Сергей Саканский

Другая

Украденная душа

Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом, – словом, все жизни, все жизни, все жизни…

Антон Чехов – «Чайка»

На обложке: Гюстав Моро «Афродита».

КТО ТЫ?

Родион проснулся на рассвете – от нелепой, фантастической мысли. Наверно, ее породил сон, который ему удалось оборвать в момент наивысшего ужаса. Так всегда бывает: будто некий добрый демон сновидений тебя хранит, и ты не можешь не только умереть, но даже по-настоящему испугаться во сне.

Снился кошмар: Родиона преследовала статуя, белая обнаженная скульптура по типу греческих богинь, мраморная – он видел близко прожилки минерала на ее руке, словно схему кровеносных сосудов. Он убегал, пересекая улицы и площади, над крышами плыла луна, он забивался в какие-то квартиры, чуланы, луна озаряла проемы окон, и вдруг, за углом, за окном, за дверью… Статуя. Скульптура. Родион просыпается, надевает халат, идет на кухню, но это всего лишь сон во сне, потому что статуя невозмутимо стоит за кухонной дверью.

– Не бойся, – говорит он сам себе. – Она неживая.

И скульптура будто слышит его слова: она дергает плечом, ссыпая каменную пыль, выбрасывает вперед руку, словно ожидая поцелуя… И тогда он опять просыпается, хочется верить – окончательно.

Где-то капает вода: не завернул на кухне кран. Комната раскачивается, притворяясь корабельной каютой. Скульптура стоит у кровати… Нет, это всего лишь покоится на крючке синий байковый халат. А кран давно пора починить.

Ранее майское утро… Часов около шести, и скоро рассвет: небо за окном высеребрилось, обстановка комнаты наполовину выступила из умершей ночи, словно барельеф из стены, твердо настаивая на том, что спать сегодня уже не придется.

Родион встал, накинул халат. Подошел к окну, распахнул створки, далеко разведя в стороны руки, и в тот же момент на реке прогудел буксир, как бы приветствуя маленького похмельного человечка, блеснувшего окном посередине высокого сталинского дома на обрыве.

Что за дикая мысль? Будто заглянул в колодец, а там, в гулкой глубине, дрожит и хохочет твое собственное отражение:

– Маша не вернулась из Москвы. Вернулась не Маша. Это какая-то другая женщина. На самом деле другая – не в фигуральном смысле. Женщина, как две капли воды похожая на Машу, которая присвоила ее документы, одежду, жизнь…

Родион прошел на кухню и там тоже распахнул окно. Засвистел чайник на плите. Чай заварился так крепко, что пить его было проблематично. В бокале болталось лицо, хотелось в него плюнуть. Не стоило брать эту последнюю четвертинку, ни под каким видом не стоило, и сегодняшний выходной (тема, победившая в вечерней борьбе мотивов) вовсе тому не оправдание.

Родион стоял у окна с бокалом в руке, из бокала шел пар. Сырой волжский ветер развевал полы его халата. На дальнем берегу висело облако тумана. Оно всегда стоит по утрам в Зеленой Роще, над Грязным затоном…

Мысль фантастическая, что-то от мыльной оперы, где бушуют страсти и рушатся сердца. Но все же, все же… Бывают же на самом деле похожие друг на друга люди. Братья и сестры-близнецы. И могут быть в реальности ситуации, когда кто-то использует сходство. Что, если действительно здесь идет какая-то чужая игра, и Маша стала одной из ее фишек?

Нет, чепуха, больные фантазии еще не совсем проснувшегося сознания. Удар кодеина, сахара – и включается мозг. Мысли, до сих пор вывернутые наизнанку, принимают удобную дневную форму. Лицо из бокала выпито. Самоходная баржа идет вверх по течению, топовые огни чертят пунктирные линии на воде.

Ясно одно: с Машей в Москве что-то произошло. Только вот она упорно не хочет говорить – что.

* * *

Родион не верил в сны как в некие сигналы потустороннего мира, зато прекрасно понимал, что сон не может явиться на пустом месте. Маша ездила на конкурс «имени Афродиты». Как еще иначе вообразить греческую богиню? Именно: мраморная скульптура.

Маша вернулась в Самару сама не своя: что-то с ней определенно случилось. Конкурс красоты, бесспорно, представлял собой опасность – мало ли кого могла встретить там его невеста? Вдруг эта встреча разрушит их маленькое счастье? Вот почему статуя во сне была агрессивной.

Москва казалась Родиону чуждым, опасным городом: отсюда – эти улицы и чуланы, квартиры и площади, озаренные бледной луной…

Словом, сон, как это и должно быть, всего лишь отражает дневные переживания. Только одна деталь – перстень с замысловатой треугольной свастикой, взялась, казалось, ниоткуда. Перстень на каменном пальце статуи был ее единственной «одеждой» и выглядел нелепо. А лицом статуя не походила ни на одну из женщин, которых Родион когда-либо знал.

Длинная нестройная вереница лиц, словно унылая очередь в театральную кассу: все утонченны и умны, все хотят насладиться высоким искусством, все чем-то похожи друг на друга. Жизнь отдельно взятого мужчины имитирует обстановку кастинга – возбужденную, игривую, и в то же время деловую, оценочную. Тишина в зале! Мы тут, знаете ли, делом заняты. Подбираем образ под идеал: вот почему все в этой очереди одного поля ягодки.

Последние четыре месяца его прошлые женщины выстроились в одну линию, как на параде планет. Лена, Инга, Марина… Маша стоит первой. Все остальные лишь робко выглядывают из-за ее плеча, из-за локона золотых волос.

Среди них, как стало ясно теперь, не было ни одной настоящей красавицы – во-первых, ни одной отзывчивой души – во-вторых. Эгоистки, истерички, акцентуированные личности.

И вот, четыре месяца назад, сразу после рождественских праздников, главреж Раковский привел новую актрису. Родион хорошо помнил момент, когда впервые увидел ее. Она шла по проходу, чуть впереди главрежа, маленькая, худая, казавшаяся еще меньше на фоне его грузной фигуры. Под потолком все еще болтались новогодние гирлянды. Родион сидел за своим пультом, у него барахлил красный софит. В тот день была генеральная репетиция «Куропатки» – уже в костюмах и со светом. Катастрофа заключалась в том, что Лара Цветкова, игравшая Заречную, вдруг отказалась подписать контракт на новый год и внезапно уехала в столицу, где ей предложили работу на новом телеканале. Дублерша, Светка Алексеева, была, скорее, номинальной: выпустить ее на премьеру значило премьеру провалить.

– Вот вам и Заречная! – окнув на верхневолжский манер, объявил Раковский, и все посмотрели на Машу, будто бы на нее навели прожектор.

Оживление в зале. Кто ты? С кем будешь дружить? Кто будет твоим заклятым врагом? Чьей станешь любовницей?

Родион смотрел и смотрел, как она идет, и с каждой секундой понимал, что его размеренной жизни пришел конец…

Маленькая сцена, построенная в глубине большой: по замыслу Раковского, обе сцены идентичны, чем-то напоминают футбольные ворота, сделанные из березовых стволов – рискованный ход, но не более, чем сама затея ставить здесь и теперь – «Чайку», пусть даже и модернизированную. Маша еще не вполне Заречная: на ней джинсы и блузка, в узкой щели поблескивает плоский животик. В реальном ситцевом платье Лары она бы просто утонула. До завтра весь ее гардероб перешьют, а пока она ходит по этой сюрреалистической сцене, словно все остальные ей снятся: персонажи в костюмах эпохи, среди них – девчонка в джинсах, с листочком бумаги в руке. И Родион ласкает ее светом, двигая вверх-вниз ползунки на пульте, словно безмерно длинными пальцами трогает ее плечи и волосы, гладит миниатюрные бедра и ложбинку спины…

Вот она сидит на «камне», сделанном из бурого пластика: этот огромный камень можно запросто подбросить, словно пляжный мяч. Мизинцем Родион включает тумблер «пушки», указательным пальцем ведет ползунок: запускает «луну». По поводу этой «луны» они чуть не поссорились с главрежем, который в очередной раз выставил себя идиотом:

– Значит, закатится солнце, потом взойдет луна, – на совещании по световой партитуре указывал он на задник, широко размахивая руками.

– Виктор Петрович! – мягко сказал Родион. – Луна не может взойти в том месте, где только что зашло солнце. Астрономически.

– Да? – удивился Раковский, часто заморгав глазами и вдруг просиял, сделав вид, что все давно рассчитано: – Это в «Чайке» нельзя, а в «Куропатке» – что дозволено Юпитеру – все можно.

Лара прыснула: позже выяснилось, что ей больше не придется сидеть на этом «камне» в ореоле восходящей луны. Сейчас здесь сидит Маша, так неожиданно свалившаяся Родиону на голову, наверное, прямо с высоких лучезарных небес. Она «вся в белом» – безразмерное белое поверх голубой блузки и тертых джинсов.

– Все жизни, все жизни, все жизни, свершив печальный круг, угасли…

Маленькая актриса в роли маленькой актрисы. Маленькая сцена в рамках другой маленькой сцены – маленького театра, маленького города, маленькой страны.

Маленькой планеты, летящей в пространстве вместе со своей маленькой луной.

* * *

Сначала все это казалось просто шуткой.

– Выйдешь за меня замуж?

– Я?

Взрыв смеха. Они смеются оба, Маша шлепает Родиона ладонью по груди, он накрывает ее руку своей. Вдруг они замолкают, серьезно глядя друг другу в глаза.

Этот внезапный разговор произошел в служебной раздевалке, когда Родион случайно оказался с новенькой актрисой рядом и помог ей надеть пальтишко. До этого они даже и словом не перекинулись.

Вышли из театра вместе, Маша остановилась перед афишей спектакля, протянув неопределенно:

– М-да…

Афиша гласила:

КУРОПАТКА

По мотивам пьесы Антона Чехова «Чайка»

Инсценировка Всеволода Раковского

– Впрочем, текст, как я смотрела, классический, с небольшими сокращениями только, – проговорила Маша.

– Ага, – подтвердил Родион. – Только вместо чайки всюду – куропатка.

– Думаешь, это будет смешно?

– Узнаем через пару дней.

Какое-то время они шли по тротуару молча, Маша чуть было не угодила ногой в лужу с ледяным крошевом, Родион придержал ее за локоть.

– Ты ж меня совсем не знаешь, – вдруг сказала она.

– И ты меня тоже.

– Но так не делают. Сначала встречаются и все такое…

– А если ради эксперимента? И без всего такого.

– Эксперимент над самой жизнью. Это значительно… Люди, львы, орлы и куропатки… Я играла Нину на дипломе. Вспомнить только…

Вечером он позвонил ей, и они проговорили долго, несмотря на то, что актрисе надо было освежить в памяти текст. А на суфлера Раковский жмотился – суфлировал сам. Какой цвет тебе нравится? А тебе? А фильмы ужасов ты любишь? А ты? А мороженое? Да, эскимо. Двойное. Такое наши предки называли «ленинградским». А я как раз в Питере учился…

У них было поразительно много общего, а различия только обещали эпоху волнующих споров и взаимных убеждений. В этом ночном разговоре и сформировалась окончательная идея: да, будем считаться женихом и невестой, так, предварительно, без клятв и обещаний, но главный смысл идеи в том, что первый поцелуй наступит на свадьбе (если конечно, состоится свадьба), как это было у предков, в далекие целомудренные времена.

– Ну, ты и даешь, Родя! – сказал Шура Зуев, актер (в спектакле он играл Треплева, гримом лет на десять молодясь) – Такую девчонку и сразу отбил. У всех у нас. Даже помечтать толком не дал.

С Зуевым Родион обычно шатался по пивным точкам, обсуждая мировые проблемы.

– Это не то, что ты думаешь, – отшутился он расхожей киношной фразой.

Вот, кажется, найден выход: как в этом мире, уже вполне обжитом, пройти некий душеспасительный ритуал очищения. Ведь свои жизни они оба начали так, как все: недолгие связи, частые смены партнеров… И вот, оказывается, найден путь, как изменить эту тривиальную, уже испорченную ситуацию. Оказывается, она еще не безнадежно испорчена, если можно своими руками создать красивую повесть, простую, классическую…

Они обычно встречались у памятника Чапаеву, что было обоим недалеко: Маша шла с Некрасовской, где снимала комнату, Родион – с проспекта, где жил вот уже десять лет, в квартире, доставшейся от бабушки.

Здесь, под сенью бронзовой руки красного командира, пылали и разбивались сердца нескольких поколений горожан: мать рассказывала Родиону, что именно на этом месте, у ворот Струковского сада, разворачивался мотоцикл отца, и он, с неизменной папиросой в уголке рта, в своей серой кепке, ждал бегущую невесту, не покидая седла.

А налево был театр, где Родион работал осветителем, сразу после училища, пока его, наконец, не выгнали за чрезмерное употребление. Прохаживаясь по площади в ожидании невесты, которая стопроцентно опаздывала, Родион поглядывал на здание в кричащем псевдорусском стиле, думая, что сейчас, за этими темно-красными стенами, может где-то ходить Лена или Инга, с которыми у него так и не срослось. Впрочем, говорят, Инга тоже из Горьковского театра ушла…

Памятники всегда выглядят жутковато, словно каменные гости. Групповая скульптура, создание казенного гения Матвея Манизера – в детстве страшная, переплетением человеческих и лошадиных конечностей похожая на огромного черного скорпиона… Ничто не меняется в статуях, даже голубиный помет кажется величиной постоянной. Отец умер, мать вторично вышла замуж, они редко встречались, семья прекратила свое существование, Родион переехал жить в старую бабушкину квартиру, как бы снова осиротев. Памятник беспокоит, как соринка в глазу, хочется снова оглянуться. Вот почему… Та, другая скульптура не выходит из головы, преследует во сне. Разве может быть так, чтобы один и тот же сон снился несколько раз? Кажется, будто это какой-то искусственный, наведенный сон.

Афродита…

Теперь Родиону казалось, что не статуя его сновидений произошла из «конкурса имени Афродиты», а наоборот: будто бы сначала была статуя, потом конкурс. Будто бы статуя впервые приснилась ему за несколько дней до того, как он узнал о конкурсе.

Да, именно так. Когда Маша показала ему приглашение, что-то смутное, тревожное шевельнулось внутри… Да, статуя тогда уже была, но он просто не знал, как ее назвать. И перстень – перстень с замысловатой треугольной свастикой…

Маша любила гулять по улицам, паркам, сидеть в каком-нибудь кафе. И в этом они были похожи: Родион терпеть не мог зависать на одной точке, а тоже предпочитал длинные путаные маршруты, в ходе которых теперь появилась новая боевая задача: не перебрать. Впрочем, былая жажда пить, чтобы забыться, уснуть трансформировалась в желание легкого опьянения, чтобы, засыпая, раскинув руки в стороны на широкой пустой кровати, успеть погрузиться в новые дразнящие мечты.

Отчего он, собственно, пил? Жалкая попытка преодолеть комплекс застенчивости, страха перед реальностью, которая с громом обрушилась на него, когда умер отец? Да нет, пить он начал гораздо раньше…

Мало кто догадывался, что высокий, широкоплечий человек на самом деле был маленьким, как будто внутри, под тонкой оболочкой скрывался другой – слабый и робкий, безвольный, с трудом принимающий решения. Под воздействием алкоголя этот маленький вырастал, упирался в оболочку, более того, ему становилось даже и тесно в теле Родиона… В сущности, все свои важные поступки он совершил под легким шафе: и к Маше тогда, в раздевалке, он обратился, потому что раздавил с Зуевым чекушку, которую тот достал, подмигнув, из-за зеркала гримерной, потом, во время ночного телефонного разговора, Родион, полулежа, разглядывая свои ноги в дырявых носках, прихлебывал по чуть-чуть жигулевского – так, собственно, и родилась идея непорочного брака…

Они еще ни разу не поцеловались, верные своему тайному сговору. Никто в театре не догадывался об их истинных отношениях, а если рассказать – не поверил бы: так не бывает. Никогда прежде Родион не испытывал такого трепета от простого прикосновения руки.

* * *

Все началось в конце апреля, когда Маша неожиданно объявила, что едет в Москву, на конкурс красоты. Просто поставила Родиона перед фактом, показала приглашение – кокетливый, с вычурными завитушками документ. «Конкурс имени Афродиты» – организаторы были явно не в ладах с чувством юмора.

И что-то смутное, тревожное шевельнулось внутри…

– Откуда ты вообще взяла этот конкурс?

– Так… Увидела в интернете объявление, отправила резюме.

– И ничего не сказала мне?

– Но теперь же сказала! А сразу не было смысла. Просто послала свои данные, фотографию. Я и не думала, что пригласят.

– Ты скрытная.

– Да, я скрытная.

– Если бы тебе пришел отказ, то я бы так ничего и не узнал.

– Не узнал – о чем?

– О том, что ты посылала свою фотку на конкурс.

– Ну и что?

Действительно: ну и что? Ведь скрывают же они от нас всякие уловки, ухищрения, рисуя на своих, как правило, плоских, как холст, лицах, каких-то немыслимых красавиц. Можно сказать: маленькие женские тайны. Если бы он узнал, что Маша пыталась принять участие в конкурсе, а потом получила отказ, то стал бы свидетелем ее поражения.

Все понятно, объяснено, но что-то все равно гложет его – именно ее скрытность. С другой стороны, он был ей благодарен: из-за этой скрытности он ничего не знал о тех, кто был у нее раньше.

