню.

– Я знаю настоящую фамилию человека, который называл себя Гончаровым.

Секундное замешательство – и вкрадчиво-осторожный вопрос:

– Как фамилия?

Они шли по следу и сбились. Искали Гончарова, а тот оказался кем-то другим, отчего их система поиска сразу же дала сбой. Они перерыли кипы разнообразных документов, но там не было следов. Нужна была фамилия не Гончаров, а та, настоящая, чтобы начать все сначала. С настоящей фамилией не было бы проблем. Вычислили бы в два счета.

– Пашутин, – сказал я. – А имя, отчество так и есть: Сергей Андреевич.

– Откуда вам известно?

– Я нашел людей, которые знали его еще по школе.

– Вы сможете к нам приехать?

Еще бы я не мог! У меня в запасе была история про «лейтенанта». До сих пор я старался вовсе не заикаться об этом человеке, думал, что он не более чем соучастник гончаровских розыгрышей и выводить на него следствие – это ставить под удар фактически стороннего человека, но случай в лифте все изменил. Нет, он не шутник. Я видел его глаза в ту минуту.

Первая же просьба Морозова, когда мы встретились, была – вывести его на людей, которые рассказывали мне о Пашутине. Я удовлетворил его любопытство. Он записал, как это всегда делал и Ряжский.

– Как Ряжский? – спросил я.

– Ничего.

Ответил с таким хмурым видом, что у меня о Ряжском сложилось вполне определенное впечатление.

– И еще вам хотел рассказать, – сказал я. – Мне угрожали.

– Кто-нибудь из «Стар ТВ»? – вскинулся Морозов.

Далась им эта «Стар ТВ»!

– Вряд ли, – сказал я.

– Откуда такая уверенность?

Ему везде мерещились безжалостные люди из «Стар ТВ», и он не мог поверить, что кто-то еще может вмешаться в разложенный им пасьянс.

– Угрожал человек, который когда-то пытался стращать и «Стар ТВ».

Морозов недоверчиво посмотрел на меня. Пришлось рассказать ему о Гончарове и «лейтенанте», которые наведывались к Боголюбову, о том, как я пытался разыскать этого «лейтенанта» и как внезапно столкнулся с ним в лифте, И что из этого вышло.

– Вы приметы запомнили?

– Я вам дам его портрет. У нас есть видеокассета. Та самая, где Гончаров размахивал фальшивым удостоверением.

– Кто он, по-вашему? – спросил Морозов, имея в виду «лейтенанта».

– Не знаю.

– Но думаете, что не из «Стар ТВ»?

Он очень неохотно расставался с придуманной им самим схемой.

– Нет, безусловно.

– А кто? – придвинулся и заглянул мне в глаза. – Своих-то врагов вы должны знать.

– Не думаю, что я им враг.

– Но ведь угрожали!

– Угрожали, – согласился я. – Требовали забыть об этом мифическом Гончарове. Но мне кажется, забудь я о Гончарове – и у них тотчас же пропадет интерес ко мне. Так что я им действительно не враг. Так, мешаю только.

– И что собираетесь предпринять?

– Не знаю, честно говоря.

– Вам бы уехать.

– Уехать? – удивился я.

– Да, хотя бы на недельку. Продемонстрировать им, что интерес у вас действительно пропал.

Морозов, наверное, не хотел, чтобы я понапрасну тревожил этих ребят. Пусть успокоятся, а тем временем прокурорские обложат их со всех сторон.

– Вы считаете, что все это настолько серьезно?

– Это очень серьезно, – подтвердил Морозов. – Что-то тянется за этим мифическим Гончаровым, какая-то неприглядная история. – Он нервно потер руки, как будто испытывал настоящий охотничий азарт. – Я с таким сталкиваюсь впервые, если честно. Он не просто так оказался рядом с вами, этот лже-Гончаров. И легенду ему сложили неплохую, и подготовка была что надо – жену ему придумали, и на вас вывели очень аккуратно, и вообще…

Морозов щелкнул пальцами, демонстрируя невольное восхищение хорошо проделанной другими людьми работой.

– И если они так тщательно готовились, то интерес у них был ого-го какой! – Подумал и с печальной улыбкой заключил: – Только мы пока не знаем, какой интерес.

Да, все слишком зыбко. Боголюбова хотели прищучить? Но кто? А если нас подставить, то слишком сложную разыграли комбинацию, так это не делается.

– Так что послушайтесь моего совета, – сказал Морозов. – Лето, в Москве жара – уезжайте-ка вы на природу.

– Надолго?

– На недельку.

– Этого времени вам хватит?

– Да, – твердо ответил Морозов.

За неделю он рассчитывал вывести «лейтенанта» из игры.

– Хорошо, – сказал я. – Неделя – это можно.

Демин и Светлана выслушали мое сообщение в полном молчании. Не то чтобы эта неделя что-то решала для нас, просто они поняли, насколько все серьезно.

– Уезжаем все, – сказал я. – Найдем место такое, чтоб речка, чтоб рядом никого…

– Я знаю где, – встрепенулась Светлана.

Демин по-прежнему молчал.

– Какие-то проблемы? – спросил я.

– Нет, нормально.

Развел руками, давая понять – куда же я от вас денусь.

Выехали на следующий день втроем одной машиной. Радостно-возбужденного состояния, какое обычно бывает у отъезжающих на пикник людей, на этот раз не наблюдалось. Все были сосредоточенны и выглядели невесело. Какая-то неведомая сила вмешалась в привычный ход вещей, вторглась в нашу жизнь, принуждая подчиниться, и это совершенно не радовало.

Место, которое указала Светлана, было километрах в пятидесяти от Москвы. Роща, небольшие коттеджи, разбросанные тут и там под деревьями, песчаный пляж и неширокая речка с неспешно бегущей водой. Несмотря на сезон, половина коттеджей пустовала, и мы выбрали тот, что стоял на отшибе – не хотелось видеть любопытствующие взгляды. И в общую столовую мы тоже не пошли – хотя Демин и порывался поначалу, – решили обойтись продуктами, которые привезли с собой.

Устроились за нашим домиком, под деревьями, где прямо в землю были вкопаны скамьи и стол. Шелестела листва деревьев, навевая прохладу, рядом, искрясь на солнце, катила свои воды река, облака на небе никуда не спешили, подсказывая, что бывают периоды, когда и не надо спешить.

– А здесь хорошо, – вдруг обнаружил Илья.

Откуда-то издалека, из-за поворота реки, долетели обрывки детского смеха. За речкой, едва ли не у самого горизонта, черно-белыми точками виднелось стадо коров. Все здесь дышало безмятежным спокойствием.

– Да, хорошо, – подтвердила Светлана.

Всех нас издергали события последних недель. Хотелось передышки, чтобы череда неприятностей прервалась. И морозовский совет уехать оказался, как никогда, кстати.

Демин принес из машины бутылку вина.

– За наш отпуск, – предложил тост. – Кто-нибудь будет возражать?

Обвел нас взглядом.

– Принято единогласно!

Кажется, он начал оживать, что и обнаружилось уже через несколько минут. Илья рассказал для затравки пару анекдотов, потом заявил, что вино пить не будет и не для того он сюда ехал, чтобы изводить себя жаждой, – и принес водку, после нескольких рюмок которой снова рассказывал анекдоты, но уже не такие целомудренные, как поначалу, и Светлане пришлось пригрозить ему, чтобы хоть немного утихомирить. Демин обиделся и сказал, что здесь все-таки не пионерский лагерь, но про анекдоты забыл. Зато у него появилась новая тема для разговора – мое генеральное продюсерство, до которого я все никак не мог дозреть. Уж лучше бы рассказывал анекдоты, честное слово.

– Женька, мы сидим без денег! – втолковывал мне Демин. – Нас же Касаткин специально душит дихлофосом!

– Обойдемся и без денег, – огрызался я.

– Ну-ну, – кивал Демин и подливал себе водки. – Посмотрим, как это у тебя получится.

После того как водочная бутылка опустела, Илья сказал, что у него дела и ждать его можно только к ужину. Он отправился на пляж, и я понял, что Демин хочет найти себе подружку, – уж если выпала неделя отпуска, то прожить ее надо так, чтобы… День был в разгаре. Солнце палило нещадно, но спасительная свежесть от реки и тень нешумливых деревьев позволяли об этом забыть. Выше по течению, метрах в пятистах от нас, «дикари», приехавшие на двух джипах, устанавливали палатки.

– А ночью будет свежо, – задумчиво сказала Светлана.

– Разведем костер, – засмеялся я.

– Я не про нас. Мы в коттедже, нам тепло. Я про них. – Кивнула в сторону джипов. И почти сразу, без перехода: – Почему ты тянешь с ответом Касаткину?

– Насчет продюсерства? – Я вздохнул и подставил лицо ветерку. – Уже привык жить так, как живу. А там, куда меня почти насильно тянут, – свой, особый мир. Я с ним соприкоснулся, и мне в нем не понравилось.

– Объясни, – попросила Светлана.

– Там нет нормальной жизни и нет творчества, зато есть интриги. Телевидение для очень многих – крайне привлекательная вещица, тянутся ручонки, такие, знаешь, жадненькие, потненькие, нетерпеливые. Есть мы – те, кто делает программы, и есть те, кто распоряжается деньгами и эфирным временем, так вот я сейчас говорю о вторых. Слишком много грязи, много лжи, и мне там будет неуютно. Демина-то я как раз понимаю, для Ильи любая административная должность всегда была желанной, у него такой склад характера, и если бы ему предложили…

– Да, он бы согласился, – подтвердила Светлана.

– А я не хочу.

Помолчали.

– Не согласна? – спросил я.

– Тебе решать, – ответила Светлана. – Не маленький уже.

И шутливо взъерошила мне волосы.

Демин действительно появился только вечером. Он был весел и игрив и смотрелся совершенно счастливым человеком.

– Ты нашел свое счастье, – определил я.

– Женька, это просто чудо! – сказал Демин. – Ей двадцать семь, она замужем, но с мужем не живет, мягка, податлива, и у нее прекрасное имя Шарлотта.

– А ты, конечно, назвался Ричардом.

– Артуром, – не стал кривить душой Илья.

Кажется, они нашли друг друга – он и эта любительница звучных псевдонимов.

– Будьте счастливы! – пожелал я.

– Спасибо, друг!

Он, как оказалось, даже не собирался ужинать с нами. Разворошил свою сумку, в спешке собираясь.

– Ухожу, – сказал Илья. – Ночевать не буду.

Он попал в свою стихию и намеревался взять от жизни все сполна. Выскочил из коттеджа и сгинул в вечерних сумерках. Пришла Светлана.

– А где Илья? Он же был, я слышала.

– Он занят.

– У него любовь?

Я не успел ответить, потому что за окном послышался шум подъезжающего автомобиля.

– Э-э, здесь занято, – пробормотал я.

Фары светили прямо в окно нашего домика, и ничего было не разобрать. Мелькнули тени, хлопнула дверь, вошли двое – и мне почему-то сделалось тревожно при их появлении.

– Привет, – сказал один из гостей, зыркнув по углам.

Он прошелся по единственной в коттедже комнате и оказался у меня за спиной.

– А где третий?

Когда он задал этот вопрос, я понял, что они шли именно к нам, но все же сделал вид, что удивлен.

– Третий – это кто?

– В непонятки не надо играть, – посоветовал тот, что стоял за моей спиной. – Тут недоделанных нет.

Его напарник тем временем отклеился от дверного косяка, который он подпирал, подошел к Светлане и толкнул ее на стул, стоявший рядом. Я рванулся, но встать не смог – стоящий за спиной с силой придавил меня к стулу, а когда я обернулся, у него в руке уже был пистолет.

54

Это не был допрос. Просто мой опекун ткнул в мое плечо пистолетом и коротко спросил:

– Где Демин?

Значит, они не ошиблись коттеджем, именно к нам и шли.

– Отлучился, – сказал я.

– Куда?

– Не знаю. Я ему не нянька.

Он опять ткнул пистолетом, на этот раз больнее, но его напарник сказал:

– Брось, не надо. Подождем.

Они задернули шторы на окнах и усадили нас со Светланой на пол. Наверное, им так сподручнее представлялось нас стеречь.

– Вы вообще по какой части, ребята? – осведомился я.

Мне никто не ответил, потому что пришел еще один человек – с такой же бандитской физиономией, что и первые двое. Я не был большим специалистом в таких делах, но эти ребята очень напоминали «братиков». Я бы удивился их появлению рядом с нами, если бы не события последних недель. Когда рядом с тобой гибнут люди, перестаешь удивляться.

Тот, что пришел последним, держал в руках папку – обычную, кожаную, и в его волосатых лапищах она смотрелась не совсем органично. Придвинул стул, сел напротив нас, метрах в двух, и поскольку мы были на полу, он возвышался над нами горой.

– А похож! – сказал он, глядя на меня. – Ну прям как в телике!

Узнал, стало быть.

У него был совсем не злобный взгляд, и ничего страшного он нам пока не сказал, но от него исходила какая-то угроза, я чувствовал. Я скосил глаза на Светлану. Побледнела, но казалась спокойной.

– Мы ненадолго, – сказал парень с папкой. – Возьмем у вас автографы и отчалим. Мы ваши фанаты… Эти… Ну как это… поклонники, в общем.

Он засмеялся, довольный собственной шуткой. А вот насчет автографов он, как оказалось, не шутил. Извлек из папки два чистых листа бумаги и протянул их мне:

– Распишись на обоих. Вот здесь, внизу, – показал пальцем. – И ты тоже, чтоб подписи стояли одна под другой. – Это уже Светлане.

Лукавил – насчет автографов-то. Потому что над нашими подписями должен был остаться девственно чистый лист. Потом впечатывай туда что хочешь.

– Я не буду подписывать, – сказал я.

Он посмотрел так, как будто услышал от меня жутко оскорбительные слова.

– Ты чего – зазнался? Западло писульку нарисовать?

– И я не буду подписывать, – сказала Светлана.

Тоже поняла. Наш собеседник совершенно расстроился, даже лицо у него побагровело. На нем была легкая курточка, он расстегнул змейку и извлек из-под курточки пистолет.

– Я ведь по-хорошему просил.

Подразумевалось, что теперь будет просить по-плохому. Светлана побледнела еще больше.

– Две подписи, – сказал наш собеседник. – Нет, три.

Обернулся к своим товарищам.

– Где третий?

– Сказали – отлучился.

– Найти его надо!

– Где ж найдешь? Темно уже. Надо ждать.

И деминская подпись им нужна. Я, Светлана и Илья. Мы делаем программу. С этим связано? Возможно. А подписи им для чего? Но еще мы учредители – своей собственной компании. Вот это уже ближе, потому что здесь и начинаются все бумажные дела, протоколы и подписи.

– Вы от кого, ребята? – спросил я. – Уж если пошла такая игра, то давайте начистоту.

– Мы сами от себя, – ответил тот, что с папкой.

– Вас мы видим первый раз. И никаких бумаг подписывать не будем.

– А если так? – поинтересовался парень и приставил пистолет к моему лбу. – Жить-то хочешь, а?

Было по-настоящему страшно. Эти типы походили на «отморозков», тех жестокосердных бандюг, для которых человеческая жизнь в принципе не имеет цены – ноль рублей ноль копеек. Но в данном случае он, похоже, блефовал.

– Если ты действительно пришел за моей подписью, то от мертвого-то ее как раз и не получишь, – подсказал я и обнаружил, как изменился мой голос.

И он убрал пистолет! Ему действительно была нужна моя подпись! И Светланина! И подпись Ильи! И пока мы не подпишем, этот тип будет размахивать пистолетом только для острастки. А если подпишем – что тогда? Я пока не знал, но имел недобрые предчувствия.

– Могу расписаться где угодно, – сказал я. – Хоть на старой газете, хоть на календаре, хоть на бутылочной этикетке. Но на чистом листе – увольте.

Между ними как будто произошло замешательство, и я уже было подумал, что они подрастерялись, но тот, что был с папкой, вдруг резко склонился ко мне и, заглядывая в глаза, спросил:

– А за телку свою не боишься?

Его лицо было так близко от меня, что я не удержался – ударил прямо между глаз, и он опрокинулся вместе со стулом, выпустив из рук и папку, и пистолет. Пистолет упал на пол, я метнулся к нему и успел схватить, но он был на предохранителе, и это все решило – на меня налетели смерчем те двое, опрокинули, я пропустил один за другим два удара в голову, и после этого боец из меня уже был никудышный. Через несколько мгновений я сидел со скованными наручниками руками и заклеенным скотчем ртом, и у меня перед глазами расплывались оранжевые круги.

Тот бандит, которого я припечатал, полотенцем вытирал с лица кровь. Если бы мы были на ринге, ему бы сейчас засчитали поражение. Но здесь, к сожалению, играли совсем по другим правилам.

Вытер лицо, отбросил окровавленное полотенце, подошел ко мне и ударил своим огромным ботинком в живот. Отомстил.

– А сейчас смотри, – сказал он мне. – Не хочешь по-хорошему, будем телку твою мучить.

Светлана даже не успела увернуться. Он навалился на нее, рванул одежду, раздался треск разрываемой ткани, но тут хлопнула дверь.

Это был Демин. Он вбежал заполошенный – наверное, что-то забыл и вернулся, и когда он ворвался в комнату, тот бандит, что стоял у дверей, как раз оказался у него за спиной. Только первое мгновение у Ильи еще сохранилось возбужденно-счастливое выражение лица, и все изменилось в следующий миг. Он сделал шаг назад, наткнулся на бандита за своей спиной, поспешно обернулся и теперь-то наконец понял, что что-то произошло.

Бандит отпустил Светлану, поднялся, сказал:

– А мы тебя заждались!

Демин смотрел на него настороженно-изумленным взглядом.

– Мы за твоим автографом, – объяснил бандит.

Поднял с пола папку, достал чистые листы, те самые, и протянул их Илье.

– Распишись!

Илья обернулся ко мне. Я красноречиво посмотрел на него.

– А что такое, ребята? – осведомился Демин. – Я ничего не понимаю.

– Все объясню, – пообещал бандит. – Ты подписывай.

Он протягивал Илье бумагу, а тот не торопился ее брать. Бандит нервничал, и это было видно невооруженным глазом.

Дело принимало совсем уж скверный оборот, и трудно было понять, как лучше – подписывать или нет, но мне показалось, что подписи не облегчат нашей участи, слишком уж жестоко действовали эти ребята.

Настоящие «отморозки».

– Я тут бабой вашей занимался, – сказал бандит Илье. – Так что могу и продолжить.

– Это, конечно, запросто, – согласился Илья. – Но только на зоне, как я слышал, насильников не привечают. Свои же потом начинают обижать.

– До зоны дело не дойдет.

– Поубиваете, значит? – сказал Илья. – А вот это не советую. Я ведь примчался сказать вот им, – кивнул на нас, – чтобы стол накрывали. Сейчас сюда такая компания заявится, что всех убивать будет слишком хлопотно.