Уникальный стиль. Обычно они довольно быстро начинают исповедоваться в своих сердечных историях, и вскоре ты оказываешься вовлеченным в чужую жизненную драму, знаешь все ее перипетия.

Как бы на моем месте поступил Валера? А вот с Митей она посмела бы так себя вести? Сказала бы она такое Виталию?

Маша избавила Родиона от этого нудного кошмара, но все же, ему хотелось знать о ней больше…

За все время их общения никто не звонил ей на мобильный, кроме общих знакомых из театра да квартирной хозяйки. Как-то раз на ящик театра пришла повестка из милиции по ее душу, но Родион не спросил, в чем дело, а она не рассказала.

В сущности, он не так много знал о своей невесте: рано лишилась родителей, выросла в детдоме, окончила театральное училище в Оренбурге, два года работала в местном театре, там ее и нашел главреж Раковский, пригасил в Самару. Родиону было вполне достаточно видеть, зорким оком художника, что у Маши нет необходимости рисовать свое лицо на холсте, разве что только чуть-чуть, в самых уголках глаз и контурах губ.

* * *

Она съездила в Москву всего-то на три дня, но вернулась совершенно другой.

Родион встретил ее на вокзале, издали приветствуя букетом нарциссов. Умопомрачительные цветы, сжимающие в глубине своих шестиконечных звезд неповторимый травянистый запах. Женщины думают, что цветы дарят им, на самом деле, мужчина покупает цветы самому себе, чтобы держать их в ладонях, нюхать и разглядывать. Чтобы идти по городу с букетом, когда все на тебя смотрят и знают, куда и зачем ты идешь. Или думают, что знают, а на самом деле – все не то и не так…

– Эй, где ты?

– Так… Задумалась.

– Что-нибудь с тобой произошло?

– Ты хочешь спросить, не встретила ли я кого-нибудь, не влюбилась ли?

– Ну… Разве я так сказал?

– Ты подразумевал.

– В общем, да.

– Нет. Никого я не встретила.

Но Родион не совсем поверил. Допустим, какой-то мужчина в Москве на самом деле произвел на не впечатление. Неужели, в таком случае, она должна рассказать об этом своему жениху?

– Знаешь, милый, я тут с одним парнем познакомилась, телефончик ему оставила…

Родион ей кто – подруга? Поделиться с ним смутными девичьими мечтами… Она пока совершенно свободна, клятв, обещаний не давала, в церкви не венчалась. И тоже живет в атмосфере постоянного кастинга, как любая незамужняя женщина. Это как с фотографией на конкурс Афродиты: послала – не сказала, пришел ответ – известила.

Может быть, они переписываются имейлом, шлют друг другу СМС-ски? Пока только флирт, ничего серьезного, но постепенно он, этот гипотетический москвич, вытесняет в ее душе Родиона, а Родион становится все более жалким, ничтожным, а москвич растет, наливается, твердеет, как памятник на постаменте, маленький Родион прыгает вокруг, едва доставая до его каменных яиц…

Вспомнилась чеховская «Душечка». Мысль о том, что мужчина создает женщину. И вот, налицо действие этого закона: Маша встретила в Москве другого, и он вылепил ее за каких-нибудь три дня и продолжает лепить заочно. И поэтому она так сильно изменилась.

Как Нина Заречная, чайка-куропатка, когда вместо жалкого начинающего встретила большого и настоящего, а он, начинающий, полный отчаяния, застрелил птицу-символ и швырнул к ногам своей уходящей любови:

– Я имел подлость убить сегодня эту куропатку. Кладу у ваших ног.

А ведь еще недавно была влюблена, прибежала в сумерках:

– Отец и его жена не пускают меня сюда. Говорят, что здесь богема… боятся, как бы я не пошла в актрисы… А меня тянет сюда к озеру, как куропатку… Мое сердце полно вами.

А почему он столь бездумно принял самый мягкий вариант реальности: очарование, СМС-ски? Может быть, все у них уже произошло, там, в московской гостинице…

Когда эта мысль пришла ему в голову, Маша была рядом, ее профиль двигался на фоне солнечных бликов, невообразимо далекий, чужой. Они шли парком Гагарина, вокруг светилась ярко-зеленая майская листва, желтые и лимонные бабочки порхали над молодой травой, в поисках еще не распустившихся цветов.

Что же это получается: придумал сказочную повесть о бабушках и дедушках, о первом поцелуе… Четыре месяца витал в небесах, как детский воздушный шарик. А она… Четыре месяца и три дня.

– А что, если нам пойти и прямо сейчас подать заявление в ЗАГС?

Маша посмотрела на него, чуть склонив голову набок, словно маленькая собачка.

– А у тебя паспорт с собой? – спросила она.

Уже вылезая из такси на углу Разина и Комсомольской, Маша проговорила, как бы между прочим, вскользь:

– А вот я давно жду: когда же это он перейдет от теории к практике…

* * *

Дни шли за днями, они по-прежнему встречались у Чапаева, гуляли и путешествовали по кафе. Добавилось новое развлечение – воображаемый шопинг. Они ходили по магазинам, присматривались к предметам, которые раньше были им не нужны. Вот большая сковорода: можно изжарить генеральский омлет. Чайный сервиз: будем принимать гостей. Для той же цели – несколько пар разноцветных тапочек. Детские товары. Нет, это потом…

Май был в разгаре, открылась навигация, теперь вместо кафе можно было посидеть в буфете прогулочного теплохода, глядя, как мимо проплывает город на высоком берегу.

– Вон мои окна, смотри!

– Где? Не пойму…

Родион берет Машину руку и чертит ее пальцем по стеклу.

– Раз, два, три – сверху. Раз, два… Восемь – слева.

Маша поворачивается в пластмассовом кресле, ее коленка упирается Родиону в бедро. Кажется, будто трепещущий ток течет от ее руки через все его тело, уходит, как в землю молния, обратно в ее коленку… Удивительные, странные ощущения. Словно ему лет пятнадцать, и он впервые встретился с девушкой, с Владой из восьмого «Б»… Нет, надо их забыть: всех этих Влад, Лен, Инг…

Странно смотреть с реки на серую громаду своего дома, на раскрытую форточку кухни с красной занавеской…

Совсем уже скоро они будут вместе вставать по утрам, вместе распахивать окна навстречу рассвету – каждый свою створку. Свадьба назначена на двадцатое июня.

Дом медленно поворачивается в солнечных лучах, со всеми своими фальшивыми колоннами и башнями в стиле сталинского ренессанса, последовательно вспыхивают и гаснут вертикальные ряды стекол.

– Когда-нибудь все же пригласи меня, – говорит Маша. – Хочется посмотреть, как ты живешь.

Родион отпрянул, выпустил ее руку. Что значит – когда-нибудь пригласи?

– Ты меня разыгрываешь, – сказал он.

Маша посмотрела на него с недоумением, в ее глазах метнулся непонятный испуг.

– Ты что же – правда, забыла?

– Забыла, – грустно сказала она. – Теперь вспомнила.

Ведь она была у него – две недели назад, перед самой поездкой в Москву, они провели прекрасный вечер, потом он проводил ее домой.

Рискованный вечер, в смысле их эксперимента, вдвоем в квартире… Вечер соблазна, балансирования на самом краю, вечер удивительных переживаний…

Как же она могла забыть? Что с ней такое происходит вообще?

У ЧАПАЕВА

После этого случая Родион не на шутку встревожился, мысли о романтическом москвиче улетучились, дело тут более серьезное, совершенно непонятное дело.

Маша стала задумчивой, иногда ее глаза как бы гасли, тянуло помахать ладонью перед ее лицом: ты куда смотришь – наружу или внутрь?

Один раз она просто не узнала его: пришла на свидание, остановилась посреди площади, повернулась на каблуках, платье взметнулось, как у фольклорной танцовщицы: она явно кого-то искала, уж не Родиона ли?

Он подошел, Маша смотрела на него несколько секунд, будто пытаясь понять, чего от нее нужно этому незнакомому человеку…

Родион стал присматриваться к ней, уже в свете своего нового подозрения. Голос тот же, и вроде бы – не совсем тот. Походка, кажется, изменилась. Жесты, движения… Любимый ее жест – быстро накрутить на палец локон у виска и отпустить, будто проверяя его золотистую упругость: куда делась эта привычка?

Нет, на месте. Они шли вдоль набережной речпорта, рассматривая круизные суда, мечтая о путешествии. Маша поставила ногу на кнехт, обнажив коленку, проследила за взглядом Родиона и тихо рассмеялась, накрутив локон на палец.

– Все это может кончиться потрясающим разочарованием, ты не находишь?

– В любой идее есть доля риска.

– А я вчера читала на каком-то сайте, что последние время входят в моду пробные браки.

– Ага. Пробные браки были всегда, только этому явлению не могли подобрать подходящего названия.

– Мы можем оказаться сексуально несовместимыми.

Родион осторожно провел пальцем по ее коленке. От таких маленьких прикосновений его бросало в дрожь. Они часто касались друг друга, именно так, кончиками пальцев. Со стороны могло показаться: вот двое, они давно близки, наверное, муж и жена…

– Неужели ты чувствуешь то же, что и я? – спросил он.

– Возможно, – сказала Маша. – Если мы друг друга не устроим, никогда не поздно будет развестись.

– Ну, уж нет! В свете нашего эксперимента… Над самой жизнью…

– Какого эксперимента? – Маша посмотрела на Родиона, невинно захлопав ресницами.

В свои тридцать пять лет Родион имел довольно смутное представление о браке, а теперь и вовсе испытывал смятение. Может быть, эта девушка просто больна? И вот, за периодом ремиссии наступает самый обыкновенный кризис? Или же – в самом деле – перед ним вовсе не Маша?

* * *

На следующий вечер он рисовал спектакль. Это снова была «Куропатка», первое представление с участием Марии Белой после ее поездки в Москву. Родиону пришло в голову, что его подозрения просто смешны: сейчас Маша выйдет на сцену и будет играть. Как всегда – самозабвенно, отчаянно, преодолевая Станиславского и Михаила Чехова, чуть передергивая самодовольного Раковского.

Интересно, как бы справилась с этой задачей какая-нибудь другая?

Заречная появлялась на седьмой минуте действия, и пока шла эросцена между сельским учителем и траурной дочерью управляющего, Родион рисовал свет… В такие минуты он чувствовал себя демиургом, наверное, подобные ощущения испытывает вратарь: в прямоугольной арке ворот, словно в проеме сцены, бегают и гоняют мяч маленькие человечки, а он управляет ими быстрым движением глаз.

Но все оказалось гораздо сложнее и кончилось настоящей катастрофой.

Маша играла не то и не так. Первая же ее реплика (Я не опоздала… Конечно, я не опоздала…) повергла всех в изумление. Зуев, игравший Треплева, вел диалог, время от времени заглядывая Маше в глаза, наверное, подозревая, не пьяна ли она, или, может быть, что-то похуже…

Родион вдруг подумал, а не запутала ли ее в Москве какая-то секта: что если Машу используют, с некой целью, может, загипнотизировали ее, что ли…

Или перед ним все-таки не Маша? Ведь она играет просто невозможно, будто совсем не актриса, а какая-нибудь служащая на корпоративной вечеринке, которой поручили поздравить начальника.

В середине первого действия по спинам актеров пробежало напряжение. Это значило, что сам Раковский высунулся из-за кулисы, светит оттуда своим большим разгневанным лицом.

Меж тем раздвигается занавес маленькой сцены, за ним, на пластмассовом «камне» сидит Маша, она играет Заречную, которая играет Мировую Душу: актриса, которая играет актрису. Родион запускает на задник луну, обрисовав фигуру Маши конторовым светом, так, что вокруг ее золотой головки образуется тонкий ореол.

Маленькая сцена, построенная в глубине большой, зрители – настоящие зрители, пришедшие сюда с улиц города, смотрят на зрителей, вышедших из-за кулис…

Пауза затянулась. Уже через пятнадцать секунд все сидевшие в зале, даже те, кто никогда не видел пьесы, поняли, что актриса забыла текст.

Но его же невозможно забыть! Любой актер до гроба помнит этих гусей, львов и куропаток…

– Люди, львы… – послышался шепот Раковского из-за кулисы, настолько громкий, что его было слышно в зале.

Кто-то хихикнул. Часть зрителей, наверное, думала, что так и нужно, если «Чайка» – не совсем «Чайка» Чехова, а отчасти – «Куропатка» Раковского, который, как знал Родион, для начала работы над режиссерским сценарием просто заменил в компьютерном тексте часть слова «чайк…», на куропатк…», получив, по его мнению, совершенно новую пьесу – в большей степени комедию, чем классическая.

– Люди, львы… – подсказал Шура Зуев, сидевший на сцене ближе всех к Маше.

– Орлы, – с издевкой сказал кто-то в партере.

– И куропатки, – подхватил другой, более зычный голос.

Маша молчала, с удивлением оглядывая зал.

Тут знаменитая Ржанская, игравшая Аркадину, не нашла ничего более умного, как кинуть свою запланированную реплику, которая должна была прозвучать уже после монолога Заречной:

– Это что-то декадентское.

Зуев-Треплев отозвался, автоматически следуя тексту – (умоляюще и с упреком):

– Мама!

В зале засмеялись, кто-то захлопал, приветствуя находчивость актеров. В этот момент Заречная должна была сказать, что она одинока и раз в сто лет открывает уста, и голос ее звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит, и так далее… Но Маша молчала, глядя в какую-то немыслимую точку на расстоянии вытянутой руки от собственных глаз.

– Серой пахнет, – угрюмо проговорила Аркадина. – Это так нужно?

В сложившейся ситуации реплика приобрела неожиданно новый, зловещий смысл.

– Да, – мрачно подхватил Треплев.

Аркадина усмехнулась:

– Да, это эффект.

Треплев повторил:

– Мама!

Вдруг встрепенулся, скинул оцепенение, посмотрел на Раковского, который с безумными глазами махал актерам из-за кулисы…

– Господа! – продолжил Зуев тем же голосом. – Мы приносим свои извинения. Через несколько минут спектакль будет продолжен. Дайте, пожалуйста, занавес.

Родион хлопнул по плечу Кривцова, своего помощника, и тот пересел за пульт. Родион вышел из зала и, набирая скорость, понесся через фойе.

Занавес был закрыт, Маша все также сидела на «камне», Раковский слева, Зуев справа – пытались поднять ее. Тело девушки, казалось, приросло к «камню», она удивленно озиралась по сторонам, похоже, вовсе не понимая, как она попала сюда.

– Да что с тобой?! – зашипел Раковский, размахивая перед ее лицом ладонью.

Маша сделала несколько шагов по сцене и вдруг завалилась навзничь. Родион подлетел одним гигантским прыжком и подхватил обмякшее тело. Раковский вытягивал шею, всматриваясь за левую кулису, откуда быстро, из глубины, приближалась, уже «вся в белом», Светка Алексеева, дублерша.

Родион отнес Машу прочь со сцены, бегом, будто в театре начался пожар. Оглянувшись, он увидел, что Светка уже сидит на «камне», поправляя свое белое, а занавес ползет в стороны.

Чей-то голос деловито произнес за шторой:

– Скорая? У нас, знаете ли…

Веки Маши были плотно сомкнуты.

– Дарья… – прошептали ее бескровные губы. – Не лезь ко мне, Дарья!

В следующий миг она очнулась, часто заморгав глазами.

– Люди, львы, орлы и куропатки… – донеслось со сцены бодрым голосом Светки, сдобренное хлопками и смехом в зрительном зале.

* * *

Скорая приехала, врач вколола Маше успокоительное и развела руками: ничего страшного, вообще – ничего.

Тем же вечером они сидели в открытом кафе под гостиницей «Россия», за парапетом бились крупные волны Волги, низкое солнце припекало, но крепкий речной ветер обволакивал лица уверенной прохладой. Маша задумчиво рассматривала ледяное крошево в своем бокале, где белый свет разбивался на полноцветную радугу.

– Кто такая Дарья? – спросил Родион.

Маша вздрогнула. Вопрос явно привел ее в замешательство.

– Откуда ты знаешь о Дарье? – прошептала она.

Родион пояснил.

– Ну, хорошо, – успокоившись, сказала Маша. – Я никому не рассказывала о своей сестре. Мы давно не общались. Она осталась в Оренбурге. У нее был свой бизнес. Индивидуальный… Ты понимаешь?

– Проститутка?

– Противное слово… Индивидуалка. Она и меня хотела вовлечь, причем, так пристала, что… Оказывается, на этом рынке большим спросом пользуются двойняшки. Которые работают в паре. Тьфу! Не хочу больше об этом.

Родион посмотрел на Машу, и вдруг ее лицо поплыло перед его глазами.

– Так вы – двойняшки?! – то ли спросил, то ли воскликнул он.

– А что в этом такого? Ты аж побледнел весь!

Родион молчал. Невозможная мысль стукнулась в его голову, как лодка о сваю, и уплыла прочь, по мутной воде непонимания. Он ведь сам думал о том, что у Маши может быть сестра-близнец, которая зачем-то заняла ее место, он муссировал эту абсурдную мысль, и вот правда: сестра существует.

– Вы с ней сильно похожи?

– Как две капли. В детдоме первое, что я слышала, когда ко мне подходили, было: ты Маша или Даша? А уж потом обращались… Хочешь, покажу?

Ее глаза хитро блеснули. Она порылась в сумочке и достала маленький бумажник. Развернула.

– Я всегда ношу ее с собой. Отец снимал…

При слове «отец» ее губы скривились – еще одна тайна…

– Эта фотка мне особенно дорога. Именно потому, что я не могу с уверенностью сказать, где она, а где я.

– Разве так бывает? – Родион рассматривал снимок, где стояли, обнявшись, две маленьких Маши в одинаковых сиреневых платьицах.

– Бывает. Мне кажется, что фотографию обернули зеркально при печати. Помню, я тогда стояла слева. А теперь я справа. Но иногда меня почему-то берет сомнение, что левая – это я… – Маша вдруг запнулась, ее взгляд потух, лицо застыло, будто невидимый режиссер бытия запланировал в этом месте остановленный кадр.

– Впрочем, однажды между мной и сестрой появилось различие… – Маша замолчала, сощурившись, словно увидела что-то в далеком мареве правого берега.

– Если не хочешь, не вспоминай, – мягко сказал Родион, хотя больше всего на свете ему хотелось, чтобы она вспомнила.

– Нет, почему же? Дарья сделала татуировки. Вот тут, – изогнувшись, Маша провела ребром ладони поперек своей поясницы, как бы показывая длину воображаемой косы.

Краем глаза Родион заметил, как двое мужчин за соседним столиком плотоядно уставились на девушку. Он и сам ощутил внезапный прилив желания от вида ее изогнутой спины.

– Два дракона, как синие стрелы, – закончила она. – С тех пор мы и отличаемся на этот недвусмысленный штрих.

Родион молчал, стараясь не спугнуть внезапную откровенность. Маша погремела льдом в бокале, отхлебнула и спокойным голосом продолжила свой рассказ:

– Она связалась с одним парнем, который и сделал ее, в конечном счете, такой. Помнишь, меня вызывали в милицию?

– Это из-за нее?

– Да. Все мои беды из-за нее. Дело в том, что Дарья находится в розыске.

– Она что-нибудь натворила?

– Нет. Просто пропала. Этого бы никто не заметил: мы жили на той квартире тихо и почти ни с кем в доме не общались… Квартиру нам дали на двоих после детдома, потому что у Дарьи был уважаемый… Это называется «спонсор». Я оттуда сбежала, снимала комнату за городом, работала в театре. Где меня и нашел Раковский. Я не слишком путано рассказываю?

Родион толкнул воздух рукой, дескать: продолжай. Он уже не мог понять, всегда ли у Маши была такая манера: говорить, перескакивая с одного на другое, или это тоже появилось недавно, после поездки в Москву.

– Так вот, однажды в той квартире, где осталась Дарья, прорвало трубу. Соседям пришлось ломать дверь. Выяснилось, что дома никого нет, и давно: цветы в горшках умерли. Соседи вызвали милицию, объявили розыск, и меня вызывали для беседы, уже здесь, в Самаре… Я рассказала в милиции все, что знала о сестре. В-общем, доигралась она со своей жизнью. Наверное, напоролась на маньяка.

– Она могла уехать куда-нибудь, – предположил Родион.

– Могла. Но не уехала, – тихо сказала Маша. – Моя сестра мертва.

Родион с удивлением посмотрел на нее.

– Я это знаю, чувствую. Это трудно объяснить. Между близнецами всегда существует связь. Еще в детдоме, когда мы играли все вместе в саду, я точно знала, в какой стороне играет сестра. Стоило мне оглянуться и я тут же видела ее. И потом, когда мы выросли – тоже. Всегда стоял шум в голове, ровный такой, монотонный, как дождь за окном. И вот недавно он оборвался. Я проснулась в полной тишине. И сразу поняла. Я стала звонить ей, несмотря на то, что мы были в ссоре уже давно. Ни домашний, ни мобильный не отвечали. Это было четырнадцатого февраля. Запомни эту дату. Когда-нибудь выяснится, что Дарья погибла именно в этот день.

– Валентинов день, – проговорил Родион. – Это нетрудно запомнить.

– Несколько недель никто не берет трубку дома, мобильник заблокирован – это же странно, да? А потом приходит повестка из милиции, и все объясняется. Я узнала, что прорвало трубу и прочее… Дарья мертва, уже три месяца, это совершенно точно!

– Ты не любила свою сестру, – сказал Родион.

– Нет, – просто ответила Маша.

* * *

– Хочешь ее увидеть? – произнесла она, как бы в продолжение разговора, когда они покинули кафе.

– Кого – Дарью? – не сразу понял Родион.

Маша рассмеялась, взяла его под локоть:

– Пойдем, тут недалеко.

Они прошли мимо здания гостиницы, обогнули длинную пристройку. Уже стемнело, ярко горели буквы и панели реклам.

– Куда ты меня ведешь? Где здесь может быть Дарья? – глупо спрашивал заинтригованный Родион, пока, наконец, не понял, что хочет сделать его невеста.

С торца пристройки, между парикмахерской и магазинчиком сувениров был вход в компьютерный центр, откуда доносились звуки виртуальных сражений. Маша расплатилась со служащим, и они заняли свободное место у монитора. Она уверенно развернула окно интернета и набрала адрес.

Это был сайт объявлений о знакомствах. Страничка открывается медленно, изображение накатывается, словно печатным валиком… Когда появилось лицо молодой женщины, Родион вздрогнул от неожиданности.

Это была Маша, вернее, он сказал бы, что это Маша, если бы теперь не знал том, что у нее есть сестра. Двадцать пять лет жизни ничуть не развели их образы. Впрочем, понятно: они долго жили в одинаковых условиях детского дома, питались одинаково. Больше всего Родиона поразило, что у Дарьи была точно такая же прическа, вернее – ее отсутствие, просто распущенные, светлые, чуть вьющиеся волосы.

Женщина на всех трех фотографиях полуобнажена, чуть прикрыта полосками кружевного эротического белья с тонкими резинками. На третьей фотографии она сидит спиной, полуобернувшись, и ясно видны ее татуировки: два синих извивающихся дракона, как бы указующие стрелочки…

– Это наша оренбургская квартира на Омской улице, ее кровать, мой ковер, – сказала Маша. – Дарья приглашала профессионального фотографа. Видишь, сколько посещений страницы за сегодняшний день? Три посещения. Какие-то мужчины ходят сюда и смотрят, может быть, пытаются ей звонить.

– Странно. Сколько же эта страница может висеть?

– Не знаю. Может быть, до скончания времен. Или они обновляются раз в год. Теперь я воспринимаю это как надгробье.

Маша щелкнула мышью по кресту и захлопнула страницу. Родион проводил ее домой и поцеловал на прощанье в щеку. По пути ноги сами завернули в переулок, где в неровном сиреневом свете трепетала лестница, ведущая в хорошо знакомый подвальчик.

Рюмка, другая, блюдечко орешков. Громкая музыка, в такт мигает сиреневый свет. Кто-то дергает его за рукав, Родион оборачивается: путана.

– А я тебя здесь уже видела. Хочешь побыть со мной?

Родион сползает со стойки и молча идет к выходу… Нет, спасибо, дорогая путана. Мы как-нибудь сами по себе.

Ночь. Завтра суббота, у него выходной. Он лежит навзничь, глядя, как на чистом холсте потолка волнуются тени занавесок, рисуя пейзажи и жанровые сцены, комната чуть покачивается на знакомых волнах, потому что выпито сегодня немало. И опять, как и неделю назад, в порядке борьбы мотивов, фигурирует злополучная четвертинка, взятая в ночном магазинчике на углу.

Завтра в театре только дневной спектакль, за пультом будет Кривцов – рисовать по его партитуре «Трех толстяков». Маша играет Суок, ее будут носить по сцене, бросать на пол, порой и вправду заменять большой сломанной куклой. Раковский поначалу вообще не хотел выпускать ее, но потом решил, что куклой – можно.

Похожих людей на свете гораздо больше, чем мы думаем. В сущности, есть всего несколько десятков основных типажей, как бы стоящих рядами людей, из-за чьих спин выглядывают другие, идентичные люди. Несколько раз в жизни Родиону приходилось общаться с двойниками, однажды у него даже была девушка, как две капли воды похожая на другую – ту, с которой ничего не вышло в училище. С каким же изумлением он снова встретил ее спустя десять лет, правда, под другим именем, с другим, более изящным телом… Самым удивительным в этой ситуации оказалось то, что вторая была на десять лет моложе первой, и судьба будто предложила ему проиграть еще один дубль.

Занятно, что мы, часто наблюдая чужих двойников, все же почти никогда не встречаем своих собственных. Это можно объяснить тем, что мы галлюцинируем как друг друга, так и свои отражения в зеркале, не желая признать, что на свете есть люди, почти идентичные нам.

Тем не менее, они не могут не существовать, наши скорбные двойники. Родион ясно представлял себе людей с таким же лицом, как и у него: один идет по Нью-Йорку, другой, скажем – по Питеру… Сколько их может быть среди трех миллиардов мужчин планеты? Тысячи? Десятки тысяч?

И он воображает комнату, где за столом сидят человек двадцать Родионов: маленькие и большие, толстые и тонкие, смуглые, розовощекие, бледные, говорящие на разных языках, живущие в разных возрастных категориях… Родионы негры и Родионы китайцы. Родионы чукчи, индейцы. Или это не комната, а площадь, с целой толпой Родионов, они собрались на митинг, у многих в руках плакаты… Или футбольное поле, где проходит матч: Родион стоит на воротах, Родион нападает и защищает, Родион бурлит на трибунах…

Фантазии плавно переходят в сон. Дворцовая площадь в Петербурге, городе, где он провел несколько лет, в художественном училище имени Врубеля. В тот период город сотрясали всяческие митинги и шествия, Родион любил бурлить в толпе. Все почему-то смотрят на Александровскую колонну. Родион понимает, в чем тут дело: на вершине колонны царит статуя Афродиты, перстень с древней свастикой бликует издали, словно в специально подстроенном кинокадре – была такая манера в кино прошлых лет: поймать луч стеклами очков или золотым зубом…

Статуя, скульптура, изваяние. Родион просыпается, шаря руками по одеялу. Статуя стоит у кровати, нет – это всего лишь халат. Где-то далеко капает вода, движется в каменной глубине здания лифт. Нет, это буксир толкает по реке баржу. А кран давно пора починить.

ВСТРЕЧА, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

В субботу Родион спал долго, проснувшись, долго не вставал с постели, глядя, как движется по стене тень от оконного переплета.

В принципе, холостяцкая жизнь не так уж плоха: с этим тягучим утренним блаженством также придется теперь распроститься. Что ж – будет, по крайне мере, о чем жалеть.

Вот, и вправду, о чем жалеть не придется, так это о дальнейших действиях в тот субботний день. Родион нарубил простенький салат, изжарил омлет с ветчиной, все съел, помыл посуду. Наверное, теперь, это будет делать жена. Маша совсем не умела готовить, что понятно при ее образе жизни. Будущий муж подло скрыл от нее тот факт, что сам неплохой повар. Пусть лучше и она научится.

Дальнейшее было еще мрачнее: Родион побросал в стиральную машину одежду, затасканную за неделю. В этом процессе его всегда возмущало, что белые вещи нельзя стирать вместе с черными… Незаметно подошло время обеда, Родион разогрел вчерашний борщ, снова сделал салат, на сей раз – не столь крупно нарезанный и более изысканный, с паприкой и креветками, все съел, помыл посуду. Все-таки – тоска…

Когда дневной спектакль, где Машу таскали и кидали на пол в виде куклы Суок, закончился, он позвонил ей на мобильник. Не ответила. Позвонил Зуеву, выяснилось, что «Толстяки» прошли хорошо, никто не забыл текст, никто не потерял сознание. По расчетам она должна была уже вернуться домой. Телефона в старом доме, где она квартировала, не было. Родион переоделся и вышел, поймал такси и быстро домчался до ее дома. Хозяйка сказала, что Маша не так давно вернулась с работы, но пробыла недолго и снова ушла. Может быть, просто до ближайшего магазина?

Родион стоял посреди старого, заросшего высокой травой двора и раздумывал, в какую сторону пойти. Снова вызвал номер Маши – нет ответа. Вдруг он услышал слабый, хорошо знакомый звук – «Лебединое озеро», увертюра… Он невольно глянул на окошко Машиной комнаты, выходящее в палисадник с цветущими пионами. Это сигналил ее телефон, забытый где-нибудь на столе. Такое могло произойти с кем угодно, только не с Машей: она никогда не расставалась со своим маленьким серебристым аппаратом, выключить могла, но вообще не взять с собой?

Родион вышел на улицу, посмотрел по сторонам, повернул налево и двинулся вдоль трамвайных путей. Миновал несколько кварталов, повернул обратно. И вдруг он увидел ее…

Его невеста шла по тротуару в тридцати шагах впереди – наверное, свернула из переулка, иначе бы он давно заметил ее.

Родион ринулся было к ней, но передумал и пошел на некотором расстоянии, по другой стороне улицы. Проехал трамвай, на несколько секунд скрыл быстро идущую фигуру. Что-то в ней показалось ему странным…

Так они прошли квартал, разделенные пунктиром уличного транспорта, желтое короткое платье то и дело появлялось за стеклами машин…

Мужчины оглядывались на нее, оглядывались и женщины. Родиону льстило, что его девушка такая красивая, но вдруг он понял, что смотрят на нее совсем по другой причине.

Кукла! – мелькнуло у Родиона в голове, – кукла Суок.

Маша двигалась, как автомат, мерно размахивая руками – неужто еще не вышла из роли по системе Станиславского?

И куда она, собственно, идет? Родион думал, что нагонит Машу и объявится, когда она свернет на свою улицу, но Маша пролетела поворот, пересекла Некрасова и невозмутимо двинулась дальше.

Желтое, как цыпленок, платье… Почему он раньше не видел его на ней? Вдруг она нарядилась, чтобы встретиться с кем-то другим, вдруг у нее свидание?

Родион в который раз испытал приступ ревности. Вся эта целомудренная идея с самого начала была ложной: просто у нее есть другой, и они оба смеются над ним. Вот откуда взялась ее скрытность! А мобильник она оставила дома, чтобы он не докучал ей.

Родион чувствовал себя идиотом и подлецом: получается, что он следит на улице за своей любимой девушкой, подозревая ее в измене. Он ускорил шаги, намереваясь тотчас нагнать Машу, но в этот момент она вдруг обернулась, будто почувствовав затылком его взгляд, но не остановилась, а, кажется, даже ускорила шаги.

Как она могла не заметить его, идущего так близко? Может быть, у нее просто плохое зрение, и она никогда ему об этом не говорила? Родион вспомнил, как она щурилась, глядя вдаль, за Волгу…

Внезапно Маша свернула, на повороте блеснул ее глаз. Она определенно посмотрела на него, перед тем, как скрыться за обрезом стены. Родион быстро дошел до угла, но не увидел Маши там, где ожидал. Улица здесь шла под наклоном, спускаясь к реке, тротуары обращались в лестницы. Он перевел взгляд вглубь и увидел Машу гораздо дальше, чем она должна была быть. Она бежала!

Родион бросился за ней. Теперь было ясно, что она просто убегает от него. Еще раз оглянувшись, Маша свернула направо, в переулок. Но ведь там же тупик, и она не могла об этом не знать: они так много гуляли по старому городу!

Родион побежал быстрее, нырнул под арку и там, у стены увидел ее, стоящую спиной к дровяному штабелю, беспокойно озирающуюся, растерянную…

Родион подошел к ней вплотную. Оба часто дышали, глаза Маши беспокойно вращались. Родион попытался обнять ее за плечи, но Маша скинула его руки и закричала высоким, не своим голосом:

– Кто ты такой и чего тебе от меня нужно?

* * *

Главное, не терять спокойствия, – решил Родион. – Если с ней опять происходит этот странный приступ, будет благоразумнее включиться в игру.

– Меня зовут Родион Силков, – ровным голосом сказал он. – Я работаю осветителем в театре имени Всеволода Раковского.

Маша посмотрела на него, недоуменно моргая.

– Ну и что? Зачем ты мне это говоришь? Я не знакомлюсь на улице.

Она оглянулась по сторонам и добавила:

– В странных каких-то дворах… Но если уж ты встретился мне тут… – она запнулась. – Тогда скажи, куда я попала. Я, типа, заблудилась.

– Там улица Льва Толстого, – махнул рукой Родион. – Вниз по улице – набережная, река.

– Что-то я не помню в городе таких мест.

Они вышли из тупика на лестницу тротуара, девушка с любопытством оглядывала окрестности. Родион лихорадочно соображал. Еще вчера он мог бы решить, что Маша его просто дурачит – это вполне было в ее стиле. Провал на вечернем спектакле он до настоящего момента объяснял обыкновенным обмороком – тяжело переносит месячные или что-то еще. Предыдущие странности тоже, хоть и с натяжкой, можно было бы отнести к чрезмерной рассеянности. Теперь ему стало совершенно ясно, что Маша больна. Она действительно не узнавала его: увидев, что незнакомый мужчина преследует ее, она ускорила шаги, пытаясь оторваться, потом – побежала… Правда, во все это верилось с трудом.

– Я провожу тебя, хотя бы до остановки трамвая. Доберешься до памятника Чапаеву, а там уж сориентируешься.

Такую реплику вполне мог произнести и тот Родион, который раскусил, что его разыгрывают, тем более, что он ввернул намек на обычное место их встреч… Все-таки, версия, что она просто его дурачит, еще теплилась в его голове, хотя он и знал: тут определенно что-то другое… В любом случае, надо поддержать разговор.

– Ну, нормально! – воскликнула Маша. – С чего это ты взял, что я знаю, как мне добраться домой от памятника Чапаеву? Не знаю я никакого памятника Чапаеву.

– Каждый в Самаре его знает.