Я видел, как переглянулись бандиты. Дрогнули.

– Патронов хватит на всех, – сказал тот, что был за главного.

Но интонация была уже не та, что прежде. Торопливо просчитывал варианты, и у него все складывалось не так, как планировалось поначалу.

– Иди к ним! – Бандит подтолкнул Илью к нам.

Сам вышел из коттеджа. Было слышно, как за окном щелкнул замок автомобильной дверцы. Значит, там еще кто-то, кто главнее их всех. К нему наш опекун и отправился за советом.

Вернулся он очень скоро. На этот раз он явно торопился.

– Значит, так, – сказал бандит. – Все меняется. Подписываем не пустые бумажки, а контракт. Вы уступаете нам свои акции.

В подтверждение он тут же выдернул из папки листки, которые уже были заполнены убористым текстом. Последние страницы договоров, те самые, где проставляются подписи. Теперь, по крайней мере, хоть что-то прояснилось.

– Сколько желающих на наши акции! – пробормотал я. – Вы, случайно, не из «Стар ТВ», ребята?

– Это будет тебе неинтересно, – сообщил бандит.

Наши фамилии были предусмотрительно проставлены в договоре, оставалось только поставить напротив них подписи, а вот упоминания о второй договаривающейся стороне не было. Пустое место. Впечатают позже.

– С кем же мы договариваемся? – спросил я. – Не хочу играть втемную.

– Подписывай, – сказал бандит и качнул перед моим лицом пистолетом.

– Подпишу, – сказал я. – Но покажи первую страницу договора.

Там, в самом начале, обязательно должно быть указано, кто позарился на наш кусок.

– А я все равно не подпишу! – заявила Светлана.

– Подпишешь, – уверенно сказал я. – И ты подпишешь, и Илья. Чтобы наши друзья видели, что мы готовы пойти навстречу. Но моя подпись будет только тогда, когда я увижу первую страницу.

Это выглядело как сделка. На самом деле я хотел обезопасить Светлану – если бы с нею что-то случилось, я бы себе этого не простил. И еще – очень хотелось знать, кто же позарился на нашу компанию.

– Подписывай! – сказал я Светлане. Она с сомнением посмотрела на меня. Я улыбнулся ей ободряюще. Демин топорщил усы и злился.

Светлана поставила свою подпись – сначала на одном экземпляре, потом на другом.

– Теперь ты! – сказал бандит Илье.

– Подпиши, – посоветовал я. – И пусть они подавятся.

– Да пошли они к черту! – взорвался Илья.

Я повернулся к бандиту:

– Я могу с ним поговорить наедине?

– Нет!

Очень уверенно ответил, как о деле давно решенном. Не хотят выпускать нас из-под опеки.

– Хотя бы вот здесь, – показал я рукой в угол. – Уж оттуда мы не убежим.

Бандит прикинул, что действительно будет затруднительно убежать из бревенчатого закутка, где нет ни двери, ни окна. Показал жестом – ладно, мол. Я увлек Илью за собой.

– Ты понимаешь, что происходит? – сказал Илья.

– Подпиши, а потом разберемся.

– Они же вырывают у нас из рук нашу компанию!

– «Они» – это кто? – спросил я.

Демин посмотрел мне в глаза, и я понял, что он не знает, как ответить.

– То-то же, – сказал я. – Кто мог решиться на такое? Ведь полная бессмыслица! Любой документ, подписанный под принуждением, считается недействительным. Они же не получат этих акций! Когда мы заявим, что нас вынудили…

– А если не заявим? – мрачно осведомился Илья.

Он высказал то, о чем я уже успел подумать. Но лично мне такой неприятный исход не казался возможным.

– Заполучат наши подписи, а потом убьют? – Я покачал головой. – Нет, это вряд ли. Если после нашей гибели вдруг всплывут документы, по которым мы права на компанию кому-то передали, – этого нового владельца прокуратура в два счета возьмет в оборот.

Потому что все там будет настолько прозрачно и понятно, что от расстрельного приговора этому «счастливчику» уже не отвертеться.

– Но в чем тогда смысл? – с жаром спросил Илья.

– Не знаю! Говорю же – надо увидеть фамилию того, к кому переходят акции! Подпиши, прошу тебя!

Он понял наконец, что от него требуется.

– Хорошо.

– Молодец, – похвалил я. – С тобой становится приятно общаться.

Когда Демин поставил свою подпись, бандит обернулся ко мне. Протягивал листы бумаги и выразительно смотрел в глаза.

– Первый лист! – четко сказал я.

По его глазам я видел – размышляет. Уже заполучил две подписи из трех, оставалась всего одна, и до намеченного было так близко – но что же делать-то?

– Первый лист, – повторил я. – И я подпишу.

Он недолго сомневался. Раскрыв папку, нашел нужные листки, один из них протянул мне. Так. Договор… Москва… дата не проставлена… ага, вот…

Я едва не выпустил лист из рук. Поднял на бандита глаза, но он оставался невозмутимым, и я снова обратился к тексту. Там были указаны мы: я, Демин, Светлана как учредители компании. А вот второй стороной в договоре был Касаткин Николай Вадимович. И ему по договору должны были отойти наши акции. Я готов был увидеть здесь чью угодно фамилию, но только не его. Этого просто не могло быть. Я видел перед собой написанное, но не мог поверить.

– Хочу видеть Касаткина!

– Подписывай! – мрачно ответил бандит. – Ты обещал!

– Хочу видеть Касаткина!

До сих пор я хотя бы в общих чертах представлял, что происходит. Но сейчас у меня голова пошла кругом.

У них, наверное, было слишком мало времени. Они нервничали и поэтому поступали не так, как им хотелось бы. Будь по-другому, уже отделали бы меня под орех и, доведя до животного состояния, вырвали бы подпись. Но не было времени со мной возиться. Бандит прошипел что-то злобное и выскочил из коттеджа. Отправился за советом.

На этот раз он отсутствовал дольше, а вернулся не один. Он шел первым, а за ним был еще кто-то, и когда они оба переступили через порог, я наконец-то увидел его спутника. И мне все сразу стало ясно – и насчет этого странного договора о передаче акций, и насчет всего остального.

Это был Виталий. Новый хозяин «Стар ТВ». Как только я его увидел, мои надежды растаяли. Я понял, что мы обязательно умрем. И Светлана. И Демин. И я. Этой же ночью.

55

Виталий сел на стул, на тот самый, на котором прежде восседал парень с папкой. На нем были джинсы, спортивная куртка и не самые новые кроссовки. Так одеваются на загородную вылазку, когда собираются отведать шашлыка, а позже при луне попеть у костерка песни.

– Сколько их будет? – спросил Виталий, и я не сразу сообразил, что он обращается к Демину.

И Демин тоже не понял.

– Друзей твоих сколько будет? – уточнил Виталий. – Тех, которых ты сюда пригласил.

– Человек пятнадцать, – сказал Илья.

Я понял, что он лжет. Вряд ли пятнадцать, да и вообще, может быть, никто не должен прийти и все это Илья придумал, но для бандитов это было слишком серьезно и они не стали ничего подвергать сомнению.

Виталий указал на дверь и сказал, обращаясь к своим спутникам:

– Посмотрите там, чтоб все спокойно было.

Двое из них вышли, один остался. Он держал в руке пистолет и, судя по выражению лица, готов был не раздумывая пустить оружие в ход.

– Что за комедия? – сказал я. – Решили поиграть в налетчиков?

Виталий посмотрел на меня полным ледяного холода взглядом. Какие уж тут игры!

– Ты зря заартачился, – сказал он мне. – Надо было подписать бумагу – и дело с концом.

– А зачем это тебе? Почему ты решил подставить Касаткина?

– Ошибаешься. Я действую по его просьбе.

– Ложь!

– Он действительно попросил меня об этой услуге.

– Ложь!

Виталий задумчиво посмотрел на меня.

– Почему же ложь? – спросил после паузы.

– Потому что здесь все на виду. Я как только тебя увидел, так сразу и понял.

– Расскажешь?

Проверял, действительно ли я догадался.

– Ты хочешь растоптать Касаткина, – сказал я. – Мы – все трое – подписываем договор о переуступке акций, после чего твои ребятки закапывают нас где-нибудь в близлежащем лесочке.

Я увидел, как Светлана с ужасом посмотрела на меня, но я намеренно говорил открытым текстом – она должна была представлять, что происходит.

– Потом, будто случайно, всплывает этот вот договор. Подписи Касаткина там, понятное дело, нет, но зато есть наши подписи. К тому времени наши трупы, конечно, уже обнаружат, а тут этот договор, и Касаткин обречен.

– Но ведь будет понятно, что все шито белыми нитками, – подсказал Виталий.

– Да. Но тут главное – раздуть скандал. И если даже Касаткин не сядет – из своего кресла он вылетит. Ты этого добиваешься, да?

Он не сразу ответил. Сидел и смотрел на меня, но меня не видел. Он мог бы и не отвечать, я знал дальнейшее лучше. Касаткин был для него очень сильным врагом, а в последнее время – и вовсе непобедимым. До убийства Гончарова сохранялось некоторое равновесие. «Стар ТВ» процветала и очень скоро должна была подмять канал под себя, но случилось то, что случилось, и за несколько недель они потеряли все, что имели. Своего лидера, Боголюбова, лучшее место в эфире, программы, которые составляли особую гордость, – они лишились этого, империя рассыпалась на осколки, и Виталий из последних сил пытался этому помешать, но не мог. Касаткин уже перехватил инициативу и продолжал наступать, дни империи под названием «Стар ТВ» были сочтены, и спасти их могло только крушение Касаткина.

– Он слишком зарвался, – сказал Виталий. – Его пора остановить.

Значит, я не ошибся. Главное для него – спровоцировать скандал. Крепко их прижал Касаткин. То, на что они решились, – это жест отчаяния. Совсем потеряли голову.

– Вы тоже не ангелы, – сообщил я.

– Ты напрасно защищаешь Касаткина.

– Я не защищаю.

– Он заслужил то, что получит. И если его не посадят, я его в конце концов прихлопну.

Виталий взял со стола папку.

– Так ты будешь подписывать?

– Нет.

– Почему? Касаткина жалко?

– Себя жалко. Потому что при наличии наших подписей мы вам будем не нужны.

– А вы нам и без подписей не нужны, – спокойно сообщил Виталий.

Убьют.

– Так зачем же тогда и Касаткина сюда мешать – если исход один? – пожал я плечами.

– Я все никак не пойму – ты за него, что ли?

– Я сам по себе.

– А чего же ты так о нем печешься? Мы же этой гниде предлагали договориться, он же у нас уже вот где был…

Сжал кулак и показал его мне.

– Когда же такое было? – не поверил я. – Что-то не помню.

– С ним же Огольцов разговаривал, и они уже почти обо всем договорились.

– О чем? – опешил я.

Это действительно было для меня новостью. Виталий посмотрел на меня и засмеялся.

– Да он же нам мстит! Ты понимаешь? За свои страхи, за то, что в тот раз в штаны наложил, его же Огольцов так хорошо пугнул…

– Гена? Пугнул? – еще больше изумился я.

Виталий склонился и сказал, глядя мне в глаза веселым и бешеным взором:

– Касаткина твоего предупредили, что пошла игра по-крупному и что он должен не мешать. Гена ему предложил долю, и этот козел согласился. Ты понимаешь? Он понял, что лучше хоть какие-то деньги, чем дырка в башке, и сам отдал нам прайм-тайм.

– Отдал Совет, – напомнил я.

– Ну ты что? – покрутил пальцем у виска Виталий.

Он, похоже, расстроился, что я ему не поверил.

– Совет – это для баловства. Там всем заправлял Огольцов, с молчаливого согласия Касаткина. И вдруг этот козел начал взбрыкивать.

«Вдруг» – это после гибели Гончарова.

– Гончаров – он чей? Ваш? – спросил я. И опять Виталий помрачнел. Не их он, понятное дело. Но с Касаткиным-то как?

– Я не верю в сговор.

– А мне это и не нужно, – сообщил Виталий.

Месть – вот что его сейчас занимает. Цель жизни.

Обо всем остальном забыл.

– Гончарова ваши убили? – спросил я.

Он бестрепетно посмотрел на меня. Они, они – точно. Запутались они в тот раз. Сначала думали, что их враг – Касаткин, и вдруг объявился этот Гончаров со своими угрозами. Переключились на него, а когда он был убит, с изумлением обнаружили, что ошибались – все-таки Касаткиным надо было заниматься, а теперь вот упустили время, да еще так подставились.

– И Нину Тихоновну тоже вы похитили?

– Какую Нину Тихоновну? – нахмурился Виталий.

– Ту, которая якобы жена Гончарова. На Ленинградском проспекте, а?

– Я про то ничего не знаю.

– Неужели? – не поверил я.

И вдруг подумал, что скрывать Виталию незачем.

Он же рассказал нам про Касаткина. И про Нину Тихоновну мог бы сказать. Если бы знал. Значит, не его люди. Кто-то другой.

– Последний раз спрашиваю насчет подписи, – сказал Виталий.

– Не подпишу. Все одно умирать.

– Что это ты о смерти там бубнишь? – как бы даже удивился Виталий. – Ты жить будешь. Еще нужен мне.

– Зачем?

– Я слышал, Касаткин тебя в генеральные продюсеры прочит. Соглашайся, хороший пост. И мне поможешь между делом.

– Ну тут-то ты зря надеешься.

– Нет, – сказал Виталий. – Не зря. Потому что ты будешь так стараться, так стараться… – Он поднялся со стула. – Ты же бумагу не подписал?

– Не подписал, – подтвердил я, еще не видя в этом никакой логики.

– А товарищи твои подписали.

Он взмахнул в воздухе тем самым договором.

– И ты теперь будешь шелковый, – сообщил Виталий. – Потому что в этом вот договоре можно заменить первый лист. Там не будет никакого Касаткина, а будешь ты. Ты по договору со своими компаньонами станешь единоличным владельцем компании, потому что они переуступят тебе свои акции.

Я уже все понял, и это было ужасно – то, что он говорил. Потому что при таком раскладе они должны были умереть – и Илья, и Светлана. Ведь действительно можно заменить первую страницу договора. И там будет записано, что Светлана и Илья переуступили мне, Евгению Колодину, свои акции. Этот договор Виталий спрячет далеко-далеко, чтобы извлечь его тогда, когда это потребуется. То есть когда меня надо будет уничтожить. Потому что к тому времени ни Светлану, ни Илью еще не смогут обнаружить, и как только этот договор всплывет – я обречен.

– А я заявлю в милицию, – пробормотал я. – Сегодня же.

– А что толку?

Толку действительно никакого. Илья и Светлана уже будут убиты. И что-либо доказать я не смогу. Что так, что этак – результат одинаково плачевный.

– Вот видишь, – сказал Виталий. – Не будем мы с тобой ссориться.

Он хотел бы подставить Касаткина, но если уж это не удалось – все переиграл. Предусмотрительный малый. Даже завидно.

– Останешься здесь, – сказал он мне. – А этих двоих мы увезем.

Взмахнул палочкой и вышел за дверь. Распорядиться насчет Светланы и Ильи.

56

Сначала за окном заурчал автомобильный двигатель, потом хлопнули дверцы. Приглушенные голоса. Кто-то прошел под окном. Где-то далеко-далеко, будто в другой жизни, грянула музыка и тут же стихла, убоявшись собственной неуместности.

Я посмотрел на Илью. Он был мрачен и покусывал ус. Светлана переводила взгляд с него на меня, будто спрашивая, что мы собираемся предпринять. Я уже был готов броситься на нашего стража – еще оставалась надежда, что он не решится выстрелить, дрогнет, ведь могут услышать, – как вдруг Илья сказал чужим, каким-то не своим голосом:

– Слышь, братан, я бы и сам мог в карман залезть, да боюсь, ты неправильно поймешь. Тут у меня в кармане – посмотри…

Бандит даже не пошевелился. Стоял, делая вид, что обращаются не к нему.

– Когда твои дружки меня замочат и начнут шарить по карманам – тебе ведь может ничего и не достаться. Конечно, ты мужик крутой, я вижу, и для тебя несколько десятков тысяч долларов – фигня, но все-таки…

Вот тут бандит дрогнул, повернул голову и посмотрел на Илью – пока еще с сомнением, недоверчиво, но и это уже было что-то, и Илья осмелел. Не дожидаясь разрешения, быстро сунул руку в карман – бандит угрожающе вскинул пистолет – и в следующее мгновение достал пригоршню золотых перстней. У меня от удивления глаза полезли на лоб.

– Смотри! – быстро сказал Демин. – Каждый из них стоит несколько тысяч долларов! И у меня есть еще, не здесь, конечно. И если мы с тобой договоримся…

Бандит замешкался. Не знал, как реагировать. Слишком неожиданным все для него оказалось.

– Коллекционные перстни! – продолжал увещевать Илья. – Ты посмотри, какая работа!

А я уже рассмотрел, узнал эти железки и удивился еще больше, чем прежде. Те самые перстни, которые готовились для съемок с участием Изольды Ромуальдовны, Мы наштамповали их целую литровую банку, и цена им была – пять копеек за килограмм. Я уже и забыл про них, а почему они оказались у Ильи?

– Бери! – решительно сказал Илья. – А то твои друзья с тобой вряд ли поделятся.

Про друзей, как оказалось, было в самую точку.

Наверное, в этой бригаде со справедливостью существовали проблемы. Бандит быстро склонился и протянул руку, но взять перстни не смог. Демин почему-то не торопился их ему отдать, парень клонился все ниже и ниже, и я вдруг увидел, что Демин косил взглядом в мою сторону – взгляд был так красноречив!

Бандит потянулся за горстью копеечных перстней и оказался стоящим спиной ко мне. Я поднялся с пола, схватил стул, на котором недавно сидел Виталий, но у меня были скованы руки, да и на замах времени не оставалось, и я понес стул почти без замаха, вдоль пола; бандит краем глаза заметил, что происходит что-то неладное, попытался распрямиться – но не успел. Я его так и ударил – снизу вверх, в лицо, пока он еще не успел разогнуться. Ударил удачно – Сильно, налетчик опрокинулся навзничь, даже не охнув, и его пистолет оказался в руках у Ильи, наверное, даже раньше, чем бандит припечатался к полу. Я видел, что Демин готов выстрелить в лежащего, но тот даже не шевелился.

– Ты убил его! – недобро усмехнулся Илья.

– Точно, и меня теперь посадят.

Остроты висельников.

Светлана уже открывала окно, выходящее на противоположную от места парковки автомобилей сторону. Мы кувыркнулись в пахнущую вечерними цветами темноту и, пригибаясь, побежали прочь. Не знали еще куда – лишь бы подальше. Стояла кромешная темнота. Только далеко позади за деревьями едва угадывался свет фонарей на аллеях. Мы натыкались на стволы деревьев, падали, поднимались и бежали дальше. За все время ни разу не перекинулись словом, ориентируясь на звук шагов.

Недалеко от нас, в стороне, раздался непонятный шелест. Мы упали в траву и только теперь, затаив дыхание, поняли, что это река. Она была совсем рядом.

– Мальчики! – шепот Светланы.

Только теперь мы смогли сойтись вместе.

– Где-то здесь эти ребята, – сказала Светлана. – «Дикари».

Точно, мы видели их днем. Они встали лагерем неподалеку от нашего кемпинга. Возвращаться обратно было слишком опасно.

– Мы должны с ними договориться, – предложила Светлана.

Мы расскажем им, что случилось, и они вывезут нас в безопасное место. Как можно дальше отсюда! Иначе нам не сносить головы. Я не знал, сколько мы пробежали, но «дикари» должны быть где-то рядом.

Чтобы не заплутать, мы вышли к реке и направились вдоль воды. Я всматривался в вязкую темноту и ничего не видел. Это меня тревожило, я вдруг понял, что ребята могли уехать с наступлением темноты, и нам в таком случае придется рассчитывать только на себя. Едва я подумал об этом, как в стороне, не у самой реки, раздался отчетливый щелчок. Мы – все трое – одновременно плюхнулись на песок, а в нескольких метрах от нас вспыхнул неяркий огонек зажигалки. Вспыхнул и тут же погас, но мне показалось, что я рассмотрел силуэт стоящей неподалеку машины. Это и были «дикари». Красная точка тлеющей сигареты мелькала совсем близко – человек курил, стоя лицом к реке. Нас он, судя по всему, не видел.

– Эй! – негромко позвал я.

Огонек, шедший вверх, замер на полпути.

– Добрый вечер! – сказал я. Звучало глупо и неуместно, но это было единственное, что я сейчас мог сказать.

– Добрый вечер, – отозвался мужской голос.

Чуть напряжен. Не ожидал гостей из темноты. Я пошел на этот голос. Илья и Светлана шли за мной – я слышал.

– Мы заплутали, – сказал я. – У вас тут есть какой-нибудь свет?

Щелчок замка, приоткрылась автомобильная дверца, в салоне вспыхнул неяркий свет. Джип. Значит, они не уехали. Я испытал настоящий восторг. Еще минуту назад думал, что мы остались одни в этом страшном мире, и как же приятно было обнаружить, что ошибся.

– Ну и напугали вы меня, – признался хозяин джипа.

– Вы один?

– Один.

– А товарищи ваши где?

– Уехали.

Он затянулся и невесело улыбнулся мне.

– Бросили. Друзья, называется.

– Бросили? – не понял я.

– Шучу, конечно. У меня с машиной проблемы. Меня оставили здесь, а сами отправились за железками.

– За какими железками?

– За запчастями. Копеечное дело, а машина вот ни с места.

Неприятная новость.

– А скоро приедут?

– Не знаю. Может, через час. Может, позже.

Он говорил с меланхолией человека, который уже устал ждать. Плохо, конечно, что с машиной у него так получилось, но вся надежда была только на него.

Я приблизился и спросил:

– Вы меня не узнаете?

Он всмотрелся и узнал – я видел. Еще, наверное, сомневался, потому что на его лице появилась смущенная и недоверчивая улыбка, но – узнал.

– Я Колодин, – подсказал я. – С телевидения. Из программы «Вот так история!».

Парень совсем растерялся. Еще бы – выходит из ночи какой-то тип и оказывается не кем иным, как ведущим известной телепрограммы.

– Д-да, – признал парень. – Вижу.

Он бы, наверное, еще долго удивлялся, но его надо было растормошить как можно скорее, и я сказал:

– У меня неприятности. Мне необходимо срочно отсюда уехать.

– Моя машина…

– Я понял. Но когда все наладят – вы сможете вывезти меня отсюда?

– Конечно.

– Вы не собирались здесь ночевать?

– Вообще-то собирались, но если такое дело… А что случилось?

А что действительно случилось? Как ему объяснить?

– Можно, я вам потом расскажу?

– Хорошо, – согласился мой собеседник.

Нам не пришлось ждать долго. Со стороны шоссе показалась машина. Свет фар мельтешил вверх-вниз, вспарывая ночную темноту.

– Ваши? – спросил я.

– Наверное. Больше некому.

Я услышал щелчок. Негромкий, но отчетливый. Металлический звук, очень характерный. Слыша его, сразу вспоминаешь об оружии. Я подумал, что это Демин на всякий случай решил подстраховаться, обернулся, но ничего не рассмотрел. Илья стоял чуть в стороне, и его силуэт едва угадывался. А когда я опять обернулся к джипу, понял, что ошибался. Вот у кого оружие. У этого парня из джипа.

– Стоять! – негромко приказал он.

Ствол пистолета был направлен мне в грудь.

Машина приближалась, и во мне вдруг шевельнулась догадка. Она казалась неправдоподобной и ужасной одновременно и никак не могла оформиться в отчетливую мысль. Только это спасало от отчаяния, потому что я уже предчувствовал: когда машина появится здесь, я увижу Виталия и его кровожадных абреков. Джипов было два. Один сейчас здесь. А второй – вон он, приближается.

Мы думали, что убежали. А это был бег по кругу.

– Я сразу тебя узнал, – сказал парень. – На ловца и зверь бежит. Я дурею.

Он не сказал, конечно, «дурею», он выразился грубо и грязно. В наших программах, например, такое никогда не могло бы пройти в эфир, была бы заглушка, коротенькое «пи-и-и». У каждого человека бывают последние в жизни слова. Случаются красивые фразы, они становятся афоризмами, и их потом цитируют и помещают в справочники и жизнеописания, а кто-то умирает, успев лишь матерно выругаться. Вот как этот, с пистолетом. Потому что в следующий миг он был убит. Почти невидимый в темноте Илья выстрелил бандиту в грудь, и тот опрокинулся на джип. Дверца захлопнулась, свет в салоне погас, и мы снова очутились в кромешной темноте, только за близким кустарником метались лучи фар.

– Уходим! – крикнул Илья, и мы бросились прочь от машины.

Не успели убежать далеко. С пригорка было видно, как остановился автомобиль. Лучи фар высвечивали джип и бездыханное тело рядом с ним. Мелькнули суетливые тени, кто-то склонился над лежащим. Приглушенные голоса, брань. Тени метнулись к машине. Взревел двигатель, машина крутанулась на месте, полоснув по округе светом фар. Обнаружили, что их товарищ подстрелен только что, и решили нас настичь.

– К шоссе! – сказал Демин.

Тоже понял, что нам грозит. Мы бросились вперед, не разбирая дороги. За нашими спинами беспорядочно метался свет. Пока погоня не напала на след, у нас еще оставался шанс.

– Может, вернуться к нашей машине? – предложил Демин.

– А если они ее раскурочили?

Да и до шоссе нам теперь было ближе, чем до машины. Мы уже видели редкие огни фар. Спустимся по склону вниз, и одна надежда – только бы хоть кто-то остановился. Ночная дорога, пустынное место. Не каждый отважится притормозить.

За нашими спинами вдруг полыхнул свет. Машина преследователей перевалила через пригорок. Еще с минуту покрутятся здесь у реки, а потом станут искать у дороги. У меня сжалось сердце, но я надеялся, что это еще не конец.

Светлана споткнулась, упала, опять споткнулась.

Силы ее оставляли.

– Ты как? – спросил я.

Она выдохнула что-то нечленораздельное. Даже на слова не было сил. Я схватил ее за руку и потянул за собой, она попыталась высвободиться, но я на нее прикрикнул, и она подчинилась. Мы мчались вниз, как будто нам приделали крылья, пока не повалились на насыпь.

Лучи фар шарили где-то рядом и пару раз зацепили нас, но пока мы, похоже, не были обнаружены. Нам бы перевалить через дорогу, а там отсидимся в кювете.

Мне казалось, что мы – дичь, которая безуспешно пытается спастись, а бессердечные и опытные охотники уже настигают. Кто знает, что такое ночная охота, тот меня поймет.

Лучи фар поймали нас в очередной раз, но не ушли в сторону, как это бывало прежде. Теперь я видел своих товарищей и местность, по которой мы бежали. Засекли. В нас еще не стреляли, но хищный рык двигателя приближался.

Дорога проходила по насыпи, и мы нырнули в проложенную под насыпью бетонную трубу. Пробежали по чавкающей грязи, оказались на противоположной стороне, и Илья тотчас же рванул по насыпи наверх.

– Куда-а-а! – заорал я.

Он бежал навстречу бандитам. У тех джип, они без труда взберутся на косогор и окажутся на шоссе, как раз нос к носу столкнутся с Ильёй. Я попытался его остановить, бросился следом, и так вместе мы взобрались на насыпь. Лучи фар устремились к небу, пока невидимый нам джип со звериным рыком преодолевал подъем, еще несколько мгновений – и они будут здесь.

– Назад! – крикнул я.

Илья отмахнулся от меня, как от надоедливой мухи, тем временем джип взобрался на насыпь, прямо напротив нас, и Илья открыл стрельбу практически в упор, в слепящий сноп света. Они не ожидали на нас наткнуться, и Илья успел расстрелять всю обойму, а в нас не выстрелили ни разу. Джип вильнул и покатился по дороге, проделав при этом такой пируэт, как будто никто его не контролировал. Илья рванул меня за руку, и мы скатились вниз по склону, где нас уже поджидала Светлана.

– К коттеджам! – крикнул Илья. – Уходим!

Мы опять пробежали по бетонной трубе. Джип откатился метров на пятьдесят и остановился. Мы видели его красные габаритные огни и нечеткие тени, суетящиеся у машины.

– Кажется, ты подстрелил водителя, – сказал я Илье.

Он оказался настоящим молодцом, этот Демин. Я даже не ожидал. Как точно все рассчитал! Мы бы не ушли от бандитов, конечно, потому что у них была машина, и единственным выходом было – напасть первыми.

Наверное, там пострадал не только водитель, потому что очень долго, пока мы бежали в ночи, джип на шоссе оставался неподвижным.

Мы ворвались в безмятежно спящий коттеджный поселок и пробрались к своему домику, стараясь избегать освещенных мест. Наша машина стояла целая и невредимая. Я попробовал завести двигатель – он ответил привычно негромким урчанием. Не включая фар, выехали из поселка. До шоссе оставалось совсем немного.

– Нам надо повернуть направо, – сказала Светлана.

Направо – это в сторону от Москвы. Но там мы избежим встречи с бандитами. Доехали до шоссе.

– Направо, – повторила Светлана.

Придется ехать в объезд. Я повернул. Где-то позади, совсем недалеко, оставались наши враги. Я пошарил рукой в перчаточном ящике, нашел плоскую бутылку, протянул Илье.

– Коньяк, – сказал я.

Он не стал упираться. Было слышно, как он большими глотками пьет обжигающую жидкость. По моим представлениям, там оставалось полбутылки. Илья выпил все.

– Ты в порядке? – спросил я.

– Теперь – да.

Надо, чтобы он хоть немного пришел в себя. Мы все сегодня пережили немало, но больше всего досталось ему. Это очень страшно – убивать. Особенно если ты – нормальный человек.

И Светлана, наверное, тоже почувствовала его состояние. Прильнула, прижалась. Хотела успокоить.

– Это ты, крошка? – буркнул Илья. – Наконец-то ты отвечаешь на мою любовь.

Потянулся и поцеловал Светлану в макушку. Ерничал. Значит, понемногу стал приходить в себя.

– Но перстни! – вспомнил я. – Это у тебя откуда?

– О! – сказал Демин. – Это мой большой секрет.

– Расскажи! – потребовала Светлана. – Мне тоже интересно!

– Понимаешь, крошка, – важно сказал Илья. – Эти побрякушки – обязательная вещь для джентльмена. Я в тот раз, после съемок, подумал: зачем добру пропадать? Забрал эти железки себе и теперь использую при знакомстве с дамами. Действует безотказно. У нас взаимовыгодный обмен: мадемуазель получает красивую вещицу, а я – ее благорасположение и женские ласки.

– Но они ведь думают, что это настоящее золото!

– Думают, – легко согласился Илья. – Но прозревают-то они позже, когда мы уже расстались.

Светлана захлебнулась гневом и отстранилась.

– А что тут такого? – беспечно осведомился Илья. – То, что я от них получаю, – оно ведь им вообще ничего не стоит.

– Тьфу! – в сердцах сказала Светлана. – Я всегда знала, что ты такой… что так нечестно можешь… так непорядочно…

– Милочка! – с достоинством много повидавшего в жизни человека сказал Илья. – Как раз я поступаю порядочно. Я противник привнесения в отношения между мужчиной и женщиной меркантильных моментов.

У него уже заплетался язык, коньяк начал действовать.

– У нас же любовь, крошка, – продолжал развивать свою мысль Илья. – Уж не думаешь ли ты, что они благосклонны ко мне не по любви, а из-за презренного металла? Если это так, если они из-за золота, то это по-русски называется не любовь, а…

– Ты бы помолчал, – посоветовал я.

– Почему? – удивился Илья.

– Ведь гадость сейчас скажешь.

Демин подумал и пьяно кивнул.

– А и правда – гадость хотел сказать. Светка, прости!

Взял Светланины руки в свои и стал целовать, одновременно извиняясь, как будто все-таки успел наговорить непристойностей.

Я сейчас чувствовал, что Демин стал мне ближе. Любит выпить. Любит женщин. Любит деньги. Любит покомандовать. С ним бывает трудно, а иногда он и вовсе выпадает из жизни на недельку-другую: срывается и беспробудно пьет, и тогда становится тюфяк тюфяком. А вот этой ночью действовал как Рэмбо. И всем нам спас жизнь.

57

С милицией мы связались прямо из машины, и на первом же посту ГАИ нас остановили. Здесь были одни только гаишники, их уже проинформировали, они перекрыли дорогу, но в направлении места событий не двинулись – не было такой команды. Они продержали нас у себя, а примерно через час на «Волге» примчался затянутый в бронежилет подполковник. Он был мрачен, возбужден и все время размахивал автоматом.

– Кто тут телевизионщики? Где?

На нас указали.

– Поедемте со мной!

– У нас машина.

– Значит, следом!

Мое лицо было ему знакомо, и он усадил меня в свою машину.

– Не зацепило вас?

– Нет, – ответил я.

– У, сволочи! – сказал подполковник.

Ему было не очень удобно в бронежилете, и он ерзал. Машина неслась по ночному шоссе. Илья со Светланой тянулись за нами следом.

– А мы дорогу перекрыли, – сказал подполковник. – Вот здесь, – указал назад, где мы только что были, – и со стороны Москвы тоже. Ну и от Москвы, понятное дело, группа захвата пошла по шоссе. Они там и были, где вы указали.

– Бандиты?

– Да. Вы им двигатель попортили, и машина встала. Они бы ее бросили, да у них еще раненый.

– Водитель?

– Да. Они замешкались, а тут группа захвата. Отстреливались.

И замолчал. Долго молчал, и я понял: уже не скажет, если сам не спрошу.

– И как? Схватили?

– Нет, – буркнул подполковник.

– Ушли?

– Нет.

– Убили их, да?

– Говорю же – отстреливались.

Не хотели сдаваться, и их покосили огнем.

– И Виталий там? – спросил я.

– Кто это?

– Ну, главный у них. Такой высокий, в джинсах.

– Не рассмотрел я. Не знаю.

Место трагедии было освещено. Светились прожектора и фары машин. Суетились люди. Многие были с оружием и в бронежилетах. Невыключенные проблесковые маячки милицейских машин вспарывали темноту тревожными синими сполохами. Мы остановились. Здесь уже был Морозов – такой же возбужденный, как и мой подполковник.

– Как вы? – спросил он у меня.

– Нормально.

– Вот сюда, пожалуйста. – Морозов указал на микроавтобус с распахнутой дверцей.

Внутри горел свет.

– Расскажите, как все было.

А я уже увидел трупы. Их снесли в одно место и уложили в ряд. Еще не успели ничем накрыть. Я пошел туда, не слыша слов Морозова. Три трупа. И среди них Виталий. Одежда залита кровью. Неужели он тоже отстреливался? Никогда бы не подумал.

– Вы их знаете? – спросил за моей спиной Морозов.

– Вот его. – Я указал на Виталия. – Он из «Стар ТВ».

– Да.

Этого человека и Морозов знал. Как-никак сейчас вел дело вместо Ряжского, был знаком с материалами.

– А вот эти?

– Сегодня ночью я увидел их впервые.

Подошел Демин. Был сильно нетрезв, покачивался.

– А еще ж один есть, – сказал он. – Там, у реки. Я его завалил.

Поднял руку, как будто держал пистолет, цокнул языком, показывая, как стрелял.

Морозов обернулся ко мне и вопросительно посмотрел. Я кивнул, подтверждая, что так все и было. К реке отправили милиционеров. Морозов завел нас в микроавтобус и допрашивал, пока небо на востоке не начало сереть. Один только Демин благополучно избежал столь длительной беседы. Его разморило, он заснул, и от него ничего не смогли добиться.

– У нас будут проблемы? – спросил я Морозова.

– Следствие покажет. Но мне кажется – вряд ли. Вы защищались, и если это будет подтверждено…

Он выразительно посмотрел на меня. Мне показалось, что он очень хочет, чтобы наша невиновность подтвердилась.

С места события мы уехали, когда уже наступило утро. Возвращались в Москву, не заезжая в оставленный нами коттедж, – это место уже не укрытие для нас. Демин спал, развалившись на заднем сиденье. Светлана крепилась, глядя в одну точку перед собой.

– Что думаешь делать? – наконец спросила она.

– Первым делом отосплюсь.

– А потом?

– Буду жить дальше.

А что еще можно ответить?

58

Как быстро и кардинально иногда меняется поведение людей! В последнее время к нам многие относились настороженно. Я говорю о тех, кто со своими программами ушел в «Стар ТВ». Эти люди поддались нажиму по разным причинам. Одни испугались, что им перекроют кислород в том случае, если они откажутся, другие искали выгод, но мало кто пришел в «Стар ТВ» по доброй воле. А тот, кто поддался нажиму и испытал унижение, зачастую становится едва ли не более несправедлив и жесток, чем тот, кто его унизил. Мы не поддались Боголюбову и для многих из тех, кто сломался, стали живым укором, а значит – почти что врагами. Нам продолжали улыбаться, но улыбки были холодные. Тайное недоброжелательство скоро могло перерасти в явное, и я хорошо запомнил провальный для нас «Телетриумф» – нам сочувствовали на словах, но в воздухе было разлито злорадство. Нас бы съели в конце концов, в этом нельзя было сомневаться, если бы не крах «Стар ТВ». Это стало точкой перелома. Вчерашние вассалы бросились прочь от унизившего их хозяина, не забыв напоследок посильнее пнуть остывающее тело, и очень скоро обнаружилось, что и к нам их отношение кардинально изменилось. Подходили и выражали поддержку. Говорили, что всегда восхищались нами. Сразу появилось много друзей и совсем не осталось врагов.