– Ну и что? Меня не колышет, что там знают в Самаре.

Родион решил зайти с другого конца. Если в голове у Маши творится безумие, и она не узнает знакомых улиц, не помнит, что работает в театре, то хоть имя-то свое она должна помнить!

– Я, между прочим, представился, – сказал Родион нарочито обиженным тоном. – Я Родион. А тебя как зовут?

Маша смерила его презрительным взглядом.

– По барабану. Впрочем, если так уж хочешь знать… Меня зовут… Короче, это не имеет значения.

Еще одно: Машина речь. Она никогда не употребляла жаргонных словечек, а сегодня говорила, как девчонка по вызову… Дикая мысль пришла Родиону в голову. Он сказал, пристально глядя на девушку, чтобы уловить ее реакцию:

– Давай я буду называть тебя Дарьей?

– Что такое? Почему Дарьей?

– Если ты не хочешь говорить свое имя, то я могу предложить любое, какое мне нравится.

– Вот еще! Никакая я не Дарья, я…

Маша вдруг остановилась, покачнулась, оперлась о ствол дерева. В ее глазах блеснул настоящий ужас.

– Я… Я не знаю, как меня зовут! – наконец, воскликнула она, чуть не плача.

* * *

Они поднялись на квартал, Родион довел девушку до арки, под которой открывался ее двор.

– Почему мы остановились?

Родион помолчал. Ни малейшей реакции.

– Какое сегодня число? – вдруг спросила она.

– Двадцатое. Свадьба уже через месяц.

– Чья свадьба?

– Моя и… Еще одной девушки.

– Ясно, что не юноши… Это что – липа? – Маша потрогала ствол старого дерева. – Липа уже цветет… А двадцатое – чего?

– Двадцатое мая.

Родион вспомнил анекдот про алкоголика: Месяц, месяц какой?

Маша, загнула палец, другой, шевеля губами.

– Я думала, что липа цветет в июне. Но все равно, даже май – это слишком круто. И здания какие-то странные. Слушай, а какой это город?

– Самара. В Самаре липа цветет в мае. Где-нибудь севернее, конечно, в июне.

Маша помолчала.

– Ты не гонишь? Это не Москва?

– Увы.

Уже ближе. Маша помнит Москву. В Москве с нею что-то сделали, теперь это совершенно ясно. Может быть, какой-то эксперимент? Но разве похоже на работу спецслужбы – заманить девушку в Москву под видом конкурса красоты?

– В голове шумит, – сказала она, пальцами коснувшись висков.

Родион вздрогнул: это был точно Машин жест. Перед ним именно Маша, и никакая другая. Недавняя мысль, что на улице Самары как-то оказалась пропавшая Дарья, точная копия своей сестры, была полностью абсурдной. Маша сказала, заглянув ему в глаза:

– Ты ведь меня не бросишь? Я никого не знаю в этой Самаре!

– Для начала, давай где-нибудь поедим. Ты есть-то хочешь? – Родион изобразил, как хлебают ложкой.

– Не знаю, – Маша задумалась, вслушиваясь в себя. – Наверное, хочу.

– Пойдем ко мне. Я хорошо готовлю.

Маша усмехнулась, в ее лице появилось циничное, неприятное выражение.

– Вот так, сразу? – хохотнула она. – Девушку надо сначала мороженым угостить, на трамвае покатать.

Родиону почувствовал короткий укол ревности и тоски. Ему не хотелось видеть у своей невесты такое лицо, особенно, когда перед ней был, как ей казалось, незнакомец.

– Вот тебе трамвай, – сказал он, и чувствительно подтолкнул Машу вперед, в направлении трамвайного круга, где разворачивался, искря штангой, красный вагон.

Свободных мест в субботний вечер было много: самарцы, в основном, отдыхали дома. Они сели рядышком, Родион наблюдал за Машей: ведь у нее был проездной на городской транспорт… Кстати, где ее сумочка – маленькая, кожаная, коричневая – с которой она не расставалась?

Подошла кондукторша, Маша и не думала предъявить проездной. Родион заплатил.

– Вот видишь, я тебя на трамвае катаю, довольна?

– А мороженое?

– Будет.

«Пятерка» довезла их до улицы Осипенко, Родион действительно купил в киоске два ленинградских эскимо, тот самый сорт, который любила Маша.

Нет, эта Маша не любила ленинградское! Она с неудовольствием развернула «золотце».

– Надо типа спрашивать, что брать, – проворчала она.

Детали. Все они, казалось, принадлежали совершенно разным женщинам. Вдруг Родион вспомнил: татуировка! Маша вчера говорила про какую-то татуировку у Дарьи. Может быть такое, что близняшки наследуют одни и те же жесты? Но для того, чтобы добраться до татуировки, надо снять с нее платье.

– А ты не хочешь искупаться в Волге? Это тебе не Москва-река…

Девушка провела себя ладонью по бедру, потом ответила:

– Нет.

Дело было гораздо серьезнее, если она даже не знала, что не на ней надето…

Ситуацию разрешил ливень, как будто сами небесные боги вмешались в дела людей. Сначала несколько капель коснулись плеча, словно кто-то побарабанил по плечу пальцами, вдруг улица осветилась короткой вспышкой, через какие-то секунды грянул гром, и рухнула на город сплошная стена воды. Все удирали, прикрываясь пакетами, мгновенно почерневший асфальт изошел крупными пузырями…

До ближайшего кафе они, конечно, добежали, но вполне успели вымокнуть. Маша замерзла так, что стучала зубами.

– Может, все-таки, съешь чего-нибудь? – предложил Родион.

Маша покачала головой, сложив губы пирожком: и это тоже была ее личная привычка. Нет никаких сомнений, что перед ним его невеста, но от этого ничуть не легче.

– После мороженого и вправду не хочется.

Сидеть и греться просто так, словно школьники, было бы глупо. Глядя на уверенно идущую в их сторону официантку, Родион почувствовал знакомое волнение. Действительно, дождь и холод – хорошие причины для немедленной выпивки. Он заказал две рюмки водки. Маша не возражала.

– За знакомство! – приподнял Родион свою рюмку.

Дождь не переставал, на улице откуда-то все еще брались бегущие люди, наверное, устали ждать в подворотнях…

– Теперь у нас один путь, – заявил Родион.

Уточнил:

– Отсюда видно. Следующий дом, вон тот серый – мой.

Насквозь мокрая девушка уже забыла о церемониях. Они поднялись на восьмой этаж, в лифте Родион раздумывал: не поцеловать ли ее сейчас? Будто это и впрямь некая девушка, с которой он едва познакомился и которую ведет к себе домой…

– Дай мне какой-нибудь халат! – потребовала Маша, как только они вошли в квартиру.

Родион сорвал с вешалки и протянул ей свой синий, который порой, с глубокого похмелья, притворялся античной статуей.

– Сейчас же отвернись!

Родион подчинился, услышал скрип мокрого платья, услышал, как платье шлепнулось на пол. Он медленно повернул голову и увидел гладкую смуглую спину девушки, изящный ряд позвонков и там, где кончалась талия, справа и слева – двух синих, размером с ладошку ребенка, причудливых драконов.

* * *

Итак, это была Дарья. Немыслимо! Дарья, которую сестра считала мертвой. Но, если разобраться, мертвой – на основании чего? Из-за того, что та вышла из оренбургской квартиры и не вернулась? Из-за того, что перестала отвечать на звонки?

Но, при ее образе жизни, она вполне могла просто переехать в другой город, в ту же Москву, а мобильный номер сменить, чтобы избавиться от старых клиентов, а заодно – и от внимания сестры.

Другие вопросы: как Дарья попала в Самару? Почему она не помнит себя?

Родион лежал на кухне, на своем старом туристическом матрасе, матрас спускал, он слышал его мерное сопенье… Дарье было некуда пойти, она приняла душ, чтобы согреться, но вышла из ванны совершенно сонная, выразила вялое желание ехать на вокзал, но вскоре свернулась на его кровати и уснула. Родион укрыл ее легким шерстяным одеялом, постелил себе на кухне и теперь лежал, мучительно пытаясь свести воедино все эти странные факты.

Допустим, Дарья приехала в Самару: ей надо было увидеть сестру. Что-то с ней произошло, отчего она потеряла память. Пусть это случилось не сразу, и Дарья стремилась, пока еще помнила, к Маше… Вот почему она и оказалась в районе Машиного дома.

Одна в этой версии была неувязка: с самого начала всякие странности происходили не с Дарьей, а с Машей, и трудно было представить, что сразу обе сестры были подвергнуты какому-то неизвестному воздействию…

Вдруг ему явилась простая мысль: Маша всегда была Дарьей, и никакой Маши не было. С чего он взял, что перед ним Дарья, потерявшая память, а не Маша, потерявшая память? Только по одному признаку – татуировки. Но откуда он узнал об этих татуировках? От самой девушки. Именно она вчера и сказала ему об этом.

Около часа ночи Родион в последний раз вызвал мобильный номер Маши. Нет ответа: он хорошо представил себе, как в ее комнате, на маленьком антикварном столе лежит раскрытая кожаная сумочка и в ней, в темноте, светится Машин серебристый телефончик, бросая блики на ореховую полировку. А вот сама Маша, вернее, женщина, которую он так называл, беспокойно спит в его кровати за стеной, скрывая где-то глубоко внутри тайну, сути которой, может быть, не ведала даже она сама…

Он уже был в пространстве между явью и сном, когда услышал шорох, скрип старых паркетин. Родион поднял голову и вздрогнул от неожиданности. В дверях стояла статуя. Белая, гладкая обнаженная фигура вытягивала шею, всматриваясь в темноту.

Кажется, только сейчас он нашел объяснение своим ночным кошмарам. Их природой была физическая неудовлетворенность, искусственный предел, который они с невестой поставили друг другу. Образ обнаженной статуи возник из-за недоступности реального тела, всегда скрываемого одеждой.

Что это – продолжение сна? Женская фигура отделилась от дверного косяка и двинулась к нему, выставив вперед руки. Похоже, она не смотрела вниз, руководствуясь только бледным уличным светом из окна… Вдруг она споткнулась о надувной матрас, вскрикнула, упала вперед. Родион едва успел подхватить ее, и они вдруг оказались переплетенными… И не было больше сил бороться собой.

* * *

Родион проснулся на сдувшемся матрасе. В кухне сумеречно: снова идет дождь, подоконник равномерно гремит. Родион никогда не видел свою кухню снизу, с точки зрения пола, и несколько секунд просто разглядывал эту картину, наслаждаясь неожиданным зрелищем и не думая ни о чем. Он не сразу вспомнил, что было с ним ночью, а как вспомнил, то испытал жгучий стыд, будто кто-то подглядывал за его сознанием.

Шум падающей воды за окном смешивался с другим равномерным водопадом, в ванной. Теперь она, значит, преспокойно моется. Как после этого вести себя с нею – продолжать игру, притворяться, что он на самом деле некий незнакомец, догнавший ее на улице? Или рассказать ей все, добиться, наконец, правды? Может быть, она вспомнит, и вместе они смогут понять – что с ними произошло?

Женщина, которая пришла к нему этой ночью, была именно той, которую он знал уже несколько месяцев. Здесь, в темноте, он называл ее Машенькой, а она его – Родей. Как могла Дарья или какая-нибудь другая угадать это уменьшительное имя?

Зазвонил мобильный, Родион без интереса нащупал аппарат, валявшийся на полу. Кто мог звонить в такую рань?

Глянув на экранчик, Родион обомлел. Это была Маша! Откуда она звонит – из ванной? Но ведь аппарата у нее с собой не было…

Ее голос был какой-то неестественный, будто она собиралась солгать.

– Как ты? – произнесла она свой обычный телефонный зачин.

Родион покосился в сторону двери: вдруг сейчас появится та, которая в ванной? Туча мыслей взвилась в его голове, будто бы на него напала стая птиц.

– В порядке, – сказал Родион. – А где ты была ночью? Я тебе звонил…

Короткое молчание. Итак, сейчас, у него дома Дарья, именно с ней он провел эту удивительную ночь. И теперь ему звонит Маша, и он должен объясниться с ней… Оправдаться…

– Я была… Это неважно, – голос Маши вдруг похолодел.

– Как этоне важно? – Родион вдруг понял, что ему вовсе не надо оправдываться, а стоит даже наоборот: нападать. – Согласись, я имею право знать, куда пропала моя невеста!

– Это что – допрос? Я все-таки невеста, а не жена.

Родион смягчился.

– Не очень-то приятно знать, что у тебя есть какие-то тайны от меня.

– Да нет никаких тайн, боже! Просто…

Родион вслушался в шум воды, и он показался ему подозрительным.

– Со мной, кажется, опять случился этот приступ. Ты приедешь сейчас?

– Конечно. Только… – Родион опять прислушался: да, очень странный шум.

– Ты что же, не можешь сейчас? Скажи, когда.

– Я позвоню, как выйду. Жди, никуда не уходи.

Разорвав разговор, он кинулся в ванную. Дверь не была заперта изнутри, и он распахнул ее. Как он и понял по монотонному шуму воды, ванная была пуста. Девушка, которая провела с ним ночь, похоже, и вправду собиралась в душ, но, уже открыв кран, передумала, приняла внезапное решение и убежала из дома вообще. Об этом говорил и общий беспорядок в ванной: мочалка и раскрытая мыльница на полу. Похоже, девушка не отдавала себе отчета в том, что делала, иначе бы она все-таки завернула кран. Или она сделала это специально, чтобы создать эффект присутствия?

* * *

Маша ждала его в своей комнате, она почему-то не вышла его встречать. Хозяйка, открывшая дверь, посмотрела на Родиона внимательно и вдруг опустила глаза. Этой-то что известно?

Родион вдруг сообразил: Маша не ночевала дома, а он сам приходил вчера вечером, но не застал ее. Теперь пожилая женщина думает, что Родион – обманутый любовник.

– Маша была сегодня у меня, не волнуйтесь, – сказал он.

Хозяйка не смогла скрыть своего удивления. Почему? Что здесь опять не так?

– Мне, в принципе, совершенно все равно, – холодно ответила она.

Может быть, она просто-напросто знает, где была Маша, и видела с ней какого-то человека?

– Что вы от меня скрываете, любезнейшая? – с вызовом спросил он.

– Да ничего, – смутилась хозяйка. – Просто странные вы люди. Девушку провожать надо, тем более – среди ночи. Под дождем…

С этими словами она распахнула дверь ванной и кивнула в сумеречный проем. Там, на веревке у газовой колонки, висело и сохло после стирки – то самое канареечное платье.

Родион вошел в комнату Маши в состоянии какой-то эйфории. Теперь он знал наверняка, что женщина, сидящая в кресле у окна, была с ним сегодня ночью. Возможно, она ничего не помнит, и тогда возникает вопрос: стоит ли ей рассказывать все до конца? Может выйти так, что их договор целомудрия нарушен в одностороннем порядке, и теперь остается в силе только для нее…

Родион подошел, нагнулся и коротко поцеловал Машу в щеку. Это был обыкновенный, дружеский поцелуй, девушка не среагировала, не притянула его к себе, как можно было ожидать. Значит, все-таки, не помнила.

– Так где же ты была сегодня ночью? – бодрым голосом спросил Родион, не боясь, что его сочтут занудой.

– Шаталась по улицам, – ответила Маша. – Промокла вся.

– Одна?

– Не уверена… – Маша вдруг рассмеялась, но смех ее был неестественным, фальшивым.

– Ты что – напилась? – Родион повел разговор так, как, наверное, и должен был несведущий человек.

– Да, я напилась! – с неожиданной радостью ответила Маша. – В каком-то кафе. За окном шел дождь. Я выпила рюмку водки, потом… Наверное, выпила еще…

Лицо ее стало напряженным, будто она вспоминает что-то… Вдруг ее щеки залил румянец… И тут Родион понял: Маша что-то помнит, смутно помнит, что была сегодня с мужчиной и думает, что изменила ему. И от этого она страдает. Бедная!

Еще недавно он сам страдал от чувства вины, считая, что изменил Маше с ее сестрой, а теперь то же самое происходит с нею. Интересно, расскажет ли она ему? И как расскажет?

О том, что выпила в кафе, что у нее отшибло память… Что ее догнал на улице незнакомый мужчина, затем пошел дождь, и под внезапным небесным предлогом этот ублюдок затащил ее к себе домой и… Вот об этом она должна ему рассказать?

Получается, что нет никакого значения, кем был этот прохожий, и то, что им был именно Родион, вышло совершенно случайно.

Это сколько же надо выпить? Возможно, она и вправду зашла в кафе по пути из театра, выпила рюмку, и тут с ней случилось это, непонятно что. Потом она выпила еще, вместе с ним. И теперь думает, что все это следствие алкоголя… А он стоит перед ней, молчит и ревнует к самому себе.

Родион захотел рассказать ей все немедленно, но какая-то мысль удерживала его.

Платье… В ванной висело то же самое платье, и уже нет никакого сомнения, что с ним была Маша, но… Что-то было все-таки не так. И вдруг он понял – голос.

Ну, конечно же! У той женщины был немного другой голос. Но та женщина была Машей, и это значило, что Маша специально подделывала не только стиль разговора, но и голос. Получается, что она с какой-то целью действительно вводила его в заблуждение…

– Маша, – осторожно начал Родион, подыскивая слова. – Ты говорила про татуировки у твоей сестры…

– Да? – Маша вдруг напряглась, напоминание о сестре могло быть ей просто неприятно, а, может быть, дело было и в чем-то другом…

– Татуировки на спине? – спросил Родион.