На следующий же день после кровавых событий у реки один из наших недавних недоброжелателей, встретив меня в коридоре телецентра, с чувством тряхнул мою руку и сказал, заглядывая в глаза:

– Женя! Ты герой!

И замолчал, ожидая моей реакции. Я тоже ждал, не зная, как реагировать на столь пылко демонстрируемые чувства.

– Знаешь, жизнь – дерьмо, – сообщил он мне о своих наблюдениях. – И мы уже перемазались по самые уши. И когда из этого дерьма приподнимешься, протрешь глаза и увидишь кого-то, кого эта грязь не коснулась, кто чист, к кому не прилипает…

Он взял меня за пуговицу и счастливо вздохнул. Показывал, какой он теперь мне друг.

– И я так рад, что ты будешь вместо этого ублюдка Огольцова…

– Кто тебе сказал, что я буду?

– Ну, это все знают.

– А где Огольцов, кстати?

– Уполз и зализывает раны. – Мой собеседник недобро засмеялся.

– Где?

– Я не помню, как это называется, но телефон у меня записан.

– Дай телефон!

– Зачем? – удивился он.

– Нужно.

Он покопался в блокноте и нашел нужную страницу.

– Вот здесь, смотри.

Название фирмы было мне знакомо. Но откуда?

– Что это за контора? – спросил я.

– Это те, что занимались «Телетриумфом». Точно!

– Так Огольцов – там? – не смог я сдержать удивления.

– Ну, – как о чем-то обыденном сказал мой собеседник.

Ах, Гена, Гена! Неужели все правда? Мне втолковывали, что ты играл за Боголюбова, а я не хотел верить. Теперь вот выстраивалась целая цепочка: Боголюбов, который меня душил, «Телетриумф», который он мастерски использовал для того, чтобы со мной расправиться, и теперь этот «Телетриумф» использует как запасной аэродром Гена Огольцов, который так ненавязчиво, но упорно предлагал мне подумать о союзе с Боголюбовым.

Я тотчас же позвонил по указанному номеру.

Трубку сняли не азу, и я уже было подумал, что получилась какая-то накладка, но тут ответил женский голос, я попросил к телефону Гену Огольцова, и мне сообщили:

– Переключаю.

Все совпало. Все правда.

Голос Гены, но как будто не его. Слишком настороженный.

– Это Колодин.

– А-а, – протянул Гена и замолк.

Его, наверное, в последнее время жизнь била так часто, что он уже не знал, откуда ждать удара.

– Встретимся? – предложил я.

– Зачем?

– Надо поговорить.

– О чем?

Было такое чувство – он уже жалеет о том, что снял трубку. Но я настоял на встрече. Гена согласился, хотя и без особого энтузиазма.

Я поехал к нему. Фирма занимала первый этаж небольшого особнячка в тихом переулке. На площадке перед особнячком почти не было машин, да и в самом здании царило затишье, как будто всех сотрудников неожиданно отправили в отпуск. Гену я с трудом обнаружил в небольшом кабинетике, который только подчеркивал незавидность его сегодняшнего положения.

– Привет, – сказал я. – Как работается на новом месте?

Он в ответ неопределенно пожал плечами, смотрел настороженно.

– Честно говоря, не ожидал тебя здесь увидеть, – признался я. – «Телетриумф»-то, говорят, – чисто боголюбовское изобретение.

Гена опять не ответил, но еще больше помрачнел.

– Так ты в друзьях ходил у него, у Боголюбова?

– Ты зачем пришел? – сухо осведомился Огольцов.

– Ах да, – будто бы только что вспомнил я. – Давай о деле, действительно. Какое предложение Боголюбов делал Касаткину?

Я следил за выражением огольцовского лица и увидел, как у него изумленно поползли кверху брови.

– Да, я действительно в курсе, – подтвердил я. – Знающие люди меня просветили. Значит, все правда – насчет боголюбовского предложения?

Гена тяжело вздохнул. Был, был такой разговор!

– Боголюбов предлагал Касаткину договориться?

– Ты зачем пришел? – снова спросил меня Гена. Он очень не хотел разговаривать на эту тему. Чтобы придать ему бодрости, я взял его за ворот и с силой притянул к себе. Гена ударился грудью о стол, и его лицо перекосилось.

– Ты мне сто лет не нужен, – сообщил я ему. – С тобой мне все ясно. Я хочу знать про Касаткина. О чем они с Боголюбовым договорились?

– Пусти, – попросил Гена.

Я отпустил его ворот, но продолжал возвышаться над ним.

– Это была идея Боголюбова, – сказал Гена. – Подмять Касаткина, но без излишней грубости.

– Как это собирались сделать технически?

– В обмен на лояльность Касаткину посулили оставить кресло руководителя канала. Боголюбов тем временем собирал пакет первоклассных телепрограмм, и под этот пакет Касаткин должен был отдать ему лучшее эфирное время. Получалось, что формально все оставалось по-прежнему, но реальная власть сосредоточивалась в руках Боголюбова. Лучшее эфирное время, лучшие телепрограммы, самые большие отчисления от рекламы, самые высокие закупочные цены – это все было бы у него.

– Ты лично ходил к Касаткину?

Гена замешкался. Я опять потянулся к его вороту.

– Да! – поспешно ответил Огольцов.

– С подачи Боголюбова?

– Да.

– И что же Касаткин?

– Он согласился.

– Сразу?

– Нет, конечно.

– А что же заставило его изменить решение?

– Я не знаю.

Он лгал – я это видел.

– И все же!

– Ну откуда мне, в самом деле, знать? – заюлил Гена. – У них там свои дела.

– Боголюбов угрожал Касаткину?

– Наверное, – сказал Гена и на всякий случай, для подстраховки, добавил: – Я не знаю, ты же понимаешь.

Я понимал, конечно. Гена пошел к Касаткину, тот ответил отказом. Гена передал касаткинский ответ Боголюбову, и Боголюбов стал действовать. Он был жесткий парень, этот бывший глава «Стар ТВ». Он не любил упрашивать. Он предпочитал действовать силой. И эту силу продемонстрировал Касаткину. Теперь уже не узнать, что там было. Боголюбов мертв, а Касаткин никогда не расскажет.

– Потом Касаткин отступил, да?

– Похоже, что да. Когда началась эта история с переделом эфира…

– Все затевалось исключительно под Боголюбова?

– Да, – нехотя признался Огольцов. Все же надо признать, он был откровенен. – И когда все это началось, Касаткин ушел в тень, не мешал.

– Значит, он согласился на боголюбовские условия?

– Получалось, что так. А потом случилось то, что случилось.

Убийство Гончарова он имел в виду. Дальше я все знал и сам. Касаткин воспользовался этим, чтобы вернуть утраченное. Вот откуда эта его жесткость в оценке работы Огольцова и возглавляемого Геной Совета. Касаткин понял, откуда дует ветер, Огольцов сам к нему приходил с требованиями от Боголюбова, и потому Касаткин действовал жестко и даже жестоко. Просто я тогда еще не знал подоплеки происходящего.

Тихо было вокруг. Как будто во всем здании – ни души.

– Здесь спокойное место, – оценил я. – Не то что на телевидении, где всегда – сумасшедший дом.

Гена невесело усмехнулся и вяло махнул рукой.

– А ты знаешь о том, что наш Гончаров ходил к Боголюбову? – спросил я.

Огольцов заметно насторожился и замер.

– Знал? – проявил я настойчивость.

– Н-нет, – с запинкой ответил Гена.

Не понять – правду ли говорит.

– Но что-то знаешь об этом? – продолжал я напирать.

– Я его вообще не знал.

– Кого?

– Гончарова этого вашего. Меня Боголюбов спросил…

– Значит, спрашивал? – вскинулся я. – Когда?

– Точно не помню. Кажется, после «Телетриумфа». – На «Телетриумфе» Гончаров сидел рядом со мной. Боголюбов в тот раз заметил и заинтересовался, кто такой. – И позже еще спрашивал.

– Когда?

– Незадолго до того, что случилось. Незадолго до убийства. Гончаров уже приходил к Боголюбову, и тот стал спешно собирать информацию – действительно ли его визитер имел вес.

– И что же ты ему сказал?

– Сказал, что не знаю. Я-то думал… А это уже потом выяснилось, что… Ну, что он никто.

– А что ты думал до этого? – насторожился я.

Спросил – и тут же вспомнил. Это был фактик, которому я тогда не придал значения. Мелкий случай, о котором я давно уже позабыл. А вот теперь вспомнил. Это было, когда Боголюбов предложил нам поступиться акциями. Я отказался, о чем и сообщил Огольцову. Гена тогда осторожно подталкивал нас к союзу со «Стар ТВ». И однажды – я вспомнил! – мы были втроем: я, Гена и Гончаров. Гена предлагал мне одуматься, и вдруг Гончаров сказал, надув щеки: «Мы сами справимся, возможности есть», чем неслыханно поразил Огольцова. Гена не знал тогда, кто перед ним, но что он мог подумать в ту минуту? Что Гончаров – лицо в нашей компании значительное. Наверное, принял его за человека, который взял нас под свою опеку и не собирается терять ни нас, ни приносимых нами прибылей.

– Ты сказал Боголюбову, что Гончарова надо опасаться?

– Нет, что ты, – не очень уверенно сказал Гена.

– Но ты ошибался насчет него, да?

– В общем, да.

Значит, все так и было, как я предположил. Гена сообщил Боголюбову, что Гончаров может помешать осуществлению их планов. И в подтверждение Гениных слов очень скоро Гончаров пришел в офис «Стар ТВ» – заявить о своем интересе в этой истории. Потому-то Боголюбов и отнесся к его словам с такой серьезностью. Как все нелепо! И как страшно все закончилось.

– Не ожидал.

– Чего? – не понял Огольцов.

– Того, что будет растянута такая паутина и ты в ней будешь едва ли не самым главным пауком.

Сравнение с пауком Гене явно не понравилось.

– Напрасно ты так, – вяло запротестовал он. – Я не делал ничего такого, что выходило бы за рамки закона.

– Можно подумать! – парировал я.

– Женя, это телевидение. За него всегда идет борьба на грани фола. И если я принял чью-то сторону – это еще не означает, что я подлец. На войне как на войне. Есть свои и есть чужие. И каждый блюдет свои интересы. Сейчас победил Касаткин, а могли бы победить и мы – просто карта легла так неудачно. Не думай, что Касаткин лучше нас. Столкнулись две силы, только и всего.

Он бы еще долго, наверное, просвещал меня на эту тему, но в коридоре вдруг послышался шум, и Гена замолк. Мы слышали топот множества ног, хлопанье дверей и приглушенные голоса. Вдруг распахнулась дверь – и в крохотный Генин кабинетик ввалилась камуфляжно-бронежилетная толпа, ощетинившаяся оружием.

– К стене!

– Руки на стену!

– На стену, я сказал!

Я успел получить прикладом под ребра, но смог устоять. Мы с Геной стояли у стены, а за нашими спинами продолжалась какая-то суета. Неожиданно знакомый голос:

– О, это вы!

Я почувствовал прикосновение к своему плечу.

– Повернитесь. Можете опустить руки.

Я обернулся и увидел Морозова. У него были красные глаза – наверное, так и не спал с прошлой ночи. Весь кабинет был заполнен людьми в камуфляже.

– Вы-то здесь как оказались? – удивился Морозов.

– Пришел кое о чем разузнать.

– Вы о своих сыщицких пристрастиях забудьте, – посоветовал Морозов. – И без вас во всем разберемся.

А сам уже тянулся к Огольцову. Чуть развернул, заглянул в лицо и удовлетворенно сказал:

– Так-так.

К Огольцову они и шли, как я понял.

– Вы свободны, – сказал Морозов.

– Я? – как бы даже удивился Гена.

– Нет, не вы. Вы-то как раз арестованы, сейчас я вам предъявлю ордер. Вы свободны, – ткнул пальцем мне в грудь.

– А это что? – вдруг сказал от стола один из людей в камуфляже.

Он держал в руке небольшой прозрачный пакетик с каким-то порошком, и ситуация была очень узнаваемая.

– Ладно, разберемся, – отрывисто бросил Морозов, и я с удивлением обнаружил, что он раздражен.

– Это не мое! – крикнул Огольцов. – Это провокация! Вы подбросили!

– Разберемся, – сквозь зубы процедил Морозов и осторожно подтолкнул меня к выходу.

И тут я понял, что наркотики действительно не принадлежат Огольцову. Потому-то Морозов и разнервничался – слишком рано наркотики «обнаружили», я еще был в кабинете, а он бы не хотел, чтобы я это видел.

Морозов вытолкал меня из кабинета. В коридоре тоже толпились вооруженные люди.

– Челехов есть? – спросил Морозов у одного из «закамуфлированных».

– Нет.

Морозов заглянул в кабинет и спросил у Огольцова:

– Где ваш брат? Челехов где?

– Я не знаю. Он мне не докладывал.

– Брат? – растерянно переспросил я у Морозова. – Он Огольцову – брат?

– Двоюродный, – буркнул в ответ Морозов и подтолкнул меня в направлении выхода. – А вы разве не знали?

Не знал. Я слышал эту фамилию – Челехов. Челехов и владел фирмой, которая проводила «Телетриумф». Огольцов пришел не просто в фирму, он пришел к брату, пускай и к двоюродному. Они родственники, оказывается. Все здесь очень прочно связано между собой. Цепочка замкнулась.

59

Чем хорошо иметь дело с известным человеком – его всегда можно найти. Он не может переехать в другой город и там затеряться, не может пропасть, как будто его никогда и не было. Он всегда на виду, и надо только найти способ выйти на него.

Орест Кузнецов действительно был журналистом, причем журналистом с именем. Я позвонил в редакцию газеты, где у меня были знакомые, там Кузнецов не сотрудничал, но зато мне сразу подсказали, где надо искать. Я перезвонил по указанному телефону, попросил свести меня с Кузнецовым, меня спросили, кто я и зачем мне нужен Кузнецов, и через минуту я уже обладал телефонным номером, по которому этого человека можно было найти.

У него оказался бархатный, очень выразительный голос, которым только и должен владеть человек по имени Орест. Из всех Орестов мне был заочно знаком только художник Орест Кипренский, а к художникам я всегда относился с благоговением, считая их Божьими людьми, не способными на грязное, – и как-то непроизвольно это распространилось и на Кузнецова.

– Здравствуйте, – сказал я. – Это Колодин вас беспокоит, с телевидения.

– Да-да-да, – протянул мой собеседник. – Польщен. Чем могу вам служить?

– Извините меня за бестактность, но это очень важно, поверьте. Имя вашей супруги – Ольга?

– Совершенно верно.

– А в девичестве она была Лушпайкина?

– Да.

Да! Да!! Да!!! Я ее нашел! Еще не отдавал себе отчета в том, что этот факт ровным счетом ничего не значил, но мне уже казалось, что я вытянул счастливый билет.

– Я встречаюсь с ее бывшими одноклассниками, – сказал я. – И с ней тоже хотел бы поговорить.

– Я буду против, – сообщил Кузнецов и засмеялся. – У вашей программы такая репутация, что…

Он сделал паузу, и его можно было понять как угодно. Может быть, он намекал на последние недоброй памяти события, связанные с нами?

– А какая у нас репутация? – неискренне удивился я.

– Вы в своей передаче можете человека выставить в таком свете, что потом нигде не появишься.

– Нет, нет! – запротестовал я. – Вашу супругу мы не собираемся снимать. Никаких видеокамер, никаких микрофонов!

– У вас всегда так, – опять засмеялся мой собеседник. – А потом выясняется, что камера все-таки была, но только скрытая.

– Я вам обещаю…

– Знаете что? Приезжайте к нам. Поговорите обо всем, о чем пожелаете. А я буду знать, что всякие такие штучки исключены.

Лучшего нельзя было придумать, и я тотчас же согласился. На следующий день Кузнецов перезвонил мне и сообщил, что он и его супруга ожидают меня вечером того же дня.

Кузнецова оказалась миловидной женщиной, молодо выглядящей, симпатичной и, как мне показалось, очень спокойной по характеру. Ей шло неброское, но хорошо пошитое платье, и она смотрелась не чопорной, но и не домашней – все соответствовало моменту.

– Я очень рада с вами познакомиться, – сказала Ольга. – Свободного времени у меня не много, но я иногда смотрю вашу программу. Мне нравится, хотя некоторые ситуации… – Она мило улыбнулась. – Уж лучше бы их не было.

– Плохой сценарий?

– Как раз нет. Но люди… Для них это настоящее испытание.

– Олимпиада духа, – сказал я. – Такое тоже должно иметь право на существование.

Орест Кузнецов тоже был дома. Невысокий, начавший полнеть мужчина с цепким взглядом умных глаз за толстыми стеклами очков. У него были пухленькие пальчики, я почему-то сразу обратил на них внимание.

– Телевизор не врет, – сообщил он мне. – Вы там такой же, как в жизни.

– Только в жизни я добрее.

Кузнецов непонимающе посмотрел на меня.

– Ваша супруга, например, считает, что мы не всегда добры к своим героям.

– Ну, тут Оленька права, – засмеялся Кузнецов. – У вас, кстати, проблем с этим не бывает? Ваши герои не пытаются отплатить вам чем-нибудь этаким?

– Пока обходилось без крови.

И тут Кузнецов посерьезнел.

– А кровь-то льется, – напомнил он. – Что-то у вас там такое серьезное, да?

– Да, – сказал я. – Вы же слышали, наверное.

– Слышал. Но это же не ваши герои, правда? Там что-то посерьезнее.

Он взял меня за руку и посмотрел цепким взглядом.

– Передел сфер влияния? И вы в этом тоже участвуете? Никогда бы не подумал!

– Я тоже, – буркнул я.

– Может, расскажете? А я бы написал статью.

– Вот это вряд ли.

– Почему?

– Можно, я не буду отвечать?

– Вы хотите сказать, что опасно? А, бросьте! – Кузнецов махнул рукой. – Какая интрига! Какой материал! Все видят, что что-то происходит, а что – никто не понимает. И если сделать статью, основанную на реальных фактах…

– Орик! – сказала Кузнецову супруга. – Прошу – не надо.

Сказала как бы в шутку, но в ее глазах я заметил тревогу. Не хотела, чтобы ее муж вмешивался в опасное дело. Спокойная и благополучная семья. Зачем им неприятности, которые только портят идиллию.

Я во все глаза смотрел на эту женщину. В ее облике и мягких движениях мне чудились загадка и разгадка одновременно. Пашутин ее любил, еще тогда, когда он не называл себя Гончаровым. Он защищал и оберегал ее, и хотя потом их пути разошлись – неужели же он ни разу не напомнил ей о себе? Неужели жизнь ни разу не свела их вместе снова, хотя бы не лично, а через общих знакомых, через слух, через взгляд, через переданный от кого-то привет.

– За знакомство! – предложил Кузнецов.

Он сам разлил по бокалам белое вино. Я даже обрадовался этой нечаянной заминке в разговоре. Хотел услышать о Пашутине, страстно этого желал, но не знал, как подступиться, и боялся все испортить неосторожным словом.