– На талии. А что это тебя так интересует?

– Ну, покажи, где? Я никогда не видел таких татуировок.

– И не увидишь, потому что сестры больше нет. Эти татуировки сейчас где-нибудь глубоко в земле. Или неглубоко.

Ее лицо содрогнулось. Родион положил ей руку на талию.

– Здесь?

Маша усмехнулась.

– Чуть ниже.

Родион, как бы играючи, приподнял ее кофточку и посмотрел. То, что он увидел, повергло его в смятение. Вернее, то, чего он не увидел…

* * *

Это уже совершеннейший бред! Значит, с ним вчера все-таки была Дарья. Хорошо, что он не рассказал Маше, как только что собирался… Но это трудно представить: почему на Дарье вчера было точно такое же платье?

Родион впервые почувствовал страх. Вот они здесь сидят, оба такие маленькие, а вокруг их, с их участием происходит какая-то странная игра, в которой задействована Дарья, как бы исчезнувшая, умершая, и кто-то еще, неведомый и властный. И какая роль отведена Маше, и какая – ему самому? И насколько Маша в это посвящена?

Надо бы просто поговорить, все друг другу сказать, но почему-то язык не поворачивается. Ведь если сейчас завести разговор об этом, то придется объясниться и о сегодняшней ночи.

– Знаешь, – вдруг сказал Родион, – Я не смогу сегодня никуда пойти.

– Что так?

– Есть у меня неотложные дела.

– Не скажешь, какие?

– Нет. Пусть и у меня будут от тебя тайны.

Он пошел домой пешком, улица, вся в солнечном свете, казалась ему нереальной, нарисованной. Вот именно здесь он вчера увидел ту, другую…

Все это какое-то наваждение. Раньше Родион был уверен, что такое бывает только в кино: видеть человека, с которым ты близко знаком, и не узнать, сомневаться – она ли это или ее двойник? Принц и нищий: мальчика не узнал даже его родной отец. Что там еще? Королевство кривых зеркал: Оля и Яло, пионерка и ее отражение, актрисы-близняшки, попросту Таня и Оля Юкины, фильм Александра Роу, 1963-й год… Анидаг – гадина. Ягупоп – попугай. Клянусь красотой своего отражения! Посмотри на себя со стороны! Чтобы стать королевой, ваша прабабка казнила свою сестру!

Может быть, все дело в том, что мы невнимательно смотрим друг на друга… Получается, что мы не видим друг друга в реальности, а действительно как-то галлюцинируем, и наше зрение, отрицая явные отличия, старается сгладить их, создавая привычный образ?

Его мысли прервал звонок Зуева:

– Я на втором маршруте, угол Садовой и Венцека, придешь?

– Уже иду! – ноги Родиона сами собой завернули направо, подтягивая за собой туловище, которое все еще стремилось в сторону дома, держа телефонную трубку около уха.

Второй маршрут как раз и начинался в той пивной на углу. Вернее, последние годы там было кафе с официантами, но это не важно.

Друзья встретились, разговор увел Родиона от насущных мыслей на несколько часов. Пивной маршрут не был пройден до конца, и поздно вечером Родион обнаружил себя дома. Он лежал на свой кровати, раскачиваясь вместе со всем домом, то погружаясь в сон, то пробуждаясь с огнем в груди.

Где-то около трех, зайдя на кухню попить, он заметил неубранный надувной матрас и свернул его. Запах женщины… Запах всего, что происходило здесь вчера.

Он лег навзничь на кровать и уставился в потолок. Кого он любит – Машу или ту, которая была здесь ночью?

Петров женат был на ее сестре, но он любил свояченицу…

Пока и неженат. Неужели вчера и правда была Дарья? Если да, то Маша рано или поздно узнает об этом.

Родион представил себе свадьбу. Внезапно заявляется Дарья. Сестры мирятся, обнимаются, Дарья бросает короткий взгляд в его сторону.

– Знакомьтесь! Вот мой жених, вот моя сестра.

– А мы, типа того: уже знакомы…

Незаметно подкрадывалось утро, выбеливая дверь, а Родион все думал о событиях последних дней, и ему казалось, что он знает к ним какой-то ключ, который все ускользает из его пальцев, словно во сне…

Татуировки – вот что было ключом. Но ведь они могли быть наклеенными! А это еще зачем? Может быть, Маша – просто сумасшедшая? А нужна ли ему сумасшедшая жена? Может быть, тогда, лучше – Дарья? Где ее теперь искать? Стоп. Если Маша сумасшедшая, и она наклеила татуировки, то это значит, что никакой Дарьи вообще не было и нет. Ты засыпаешь…

* * *

Звонок в дверь. Кого это могло принести в такую рань? Разносчик гнилой картошки?

Родион встает, накидывает халат-привидение, сам порхает призраком по темному коридору, отражаясь в старинном бабушкином зеркале с замутненной амальгамой… Смотрит в глазок: не может быть! Распахивает дверь, с лестничной клетки врывается холодный воздух, раскачивает полы халата. На пороге стоит Маша.

Она непричесанна, кое-как одета, под глазами бессонные круги. Она буквально падает ему на грудь, он подхватывает ее.

– Что случилось – эксперимент закончен? – говорит Родион, обнимая ее за талию и вспоминая, что в этом самом месте у той, другой – два стреловидных дракона…

Нет, сейчас не уместен этот легкий цинизм.

– Родя, – говорит она, – Родя! Я хочу рассказать тебе все.

Холодно. Вот, сейчас она скажет. Что в Москве у нее был другой. И он, ее жених, ее немедленно простит. Родион заранее знал, что простит, и никогда не попрекнет. Ни одной женщине он бы не простил измену. Это может значить только одно: никого из них он не любил. Верных и неверных, честных и лживых – никого. И только ее он на самом деле любит, и произошло с ним такое впервые в жизни.

– Это не то, что ты думаешь, – вяло пошутила Маша, вбрасывая в разговор одну из расхожих фраз, над которыми они оба дружно смеялись.

– Я слушаю, милая.

Маша всхлипнула.

– Я дура, скрытная, замкнутая дура. Я всегда была как будто половинкой человека, частью своей сестры. А теперь сестры нет. И мне вдвойне паршиво. Я путано говорю, да?

– Говори! – Родион вдруг понял, что сам сейчас расплачется, и это могли быть слезы умиления: так он в эту минуту гордился собой – за полное открытие любви, за готовность прощать…

– Говори, что хочешь. Только не молчи больше.

– Мне надо очень многое тебе рассказать. Я должна была сразу придти к тебе, как только со мной начало происходить это. Ведь, кроме тебя, у меня никого нет на свете.

Это – другое. Нет никакого мужчины. И прощать теперь вовсе не надо – достаточно было одной готовности простить.

Он взял Машу за руку, провел на кухню, мягко усадил в кресло, погремел спичками, зажигая газ. Стукнул чайником о плиту.

– Я не знаю, что со мной произошло в Москве, – тихо сказала Маша, – но это не было конкурсом красоты.

Родион с удивлением посмотрел на нее.

– Лунный дождь… – медленно проговорила она, помолчала и повторила:

– Лунный дождь.

Маша говорила долго, Родион не перебивал ее.

ЛУННЫЙ ДОЖДЬ

Она видела его один раз в жизни, много лет назад, и, хотя та ночь была связана с ужасом и болью, Маша вспоминала ее с тайным восторгом, потому что именно тогда в ее душу вошел и навсегда в ней остался – лунный дождь.

В одном тайном месте, за линией серых сараев была выломана штакетина в заборе, и они с сестрой вылезали через эту дыру на свободу, шли по неширокой балке, где на дне искрился ручей, распухавший в дождливые дни, и он, словно серебристая путеводная нить, выводил их прямо на Урал, на обрыв. Там, где балка срывалась в голубую бездну, и ручей разваливался на десяток звонких водопадов, они построили шалаш – из дубовых и сосновых ветвей, пахнущих баней и белыми грибами.

Они сушили сухари и прятали конфеты, и однажды, когда показалось, что запасов достаточно, убежали из детского дома навсегда – дождались, когда все в палате уснут, тихонько положили вместо себя куклы свернутой одежды и вылезли из жилого корпуса через окно девчоночьего туалета.

В ту ночь шел сильный дождь, и они сидели в шалаше, мокрые и как никогда счастливые. Сначала это был самый обыкновенный дождь, невидимо шелестевший в листве, тонкими струйками проникавший сквозь кровлю, построенную их неумелыми руками, непременно прямо за шиворот: вздрогнуть, сведя лопатки, когда холодная капля скользнет по ложбинке спины…

Никогда в жизни, ни раньше, ни позже, не были они так близки с сестрой. Они громко, возбуждено говорили, часто хватая друг друга за руки, за плечи, и будущее казалось им бесспорно счастливым и ослепительно прекрасным.

И вдруг яркий янтарный свет разорвал кромешную ночь. Они испугались, что прямо на их шалаш несется машина с горящими фарами, и выскочили наружу. То, что они увидели, повергло их в ужас. Большой оранжевый шар повис меж стволами, казалось, он существует где-то совсем рядом, в этом пространстве, которое еще минуту назад было таким уютным, таким безусловно своим.

Больше всего это походило на луну, взошедшую над рекой, но глаза отказывались верить такой странной луне: ведь ливень не прекращался, значит, небо было обложено тучами, и они не могли видеть никакой луны.

Они побежали, царапая голые ноги о кусты, но это светящееся, странное, побежало за ними, мелькая меж стволами. Наконец, их вынесло на обрыв. Это и вправду была луна: далеко над рекой, над самым горизонтом открылся просвет, и огромное оранжевое светило поднялось над дальними сизыми холмами.

Это был слепой дождь, только не солнечный, а лунный, и каждая его капля сверкала, будто бы сама луна разбрызгивала частицы своей янтарной пыльцы. Все вокруг было переполнено ясным пронизывающим светом, деревья сверкали, словно новогодние елки, трава и листья дрожали от падающих капель, и даже сам воздух был пронизан стеклистым светом, будто бы они стояли внутри огромной подзорной трубы.

Вдруг Дарья протянула руки и двинулась навстречу луне. С мокрыми волосами, облепившими лицо, с широко раскрытыми блестящими глазами… Маша не успела опомниться, остановить сестру. Шагая, будто по самому лунному лучу, Дарья подошла к краю обрыва и сорвалась вниз.

Она кричала, зацепившись за торчащие из обрыва корни, порвала одежду, порвала вену на бедре: когда Маше удалось вытянуть ее за руки, обе девочки были перепачканы грязью и кровью. Дарью едва удалось спасти, она потеряла много крови, долго лежала в больнице, Машу приводила к ней воспитательница, с Маши теперь ни на минуту не спускали глаз…

С тех пор внутри нее поселился – временами стихая надолго, на целые недели и даже месяцы, но рано или поздно возвращаясь, взрываясь громким шорохом и звоном – лунный дождь.

Что-то проросло у нее внутри, в те минуты, когда она, лежа на животе и соскальзывая по глине в обрыв, пыталась поймать руку сестры, белую в свете луны, мокрую, судорожную… Мысль, внезапно овладевшая ею, была чудовищной в своей простоте и ясности, и ей тогда показалось, что эта мысль уже давно живет внутри нее. Надо просто отдернуть руку. Отползти по глине от обрыва прочь. Ничего не делать, только ждать…

И тогда на свете больше не будет другой, такой же, как она. И никто не будет спрашивать ее, Даша она или Маша. И главное, сестра будет наказана за то, что сделала, ввергнув их обеих в нищету и позор.

Маша схватила руку, затем – другую, под ногу попался какой-то корень, острая боль вывернула сустав, Маша вскрикнула, но не отпустила рук. Через минуту сестра сидела радом с ней на обрыве, часто и хрипло дыша, живая, истекающая кровью, но живая. И полное круглое лицо, широко улыбаясь, смотрело на них из-за пелены дождя.

* * *

Дарья считала, что на ее долю выпало гораздо больше испытаний, хотя, еще не известно, что может быть страшнее – быть виновной в смерти родителей или своими глазами увидеть эту смерть? Да, Дарья была виновна, но в тот день ее не было дома, она ночевала у бабушки и вернулась, когда следы крови были тщательно вытерты.

Так или иначе, ужас, который произошел в их жизнях, они разделили на двоих, поровну. Тогда им только что исполнилось по двенадцать лет. Отпраздновали общий день рождения, затем, по традиции, собирались поехать к бабушке в Пугачи, дальний район города, куда они обычно отправлялись с ночевкой. Но Маша простудилась, и ее оставили с отцом. Дарья же поехала к бабушке вдвоем с матерью.

Отец уложил Машу спать, ей было непривычно и страшно в комнате одной, отец долго сидел на краю постели, держа ее за руку, она задремала и проснулась, в ужасе, что он уже ушел, но он все еще сидел, нежно держа ее за руку. Будто чувствовал, что они расстаются навсегда…

Ночью Машу мучил кошмар, он был громкий, звуковой, как оказалось, она просто слышала сквозь сон настоящие крики. Она проснулась под утро, будто кто-то толкнул ее в плечо. Маша не сразу вспомнила, почему кровать сестры пуста. Ей захотелось в уборную, она прошлепала босыми ногами по комнате, в коридоре испугалась своего отражения в длинной ночной рубашке, даже вскрикнула от испуга.

Потом ей захотелось посмотреть, как спит отец. Дверь родительской спальни была почему-то открыта настежь, в спальне горел свет. Еще Маша почуяла какой-то странный запах, такой же, какой был летом в сарае у бабушки, где зарезали кролика…

Отец лежал у двери, прижавшись щекой к дощечкам паркета, в огромной черной луже, а мать стояла посреди комнаты на цыпочках, Маша бросилась к ней, но поскользнулась, упала, обеими ладонями заскользила по кровавому пятну. Дальнейшее она помнила смутно, весь этот ужас просто вымело из ее памяти: как она сидела в шкафу, через щелочку присматриваясь к матери, которая неподвижно стояла на цыпочках под люстрой, на самых кончиках пальцев, будто балерина…

Оказалось, что отец давно жил с Дарьей как с женщиной, мать подозревала это, но только сейчас, оставшись у бабушки вдвоем с матерью, Дарья во всем призналась… Мать приехала на последней электричке, они ругались, мать схватила нож и перерезала отцу горло, он едва смог доползти до двери. После она накинула веревку на крючок от люстры и…

Никто не взял их к себе жить, даже бабушка, мать их матери. Впрочем, ее можно понять. Близняшек определили в детский дом имени Куйбышева, потом перевели в другой – в «Солнышко», потом – в третий… И всюду за ними ползло, укореняясь на новом месте, разрастаясь, словно опухоль – их прошлое.

Иногда Маша ненавидела ее и желала ее смерти. Дарья родилась на несколько минут раньше, и она всегда вела себя как старшая сестра. Дарья первой стала встречаться с парнями. Откуда-то у нее завелись деньги, вскоре все объяснилось самым банальным образом…

Так прошло пять лет. Вскоре у Дарьи появился тот, кого в старину называли «покровитель». Он-то и выхлопотал сестрам квартиру в городе, в новом районе, на Омской улице…

Оренбург – небольшой город, не Самара, третья столица России: здесь все друг у друга на виду. Но уехать они не могли. Дарья была со всех сторон повязана своим бизнесом, а Машу, тот же Дарьин высокопоставленный «покровитель» устроил в театральное училище, куда детдомовская девчонка, даже при самом высоком таланте, сама поступить никогда бы не смогла.

«Покровитель» погиб, его застрелили при очередном переделе власти, Маша давно уже окончила училище и работала в театре, снимала комнату на Чапаевке, сестру не видела уже больше года: однажды, в глухую осеннюю ночь убежала из дома, когда их случайно перепутал Дарьин клиент.

Обо всем этом ей хотелось забыть – сестра выставила ей счет: дескать, она ее содержала, пока Маша училась, давай, отрабатывай…

Все это было ужасно, она считала себя безнадежно испорченной, ей хотелось умереть. О, если бы навсегда все эти омерзительные воспоминания покрыл лунный дождь!

Вот почему за идею, которую шутя бросил ей Родион, Маша уцепилась обеими руками. Правда, обо всем ему не расскажешь, но эта детская простота решения показалась единственно возможным путем к спасению ее погибшей души.

И она благодарила судьбу за то, что однажды ей крупно повезло: в роли доброй феи Виллины ее заметил Раковский, быстро все уладил с контрактом и привез в Самару, где ее сразу и без возражений, взял и поставил рядом с собой этот красивый загадочный человек, превращавший простые движения, топот по сценическим доскам в волшебную феерию света и тьмы.

Родион, Родя…

Казалось, для нее началась совершенно новая жизнь, но в какой-то момент все оборвалось. Сначала не стало сестры, она сразу почувствовала ее смерть. Потом была Москва, странный конкурс имени Афродиты, потом сестра вернулась, но уже на другом, более страшном уровне.

Призрак. Привидение…

Нет, она не видела ее, только слышала, чувствовала внутри себя. Она была беременна своей собственной умершей сестрой.

Нет, мертвые никуда не уходят – они начинают новую жизнь внутри нас.

– Нас было двое, а теперь ты одна, – говорила Дарья где-то глубоко внизу. – А эта одна – она и есть мы обе, и теперь нас двое опять… И все, что было со мной – значит, было и с тобой. И это тебя, а не меня приголубил наш покойный «покровитель», и это ты, а не я делала бизнес в нашей уютной квартирке, которая, как нетрудно догадаться, была дана нам обеим в качестве аванса.

– Замолчи, замолчи, дура! – кричала Маша, стуча кулачками по столу.