Кузнецова отпила из бокала маленький глоток, всего чуть-чуть, и спросила, глядя на меня своими темными глазами:

– А вы с кем-то из наших встречались? Мне Орест говорил.

– Да.

– С кем же?

– С Овчаренко, со Степаном Николаевичем.

Она едва заметно улыбнулась.

– С Анной Дмитриевной, вашей учительницей.

Улыбка стала шире.

– Я встречала ее как-то, – сказала Кузнецова. – Как она там?

– Ничего. Неплохо выглядит.

Кивнула в ответ, как будто иначе и не могло быть.

– С Сергеем Андреевичем, – сказал я.

Кузнецова посмотрела на меня, как будто не поняла, о ком идет речь.

– С Пашутиным.

Она нисколько не изменилась в лице, только в глазах что-то промелькнуло.

– А еще с кем? – спросила.

Как будто Пашутин ее вовсе не интересовал. Но тут я увидел ее супруга и все понял, Орест пил вино и был задумчив. Очень задумчив. Неправдоподобно задумчив. Прямо-таки отрешен. Переживал, я заметил. Значит, знал, у кого отбил Ольгу. И еще я понял, что, если сейчас не скажу прямо о цели своего визита, могу вообще ничего не узнать. Тема Пашутина в этой семье запретная, скользкая очень тема, и мы, все трое, будем ходить вокруг да около, боясь к ней приблизиться.

– А я к вам по поводу Пашутина и пришел, – сообщил я.

Кузнецов поставил бокал на стол и сидел, ни на кого не глядя. Ольга опустила глаза, и я видел – занервничала.

– Вы меня извините, – сказал Кузнецов. – У меня лежит недописанная статья, я хочу поработать…

– Нет! – вскинулась его супруга. – Орик! Останься! Ни о каком Пашутине мы говорить не будем!

Положила на ладонь Ореста свою. Показывала, что то, что было, давно прошло, и имя Пашутина для нее – пустой звук, и только он, Орест, что-то для нее значит. Я ворвался в эту идиллию грубо и бесцеремонно, грозя все разрушить, и Ольга, как могла, защищала свой очаг и свое спокойствие.

– Он погиб, – сказал я. – Неужели вы не знали?

Я понимал, что делаю ей больно, но не существовало иных путей спасти сегодняшний разговор. Его больше нет, Пашутина, хотел сказать я им, и неужели вы настолько недалеки, чтобы бояться мертвого.

Они оба смотрели на меня. Я понял – действительно не знали. О гибели Пашутина сообщалось, но там он был Гончаровым, и они попросту не обратили внимания. Такое бывает.

– Его убили, – сказал я. – Совсем недавно.

Кузнецова медленно менялась в лице. Хладнокровие оставило ее, Орест зачем-то протирал свои очки, ни на кого не глядя. Но я видел – ожидает продолжения.

– Ужасный случай, – сказал я. – Нелепое совпадение. Его приняли не за того, кем он был на самом деле, и застрелили.

– Вы пришли, чтобы сообщить нам об этом? – спросил Кузнецов, и в его голосе угадывалось что-то особенное.

Не ярость ли?

Я должен все им рассказать. Иначе наша беседа закончится, не начавшись.

– Все иначе. Пашутин появился рядом с нами неожиданно и будто случайно. Мы приняли его в свою команду и даже задействовали в съемках, вместе с Овчаренко.

Я посмотрел на Кузнецову. Она была бледна и никак не реагировала.

– А потом произошло это убийство. Трудно понять, что случилось, но накануне гибели Пашутин делал что-то такое, о чем мы не имели никакого представления. Он действовал самостоятельно и, как кажется, не без умысла. И еще – мы только после его гибели узнали, что он Пашутин. К нам он пришел под другой фамилией.

Они оба воззрились на меня.

– Под другой фамилией, – подтвердил я. – Мы знали его как Гончарова.

– Гончаров, – пробормотал Орест. – Кажется, я слышал.

Еще бы он не слышал! Именно как о Гончарове об убитом Пашутине и говорили. Тогда никто не знал его настоящей фамилии.

– Так получилось, что мы оказались причастны к этим событиям. Стали разбираться и поняли, что ничего не знаем об этом человеке. Поэтому и просим о помощи.

Они молчали. Я ждал. Мне оставалось только ждать, потому что от этих людей зависело, что я узнаю и узнаю ли хоть что-то вообще.

Кузнецов взглянул на свою супругу.

– Я оставлю вас? – произнес вопросительно.

– Нет, будь с нами.

Но ответила с задержкой. Кузнецов понял и поднялся.

– Извините, мне надо поработать.

Никто не стал его удерживать, и он ушел.

– Простите меня, – сказал я женщине.

Она посмотрела на меня долгим взглядом. Ее глаза стали еще темнее, чем прежде.

– Не надо извиняться. Вы здесь вовсе ни при чем.

Взяла бокал с вином и выпила все до дна. Когда поставила бокал на стол, я увидел две слезинки, стекающие по щекам. Но она этого, кажется, даже не замечала.

– Вы ведь учились с ним вместе?

– Да.

– Мне рассказывали, он был вашим защитником.

Слабо улыбнулась, кивнула и смахнула слезинки с лица.

– Родители наградили меня довольно смешной фамилией.

– Фамилия как фамилия, – не согласился я.

– Так может говорить только человек, который никогда не был Лушпайкиным. Она опять улыбнулась, уже смелее.

– Он любил вас?

– Очень!

Сказала безо всякой рисовки. Просто констатировала факт.

– Было приятно?

– Что? Что любит?

– Что любит, что рвется в драку из-за вас.

– Любит – да, а драка…

Покачала головой.

– Я всегда из-за этого с ним ссорилась. Драки – это не по мне. Видеть Сережку с разбитым лицом – жуткое зрелище…

– Он был слабым?

– Почему? – будто даже удивилась Кузнецова.

– Сами же говорите – разбитое лицо. Доставалось ему в драках?

– Доставалось – это когда пятеро на одного.

– Это против него пятеро?

– А против кого же? Один на один он мог отделать кого угодно, никого не боялся. Так эти жулики собирались по четверо, по пятеро и так, скопом, налетали на Сережу.

Она улыбнулась той улыбкой, с которой обычно вспоминают дни детства.

– Он был хулиганистым?

– Он был справедливым, – сказала Кузнецова. – Всегда и во всем. Это ему часто мешало.

Мне показалось, что она осуждает его за это.

– Потом он ушел в армию, – подсказал я.

– Да, – кивнула Кузнецова и задумалась.

Потому что дальше их пути разошлись.

– Ушел, – негромко сказала она. – Потом вернулся. А я уже была Кузнецова. И защищать меня было не нужно.

Улыбнулась, но улыбка вышла невеселой.

– Извините меня за бестактность, – попросил я. – Он к вам приходил?

– Когда?

– После армии.

– Нет.

Обиделся – это было понятно.

– Куда он пошел после армии?

– Я не знаю. Работать, я думаю.

– Разве вы ничего о нем не слышали?

– Нет.

– И не встречались?

– Нет.

Это была полная неожиданность. И полный крах всех моих мечтаний.

– За все время – ни разу? – спросил я, еще надеясь, что что-то можно поправить.

– Ни разу. Надо было знать Сережу. Он был очень щепетилен в таких вопросах. Я вышла замуж за Ореста, и Сергей никогда не позволил бы себе напомнить о своем существовании.

– Это была обида?

– Нет, вы меня не поняли. Это было признание окончательности и правомерности моего выбора. Понимаете? Он не хотел мне мешать и не хотел быть для меня живым упреком. Он просто исчез из моей жизни, позволил о себе забыть, и в этом был он весь. Он очень благородный.

Я вот его сейчас вспоминаю – ведь мы были детьми, и понятия еще были детские, но Сережино благородство – это не детство, не глупость. Осознанность поступков. Понимаете?

Я понимал, но не совсем.

– Но вы же не вышли за него замуж, – напомнил я.

Если он такой хороший – тогда почему? Я искал изъяны, я должен был их найти, и хотя люди, с которыми я встречался, не сказали о Пашутине худого слова, я не верил им до конца, потому что знал о Пашутине то, чего не знали они. Пашутин был мальчишкой из их детства, тогда он был справедлив и бесстрашен – и никто еще не мог предположить, что он однажды под чужой фамилией придет в чужой офис и будет угрожать убийством. А чуть позже сам будет убит, и убивать его будут киллеры, настоящие профессионалы, и значит, он сам как-то связан с этим жутковатым миром, где конфликты предпочитают разрешать пулей.

– Почему? – переспросила меня Кузнецова. – Трудно объяснить. Девчонки взрослеют быстрее мальчишек. И о жизни задумываются раньше. Женщине нужен уют, очаг, семья и муж, на которого можно положиться.

– А Пашутин, значит, не соответствовал?

– Он был прекрасный парень. Но не для семьи.

Подумала, поправилась:

– Не для меня. Когда я встретила Ореста, я поняла – это мое. Я знала, что с ним смогу построить этот дом, – повела рукой вокруг. – Что Орест не будет бороться за справедливость, а будет просто жить. Это так важно и так желанно для любого – просто жить.

Жить-поживать да добра наживать. Я уже начинал что-то понимать.

– Мне было жаль Сережку. Но детство кончилось. У каждого в жизни свой путь.

Он был не такой, как Орест. Рядом с ним – слишком беспокойно.

– Скажите, вы когда-нибудь мечтали побывать в Париже?

– Я? – удивилась Кузнецова.

– Да. Была у вас такая мечта?

– Мне кажется, каждый человек мечтает побывать там хоть раз в жизни.

– А вы – хотели? Еще тогда, в юности?

– Да. Очень. Прямо грезила.

Пашутин хотел подарить ей эту поездку. Через тридцать лет пронес память о ее желаниях. Не каждый на такое способен.

– А почему вы спросили?

– Так. – Я пожал плечами.

Мы помолчали.

– А кто бы мог рассказать мне о Пашутине?

Кузнецова посмотрела на меня непонимающе.

– Может быть, кто-то его видел, – сказал я. – Или что-то слышал о нем.

– Даже не знаю.

– Где он работал? – продолжал я гнуть свое.

– А работал он в милиции.

– В милиции? – опешил я.

– Да. Я давно, еще году в восемьдесят седьмом или восемьдесят восьмом, видела его в центре. Милицейская форма, тут вот на погонах по большой звезде.

Он играл в своем амплуа, этот Пашутин-Гончаров. У него была страсть к смене личин. Я даже не смог удержаться и засмеялся.

– Чему вы смеетесь? – удивилась Кузнецова.

– А может, не всерьез – милицейская форма, – сказал я. – Пашутин любил всякие такие трюки: чтобы форма, чтобы удостоверение. Но все – фальшивка.

– Не может быть, – не поверила моя собеседница.

– Поверьте мне!

Нет, вряд ли. Была демонстрация, тогда еще были эти демонстрации – на Первое мая, потом еще в ноябре. И он стоял среди своих товарищей, там было много-много милиции, и он – среди них. И если бы это было не всерьез…

Я слушал и мертвел. Оказалось, что если я захочу двинуть рукой или ногой – не получится. Пашутин тогда стоял среди милиционеров и был там своим. Был там своим. Был своим. Своим! Своим!!

Он не был бандитом! Он был из милиции! И он действительно не просто так объявился среди нас! Он вел свою игру, до сих пор мне непонятную, и именно за эту игру его и убили!

60

Мне казалось, что теперь я знаю, где искать. Еще оставалось много неясностей, и я обнаруживал несуразности тут и там, но то, что я услышал от Кузнецовой, выглядело очень правдоподобно. По крайней мере многое, казавшееся до сих пор необъяснимым, стало логичным.

Я помчался к Морозову. Только он мог проверить правдивость моей версии. Они искали Гончарова и никак не могли его найти, потом выяснилось, что он никакой не Гончаров, а Пашутин, но я не был уверен, что и здесь они не зашли в тупик, потому что если Пашутин действительно служил в каких-то структурах, связанных с правопорядком, – сведения о нем запросто могли закрыть, упрятав в несгораемые сейфы кадровиков, не понаслышке знающих, что такое секретность.

С проходной я позвонил Морозову – мне был нужен пропуск.

– Слушаю! – голос в трубке.

Не морозовский, но очень мне знакомый.

Я торопливо перебрал в уме всех, кто бы это мог быть, и вдруг меня озарило – Ряжский! Я потому сразу его и не узнал, что не ожидал услышать. В моем представлении он был раненым и беспомощным, и кто бы мог подумать, что он уже на работе.

– Это Колодин, – сказал я. – Вы не можете сделать мне пропуск?

Через несколько минут я уже был в кабинете у Ряжского. Он смотрелся неплохо, и даже голова не была перебинтована, хотя я этого почему-то ждал.

– Вы вернулись? – сказал я. – И будете вместо Морозова?

– Морозов никуда не делся. Мы работаем вместе.

Но Ряжский снова забрал бразды правления.

– Я знаю, где искать Пашутина. Он сотрудник милиции скорее всего. Примерно восемь лет назад он был майором.

Я во все глаза смотрел на Ряжского, ожидая его реакции, а никакой реакции не было – совершенно.

– Разве вам это неинтересно? – удивился я.

– Нет.

– Нет? – еще больше удивился я. – Почему?

– Потому что мы и сами знаем.

– С каких пор? – опешил я.

– С тех самых, когда выяснилось, что он не Гончаров, а Пашутин. Это очень просто, когда знаешь фамилию человека. Дальше уже только дело техники.

– И что?

– Вы о чем? – уточнил Ряжский.

– Дальше – что?

– Дальше ничего. Продолжаем расследование.

Последние слова он произнес так, будто мечтал только об одном – чтобы я от него отвязался.

– Но почему он оказался возле нас? Чего добивался? За что его убили?

– Все установим. Но только никому об этом докладывать не собираемся.

«Никому» – это мне. Я понял, и мне это не понравилось.

– Послушайте! – сказал я. – Там что-то было! Возможно, какая-то спецоперация! Я понимаю, может идти речь о секретности. Но ведь погиб человек! А другой человек попросту исчез!

– Вы о ком говорите?

– О Нине Тихоновне. Ее похитили среди бела дня.

– За нее не беспокойтесь.

– Как же! – вскинулся я. – Где она, что с ней? Вы хоть что-то о ней знаете?

– А как же, – буркнул Ряжский. – Как не знать. Из МВД она.

– Из МВД? – не поверил я.

Ряжский посмотрел на меня взглядом человека, который видит ущербность собеседника, но ничем не может тому помочь.

– Да, – подтвердил он. – Кадровый работник.

Если Пашутин из милиции и Гончарова оттуда, то получается…

– Вы хотите сказать, что в этом замешана милиция?

– В чем? – уточнил Ряжский.

– Но ведь это обычные бандитские разборки! Это такая грязь! И в этой грязи не только бандюги, но и…

Ряжский вздохнул и скорбно посмотрел на меня.

– Для вас все плохое позади, – сказал он. – Считайте, что вас и не зацепило. Возвращайтесь к своей работе и спите спокойно.

Он знал что-то такое, чего не знал я.

– К черту! – возмутился я. – Меня впутали в такую историю, а потом предлагают заткнуться и обо всем забыть?

– А чего вы добиваетесь? Вы хотите быть Шерлоком Холмсом? В детстве детективов начитались?

– Я хочу знать, что случилось!

Ряжский неожиданно приблизился ко мне и бесцеремонно меня ощупал. Похлопал по груди, потом по бедрам – так уличный сутенер прикидывает, годится ли девчонка в проститутки.

– Что такое? – возмутился я.

– Я не то что не люблю телевизионщиков. Так – не доверяю им, – сказал Ряжский.

Я понял, что он искал запрятанный в карман диктофон или что-либо в этом роде.

– Думали, я записываю наш разговор?

– В моей практике такое случалось, – просто ответил Ряжский.

И снова попадаться он не желал.

– То, что я сказал по поводу телевизионщиков, к вам это не относится.

– Спасибо, – усмехнулся я.

Но Ряжский не принял моей иронии.

– Я дам вам совет. – Он сделал паузу, и в его взгляде я прочитал: он очень хотел, чтобы я его понял. – Не лезьте в это дело.

Он развернулся и пошел от меня прочь, делая круг по кабинету, и только тогда я увидел рану на его голове – отметина точь-в-точь как у меня. Значит, тоже ничего страшного, и странно, что Ряжскому пришлось столько провести в больнице.

– Вы что-то знаете? – спросил я.

– Больше догадываюсь.

– Расскажете?

– О чем?

– О том, что все-таки случилось.

– Что-то там у них сорвалось.

– У кого?

– У спецслужб. Я не знаю, кто эту кашу заварил, но по почерку видно – не бандюги из подворотни. Это у них называется спецмероприятием. В этот раз случилась накладка, погиб их человек.

– Пашутин?

– Да, – сказал Рижский. – Он самый. И теперь они хотели бы сохранить все в тайне.

– Так вы знали? С самого начала?

– Не знал, конечно. Да и сейчас могу только догадываться.

– И давно стали догадываться?

– Как только по голове получил, – невесело усмехнулся Ряжский.

Это там, на Ленинградском проспекте.

– Испугались?

– Нет. – Он покачал головой. – Говорю же, по почерку их определил.

– А может, это бандиты?

– Нет, – уверенно ответил Ряжский. – У бандитов много дури и жестокости, а профессионализма никакого. А тут были настоящие спецы. Они же нас в две секунды отключили, никого серьезно не покалечив.

– И тогда вы прозрели.

– Да.

Он специально лег в больницу. Это была его, Ряжского, хитрость. Профессиональная интуиция подсказала ему спасительную догадку, и он вдруг понял все: что имеет дело не с бандитами, а случайно, помимо своей воли, угодил в историю, где властвуют люди из структур, о которых все наслышаны, но никто не знает ничего конкретного; что здесь другие правила игры и можно запросто сломать себе шею; что это тот случай, когда истина никому не нужна, а для многих и просто опасна. И Ряжский отступил.

– Зачем вы все это мне сказали?

– Я не хочу, чтобы вы лезли туда, куда не следует.

Он был более откровенен, чем мог бы себе позволить.

Мне приходилось только догадываться о причине этого. Поначалу он считал меня активным участником происходящего, едва ли не главным мафиози, и давил на меня как мог, я даже возненавидел его в тот момент. А потом случилась эта история на Ленинградском проспекте, и Ряжский прозрел. Он увидел чужую многоходовую игру и мою случайную вовлеченность в события – и то, что он мне сейчас говорил, было завуалированной формой его извинения.

– Теперь вы верите, что я ни при чем?

– Да.

Значит, все так, как я и думал.

– Но почему это все? – сказал я. – Эти убийства, эта грязь?

– А вы разве удивлены?

– Да.

– Зато я – ничуть, – признался Ряжский. – Там у вас много грязи.

«У вас» – на телевидении, следовало понимать.

– Не больше, чем везде, – парировал я.

– Больше. Я говорю не о людях, которые работают на телевидении. Я говорю о тех, кто борется за влияние. Там, на самом верху, – показал в потолок. – Это раньше брали банк, телефон и телеграф. Сейчас другое время. Информация и возможность ею распоряжаться – самое главное богатство. У кого телевидение – у того власть и все, что этому сопутствует. Боголюбов ведь не зря проявлял такую настойчивость. Он знал, за что борется. Он знал, какой это лакомый кусок. А когда идет такая борьба, грязи всегда много. Грязи и крови. На телевидении уже убивали. И еще будут убивать.

Я воззрился на Ряжского.

– Будут, – с хмурым видом подтвердил он. – Пока окончательно не поделят эфир, влияние и денежные потоки.

– Значит, вот это все – из-за дележа?

Я хотел услышать его мнение. Он что-то там говорил о спецслужбах – и неужели то, что случилось, действительно было всего лишь бандитскими разборками?

– Я этого не говорил, – ответил Ряжский.

И я понял, что больше он ничего не скажет. И без того сказал слишком много. Я понял, что он хотел предупредить меня.

– Не отступлюсь! – сказал я. – Меня в эту историю впутали помимо моей воли, и если кто-то думает, что все обойдется, – этого не будет!

Ряжский не ответил, но посмотрел на меня так, будто ему было безмерно жаль меня.

61

То, что произошло в дни, последовавшие за кровавыми событиями у реки, нельзя было назвать иначе как разгромом «Стар ТВ». После смерти Виталия компания была обезглавлена, но победители все доделали до конца. В офисе «Стар ТВ» устроили первостатейный обыск, изъяли целые горы документации, арестовали нескольких человек, и среди них – главного бухгалтера. Одновременно подобное проделали и в офисах фирм, тесно связанных со «Стар ТВ», я уже стал свидетелем одного такого мероприятия – когда при мне арестовали Гену Огольцова. Империя Боголюбова прекратила существование. Она даже не рассыпалась на куски, а была стерта в порошок. О ней можно было забыть и никогда больше не вспоминать.

Меня вызвал к себе Касаткин. Он был бодр, весел и смотрелся победителем. От недавнего мрачного состояния духа нет и следа. С ходу встретил меня вопросом о продюсерстве.

– Нет! – сказал я.

Он сделал вид, что принял все за шутку.

– Нет! – твердо повторил я.

Касаткин не расстроился. Человека, имеющего столь чудесное настроение, трудно такого настроения лишить.

– В чем же причина?

– Без объяснения причин, – ответил я. – Скажите, Николай Вадимович, это правда, что Боголюбов предлагал вам договориться?

Только теперь его лицо стало терять радостное выражение. Я предчувствовал, что он попытается слукавить, и поэтому сыграл на опережение, хотел ему показать, как много знаю.

– Вы ведь беседовали на эту тему с Огольцовым, да?

Его будто ударили по лицу. Побагровел и воззрился на меня. Все правда, я так и знал.

– Вы не согласились, – подсластил я пилюлю. – Это я тоже знаю.

– Да, мне пришлось испытать давление, – признал Касаткин. – Был тяжелый период.

– И вы обратились в соответствующие органы, – подсказал я.

Касаткин не ответил. Пожирал меня глазами. Наверное, решал, что я мог бы еще знать.

– И тогда рядом с нами появился этот Гончаров, – продолжал я.

– Не знал я никакого Гончарова.

Сказал – как отмахнулся.

– Но ведь с вашей подачи все это началось.

– Женя! – резко сказал Касаткин. – Это ненужный разговор!

Он был раздражен и не мог этого скрыть.

– Это нужный разговор, – не согласился я.

Он долго молчал.

– Мы должны были защитить канал, – сказал наконец. – От этих бандитов, от грязных рук.

– Значит, борьба за эфир?

– Борьба с бандитами! – расставил акценты Касаткин.

– Кто этой борьбой занимался? Кто они?

– Я не знаю. Есть же какие-то службы. Милиция, наконец.

– Вы туда обращались?

– Да какая разница, куда я обращался.

Нет, не в милицию он жаловался. Он переговорил с людьми, которые стоят за ним, которые главнее Касаткина, которые и есть настоящие хозяева канала. И уже те принимали меры.

– Но почему мы? – сказал я. – Почему нас в это вовлекли?

– Я не знаю, Женя. Меня в курсе не держали.

Он, наверное, был даже рад этому обстоятельству – что не держали. Так спокойнее. Он просто сообщил куда следует, а потом спокойно наблюдал за тем, как разворачивались события. Это уже потом пришел его черед, когда понадобилось, воспользовавшись замешательством в рядах «Стар ТВ», вычистить с телеканала вражьих пособников, и Касаткин бестрепетной рукой вышвырнул и Огольцова, и весь Совет. Каждый делал свою часть работы.

– Мне неинтересно, что там происходило, – сказал Касаткин. – У меня своих забот полно. И нам с тобой надо засучив рукава делать дело, а не загадки разгадывать.

Он говорил почти то же самое, что и Ряжский, только слова были другие.

Я покачал головой.

– Вы не правы! Это очень интересно – разгадывать загадки.

Рядом с нами, оказывается, существовал параллельный мир. И мир этот жил своей жизнью, там были особые законы и непривычные нам отношения. Эти люди встречались нам каждый день, но мы их не видели. Точнее – не знали о том, кто они на самом деле.

– Я понял! Он – Злой Горбун.

– Кто? – удивился Касаткин.

– Гончаров. Этот человек, которого убили. Он был человеком из другого мира и вмешивался в события, когда мы об этом даже не подозревали.

– Почему же горбун? – еще больше удивился Касаткин.

– Это игра такая. Долго рассказывать.

Я поднялся.

– А Нину Тихоновну я буду искать.

Это я говорил не для него, а для тех людей, которые стояли за ним и которые и закрутили смертельное колесо. Я хотел, чтобы они вышли из тени.

– И еще, – сказал я. – Нам задерживают выплаты.

– Ты о чем? – изобразил удивление Касаткин.

– Об оплате за наши программы. Телеканал задолжал нам кучу денег.

– Я же не знал! Что ж ты не сказал!

– Считайте, что уже сказал.

62

Касаткин, наверное, донес мои слова до тех, кто их должен был услышать. Прошло всего два или три дня после нашего с ним разговора. Я вышел из гастронома, куда заехал по пути домой, и шел к машине, как вдруг зацепился за что-то взглядом. Обернулся и увидел «лейтенанта». Этот парень стоял у белой «девятки» и смотрел на меня – спокойно, без вызова, как будто ждал, когда я его замечу. От него не исходило угрозы. Я медленно пошел к нему. Между мной и им была эта «девятка», в ней кто-то сидел, но я не обращал внимания. Шел и смотрел «лейтенанту» в глаза.

– Привет, – сказал он.

Я не ответил.

– С тобой хотят поговорить.

И только тогда я обратил внимание на сидящую на заднем сиденье «девятки» женщину. Это была Нина Тихоновна. Она смотрела на меня с тревогой и ожиданием. Поначалу я подумал, что она в машине пленница, но тут Нина Тихоновна открыла дверцу – сама! – и сказала мне:

– Здравствуйте.

Я посмотрел на «лейтенанта», потом снова на Нину Тихоновну. Она не была пленницей, это я понял.

– Садитесь, – сказала женщина и шире распахнула дверцу.

«Лейтенант» с демонстративной незаинтересованностью неспешно пошел прочь. Я сел в машину. В салоне, кроме Нины Тихоновны, оказался еще один человек, молодой парень, который сидел за рулем. Он даже не обернулся, когда я очутился в салоне.

Нина Тихоновна комкала в руках платочек и выжидательно смотрела на меня.

– Как вы? – спросила после паузы.

– А вы?

Я задавал вопрос совершенно искренне, а ей, наверное, послышался вызов. Опустила глаза и негромко произнесла:

– Простите меня.

– Вам есть за что просить прощения?

Ответила твердо, но глаз не подняла. И все терзала свой платочек.

– Так нехорошо получилось… Вас в это втянули, даже не предупредив… Мне так жалко, поверьте…

– Вы с ними заодно, да?

– Да.

И опять не подняла глаз.

– Кто вы?

– Вы о чем, Женя?

– Что за структура? МВД? ФСБ?

Парень за рулем превратился в статую. Бюст самому себе. Тоже из той компании, похоже.

– Это не имеет значения, Женя, – ответила Нина Тихоновна, и в ее голосе появилась твердость.

Хотела взять себя в руки, чтобы благополучно провести этот разговор.

– Мы решили, что я должна с вами встретиться. – «Мы» – это они. – Чтобы вы видели, что со мной все в порядке и что меня не надо искать. Я жива, здорова. И еще я хотела извиниться перед вами.

– Выйди! – сказал я парню.

Он даже не пошевелился, сделав вид, что не понял. Тогда я толкнул его в плечо. Он обернулся и смерил меня тяжелым взглядом. Нина Тихоновна не произнесла ни слова и ни во что не вмешивалась.

– Выйди! – повторил я.

«Лейтенант» маячил совсем неподалеку. Парень за рулем смотрелся грозно, но было видно – размышляет, стоит ли ему подчиниться. Я распахнул дверцу, потянул за собой Нину Тихоновну. Вот в этой ситуации парень сплоховал, не знал, как поступить. Мы очутились вне машины, я захлопнул дверцу. Обеспокоенный «лейтенант» торопливо направлялся к нам.

– Все в порядке, Толик! – поспешно сказала Нина Тихоновна.

Он замедлил шаг, но настороженности в его взгляде не убавилось.

– Прогуляемся, – предложил я Нине Тихоновне.

Не хотелось оставаться рядом с этой машиной. Мы неспешно направились вдоль переулка.

– Я знаю, что вы служите в МВД, – сказал я.

– Да, это правда.

– И Пашутин тоже оттуда?

Она внимательно посмотрела на меня. Наверное, удивилась тому, что я знаю его настоящую фамилию.

– Он немного по другому ведомству. Я не знаю всех подробностей, Женя. Существует какое-то подразделение, что-то вроде группы по борьбе с организованной преступностью. Их собрали именно для проведения спецопераций. Это называется операция под прикрытием. Сотруднику присваивается легенда, какая-то вымышленная биография, и под этим прикрытием он проникает в преступную среду.

– Преступная среда – это мы? – ехидно уточнил я.

– Через вас хотели выйти на эту компанию…

Она замялась, вспоминая.

– «Стар ТВ», – подсказал я.

– Да-да, именно. Крепкая преступная группировка, с ними возникли проблемы, надо было что-то делать. Ваш руководитель сам просил о помощи. Этот… как же его фамилия… Красавкин…

– Касаткин.

– Да, Касаткин. А через вас действовать – так было удобнее. Совсем становилось непонятно, откуда ветер дует.

«Ветер» – это лже-Гончаров и его соратники. Сознательно запутывали Боголюбова.

– Потому что цель была – спровоцировать этих людей из «Стар ТВ». Понимаете, иногда сложно бывает взять кого-то в оборот совершенно законными методами – ревизией бухгалтерских документов или чем-либо в этом роде. Попробуй к этой «Стар ТВ» подступись, с бумагами-то у них все в порядке. Нужна была провокация, чтобы они ответили чем-то незаконным. И они ответили – убийством Пашутина.

Нина Тихоновна будто прочитала мои мысли. Промокнула платком уголки глаз и негромко сказала:

– Сережа был против этого хода.

– Против какого хода? – не понял я.

– Чтобы идти к Боголюбову. Он ведь ходил якобы как крутой мафиози, взявший вашу программу под свою опеку. Вы об этом знаете?

– Знаю.

– Он считал, что это слишком грубо, надо тоньше, только это займет немного больше времени. Но приказ есть приказ.

Он выполнил задуманное – ценой собственной жизни. Боголюбов испугался и поступил так, как привык, – употребил силу.

– Когда Сережу убили – это был настоящий шок. Во-первых, сам факт его гибели. Во-вторых, это был срыв всей операции. Потому что началось расследование, и вся секретность полетела в тартарары.

– Ему мстили?

– Кому?

– Боголюбову.

Гончарова не ответила и замедлила шаг. Опять стала мять в руках платочек.

– Это ведь ваши убили Боголюбова, да?

– Женя, вы говорите ужасные вещи!

Это было как мольба о пощаде. Бесполезно ее спрашивать, никогда она не скажет отчетливое «да», но я же вижу – кто-то из этих людей убил Боголюбова. Возможно, что и «лейтенант». Сказала же Гончарова – это был настоящий шок. И, оправившись от шока, они отомстили. Кровь за кровь.

Я обернулся. «Лейтенант» выдерживал дистанцию, но шел за нами следом.

– Простите меня, – уж в который раз сказала Нина Тихоновна.

– Вы за историю на Ленинградском проспекте извиняетесь? – невесело усмехнулся я. – За тот захват?

– Они очень хотели меня выручить.

Еще бы – боевая подруга попала в беду. Да к тому же Ряжский уже взял Нину Тихоновну в оборот, и оставалось всего ничего времени до того момента, когда группа будет рассекречена. И тогда вместо орденов и звезд на погоны – служебное расследование и обструкция за неудачно проведенную операцию, в ходе которой погиб сотрудник.

– Вы его хорошо знали?

– Кого?

– Пашутина.

– Не очень. Я ведь не из их команды. Я в управлении служу, у меня совершенно бумажная работа. А им понадобилась женщина моего возраста – для правдоподобности легенды. Меня вызвали, предложили. Только тогда я с Сережей и познакомилась. Он вроде бы мой муж, ну а я, соответственно, жена.

Она печально вздохнула.

– Он был очень хороший человек, поверьте, Женя. Честный, умный, смелый. Из их команды он мне нравился больше всех.

Промокнула уголки глаз.

– Таких людей мало. Я пожила, я знаю.

Я остановился, и она остановилась тоже.

– Чего эти люди боятся? – спросил я. – Зачем они устроили нашу с вами встречу?

– Не надо никакие расследований, Женя. Пусть все закончится тихо и незаметно. Чтоб быстрее забылось.

Это были главные слова. То, ради чего она со мной и встретилась.

– Они же предают его! – не сдержался я. – Эти его якобы товарищи! Они послали его в самое пекло, хорошенько не подумав, а он не мог отказаться и положил свою голову!

– Он отомщен!

– Но почему все стараются замять? Какая там секретность! Просто кто-то боится за свое место! И получается, что о Пашутине лучше забыть, а он герой! Герой!

Меня душила ярость и обида. Только сейчас мне раскрылся Пашутин и его судьба. Его всю жизнь предавали. Сначала предала Оля Лушпайкина, которая с математической точностью высчитана, с кем ей будет удобнее жить, а теперь предают коллеги, которые никак не решаются выйти из тени.

– Ему уже все равно, – негромко сказала Гончарова.

А нам еще жить и жить – наверное, хотела добавить она. Но не сказала.

– И простите меня за все.

«Лейтенант» нас нагнал и взял Гончарову под руку.

Она остановилась.

– Прощайте, Женя.

Я кивнул ей в ответ, а сам смотрел на «лейтенанта». Он никогда не выйдет из тени, это я понял. Ему удобнее там, в Зазеркалье. В параллельном мире, где свои законы и свои герои, где можно ошибаться и не отвечать за свои ошибки. Мир Злого Горбуна.

– Ты хорошо устроился, приятель, – сказал я ему. – Спишь-то спокойно?

Он поджал губы и не ответил. Развернулся и пошел прочь, увлекая за собой Нину Тихоновну. Они сели в машину. Гончарова даже не обернулась.

63

Демин хвастался только что приобретенным пистолетом. Наверное, события последнего времени подсказывали ему, что рассчитывать можно только на себя.

Илья оттягивал затвор, демонстрируя слаженную работу механизма.

– Газовый? – осведомился я.

– А какой же еще!

– Чепуха.

– Почему чепуха? – обиделся Демин.

– Что же это за оружие, из которого даже нельзя застрелиться.

– Тебя душит зависть, – определил Демин.

– Со страшной силой, – усмехнулся я.

Светлана положила свою руку на мою и легонько ее сжала.

– Ты не в духе?

– Мерзкое настроение.

– Брось, не надо.

Жизнь продолжается – так следовало понимать.

– Ты все печалишься о Пашутине?

Это болит, конечно, но сейчас я думал о другом. Как это, оказывается, потрясает – когда узнаешь о существовании параллельного мира. Рядом с нами идет совсем другая жизнь, а ты об этом не догадываешься. В какой-то момент обнаруживаешь, что был слепцом, что все происходящее вокруг – не жизнь, а всего лишь ее инсценировка, и озарение в такую минуту – как молния.

Я поднялся и подошел к окну. День был в самом разгаре. Мчались по дороге машины. Мальчишка в шортах перебегал на другую сторону улицы. Рекламный щит побуждал пить колу.

– И все вокруг – ненастоящее, – пробормотал я. – Ненастоящее.

Обернулся к Светлане и Илье.

– Мы будем это снимать!

– Что? – не поняла Светлана.

– Мы предложим нашему герою это испытать. Он откроет для себя параллельный мир.

Это всегда случалось неожиданно. Я мог делать что угодно – разговаривать с кем-то, ужинать в ресторане, вести машину, – и вдруг что-то происходило. Ослепительной вспышкой являлась идея, и когда первый миг восторга проходил и я обретал возможность мыслить спокойно, очень быстро и будто сам собой в голове выстраивался сценарий будущего сюжета, который нам еще только предстояло снимать.

– Человек в возрасте, – сказал я. – Пенсионер или близок к пенсии. Неполитизированный, из тех, что попроще.

Повернулся к Светлане.

– Подыщешь такого по картотеке?

– Попробую.

Еще ничего не понимала.

– Он вдруг узнает, что есть другая жизнь.

– Пришельцы из космоса? – усмехнулся Демин.

Светлана засмеялась.

– Это будет что-то грандиозное, я подозреваю.

– Да, – подтвердил я. – Мы сделаем первоклассный сюжет.

Светлана сдержала обещание, и через несколько дней передо мной уже лежала папка – вновь заведенное досье на нашего будущего героя. Федор Петрович Никаноров. Шестьдесят два года. Работает вахтером в одном из учреждений. Я увидел его фото, и мне подумалось, что все должно удасться на славу.

– Прощупай его, – попросил я. – Узнай, чем дышит.

Чем больше мы о нем узнавали, тем больше он мне нравился.

Демин противился, говоря, что эта съемка нас разорит. Но мы вышли из положения, пригласив в массовку людей, писавших нам письма. Этих людей было много, очень много, и все они были готовы работать бесплатно, из одной лишь любви к искусству, как определила Светлана. И даже с метрополитеном не возникло проблем. Я лично съездил, переговорил. С нас отказались взять деньги и пообещали все устроить наилучшим образом.

– Снимаем! – сказал я наконец. – Про другую жизнь! Про тайную жизнь, о которой никто не знает!