Сидя в своей самарской комнате, одна, видя перед собой в зеркале Дарью…

* * *

Что-то происходило с нею в последние дни: в голове как будто бы существовали обширные области струящегося сетчатого света, ничем теперь не занятые. Казалось, что прежде на их месте были какие-то воспоминания, которые теперь стерлись. Эти области постоянно расширялись, будто бы шла она высоким берегом реки, а лес редел, переходя в степь, а над степью искрился и гремел лунный дождь.

Сначала она думала, что Родион ее просто разыгрывает: он говорил о вещах, о которых она не имела никакого понятия – так, будто бы она должна хорошо знать о них. Вскоре она заметила то же самое и за другими людьми. Нет, не могли они все сговориться.

А потом она перестала узнавать людей. Кто-то подходил, протягивал руки, лез с дружескими поцелуями, а Маша только делала вид, что знает этих людей. Ее жизнь превратилась в странную невеселую игру. Оказалось, что обманывать просто: можно поддерживать разговор на тему, о которой ты не имеешь никакого понятия, а окружающие ничего не заметят. Вполне возможно, что многие так и живут всю жизнь, вводя других в заблуждение собственным существованием.

Маша и представить себе не могла, что расскажет обо всем Родиону, да и вообще, кому бы то ни было. Впрочем, по отношению к Родиону – нечестно: если она серьезно больна, то кто, как не ее жених, должен первым узнать об этом?

Она была из тех людей, которые до последнего момента откладывают визит к зубному врачу. Допустим, в ее мозгу стремительно развивается опухоль. Умереть в двадцать пять лет… Скажут: не повезло. Произнесут над гробом какие-то речи:

– Мы знали ее недолго, но все это время юная, энергичная, она…

Раковский окает, смахивает скупую мужскую слезу со своих больших глупых глаз. Похоронят на городском кладбище, где они как-то раз были с Родионом, и он показал ей могилу своего отца.

Наконец, она решилась и пошла на прием к врачу. Ничего определенного онколог ей не сказал, даже после тщательно проведенных анализов. А вот к психиатру Маша идти не собиралась…

Она сделала еще одну попытку, уже смехотворную: нашла по объявлению женщину-медиума, позвонила и записалась на прием.

Старый дом в частном секторе, где-то на Засамарской слободке, куда без провожатого идти-то жутковато – но ведь не возьмешь же Родиона с собой! Глухой зеленый забор, высокие кусты цветущей сирени, отдаленная перебранка местных пьяниц, запах козьего молока…

Пожилая женщина в узорном шелковом платке встретила Машу недружелюбно, бросив тревожный взгляд за ее плечо, словно она привела с собой кого-то невидимого.

Похоже, ее интересовали только деньги: так тщательно она считала купюры, предложенные в качестве гонорара, выкладывая их, словно карты, на потертой бордовой скатерти.

– А эту не возьму, – вдруг сказала она, отложив бумажку в сторону.

Маша недоуменно осмотрела сторублевку: ничем не примечательная, ничуть не замусоленнее других…

– На ней кровь, – сухо сообщила колдунья.

Маша пожала плечами и заменила купюру. В сущности, дешевый трюк, призванный создать зловещее настроение. Машу взяла досада: притащиться в эту заречную даль, чтобы быть просто-напросто обманутой… Она оглядела обстановку: старый коричневый буфет с гранеными стеклами, точно такой же, какой был у бабушки в Пугачах, круглый стол, покрытой тяжелой скатертью с бахромой – под такой скатертью они в детстве строили домик… В следующую секунду все ее сомнения развеялись.

– В общем, так… Сестра твоя не мертва, – услышала она.

Откуда ей, вообще, знать? Ведь Маша ни слова не говорила о Дарье!

– Но и не жива.

Маша смотрела на старуху с изумлением.

– Она здесь, – тихо закончила колдунья.

– Где? – в ужасе пролепетала Маша, огладываясь.

– Здесь. С тобой.

Только сейчас она поняла, что миска грязной воды, стоящая на столе – не просто неубранная посуда, а некий магический предмет. Колдунья пристально вглядывалась в эту воду, которая почему-то вдруг начала закипать…

Маша почувствовала головокружение, даже тошноту. Глаза старухи, казалось, горели в полумраке комнаты. Пар над водой клубился, исходя белесыми волокнами, многочисленными турбулентными вихрями, формируя что-то светлое, какой-то образ… Маше казалось, что она узнает его, где-то она уже видела эту грациозную фигуру…

Внезапно все прекратилось. Колдунья резко встала, пар пропал, в миске по-прежнему качалась грязная вода – концентрическими кругами, от сотрясения. В руках старухи снова были деньги.

– Возьми обратно, – строго сказала она. – И уходи.

– Но, простите… Неужели вы мне ничего не скажете?

– Ничего. Здесь замешены слишком серьезные силы. Я не могу. Это бесы. Демоны. Они очень древние, их даже когда-то считали богами… Иди прочь! – вдруг вскричала колдунья. – Я не хочу, чтобы они вошли в мой дом вместе с тобой.

Оказавшись на улице, Маша все еще чувствовала тошноту. Она схватилась за столбик забора, и вдруг ее вырвало. Мимо шла какая-то женщина с хозяйственной сумкой в руке. Она не обратила на Машу никакого внимания: зрелище блюющей девушки было, видать, обычным для этого района.

На автобусной остановке дымилась переполненная урна. Маша вспомнила пар над магической чашей, и теперь ей стало ясно, что за образ пригрезился ей в его клубах. Бесы, демоны… В древности люди считали их богами. Именно так христиане объясняют греческую мифологию, называя их демонами – Зевса, Аполлона, Афродиту…

Именно Афродиту, ее бледную фигуру и показал ей этот клубящийся пар. И что-то было с ней связано в ее недавних воспоминаниях, но она никак не могла вспомнить – что. Статую, похожую на Венеру Милосскую, только с руками, она почему-то помнила и, кажется, видела где-то совсем недавно… Но воспоминание было смутным, словно вспоминала не она, а кто-то другой.

* * *

Потом случился провал. Считается, что в жизни каждого актера должен случиться (и не может не случиться) один серьезный провал.

Раковский в гневе размахивал руками, его черные густые брови будто подчеркивали движением каждое слово:

– Меня не волнует, больна актриса или здорова, месячные у нее, несчастная любовь или уже климакс!

Это было, словно во сне, в том давнем сне, мучившим ее еще в детстве. Вернее, не так: сам сон приснился только один раз, но он породил фантазию, которая уже не отпускала ее. Стыд, позор, когда хочется провалиться на месте…

Сегодня спектакль их маленького самодеятельного театра. На такие спектакли обычно приезжали воспитанники из другого детдома, из «Солнышка», часто бывало всякое высокое начальство, разного рода «покровители». Но сестра заболела, она мечется в постели, ее влажные кудри раскиданы на подушке, лицо горячее, красное… И директор, он же руководитель театра, решает: вместо сестры на сцену выпустят ее.

Она прячется в девчоночьем туалете, ее находят. Ее ведут, она упирается. Ее наряжают в костюм Красной Шапочки, она стоит на пороге картонной избушки, перед «мамой», которую играет Зойка Косарева, дылда.

– Вот, дочка, тебе корзиночка, а в корзиночке – пирожок и горшочек масла. Отнеси корзиночку бабушке, ведь ты знаешь, где бабушка живет?

Она должна что-то сказать в ответ, но язык одеревенел во рту, она не знает, не помнит этих слов. Перед ней простирается высокий темный зал, где все сидят, поблескивая глазами – сотни глаз моргают в темноте, будто капли росы на листьях.

И позже, когда сестра уже работала в театре, ей приходила в голову эта фантазия: сестра заболела, надо заменить ее на сцене, и за ней присылают машину, ее ведут по коридору, одетую в костюм Катерины из «Грозы», она должна стоять над обрывом, а обрыв – это и есть край сцены, за которым – зрительный зал с сотнями сверкающих глаз.

– Отчего люди не летают так, как птицы?

Маша сидела на «камне», чувствуя, что все ее тело дрожит крупной дрожью, а глаза застилает холодный пот. Никогда в жизни ей не было так страшно, никогда она еще не чувствовала такой безысходности и тоски. За ее спиной распахивался озерный простор, с озера дул свежий ветер, в небе висела луна. Перед ней была маленькая рампа из березовых стволов, на лужайке сидели зрители, она должна была что-то для них сказать.

Я – куропатка! Нет, не то… Я – актриса.

«Я не знала, что делать с руками, не умела стоять на сцене, не владела голосом. Вы не понимаете этого состояния, когда чувствуешь, что играешь ужасно. Я – куропатка. Нет, не то… Помните, вы подстрелили куропатку? Случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил… Сюжет для небольшого рассказа…»

Зрители на лужайке были ей почему-то хорошо знакомы, и она их вовсе не боялась: они только притворялись зрителями, но за их спинами, за точно такой же рампой сидели люди, пришедшие сюда с городских улиц, и это были зрители, самые настоящие зрители…

Занавес сомкнулся, отделив тех от других, к ней сразу бросились, схватили за плечи, затрясли, Маша вырвалась и пошла, но вдруг все закружилось – глаза, капли росы, елочные игрушки, феерия света и тьмы… Какой-то высокий сильный человек взял ее на руки и понес, ей было так тепло и уютно, что хотелось зажмуриться, раскачиваясь в крепких и нежных руках.

И тут она поняла, что эта фантазия не ее, что так не могла думать она сама, Маша – будто бы ее выпускают на сцену вместо сестры: ведь это именно она играла Красную Шапочку в самодеятельном детдомовском театре, и именно она выучилась на актрису и работала на сцене в Оренбурге, а потом перебралась в Самару, и весь этот ужас мог существовать только в голове Дарьи, ее непутевой сестры.

– Дарья… – прошептала она, будто сестра была где-то рядом. – Не лезь ко мне, Дарья!

ТРИ СЕСТРЫ

Когда это началось – до поездки в Москву или после? Как вообще эта поездка может быть связана с лунным дождем, происходившим из синих уральских просторов?

Она понимала, что должна все рассказать Родиону, самому близкому на земле человеку, будущему своему мужу… Но правильно ли он поймет ее? Самое разумное, что он может сделать, так это немедленно отвести ее к психиатру.

– Да и не нужна ты ему будешь теперь, такая! – говорила Дарья глубоко внутри.

– Какая, Даш?

– Дура психическая. Разве тебе до сих пор не ясно, что ты просто сходишь с ума? Или уже сошла… Это наследственная болезнь, от нашей матушки.

– Разве она была сумасшедшей? Где это записано?

– И она, и батюшка. Нормальный мужчина будет жить со своей дочерью? Нормальная женщина перережет ему за это горло?

Тогда и это придется рассказать Родиону, все ему рассказать.

Маша не спала ночь, металась на постели, приказывала себе спать, спать… Завтра у нее спектакль, роль нетрудная – просто кукла Суок, но все равно надо выспаться, а не выходило.

Время двигалось медленно, улица совсем стихла перед рассветом, засыпала Маша, но не спала Дарья.

– Почему колдунья сказала, что ты здесь?

– Не знаю. Я сама не знаю, где я.

– Ты жива?

– Кажется, да. Я чувствую свою руку, могу сжать ее в кулак…

В полусне Маша ощутила, как ее пальцы сминают простыню под одеялом.

– Стой! Это моя рука.

Теперь ясно: Дарья появляется, когда ее собственное сознание меркнет. Как Фредди Крюгер. Но разве можно не спать? Вдруг она больше не проснется, вернее, проснется не она…

– Ты спи, спи… Так мне будет легче вернуться.

– Ты хочешь вернуться, отнять мое тело?

– Да. Увы, я не могу врать, а то бы соврала, захватила тебя врасплох. Но ведь у меня что на уме, то и на языке, как понимаешь.

– Не отдам. И не надейся.

– А я и не надеюсь. Я просто беру.

– Я сильнее.

– Пока.

– Я уничтожу тебя.

– Нет. Это я уничтожу тебя.

– Не получится. Ты моя сестра.

– Я тебе не сестра.

– От этого никуда не денешься. Я знаю о тебе все. Я знаю, как ты думаешь, как будешь действовать. Ты – это почти я… Ну, что? Замолчала? Ау, где ты?

* * *

Бывали случаи, когда актеры умирали на сцене, бывали и другие: актер, с которым случился инсульт во время спектакля, все продолжал играть, и упал замертво, только когда закрылся занавес, а зрители отправились в буфет, ни о чем не подозревая…

Маша на самом деле ощущала себя куклой, маленькой куклой Суок, и было совершенно не ясно – то ли она так глубоко вошла в образ, то ли с ней происходит нечто совершенно иное.

Ключ… Она должна вытащить ключ у наследника Тутти, чтобы освободить оружейника Просперо. Сотни детских глаз в зале следят за ней с напряжением – успеет ли? Наивные, искренние и самые благодарные зрители: им невдомек законы искусства, Станиславский и Михаил Чехов, они еще не знают, что добро обязательно победит, а все тайны раскроются, и смотрят пьесу с действительным волнением.

Когда вышли на общий поклон, кто-то будто ударил Машу сзади по затылку. Она обернулась, никого. Раскинула руки: сразу почувствовав пожатия коллег, горячие и влажные. Все отступили цепочкой и снова двинулись к рампе, Маше казалось, будто ее влечет волной.

В коридоре Раковский схватил ее за край балетной пачки:

– Жива? Здорова?

Маша отмахнулась с усталой улыбкой. Раковский сам был в гриме, в костюме: он играл главного Толстяка.

Переодевшись, Маша вышла на улицу. Похоже, собиралась гроза. Город выглядел странно, она не узнавала его в жарком мелькании оконных стекол, принявших на себя вечернее солнце. Ей почему-то показалось, что она идет по Москве…

То, что произошло с нею в Москве, нельзя было объяснить иначе, как… Маша вдруг остановилась. А что произошло в Москве?

Странно: ее память будто покрылась какой-то патиной. Внезапно нахлынул поток воспоминаний, от которых ее бросило в дрожь. Вот она в церкви, кругом свечи, идет венчание, она смотрит по сторонам, видит жениха, но не видит невесты. Где же невеста?

Маша смотрит по сторонам, что-то белое застилает ей глаза… Фата! Невеста в этом странном сне наяву – она сама. Над ее головой держат корону, Маша смотрит на свою руку и видит обручальное кольцо…

Маша трясет пальцами, будто обожглась, смотрит по сторонам. Она стоит на тротуаре, вокруг – Самара, чему же быть еще? На безымянном пальце, разумеется, нет никакого кольца. Палец чешется, его все же опоясывает призрачный след огня…

Город вокруг незнакомый – он почему-то ниже ростом, чем Москва. Девушка пугается. Как она попала сюда? В проеме улицы вдруг блеснула вода. Маша остановилась. Что это за район – Коломенское? Не думала, что река здесь такая широкая…

Вдруг она видит: какой-то человек пристально смотрит на нее, идет за ней. Так. Главное, без паники. Еще, типа, на маньяка не хватает нарваться. Где мой баллончик?

Странно. Ни баллончика, ни сумочки. Это был фирменный баллончик, супер! Очень дорогой, такой антитеррористические бригады используют, муж подарил…

Муж? Какой муж? Свадьба с Родионом еще через месяц. А там что была за свадьба? Кто такой Родион? И что за мужчина идет за нею?

Оглядываюсь. Надо незаметно, на повороте, чтобы он не засек. Идет, гад!

Сверну за угол. Что это? Почему улица такая крутая? Надо бежать.

Она бежит, не веря своим глазам. Улица все круче спускается вниз, тротуар превращается в лестницу. Впереди река – широкая, дальний берег едва виден в дымке, посередине идет какой-то огромный трехэтажный корабль…

Все в порядке, это Волга. А город – Самара. Меня зовут Маша, я здесь живу. В этом дворе – тупик. Если он меня настигнет здесь?

Какая еще Маша? Моя сестра. Я к ней приехала, я – Даша. Зачем я к ней приехала – ведь я ее ненавижу! Кто вы такие обе – Даша, Маша? Не знаю никаких Маш и Даш. Я… Я – другая. Вот только вспомню, кто я… Нет, это же просто сон! Вот разгадка. Потому что нет, и никогда не было у меня такого платья. Милое, правда, платьице, желтенькое, прикольное…

Какой-то немыслимый старый двор с дровяной поленницей. Я что – попала в прошлое? Только, если все это сон, то кому он снится? Я-то сама – кто такая я?

Она стоит спиной к поленице дров, готовая упасть. Перед ней незнакомый человек, впрочем, симпатичный, с ним можно один раз, но только один…

– Кто ты такой и чего тебе от меня нужно?

* * *

Дальнейшее утопает в памяти, словно ветка в воде. Отражения и настоящие листья перепутаны. Маша просыпается. Она лежит у себя дома, рядом никого нет… А что – должен кто-то быть рядом?

Маша села на кровати. Все ее тело ныло, будто после неумелого массажа. Ну да, вчера ее ломали, таскали, как куклу…

Это была просто роль. Странно… Что-то помнилось еще… Маша вдруг поняла, что не помнит, как вернулась домой: сразу после спектакля – провал. Лучше всего думать, что она пришла сюда вечером, усталая, легла спать. На автопилоте, как пьяная. Провал занял всего полчаса, потом – долгий здоровый сон. Автоматически разделась…

Ах да, платье! Она же вчера утром, перед спектаклем, выбежала на улицу, купила на лотке хорошее летнее платье, желтое, словно цыпленок. Где оно?

Маша увидела в углу желтый проблеск. Лежит на полу. Что-то с ним не так…

Маша вскочила с кровати. Она была совершенно голая. Белье разбросано по комнате, скомкано. Маша взяла трусики и тут же выпустила их из рук. Почему-то влажные. Подняла и развернула платье. И увидела в зеркале свое изумленное лицо. Платье было тоже мокрое. За окном идет дождь, подоконник тихо гремит. Маше стало страшно. Провал, оказывается, был долгим.

Маша нахмурилась, бросила платье, потерла лоб. Что-то еще присутствовало вокруг нее, влажное, обволакивающее. Это был запах. Знакомый и в то же время – полузабытый. Запах мужчины.

И тут она – проблеском – вспомнила: на полу, на каком-то ускользающем, резиново скрипящем матрасе, в темноте… Кто это? Как она туда попала?

У нее давно никого не было, она уж и не помнила, когда в последний раз… Все ее мысли занимал Родион, то странное, что происходило между ними. И вот теперь все разрушено, непоправимо потеряно…

Впрочем, почему потеряно? Ты что – собралась ему рассказать, что вчера попала в чью-то грязную постель?

– Да нет, Даш! Шутишь…

– Вот и я так думаю. Ничего не надо рассказывать. Позвони ему сейчас.

– Я слышу, ты опять со мной дружишь. А вчера даже сестрой не хотела быть.

– Да нет, что ты! Подумаешь, поссорились…

– Значит, мир?

– Мир.

– Тогда я звоню Родиону.

– Звони. И ничего ему не рассказывай. У тебя на этот счет мало опыта. Мужики ничего не должны знать о тебе.

Маша позвонила. Голос у Родиона был странный, казалось, что у него дома кто-то есть. Маша усмехнулась на свою ревность: сама согрешила, а теперь его подозревает!

Пока Родион ехал, она постирала платье и белье, прибралась в комнате. Войдя, Родион поцеловал ее, как ни в чем не бывало. Маша едва выдержала его взгляд – это тебе не на сцене играть…

– Так где же ты была сегодня ночью? – спросил Родион.

Занудство не было его стилем. Маша подумала: а вдруг он что-то знает? Вдруг они все о ней все знают, и Родион, и хозяйка, которая уже бросила на нее красноречивый взгляд, когда они пересекались у двери в ванную. Маша собрала все свои актерские силы и непринужденно ответила – так, будто происшедшее было для нее совершенно обычным делом:

– Шаталась по улицам. Промокла вся.

– Одна?

– Не уверена…

Маша рассмеялась: что это она несет? Как это она может быть «не уверена»?

– Ты что – напилась?

Маша вздрогнула, как будто в глаза ей плеснул внезапный свет. Так вот оно что!

– Да, я напилась! – воскликнула она. – В каком-то кафе. Я выпила рюмку водки, потом… Наверное, выпила еще…

Казалось, она помнила и кафе, и рюмку… Но кто тот мужчина, который вчера был с ней? Маша вдруг вспомнила: большое окно, такое прозрачное, будто его совсем нет, на улице дождь, все бегут, прикрывая головы чем попало – газетами, гламурными журналами… Напротив, в кресле – какой-то силуэт, темный, неузнаваемый, будто призрак человека, его сплошная тень… Да, наверное. И тогда все объясняется. Какой-то тип был с ней в кафе, напоил, потом увел к себе и изнасиловал.

Молчание затянулось, они разглядывали друг друга, будто впервые увидели.

– Маша, – тихо позвал Родион. – Ты говорила про татуировки у твоей сестры…

– Да? – удивилась она, не понимая, куда он клонит.

– Татуировки на спине?

– На талии. А что это тебя так интересует?

– Ну, покажи, где? Я никогда не видел таких татуировок.

– И не увидишь, потому что сестры больше нет. Эти татуировки сейчас где-нибудь в земле.

Впрочем, Маша была теперь далеко не уверена насчет земли… Родион подошел к ней и обнял за талию.

– Здесь?

Маша усмехнулась.

– Чуть ниже.

Родион, как бы играючи, приподнял ее кофточку и посмотрел.

– Что ты там хотел увидеть? – насмешливо спросила она.

Он смотрел на нее так, будто его поразила какая-то внезапная мысль. Вскоре заторопился, сославшись на дела. Ушел.

Маша провела мучительный вечер, она слонялась по комнате, пыталась читать, смотреть телевизор, чтобы заглушить голос, звучащий внутри. Ночь не принесла облегчения. На исходе ночи она приняла единственно правильное решение.

* * *

В утреннем сумраке Маша наскоро оделась и выбежала из дома. Трамваи еще не ходили. Она спустилась по Некрасовской к реке, вышла на городской пляж и побрела по кромке воды. Мимо ползла баржа, из рулевой рубки что-то крикнули, смеясь, девушка отмахнулась от назойливых речников, баржа дала низкий длинный гудок…

Серая громада дома, где жил Родион, нависла над обрывом. Маша отыскала третье окно сверху, восьмое – слева: стекла поблескивают, поймав солнечный луч, еще не видимый внизу, красная занавеска в кухонной форточке трепещет на сквозняке… Родион, разумеется, еще спит. Надо решить, иначе вся будущая жизнь невозможна.

Лифт двигался медленно, она вдруг пожелала, чтобы кабина застряла между этажами. Но техника сработала исправно. Маша подошла к двери и утопила кнопку звонка.

– Родя, – сказала она, – Родя! Я хочу рассказать тебе все.

Она видела, как напрягся ее жених, сглотнул, темная жилка забилась на его виске…

Она рассказала о Дарье и лунном дожде, о матери и отце, о своей жизни в Оренбурге и о том, что происходило с нею последние недели. Она рассказала все, умолчав лишь о своем визите к колдунье и о том, как провела прошлую ночь.

– Ты веришь, что мертвые где-то существуют?

– Нет, – сказал Родион.

– И я тоже – нет. Раньше не верила. Но теперь я постоянно слышу Дарью. Как будто, как говорят, не успокоилась ее душа. Такое, я слышала, бывает, когда тело не предано земле.

– Что ты ощущаешь?

– Разговор. Она будто все время говорит со мной. Иногда мне кажется что она – это я. Только…

Маша вдруг представила то, что происходило в ее голове, совсем в ином свете.

– Может быть, это вовсе и не Дарья…

Все встанет на свои места, и весь этот сумбур будет стройным, если понять, что с ней разговаривает не одна, а две женщины…

Маша сидела в кресле, Родион подошел, взял ее голову и прижал к груди.

– Машенька! Пойми, все это существует только внутри тебя. Ты даже не знаешь, жива или нет твоя сестра.

– Ты хочешь сказать, что я просто схожу с ума?

– Нет, вовсе нет. Но что-то с тобой точно происходит. Ты должна вспомнить, что случилось в Москве. И подробно мне рассказать. Все, что помнишь.

В МОСКВУ!

Она приехала в Москву ранним утром, на вокзальной площади разворачивались, разбрызгивая радуги, поливальные машины. В приглашении, присланном по почте, был указан адрес гостиницы – метро «Партизанская». Номер был забронирован и оплачен.

Огромная сумеречная станция с высоким потолком: каким-то образом сюда, под землю, залетели голуби и, наверное, давно уже живут здесь. Бронзовая статуя – Зоя Космодемьянская: и здесь тот же Манизер, что отлил Чапаева, и место встречи изменить нельзя… Четыре недоразвитых небоскреба – гостиничный комплекс…

– А что, другие девушки уже приехали, – глупо спросила она женщину-администратора.

– Какие девушки?

Впрочем, ничего странного. Ей казалось, что всех претенденток поместят в каком-нибудь подмосковном пансионате, они будут знакомиться, общаться. Ну, допустим, их просто расселили по разным гостиницам, такое ведь тоже может быть?

Около полудня раздался звонок, низкий женский голос приветствовал ее. Машина уже ждала внизу. За рулем сидел крепкий молодой бородач. Низкий голос оказался стильной рыжеволосой женщиной, которую звали Лиля.

До вечера Лиля возила ее по городу, они зашли в художественный музей, посмотрели картины импрессионистов, любимых живописцев Родиона, пообедали в кафе. Маша плохо знала Москву, попросила отвезти ее на Красную площадь.

Ближе к вечеру должна была состояться встреча с организаторами конкурса. Машина выехала из города, с полчаса двигалась по шоссе, лавируя в пробках, затем съехала на боковую дорогу, в лес, остановилась перед вычурным, похожим на старинный замок особняком.

Первое что поразило Машу внутри, была высокая, плоская, выше человеческого роста мраморная плита. Маша почему-то испытывала страх. Ей вдруг совершенно ясно представилось, что внутри этой плиты стоит статуя, красивая и страшная, и плита только притворяется сплошным камнем.

– Это не та комната! – услышала она зычный мужской голос. – Здесь мастерская моего сына, он скульптор. А вам наверх.

Крупный мужчина в синем домашнем костюме оказался хозяином дома, представился:

– Антон Петрович. Специалист по нетрадиционной медицине, академик, если угодно.

На его безымянном пальце Маша отметила увесистый перстень с печатью в виде какой-то замысловатой свастики. Маша недоумевала:

– А при чем тут нетрадиционная медицина?

– Совершенно не при чем. Человек, который вам нужен, ждет вас наверху.

Он проводил ее по деревянной лестнице наверх, в просторный кабинет. Из-за стола встал, протягивая ей навстречу обе руки, маленький тщедушный мужчина. На столе блеснула, поймав солнечный луч из окна, хрустальная пепельница.

– Меня зовут Виктор Викторович Буров, – сказал он, и Маше показалось, что он сильно волнуется. – Я генеральный директор фирмы «Афро», которая и организовала конкурс красоты.

* * *

Дальнейшее Маша помнила смутно. Буров расспрашивал ее о жизни, о работе. Одна деталь сильно не понравилась Маше: он задавал вопросы о здоровье, как бы невзначай, но было ясно, что это интересует его больше всего.

Дальше был провал: Маша не помнила, как опять оказалась в машине… Лиля, сидевшая вполоборота на переднем сидении, снова рассказывала о выдающихся достижениях городской архитектуры последних лет, а бородатый шофер, по дурной привычке, почесывал свой затылок. Скорее всего, это и был самый первый приступ отсутствия, положивший начало другим…

– Странно, – добавила Маша. – Кажется, я помню, что эта женщина плакала, когда заканчивала свою экскурсию…

Родион, внимательно слушавший ее рассказ, встревожился:

– Они угощали тебя чем-нибудь? Кофе, вино…

– Не помню.

– В спиртное могут подсыпать клофелин, тогда человек теряет сознание.

– Зачем?

– А зачем, вообще, был этот конкурс имени Афродиты?

И, в самом деле, было ли это конкурсом красоты или чем-то совершенно другим? И еще одно: Маша заметила, что в середине ее рассказа Родион вдруг весь напрягся, будто что-то поразило его. Теперь он колебался, словно собираясь задать щекотливый вопрос.

– Послушай, – наконец, решился он. – Этот перстень на пальце Антона Петровича, специалиста – как его там? Опиши его подробнее, если помнишь.

Маша помнила. Ее жизнь теперь представляла собой прерывистую линию из точек и тире, разделенных пробелами, словно запись морзянки. Воспоминание о руках Антона Петровича как раз приходилось на одну из точек.

– Массивная печатка из светлого металла. Скорее всего – платина. Треугольный узор.

– Такой?

На кухонном столе лежали бумаги, черновики световой партитуры к очередному спектаклю. Родион взял карандаш и нарисовал на полях фигурный знак.

– Да, точно такой! – с удивлением подтвердила Маша.

– Это называется трискель, древняя треугольная свастика. Я специально смотрел на днях в библиотеке. Дело в том, что… Только не смейся. Да и не до смеха, вообще. Мне этот перстень снится, уже не в первый раз. Только на пальце статуи. Той самой Афродиты, которая померещилась тебе внутри камня в мастерской скульптора. Чертовщина какая-то.

В голове будто что-то щелкнуло, словно выключатель, и внезапно осветилась еще одна область, прежде недоступная. Только теперь Маша соединила два своих воспоминания: мраморную плиту в особняке Антона Петровича и дым над магической чашей колдуньи с Засамарской слободки.

– С нами происходит что-то, чего не может быть… – задумчиво проговорила она.

И добавила к своему рассказу визит к женщине-медиуму, о чем сначала не решалась говорить, опасаясь, что Родион действительно сочтет ее сумасшедшей.

– Больше ты ничего от меня не скрываешь? – нахмурившись, спросил он.

– Нет, кажется. Это все, что я сейчас помню.

Маша сыграла убедительно, метод Михаила Чехова предполагает распространять актерские навыки не только на работу, но и на саму жизнь, превращая актера в постоянно работающую фабрику мастерства. Конечно, все, что касалось вчерашнего ночного приключения, этой бессознательной, чужой, спровоцированной какими-то неведомыми силами измены, она тщательно отсеивала, как актер на сцене отсеивает самого себя от рабочего образа.

Родион помолчал, затем заговорил, как бы размышляя вслух:

– Чаша могла закипеть по какой-нибудь простой химической причине: она незаметно бросила туда щепотку подходящего вещества.

– Или там просто дырка в столе, и под этой тяжелой скатертью стояла электроплитка. Я уже думала об этом. Но почему она сразу заговорила о сестре? Как Ванга…

Родион замахал руками.

– Ерунда. С Вангой все ясно: к ней люди шли по предварительной записи, а узнать подробности о жизни того или иного человека легко. Все это штуки болгарского КГБ, для поднятия имиджа страны. Но с нами что-то другое… Допустим, ты просто сказала ей по телефону информацию о себе, о цели своего визита и, разумеется, о сестре…

– Нет! – вскричала Маша. – Я этого не говорила – просто попросила о встрече, и она назначила время.

Родион внимательно посмотрел на нее, казалось, в его глазах промелькнула насмешка.

– Ты уверена?

Маша потупилась.

– Разве ты можешь теперь с точностью сказать о себе, что с тобой было на самом деле, а что нет?

Маша молчала.

– То-то и оно.

– Ну, хорошо, – согласилась она. – Мне стало дурно у нее в доме. Наверное, этот дым или пар содержал какое-то наркотическое вещество. И поэтому мне померещилось невесть что.

– В том-то и дело, что померещилась тебе именно Афродита. Та самая, которая не отпускает и меня.

* * *

Организатор конкурса имени Афродиты, Виктор Викторович Буров, позвонил на следующий вечер. Маша поначалу растерялась, залепетала, но мягкий доброжелательный голос вернул ей самообладание.

– Хочу сообщить, что ваша кандидатура вышла в финал. Остался последний этап, вы сможете приехать?

– Пожалуй, да, – неуверенно согласилась она.

– Вот и отлично. Приглашение и билет вам доставит курьерская служба. Как записать, на адрес театра или домой?

– Не имеет значения. Скажите, а…

Маша замолчала. Что она должна у него спросить: не подсыпал ли он ей клофелина в бокал?

– Я вас внимательно слушаю, – любезным голосом сказал Буров.

– Другие девушки… – неуверенно произнесла Маша. – Неужели я всех обставила? И будет ли какое-то состязание, выступление на сцене? К чему мне готовиться?

– Разумеется, будет. Лиля вас проинструктирует при встрече, – сказал Буров и голосом, как ей показалось, более интимным, продолжил:

– Ну, как вам Москва?

– Замечательно, – рассеяно пробормотала Маша.

– Карусель помните? Лошадку?

– Какую лошадку?

– Серую в яблоках. Которая немножко плачет…

Маша затаила дыхание. Она чувствовала, что наступил какой-то очень важный момент разговора, хотя и не могла сообразить, какой смысл тут имеет лошадка. Допустим, лошадка была, но ее поглотил один из провалов. Признать, что с ней происходит что-то патологическое, значило, быть может, отказаться от конкурса вообще.

– Да, – сказала Маша.

– Что значит – да?

– Да, – спокойно подтвердила она. – Серая в яблоках лошадка.

– Ты ее хорошо помнишь? – в голосе абонента неожиданно прозвучала фамильярность.

Маша оторопела.

– Разве мы с вами на «ты»? – холодно спросила она.

Слишком уж ей был известен этот тон спонсоров, инвесторов, «покровителей»… В конце концов, пусть идет к черту и Буров, и его конкурс. Не позволит она с собой так разговаривать.

– Ох, простите! – донеслось из трубки. – Много работы, много лиц. Я, признаться, не помню, с кем из девушек я на «ты», с кем – на «вы». Забудьте этот инцидент.

И Буров прервал разговор.

* * *

Послание принес местный курьер: большой конверт дожидался ее на столе театральной проходной. В конверте была расписанная золотыми узорами открытка (официальное приглашение), билет на самолет до Москвы, взятый по ее паспортным данным, вырезка из газеты с информационной статьей о конкурсе имени Афродиты, да еще какая-то памятка с анкетой.

Заглянув в открытку, Маша вздрогнула: силуэт греческой богини вызвал у нее безотчетный страх. Маша задумчиво просмотрела анкету, похлопывая себя сложенной открыткой по щеке.

Обыкновенные вопросы: дата и место рождения, образование, прописка – все это, вместе со статьей в газете, успокоило ее.