64

Ровно в полночь Федор Никаноров сменился, как это было всегда, и, ради приличия покалякав некоторое время со своим сменщиком, вышел на опустевшие ночные улицы Москвы. На перекрестке, в коммерческом киоске, Федор Петрович купил пачку сигарет для себя и жевательную резинку для своего внука, который должен был навестить Никанорова на следующий день. Продавец киоска еще не успел отдать Федору Петровичу сдачу, а у тротуара тем временем притормозили две роскошные иномарки, из которых вывалились три здоровенных бугая. Все трое были хорошо и дорого одеты и совершенно пьяны, хотя двое из троих, как успел заметить Федор Петрович, были за рулем. Никанорова тотчас оттерли от прилавка, и он даже не успел получить причитающуюся ему сдачу, но связываться с пьяными богатеями не стал и торопливо пошел прочь, слыша за спиной пьяный женский смех, доносившийся из иномарок. Он прошел два квартала, повернул направо. Здесь были магазины, множество ярких витрин освещало тротуар лучше фонарей. На выставленное в витринах великолепие Никаноров даже не заглядывался – уже привык и к этому великолепию, и к мысли о том, что ничего из этих дорогих вещей ему никогда ни за что не купить. Жизнь изменилась, богатые стали богаче, бедные беднее, и пора было смириться с тем, что так будет всегда. Он никогда об этом особенно не думал, а просто знал, жило в нем это знание, как часто и бывает с людьми, мудрыми по причине своего житейского опыта.

К метро он немного припоздал. Дежурная по станции уже запирала дверь, но Никаноров проскользнул мимо нее и побежал к эскалатору, надеясь, что последний электропоезд еще не ушел. Никаноров почти всегда уезжал последним поездом. Состав убаюкивающе постукивал на стыках пустыми вагонами. Даже здесь, под землей, день заканчивался. Никаноров любил эти ночные поездки с работы домой. Можно было думать как бы ни о чем и тут же забывать собственные мысли. Просто сидеть, глядя в пространство перед собой, и чувствовать, как накатывает сладкая сонливость.

Спустившись на платформу, Федор Петрович с удивлением обнаружил людское столпотворение. Обычно поезда ожидало человек двадцать, не больше, сейчас же на той стороне платформы, с которой всегда уезжал Никаноров, стояли десятки и десятки, если не сотни, людей. Мужчины и женщины, мужчин, впрочем, больше. Все молчаливы и сосредоточений, и их сосредоточенность, как показалось Федору Петровичу, не имела ничего общего с угрюмым молчанием спешащих домой людей. Не успел он об этом подумать, как из тоннеля выкатился состав. Вагоны, как с удивлением обнаружил Никаноров, были заполнены пассажирами, словно все происходило в час пик. Открылись двери. Никто из пассажиров не вышел, зато ожидавшие на платформе люди устремились в вагоны. Все происходившее почему-то казалось Федору Петровичу необычным, хотя он и не мог понять причину этого. Почти все уже вошли в вагоны, на Платформе оставалось совсем немного людей, и среди них Никаноров. Он замешкался, и тут один из стоявших рядом с ним парней сказал вежливо, но твёрдо:

– Ну что же вы, товарищ! – побуждая Никанорова к действию.

Федор Петрович обернулся. Парню было лет тридцать, не больше. Розовощек, широкоплеч, из-под распахнутого плаща виднеется добротный, но старомодный костюм. Ему бы еще комсомольский значок на лацкан пиджака, и образ будет очень узнаваемый. А дальше по платформе еще один такой же «комсомолец». И еще. И еще. Никаноров вдруг обнаружил, что на платформе, кроме него, остались только такие вот, как на подбор, крепыши. Все в одинаковых серо-безликих плащах. И у всех правые руки упрятаны в карманы, где топорщится – что? Никаноров почему-то похолодел.

– Вас ждут, товарищ! – с прежней твердостью сказал «комсомолец», и Никаноров поспешно вошел в вагон.

Двери тотчас закрылись. Состав тронулся. Промелькнула за окнами платформа и крепыши на ней, потом все исчезло, поезд вкатился в тоннель. В вагоне было тихо. Никто не разговаривал. Все были сосредоточенны. И у всех мужчин были галстуки. Вот! Галстуки!!! Только сейчас Никаноров понял, что же ему показалось необычным там, на платформе. Все мужчины в галстуках! Все без исключения! Никаноров за долгие годы перевидал много ночной публики. Влюбленные парочки, возвращающиеся домой дачники, нетрезвые бомжи, дерзкие гонцы в кожаных куртках. Но чтоб вот так, как на подбор – в галстуках? Подобное Федор Петрович видел впервые. Он все больше утверждался в мысли, что происходит что-то необычное, что он попал не туда. Разволновался, но старался не показывать вида, чувствуя себя лазутчиком, проникшим в чужие порядки.

Промелькнула за окнами платформа следующей станции, но здесь остановки почему-то не было, а сразу за станцией поезд вдруг замедлил ход, и всех, кто был в вагоне, одновременно качнуло, как обычно бывает при проходе состава через железнодорожную стрелку, будто электричка, в которой ехал Никаноров, перешла на другой путь. Очень скоро он убедился, что так оно и есть. Знакомых станций уже не было. Почти все время состав шел в тоннеле, лишь изредка мелькали какие-то платформы – незнакомые, скупо освещенные. Было ясно, что состав движется не своим обычным маршрутом, но никто из спутников Федора Петровича не выражал по этому поводу ни малейшего беспокойства, и это совершенно выбило его из колеи. Он все больше чувствовал растерянность. Эти люди знали, куда направляются. Он – нет.

Состав наконец выкатился к ярко освещенной платформе и остановился. Открылись двери. Никанорову не надо было сюда, но все выходили, и людским потоком вынесло и его, а когда он спохватился, двери вагона уже закрылись и там, внутри, не осталось никого. Все, оказывается, и ехали до этой станции. Никаноров наконец-то осмелился обратиться к одному из этих людей в галстуках:

– Э-э… простите…

– Вот сюда, товарищ, – указал ему направление обладатель галстука.

А все действительно поднимались по ступеням лестницы – сотни людей, идущих к известной им цели. Это был или переход на другую станцию, или выход в город – Никаноров еще не разобрался, и ему не оставалось ничего другого, как последовать за своими спутниками. В сплошном людском потоке он прошел по длинному коридору, впереди оказались двери, и когда Никаноров в те двери вошел, он увидел большой, достаточно хорошо освещенный зал – и не знал никогда, что подобное есть под землей. Нет, до него доходили, конечно, слухи о том, что под Москвой существует целый город, стратегический объект, построенный давным-давно на случай атомной войны, но чтоб такие вот залы – с рядами кресел, со сценой, на которой длиннющий стол под красным сукном и трибуна с гербом СССР, с тех, давних пор, наверное, и оставшаяся. Все это было, конечно, очень интересно и неожиданно, но часы уже показывали второй час ночи, в это время он обычно уже подходил к дому, и Никаноров предпринял попытку уйти. Двигаясь навстречу людскому потоку, втекающему в зал, он добрался до двери, где его остановил человек в сером плаще.

– Что такое, товарищ? – строго спросил «серый».

Никаноров не нашелся, что ответить, «серый» взял его за руку, провел по проходу и усадил в одно из кресел, в то, которое мы, готовясь к съемкам, как раз для Никанорова и определили, – скрытые камеры, установленные нами в разных точках, были нацелены именно на это кресло.

Из своего укрытия я видел лицо Никанорова. Растерянность и все возрастающее беспокойство владели нашим героем, и единственное, что, наверное, хоть немного успокаивало Федора Петровича, – это то, что окружающие его люди вели себя так, словно ничего особенного не происходит. Нет, они не выглядели, конечно, беззаботными, напротив, была в их лицах какая-то суровая торжественность, но такие лица Никаноров видел в своей жизни – на собраниях, например, – и эта узнаваемость не позволяла ему испугаться окончательно.

Зал уже заполнился людьми, не оставалось ни одного свободного места, и только места в президиуме пока пустовали. Все сидели чинно, никто не разговаривал. Вдоль стен маячили уже знакомые Никанорову крепыши, они расстались со своими серыми плащами и остались в одинакового цвета и покроя пиджаках, но были все так же узнаваемы. Их присутствие, как показалось Никанорову, и придавало происходящему оттенок значительности и почти мистической торжественности. Федор Петрович так увлекся наблюдением за залом, что пропустил тот момент, когда на сцене вдруг открылась дверь и появились новые действующие лица, и тут вдруг все встали в едином порыве и зааплодировали, и Федор Петрович, спохватившись, тоже вскочил и тоже захлопал в ладоши. Пока он вглядывался в происходящее на сцене, у него еще сохранялось более или менее нормальное выражение лица, но вдруг с ним что-то произошло, лицо вытянулось, рот раскрылся, и это было самое что ни на есть настоящее потрясение. Я не выдержал и расхохотался, представив, как это будет выглядеть на экране.

Еще бы бедному Никанорову не изумиться. Подобные выходы в президиум он видел неоднократно, не воочию, конечно, а на экране телевизора, много лет назад, целую вечность, как ему казалось. Множество пожилых, примерно одного возраста, мужчин, в одинаково добротных, с синим отливом костюмах, сшитых на заказ лучшими мастерами страны. Он хорошо знал их лица, Федор Петрович видел этих людей когда-то, и если и не помнил фамилий всех, то одного-то он узнал точно, и когда увидел его – едва не рухнул в кресло, такое испытал потрясение. Перед ним был Генеральный секретарь ЦК КПСС, Председатель Президиума Верховного Совета СССР Леонид Ильич Брежнев. Собственной персоной! Никаноров помнил, что Генеральный секретарь умер в восемьдесят втором, его похоронили на Красной площади, вся страна это видела, и Никаноров – вместе со всеми, и вот Генсек перед ним – хоть и постаревший, с сединой в волосах, но живой!

А по залу уже покатился гул. Присутствующие что-то кричали, и поначалу вконец растерявшийся Федор Петрович не мог разобрать, что именно, пока не уловил: «Слава! Сла-ва! Сла-ва!» Мне показалось, что и Никаноров уже готов был присоединиться к общему приветственному хору, но тут президиум уже заполнился, кто-то там, на сцене, поднял руку, и гул тотчас же смолк. Никаноров подумал, что сейчас все наконец-то сядут, но этого не произошло. Откуда-то со стороны сцены полилась музыка, и первые же аккорды пробудили в памяти забытое прошлое, все запели стоя, и Никаноров, чтобы не выделяться, запел тоже:

Союз нерушимый республик свободных…

За все долгие годы, прошедшие с момента распада великой страны, Никаноров пел гимн СССР всего два или три раза – в компании, прилично напившись, ради баловства, но сейчас было совсем не то. В нем бурлили чувства – адская смесь из торжества, восторга, боязни поверить в реальность происходящего и почти мистического ужаса перед увиденным. Он смотрел в одну точку – на поющего Генсека, и его взгляд все больше стекленел, словно Никанорова гипнотизировал кто-то невидимый.

Пропели гимн. Все сели. Шум прокатился по залу и тотчас же стих. Один из сидящих в президиуме людей сказал в микрофон:

– Двадцать девятый съезд Коммунистической партии Советского Союза предлагаю считать открытым. Кто за? Кто против? Воздержался?

«За», «против» и «воздержался» он произнес очень быстро, почти без пауз, и никто даже не успел поднять руки, или это и не нужно было – Никаноров не понял.

– Единогласно, – сказал человек из президиума. – Слово предоставляется Генеральному секретарю Центрального Комитета нашей партии, Председателю Президиума Верховного Совета товарищу Леониду Ильичу Брежневу.

Зал взорвался аплодисментами, и не ожидавший подобного Никаноров даже вздрогнул. Тем временем Генсек поднялся со своего места и направился к трибуне. Шел он неспешно и даже как будто с усилием, как и следовало идти человеку столь преклонного возраста. На самом деле он был совсем не стар, этого «Генсека» мы разыскали в театре двойников, и свою роль он играл мастерски. То, что никакой он не Генсек, знали все присутствующие. Все – кроме Никанорова. И надо было видеть выражение его лица в эти минуты. Мне казалось, что он все время испытывает непреодолимое желание ущипнуть себя и проснуться. Наверное, даже проделал это тайком, но пробуждение не наступило, и Федор Петрович все больше погружался в состояние крайней растерянности.

Генсек уже взошел на трибуну, медленными неверными движениями разложил перед собой многочисленные листки и, глядя в свои записи, знакомым всем голосом сказал:

– Дорогие товарищи!

Никаноров обмер. До этой секунды еще сомневался, хотя с каждой секундой все меньше, но голос «позднего Брежнева» – с нечеткой артикуляцией, с пришамкиванием – будто переключил какой-то рычажок в подсознании Федора Петровича. То, что жило в нем когда-то давно, а потом будто забылось, закрылось наслоениями более поздних событий, впечатлений и дат, вдруг вспомнилось и в мгновение стало явью. Он поверил! Вера рождается в нас помимо нашей воли. Вера сродни любви, но она сильнее, чем любовь, и гораздо быстрее, чем любовь, лишает рассудка.

– Со времени предыдущего съезда прошло пять лет, – продолжал читать по бумажке Брежнев. – И пора, я думаю, подвести некоторые итоги нашей с вами общей работы.

Он поднял голову и посмотрел в зал. Никанорову показалось, что взгляд Генсека уперся прямо в него. Да так, наверное, оно и было. Это длилось всего мгновение, после чего Брежнев вновь обратился к своим записям.

– Время показало, что партия не ошиблась, что всепобеждающее ленинское учение способно дать ответ на самые непростые вопросы, которые ставит перед коммунистами жизнь.

Последнее слово Брежнев выделил интонацией, и зал зааплодировал. Аплодисменты смолкли столь же внезапно, как и начались.

– Давайте обратимся, товарищи, к прошлому, – предложил Генсек. – Вспомним, как все было в те дни, когда мы приняли непростое, нелегкое решение о тактике партии в условиях возрастающей агрессивности мирового империализма.

Никаноров слушал затаив дыхание. Окружающие его люди знали что-то такое, чего не знал он, и теперь Федор Петрович ловил каждое слово, боясь пропустить малейшую подробность.

– К началу восьмидесятых годов, – продолжал нечетко читать по бумажке Генсек, – в обществе сложилась непростая, я бы сказал, тревожная, обстановка. Мировой капитализм, проявляя свою агрессивную античеловеческую сущность, вел наступление на страны социалистического лагеря по всем фронтам. Непрестанные провокации, разжигание антисоветской истерии, лживая пропаганда мифических ценностей буржуазного общества – все это в конце концов дало свои плоды. Наиболее нестойкие элементы социалистического лагеря проявили слабость. Все вы помните, товарищи, о событиях в Польской Народной Республике, где содержащийся на деньги ЦРУ якобы «независимый» профсоюз «Солидарность» попытался ввергнуть братский польский народ в пучину антисоветских выступлений, и только твердая и непреклонная позиция товарища Ярузельского, который ввел в стране чрезвычайное положение, позволила охладить пыл зарвавшихся антисоветчиков.

Все эти слова – и про братский народ, и про деньги ЦРУ, и про зарвавшихся антисоветчиков – были Никанорову знакомы. Он прожил с ними всю жизнь, они вошли в его плоть и кровь. И никакие события последних лет не могли заставить забыть об этом знании. Он думал, что их забыл, но едва их ему напомнили, он вспомнил все и сразу же поверил. Именно это теперь казалось ему правдой, а все недавнее – чем-то наносным, ненастоящим.

– Трудности возникли и у нас, – сказал Брежнев и строго посмотрел на и без того притихший зал. – И мы должны это признать, товарищи.

Снова обратился к записям.

– Метастазы буржуазной пропаганды проявились и в нашем обществе. Империализм через своих верных прислужников пытался растлить советское общество изнутри. Так называемые диссиденты развязали настоящую войну против ценностей советского народа, глумясь и оплевывая все, что было дорого нашим людям. Превознося мифические свободы Запада и якобы высокий жизненный уровень людей в капиталистических странах, эти прислужники западных спецслужб одновременно всячески хаяли достижения социализма, клеветали на миролюбивую политику нашего государства и даже ставили под сомнение истинность великого ленинского учения. – Последние слова Брежнев произнес с таким надрывом, что и Никанорову стало понятно, сколь далеко зашли потерявшие всякий стыд диссиденты.

Генсек сделал паузу.

– Надо признать, – продолжал он, – что мы недооценили активность западных разведок и нетвердость нравственных позиций некоторых советских граждан. В обществе стали нарастать негативные тенденции, отдельные мелкие недостатки злопыхатели раздували до масштабов едва ли не настоящего бедствия, недовольство людей старательно направлялось западными «доброжелателями» на оплот нашей страны, на самое святое, что есть у советского народа, – на Коммунистическую партию!

Зал взорвался возмущенным гулом. Были слышны крики: «Позор!», «Нет империалистическим выходкам!», «Слава КПСС!». Я видел, как Никаноров обеспокоенно завертел головой. Он был изумлен и подавлен происходящим. Слишком внезапно на него обрушилось все это.

– В сложившихся условиях партия должна была дать отпор силам империализма, – сказал Брежнев. – Марксистско-ленинское учение тем и ценно для нас, что позволяет мыслить и действовать творчески, применять нестандартные ходы.

Брежнев сделал паузу и посмотрел в зал. Сейчас он должен был сказать самое главное. То, чего пока не знал Никаноров и что должно было Федору Петровичу все-все объяснить.

– ЦК нашей партии, как вы знаете, было принято решение: на практике продемонстрировать советским людям, что же такое капитализм и его хваленые свободы. Раскрыть гнилую сущность общества потребления, его язвы и пороки. Все вы знаете, что и как делала партия все эти годы, но все же хочу напомнить вам основные этапы проделанной нами работы.

Генсек перевернул очередной листок, отпил из стакана воды – было слышно, как он при этом причмокнул, и у Никанорова даже дернулся кадык – у бедолаги, оказывается, давно уже пересохло во рту.

– В соответствии с разработанным партией планом в стране была объявлена так называемая перестройка. Ответственный – товарищ Горбачев. Целью этого этапа было создание у общества иллюзии, будто партия Ленина сходит с исторической сцены, уступая давлению ревизионистов и перерожденцев. Несмотря на некоторые шероховатости, этот этап надо признать успешно выполненным. Партия якобы распущена, великий Советский Союз разделился на пятнадцать суверенных государств, в обществе создалась иллюзия, что Коммунистическая партия добровольно отказалась от своей руководящей и направляющей роли. Мы перешли ко второму этапу. Ответственный – товарищ Ельцин. Как и было задумано Политбюро, товарищ Ельцин объявил о начале так называемых рыночных реформ и о построении капиталистического общества. Надо сказать – замысел удался. Этому способствовало и то, что партия решилась на нестандартные, по-ленински смелые шаги: была введена якобы свобода слова, разрешены валютные операции, частнопредпринимательская деятельность, облегчен выезд за рубеж. Мы пошли на это сознательно, чтобы ни у кого не возникло и капли сомнения в том, что капитализм пришел на советскую землю всерьез и надолго.

У Никанорова в эти минуты было лицо совершенно потрясенного человека. До этого дня он просто жил. Видел, что происходит вокруг, многое ему не нравилось, и многого он не понимал. И вдруг оказалось, что ничто в этой жизни не происходит просто так, все имеет под собой основу. Заговор! Это был заговор! Он-то думал, что все рухнуло тогда, в восьмидесятые, и страна пошла вразнос, заметалась в море жизни, как корабль без руля и ветрил, а оказалось-то, оказалось!..

– За прошедшие годы советский народ на собственном опыте испытал все тяготы жизни в капиталистическом обществе и еще раз имел возможность убедиться в лживости сладких посулов буржуазной пропаганды, – сказал Брежнев и опять отпил водички из стакана. – Звериная сущность капитализма, все его язвы открылись нашим людям во всей красе. Я думаю, наш замысел удался. Советский народ – не весь, а его нестойкая часть, то есть то самое меньшинство, проявлявшее недовольство, – убедился в пагубности капиталистического пути. Остановка производства, хроническая безработица, преступность, невыплаты зарплаты – столкнувшись со всем этим, люди быстро разобрались, где правда, а где ложь и чего стоят сладкие посулы зарубежных радиоголосов.

Никаноров слушал оратора, боясь пошевелиться и будто даже не дыша. Совершенно случайно, неожиданно даже для самого себя, он попал в мир, о котором прежде ничего не знал, даже не догадывался. Он-то думал, что этот мир умер, ушел навсегда, растворился в прошлом, а оказалось, что это не так. Все потрясения, происшедшие у него на глазах за последние годы, не были случайными. Мудрое Политбюро позволило заблуждающимся прочувствовать на собственной шкуре, насколько серьезны их заблуждения. Когда в стране стало слишком много недовольных, никого не стали хватать и упрятывать в тюрьмы – партия сделала вид, что готова удовлетворить блажь закапризничавших, как малые дети, сограждан. Хотите жить так, а не иначе? Пусть будет по-вашему. Перестройка, рыночные реформы – и первоначальная эйфория очень быстро испарилась.

– Хочу сообщить, что на последнем заседании Политбюро мы заслушивали отчет товарища Ельцина о проделанной работе, которая была признана удовлетворительной. Можно считать, товарищи, что второй этап задуманного нами выполнен. Теперь, товарищи, перед нами ясная цель. – Здесь бы Брежневу повысить голос и торжественно и строго посмотреть в зал, но он все никак не мог оторваться от спасительной бумажки. – Теперь, когда люди прозрели и народ и партия опять едины, мы сможем сказать людям правду и все вместе продолжим строительство светлого будущего! Будущего, где нет места делению на богатых и бедных, где нет эксплуатации человека человеком, где нет голодных, безработных, где уважают старость, а молодым открыты все дороги!

Зал с невиданным прежде энтузиазмом взорвался аплодисментами. Стоявший рядом со мной оператор даже вздохнул.

– Как хорошо сказал! – признал он.

– Да, – подтвердил я. – Едва ли не под каждым его словом я готов был бы подписаться.

Для нас все происходящее, конечно, было анекдотом, всего лишь инсценировкой, чего нельзя было сказать о Никанорове. Он расчувствовался не на шутку, даже слезы на глазах выступили, и вместе со всеми хлопал в ладоши Федор Петрович, совершенно искренне, от души.

– Такой эмоциональной реакции я давненько не видел, – признал я. – Материал мы сегодня отснимем что надо.

Генсек тем временем вернулся на свое место за столом президиума, а слово предоставили заведующему отделом промышленности Центрального Комитета. Потрясенный докладом предыдущего оратора, Никаноров не сразу смог переключиться, но очень скоро стал внимателен – завотделом рассказывал вещи не менее интересные, чем Генсек.

Оказывается, слухи о развале отечественной промышленности и остановке производства были сильно преувеличены. Да что там преувеличены, они вовсе не соответствовали действительности. Те предприятия, о которых писали, действительно стояли. Но были, оказывается, и другие. Те, которые, как и прежде, выплавляли металл, собирали трактора и выпускали телевизоры марки «Рубин». Про эти заводы не писалось ни в одной газете, а писалось как раз о тех, что стоят, не работая, и у людей создавалось впечатление, что все разрушено, что промышленность погибла, а было как раз совсем наоборот. Завотделом с почти нескрываемой гордостью сыпал цифрами: выпуск тракторов за пятилетие вырос на тридцать два процента, тепловозов – на пятьдесят шесть, электроутюгов – на сто один процент, а чулочно-носочных изделий так и вовсе в шесть с половиной раз. Потрясенный Никаноров слушал все это, и в голове у него возник навязчивый вопрос: он хотел немедленно знать, куда же девается этакая прорва производимой продукции. Оратор, будто услышав его, тотчас же прояснил ситуацию. Все, оказывается, складировалось на особых секретных складах, где и ждало своего часа, а час этот все приближался и приближался, и Никанорову уже было понятно, что мудрое и дальновидное Политбюро просто ждет подходящего момента для того, чтобы объявить об окончании в СССР проклятого капитализма и наступлении привычной и знакомой жизни. В этой жизни не будет дорогущих японских телевизоров и совершенно недоступных простому человеку «Мерседесов», а будут родные «Рубины» и «Жигули» по вполне сносной цене, как прежде, и от осознания этого – я видел! – у Никанорова прямо-таки захватывало дух.

Ведь он знал! Знал! Теперь он и сам верил, что знал, догадывался хотя бы, что не может великая страна развалиться так стремительно и безвозвратно. Теплилась где-то глубоко внутри мысль о том, что все не всерьез, что есть кто-то, кто видит все творимые безобразия и в нужный момент вмешается, защитит, спасет! У Федора Петровича горели глаза, обо всем он забыл и о времени – тоже.

А на трибуну один за другим выходили выступающие. Рабочий – вся грудь в давно забытых Никаноровым орденах и медалях – рапортовал о трудовых успехах и благодарил партию и лично дорогого Леонида Ильича за неустанную заботу о рабочем человеке. Ткачиха из Иванова предложила переходить к социализму как можно скорее, потому что уже все склады забиты тканями, и это богатство пора бы передать народу. Космонавт аж с тремя геройскими звездами на груди сообщил, что первая советская обитаемая марсианская станция работает уже три года и на Марсе найдена жизнь, о чем он и рапортует съезду. Все вскочили и зааплодировали, и Федор Петрович тоже. Предыдущие годы не дали ему ничего, кроме разочарований и все углубляющейся печали. До него никому не было дела, и это страшно тяготило, и вот только сейчас обнаружилось, чего ему не хватало больше всего – чувства сопричастности. Он хотел быть со всеми, плечом к плечу, в едином строю, один за всех и все за одного, чтоб в коллективе и чтоб сообща, а его лишили этого, и это было самое ужасное. Но теперь все вернулось, он уже был не одинок и испытывал восторг – такой, какой еще ни разу в жизни ему испытать не доводилось.

Потом выступал министр сельского хозяйства. И опять Федор Петрович услышал для себя много нового. Оказывается, это здесь, в европейской части страны, дела в сельском хозяйстве шли ни шатко ни валко – так сделали специально, чтобы картина якобы развала выглядела более полной, а на самом-то деле за Уралом, в районах, куда не допускались досужие журналисты, была создана мощная мясо-молочная база. Там с полей урожай снимался по два раза в год, там ходили стада тучных коров, которые молока давали вдвое больше хваленых голландских буренок, там вывели новый сорт персиков, которые не боялись морозов, а картофельные клубни весили не меньше чем восемьсот граммов каждый.

Федор Петрович жил все эти годы, даже не подозревая о существовании параллельного, вполне благополучного мира. Там, где жил он, с наступлением сумерек страшно было выйти из дома, там месяцами не платили зарплату, там росли цены и становились недоступными лекарства. А где-то совсем рядом, в параллельном мире, люди своим трудом крепили могущество Родины, там не было ни вороватых «челноков», ни злых чеченцев, а одни только трудовые подвиги. В том, параллельном, мире мы по-прежнему оставались самой читающей страной, и тракторов выпускали больше всех, и на Марс прилетели вперед этих заносчивых америкашек. Там мы были сильны, но просто, оказывается, еще не время было говорить об этом, и сам Федор Петрович до сегодняшнего дня ничего не знал, даже не догадывался, и открывшееся ему так его потрясло, что, попытайся мы сейчас вернуть его к действительности, он не поверил бы, отказался бы верить, потому что здесь, в этом зале, с этим его новым знанием о жизни, ему было хорошо.

Разумеется, без недостатков не обходится нигде. На этот раз на партийном съезде досталось заведующему идеологическим отделом ЦК. Поначалу, выйдя на трибуну, он говорил гладко, и казалось, что неожиданностей не предвидится. Вверенный ему отдел отвечал за то, чтобы те, кому до поры не положено было знать об удивительном и смелом эксперименте партии, сполна прочувствовали все прелести «свободной жизни». Завотделом сообщил, сколько человек официально числится безработными, во сколько раз упал жизненный уровень несчастных, особенно сделал упор на то, что благодаря стараниям его отдела более шестидесяти процентов трудящихся не получают вовремя зарплату.

И вот тут грянул гром.

– Всего шестьдесят? – спросил из президиума Брежнев.

До сих пор он, казалось, дремал, утомленный долгим докладом, но на самом деле держал ухо востро. Спросил, правда, совсем не грозно, а так – будто сомневаясь и ожидая, что вот сейчас докладчик извинится и назовет другую цифру, но этого не произошло.

– Шестьдесят, Леонид Ильич, – подтвердил завотделом в ставшей вдруг гробовой тишине.

– Вас, товарищ Мезенцев, партия поставила на этот ответственный участок работы для чего? – спросил Генсек.

Никаноров увидел, как пошло пятнами лицо завотделом.

– Для того, товарищ Мезенцев, чтобы вы сделали народу плохо. А вы сделали плохо только шестидесяти процентам, – сказал Генсек и пожевал губами, словно несказанно обиделся на своего собеседника.

Завотделом явно перетрусил и, то и дело сбиваясь, принялся торопливо перечислять успехи: хотя сорока процентам работающих пока и выплачивается зарплата, но зато ведь здравоохранение стало совсем ни к черту, и пионерские лагеря отменены, а транспорт как плохо работает – это ли не достижение? А вот еще, продолжал он, ежели даже человек и работает, и зарплату получает, ему ни в жизнь на курорт не поехать, как в прежние времена, потому как дорого, – и как же в таком случае можно обвинять его отдел в ничегонеделании? А пропавшие на сберкнижках деньги? А финансовые пирамиды, от которых пострадали миллионы? А отключения электроэнергии? А холодные батареи зимой? Ведь все, все делается для того, чтобы как можно быстрее захотелось в прошлое, туда, где было теплее, светлее, спокойнее и лучше.

– Вы все в одну кучу не мешайте, – строго сказал Генсек. – Давайте все-таки успехи отдельно, а недоработки тоже отдельно.

У Никанорова уже глаза лезли на лоб. Ему вдруг открылась картина происходящего, и все, что прежде казалось случайным или непонятным, вдруг обрело смысл. Он поверил и готов был раствориться в этом своем новом знании, в новой вере.

А на трибуну уже вышел новый оратор. Он тоже представлял идеологический отдел, но отвечал конкретно за деятельность средств массовой информации. И ему досталось на орехи. Особо было отмечено, что не все еще резервы использованы, что маловато в последнее время стало чернухи, что побольше бы надо показывать по телевизору рекламы и еще – голых девиц, потому что и то, и другое чрезвычайно раздражает людей, и это очень хорошо. В свое оправдание докладчик смог только сказать, что журналисты и так стараются, что нет ни одного номера газеты, в котором не упоминалось бы о катастрофе или об убийстве каком, а «Московский комсомолец» еще и фотографии убиенных печатает…

– Убиенные – это хорошо, – сказали из президиума. – Это хорошо. Главного редактора надо бы наградить.

– Уже! – с готовностью сообщил докладчик. – Он выдвинут на Государственную премию.

– Может, Ленинскую премию дать? – озаботился Брежнев и посмотрел на своих соседей по столу, словно желая с ними посоветоваться.

– У нас даже редактор «Правды» без Ленинской, – напомнил кто-то.

– Хорошо, – кивнул Генсек. – Пусть будет Государственная.

Часы уже показывали половину шестого утра. Воздух в зале загустел и уплотнился. Я видел, что Никаноров, пребывающий без сна целые сутки, начинает постепенно «плыть», теряя способность оценивать происходящее. Так бывает с людьми уставшими и к тому же испытавшими сильное потрясение. Для них явь и миражи сплетаются воедино, уже не понять, где что, мозг отказывается подчиняться, и наступает апатия. Я выглянул из своего укрытия и показал президиуму жестом, что пора бы заканчивать. Генсек тотчас поднялся со своего места.

– Дорогие товарищи! Первый день съезда (хотя была ночь!) предлагаю считать закрытым. Сейчас вы выйдете в город. Помните, что очень скоро все изменится. Жизнь вернется в нормальную колею. А пока желаю вам успехов и выдержки в вашем нелегком труде.

На этот раз пели не гимн, а «Интернационал». Никаноров не знал слов, но пытался подпевать. У него был несколько возбужденный вид, и смотрелся он вполне счастливым человеком. Даже жалко будет его разубеждать.

Вместе со всеми Федор Петрович вышел из зала и очутился в вагоне электропоезда. Опять все молчали, и опять электропоезд катился по неведомому маршруту, без остановок проскакивая незнакомые Никанорову станции. На платформе, с которой Федор Петрович уезжал прошлой ночью, всех высадили из вагонов. Никанорову надо было бы оставаться здесь, дождаться обычной электрички и ехать домой, но он почему-то не сделал этого, а направился к ведущему наверх эскалатору, вместе со всеми.

Москва уже проснулась. Несмотря на ранний час, спешили по своим делам прохожие. Делегаты съезда, недавние спутники Никанорова, выходили из вестибюля станции и тотчас же смешивались с толпой – они были такие же, как и все, не отличить, и эта похожесть заставила Федора Петровича испытать еще одно потрясение. Его вдруг осенило, что этих, «посвященных», тех, кто знает о тайне партии, очень и очень много. Они ходят по улицам, внешне ничем не отличимые, и незаметно, но настойчиво выполняют доверенную им партией работу. Сколько их? Миллионы? Десятки миллионов? Сейчас ему казалось, что именно так дело и обстоит. Чувствуя легкое головокружение, он нетвердой походкой пошел по тротуару. Продавец из коммерческого киоска окликнул его:

– Эй, папаша! Не проходи мимо! Трубы горят, да? Опохмелиться надо?

И призывно показал бутылку водки, предлагая приобрести возвращающий утреннее здоровье продукт. Никаноров хотел было пройти мимо, я видел, но неожиданно вернулся.

– Я тебе хочу сказать, – пробормотал он, глядя на продавца счастливым и усталым взглядом много знающего человека. – Скоро ничего этого не будет. – Он повел рукой перед собой.

– Чего не будет, дядя? – не понял продавец.

– Киоска твоего не будет, «Сникерса» этого чертова не будет, «Вискаса» не будет и тебя, сынок, тоже, – почему-то заключил Никаноров.

Он выглядел сильно выпившим, и потому продавец засмеялся.

– Это еще почему? Атомная бомба взорвется, что ли?

– Почти, – многозначительно ответил Никаноров. – Будет социализм, сынок.

– Это хуже атомной бомбы, – веско сказал продавец.

Мы не очень-то таились, снимая Никанорова, но он ничего не замечал. Он узнал тайну. И, похоже, был счастлив. Мы не стали его разочаровывать прежде времени.

65

После бессонной ночи, проведенной в подземельях метрополитена, мы не разъехались на отдых – было очень много дел – и освободились только поздним вечером. Илья уже успел выпить и наотрез отказывался садиться за руль, обещая кого-нибудь непременно сбить, если ему все же придется вести машину самому. Я вызвался подбросить его до дому. Светлана поехала с нами. Мы все были чертовски уставшие, и завтрашний день отводился на отдых.

Солнце уже зашло, но небо, хотя и потеряло свой дневной цвет, оставалось прозрачно-серым. Звезды еще не угадывались, и даже луна казалась бледной тенью самой себя.

Мы ехали сумеречными улицами. Машин уже стало меньше. Красные огни габаритных фонарей казались глазами неведомых зверьков, прячущихся в темноте. Мы приблизились к набережной, когда Светлана вдруг негромко сказала:

– У Пашутина сегодня день рождения.

– Что? – растерянно спросил я.

– Сегодня же третье? У него день рождения, я запомнила, когда готовила досье.

День догорал. День рождения человека, которого уже нет в живых. Он не дожил совсем чуть-чуть.

– Сколько ему исполнилось?

– Сорок девять.

Под ночным небом в этой стране жило сто пятьдесят миллионов человек. Они по-разному прожили сегодняшний день. Для кого-то этот день был удачным, для кого-то нет, для кого-то так себе – но никто в этот день не вспомнил о человеке по фамилии Пашутин. Его родители умерли, уже давно. А остальные либо не знали о его существовании, либо знали, да им удобнее было забыть.

Машина вырвалась на мост. Перед нами был собор, а слева расцветился огнями Кремль. Я затормозил и заглушил двигатель.

– Дай-ка пистолет! – сказал я Демину.

– Зачем? – изумился он.

– Дай! – Я нетерпеливо протянул руку.

С пистолетом в руке вышел из машины. Светлана и Илья последовали за мной, наблюдая за происходящим с недоумением и затаенным беспокойством.

– Он жил рядом с нами, – сказал я. – Мы не знали, кто он, а он и не говорил. Но он не желал нам зла, просто работа у него была такая. Его хотели бы забыть, а он этого не заслуживает. Пусть земля ему будет пухом!

Я поднял руку с пистолетом и выстрелил в воздух. И еще. И еще. Это был салют в честь Пашутина. Гуляющий над рекой бродяга-ветер подхватывал хлопки пистолетных выстрелов и уносил их прочь. Я расстрелял всю обойму.

– Поехали, – сказал Демин. – Пока нас здесь не забрали.

Мы сели в машину.

– Та кассета цела? – спросила Светлана. – Которую мы снимали с участием Пашутина.

Она озвучила то, что я и сам подумал. Мы когда-то решили, что запороли ту съемку. А оказалось, что все нормально. Мы пустим это в эфир. И в конце, после всего, расскажем о Пашутине. Он жил, как сам считал нужным, и старался никому не мешать. Он был честен, Добр и смел. И почему-то считается, что предавать таких людей – сплошное удовольствие.

– Это будет в ближайший наш эфир, – сказал я. – Сдвинем все сюжеты и покажем ролик с Пашутиным.

– Касаткин нас не поймет, – тут же отреагировал Демин.

– Вот уж это-то я переживу.

День сгорел, и стала отчетливо видна луна.

Content

Владимир Гриньков
Король и Злой Горбун

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65