Почему они оба думают, что с ней что-то сделали именно в Москве, именно люди, заправлявшие конкурсом? Какое отношение они могут иметь к Дарье, ее смерти, ко всему, что происходит последнее время лично с ней, с Марией Белой? Может быть, все это – лишь ее иллюзия, совпадение во времени двух независимых историй…

Конкурс так конкурс, и надо лететь – кто знает, будет ли в ее жизни еще один шанс перебраться в столицу? Самое грустное в нашей жизни – это упущенные возможности, как сказал в каком-то фильме Вуди Аллен…

В своей победе Маша не сомневалась. Сыграть «мисс Афродиту» не сложнее, чем фею Виллину или куклу Суок. Уж она и пройдет, как надо, по сцене, и хорошие манеры на пять баллов изобразит. И спляшет, и споет. Внешность подошла, а остальное – дело ума и таланта. Вряд ли организаторы конкурса, набирающие девчонок интернетом, отдают себе отчет в том, на что способна настоящая актриса…

Маша уже чувствовала себя победительницей, столичной топ-моделью, у которой отбоя нет от заказов на съемки.

Рекламные ролики. Путешествия. Со временем, конечно – какой-нибудь московский театр, ведь настоящая ее специальность – драматическая актриса, и отказываться от нее она не собирается. Лишь бы встать на ноги. Вот только – Родион…

А что – Родион? Что ему мешает тоже перебраться в Москву? Работу он, конечно, сразу не найдет, но ведь вскоре и у нее самой появятся определенные связи…

Родион рассеянно рассмотрел содержимое конверта.

– Ну и? Что ты об этом думаешь?

– Ничего я пока не думаю, – сказал он. – Просто лечу с тобой.

* * *

Самолет был полупустым, и они нашли места в передней части салона, чтобы крыло не заслоняло вид. Пусть они летят в неизвестность, и непонятно, что может с ними случиться, но этого ослепительного зрелища еще никто не отменил.

Маша сидела у окна, а Родион крепко прижался к ней плечом, вытянув шею к иллюминатору. Оба были радостно возбуждены на взлете: внизу разворачивалась сизая наклонная земля – с мостом через речку Сок, который они только что проехали по пути в аэропорт, с отраженным солнцем, скользящим по матовой, будто стеклянной Волге… Самолет набрал высоту, в иллюминаторе поплыли ослепительные облачные горы. Внезапно Родион потерял интерес к пейзажу, что-то всерьез беспокоило его.

– Дай-ка мне еще раз посмотреть приглашение, – попросил он.

Маша достала из сумочки конверт и бросила ему в руки. Несколько минут Родион внимательно рассматривал документы, вдруг нахмурился.

– Смотри! – показал он пальцем какое-то место на развороте открытки.

Маша увидела маленькую неправильную звездочку между строк.

– Ну и что? – недоуменно сказала она.

– А теперь сюда, – Родион ткнул в анкету.

Точно такая же звездочка, только черная, в отличие от синей, на открытке.

– Но, главное – это здесь! – Родион показал ей газетную вырезку, где тоже была звездочка.

Маша не могла понять, почему он так озадачен, даже испуган.

– Что в этом такого? – сказала она. – Ты хочешь сказать, что этот знак имеет какой-то тайный смысл?

– Никакого. Это просто дефект печати.

– Тогда почему… Ой! – Маша вдруг все поняла, и ее тоже бросило в дрожь, впрочем, наверное, это просто качнуло самолет…

– Дело в том, что и открытка, и анкета, и газетная вырезка – все эти бумаги были напечатаны на одном и том же принтере, – сказал Родион.

С минуту оба молчали, переваривая свое открытие.

Никакого конкурса не существует – газета фальшивая. Они летят в этом самолете, непонятно куда и к кому. Ловушка захлопнулась вместе с герметической дверью лайнера.

– В памятке сказано, что меня будут встречать… – с отчаяньем проговорила Маша. – Не могу же я заявить, что поеду своим ходом?

– Не можешь. Но и садиться в машину – тоже нельзя.

– Попрошусь в туалет и сбегу.

– Только и остается. Глупо, однако…

Родион опять просмотрел бумаги.

– Да, все на одном принтере, который исправно печатает одну и ту же звезду. Но это еще не доказывает подлога, не полностью доказывает. Газета может быть подлинной, они сканировали ее, а потом распечатали. Это же сделать дешевле, чем разослать пачку настоящих газет. Хотя, конечно, в таком случае, удобнее использовать ксерокс. Непонятно.

Маша помолчала.

– Какой же я буду выглядеть дурой, если сбегу в аэропорту!

– Выглядеть… – задумчиво повторил Родион. – А ведь ты можешь выглядеть…

Он смерил ее странным, будто оценивающим взглядом.

– Театрального грима у тебя с собой, конечно же, нет.

– Конечно же, есть, – в тон ему ответила Маша.

Еще бы, готовясь к выступлениям на сцене в ходе конкурса красоты, она бы не захватила с собой грим!

* * *

Маша вернулась в салон, переступила через ноги Родиона, опустив голову, и, только усевшись на свое место у окна, обратила к нему свое лицо. Родион с удивлением смотрел на свою невесту: наверное, ему казалось, что у этой новой женщины от Маши осталась одна лишь одежда.

– Если бы еще добавить к образу свет! – воскликнул он, – тогда и род…

Он осекся, Маша поняла, он хотел сказать «родная мама не узнает», но сообразил, что это запрещенная шутка.

Трюк, проделанный Машей в туалете самолета, был на уровне первого курса. Волосы стянуты резинкой, стяжка спрятана под небрежно повязанным платком и кажется, будто у нее короткая стрижка-каре. Новая форма нарисованного рта – обиженным сердечком. Толстые, как у хомячка, щеки – ну, это просто надувается воздухом. В довершении композиции – большие очки, словно у отличницы из восьмого класса.

– Очки-то откуда? – засмеялся Родион.

– Ниоткуда, – ответила Маша чужим голосом, взятым напрокат у Ноны Мордюковой. – Это просто мои очки. Для дали. У меня плохое зрение, я тебе и об этом не сказала.

Самолет пошел на посадку, и опять они вытянули шеи навстречу близко скользящей земле: нет, никто не отменил этих игрушечных домов и деревьев, этих озер, катающих на своих спинах солнечный шар…

Вскоре стало ясно, что они не ошиблись: стильная рыжеволосая Лиля стояла напротив единственного выхода из зоны контроля пассажиров и пристально смотрела на прибывших самарским рейсом. Маша не смогла сдержать улыбку: Лиля едва скользнула взглядом по ее лицу, увидев незнакомую толстощекую девушку в очках.

По настоянию Родиона они сдали свои вещи в камеру хранения и выглядели теперь как провожающие или, может быть, сотрудники аэропорта.

– Если наши подозрения окажутся параноидальным бредом, – сказал Родион, когда они миновали стеклянные двери, – то у тебя есть объяснение: не прилетела и все. Опоздала на самолет, например, может такое быть? Позже появишься. Нам надо часа два, чтобы навести справки.

Вдруг заиграл Машин телефон, она посмотрела и сбросила звонок: на экранчике отпечатался номер Виктора Викторовича Бурова, организатора конкурса и генерального директора фирмы «Афро». Маша отключила свой мобильник.

Они доехали на маршрутке до метро, и Родион сразу ткнулся в газетный киоск.

– Улица Лобачевского, два квартала отсюда, – сообщил он, поговорив с продавщицей.

Вскоре они уже сидели в читальном зале библиотеки №14 и листали подшивку «Московского комсомольца».

– Береженного Бог бережет! – воскликнул Родион, хлопнув ладонью по газетной полосе.

Он положил на стол вырезку, напечатанную на принтере. Маша ошарашено переводила взгляд с вырезки на газету и обратно. В том же номере газеты, в окружении тех же самых колонок была совершенно другая статья.

АФРОДИТА

Родиона мало волновала тайна конкурса имени Афродиты: все, что он хотел – это как можно быстрее вылечить Машу. Он уже не сомневался, что на нее было оказано какое-то сильное воздействие – то ли психотропными средствами, то ли гипнозом, непонятно и неважно даже, с какими целями, но, вне всякого сомнения, известно – где и когда.

Антона Петровича, владельца подмосковного замка и перстня с трискелем, им надо было найти, во что бы то ни стало.

– Ты должна вспомнить дорогу, – сказал Родион. – Это единственный частный дом, в котором ты была. В этом доме у тебя произошел первый провал памяти. Думаю, что отправная точка находится именно там.

Маша помнила, что тогда, после экскурсии по Москве, они поехали за город. Она помнила, что машина миновала здание автовокзала. Это уже кое-что…

Автовокзалов в Москве несколько. Родион попросил таксиста отвезти их на самый крупный, и не ошибся: Маша узнала здание.

– Автовокзал был слева, когда мы ехали, – сказала она. – Потом сразу начались какие-то деревни…

– Это не сразу, – буркнул таксист, думавший, что пассажиры ищут особняк своего дядюшки, как и было сказано ему.

Машина вылетела за кольцевую, и Маша узнала старые деревенские домики по обеим сторонам Щелковского шоссе. Родион, немного лучше представляя карту столицы своего государства, понимал, что они движутся на восток.

– Дальше был какой-то плавный съезд направо…

– Это мы знаем! – отозвался таксист. – Перед постом ГИБДД.

По обеим сторонам дороги туманной стеной стоял высокий сумеречный лес. Маша оглядывалась по сторонам, медленно кивала.

– Стоп! Этот поворот.

Вскоре меж еловых стволов замелькали крыши: машина приближалась к небольшому дачному поселку. Родион попросил таксиста остановиться.

Среди обычных самодельных домиков возвышался миниатюрный замок – двухэтажное строение из красного кирпича, с декоративной башенкой, стрельчатыми окнами и причудливыми флюгерами.

– Вот этот дом, – сильно волнуясь, сказала Маша.

Таксист насмешливо уставился на нее.

– Дом вашего дядюшки?

– Допустим.

– Это, конечно, не мое дело, но… Я как-то уже привозил сюда пассажиров.

– И что? – спросил Родион.

– Просто я не люблю, когда мне врут. Место глухое, полтора километра до шоссе. Так что, вряд ли вы здесь поймаете машину обратно. Если не больше получаса, то я подожду вас бесплатно. И за обратную дорогу возьму вдвое меньше, договорились?

– Почему вы думаете, что мы тотчас поедем обратно?

– Те, которых я привозил сюда в прошлый раз, не темнили. Так и сказали, что идут на консультацию к экстрасенсу и попросили подождать.

Так вот оно что… Родион и Маша переглянулись.

– Простите, пожалуйста, – пролепетала Маша, изобразив смущение. – У нас очень интимное дело… Пришлось обмануть, понимаете?

– Да уж, – примирительно отозвался шофер.

– А вы не в курсе, – вкрадчиво продолжала она, – какого рода услуги он оказывает?

– Мое дело маленькое: привез и отвез. Но та парочка бурно обсуждала тему. Этот колдун не простой, не как все. Его только по знакомству, не по газетам. Работает с какими-то особыми, эксклюзивными делами… Так вас подождать?

– Лучше не надо, – решил Родион, подумав, что их дело может оказаться настолько эксклюзивным, что не потерпит присутствия свидетеля, даже такого маленького человека, как таксист.

Родион понятия не имел, что делать в этой ситуации. Возможно, придется тайно проникнуть в дом или наоборот – спасаться бегством… Что за люди могут быть за его стенами, какие у них цели, насколько они опасны? Возможно, придется пустить в ход кулаки, чего Родион совершенно не умел. Он никак не мог вспомнить, когда он последний раз в своей жизни дрался: скорее всего, это было еще в школе, где-нибудь в парке Победы, куда он с тогдашними друзьями, теперь уже потерянными, ходил на дискотеку…

* * *

Машина отъехала, Родион и Маша остались одни на пустой зеленой улице, с обеих сторон заросшей сиренью, которая уже отцветала, осыпанная мириадами ржавых звезд. Где-то в глубине дачного поселка слышался маниакальный стук молотка, с другой стороны, там, где был пруд, который они только что проехали, доносились развязные вопли купающихся подростков и хамоватый девичий смех.

Родион и Маша посовещались, наскоро разработав план действий, учитывая новую, полученную от таксиста информацию.

– Может быть, мне пойти одному? – неуверенно предложил Родион.

– Ни в коем случае! – возразила Маша. – Не забывай, что я неузнаваема. Разыграем страждущую парочку. Будем действовать по обстановке.

Она явно брала руководство в свои руки, что не очень-то понравилось Родиону.

От калитки к загадочному дому вела узкая гравийная дорожка, обсаженная цветущими пионами. На заборе можно было разглядеть звонок, защищенный маленькой крышей от дождя, в целом напоминающий скворечник. Родион нажал кнопку.

Внутри дома хлопнула невидимая дверь, затем на пороге возник силуэт мужчины. Хозяин открыл калитку, придерживая за ошейник огромного водолаза. На руке, погруженной в черную собачью шерсть, блестел тот самый пресловутый трискель.

– Нам нужна ваша консультация, – скромно сказала Маша, опять присвоив себе голос прославленной актрисы.

Хозяин смерил их обоих оценивающим взглядом.

– А вы случайно не ошиблись адресом?

– Вас ведь зовут Антон Петрович?

– Да, это я, – отозвался экстрасенс, – А вы, прежде всего, скажите, кто вам рекомендовал обратиться ко мне?

Маша, похоже, решила пойти ва-банк.

– Один наш хороший знакомый. Виктор Викторович Буров, – сказал она.

Антон Петрович на секунду замер, как бы взвешивая эту информацию, затем кивнул, словно утвердив ее.

Они проследовали в дом, полагаясь на массивную спину хозяина, идущего впереди. По комплекции Антон Петрович напоминал пингвина, причем, не диковинную птицу из зоопарка, а персонажа знаменитой революционной песни Максима Горького.

Проходя через вестибюль, за распахнутой двустворчатой дверью Родион вдруг увидел белую мраморную плиту. Он непроизвольно содрогнулся: художник уже приступил к работе и действительно высекал в мраморе обнаженную женскую фигуру.

– Афродита, – пояснил Антон Петрович. – Это мой сын тут работает, скульптор.

Родион никогда прежде не сталкивался ни с чем подобным. Статуя, которая снилась ему в кошмаре, действительно существовала. И перстень, точно такой же, как во сне… По здравому рассуждению, ничего этого просто не могло быть. Впрочем, мистический страх легко отступил, сметенный необходимостью действия. По некоторым признакам Родион понял, что Антон Петрович находился в доме один, и это придало ему бодрости.

* * *

Поднявшись по лестнице на второй этаж, они достигли конечной цели своего путешествия – просторного кабинета экстрасенса. Родион подумал, что, несмотря на виртуозный макияж, Антон Петрович все же может, в конце концов, узнать Машу. Оценив обстановку, Родион легонько подтолкнул девушку к креслу у самого окна, и она, еще не понимая, что он имеет в виду, послушно села на указанное место.

Дело было в свете: солнце, уже клонившееся к горизонту, создавало вокруг ее лица хороший контражур, достаточно затеняя ее черты. Практически, сцена была готова, теперь осветителю и актрисе предстояло только разыграть импровизированный спектакль.

Антон Петрович удобно устроился в своем зрительском кресле.

– И какого рода ваша проблема?

Родион решил перехватить инициативу и продолжил начатую Машей игру, чувствуя, что все же находится на верном пути.

– Нам надо сделать то же самое, что вы сделали для Виктора Викторовича, – многозначительно сказал он.

– Ого! А вы в курсе, сколько стоит подобная услуга?

– Разумеется.

Антон Петрович помолчал, опять что-то прикидывая на своих внутренних весах.

– Кто объект? – деловым тоном спросил он.

– Молодая женщина, – не сморгнув глазом, ответил Родион.

– Хорошо. Разница в возрасте между субъектом и объектом значительна?

– Не очень.

Родион закусил щеки, сдерживая непроизвольную улыбку. Он понятия не имел, о чем они на самом деле говорят, но разговор, похоже, складывался успешно.

Следующий вопрос начисто погасил охоту улыбаться:

– Эта женщина, ваш субъект – давно она была похоронена? Если больше, чем сорок дней назад, то работа будет значительно труднее. И дороже, соответственно.

В горле у Родиона пересохло, он продолжал автоматически, выбрав благоприятный ответ:

– Нет. Меньше, чем сорок дней.

Краем глаза он заметил, как напряглась у окна Маша. Антон Петрович помолчал, барабаня пальцами по столу. Свастика на перстне отбрасывала часто мелькающий блик. Следующие слова, казалось, были взяты из какой-то детской страшилки:

– Земля с могилы при вас?

– Нет еще. Мне рассказали только в общих чертах. Я бы хотел прояснить детали.

– Что ж, тут нет ничего сложного. Горсть земли с могилы субъекта, примерно полулитровая банка. Носильная вещь, именно такая, которую эта женщина точно надевала. Небольшая вещь, например трусики. Шляпка, косынка – не годятся, нужно что-то, имевшее плотный контакт с телом. Деньги, разумеется, наличными, задаток, половину всей суммы. Ну и, естественно – сам объект. Вторую женщину надо привезти сюда. Вместе с землей и носильной вещью. Она должна быть в спокойном состоянии, в смысле, женщина, а не земля… Землю, кстати, лучше брать у изголовья.

Родион стал что-то понимать и, по мере этого понимания, внутри него нарастал гнев. Ему удалось овладеть своим лицом. Его собеседник продолжал возбужденно разглагольствовать, очевидно, предчувствуя интересную работу и близкое получение денег:

– Конечно, легче всего поймать душу до истечения девяти дней после смерти. После сорока – гораздо сложнее. Свыше сорока дней, когда душа уже утверждается в глубинах Аида, сделать это во сто крат труднее. Вселить пойманную душу в новое тело – нелегкая задача, и также зависит от качества материала. В частности, от возраста объекта.

– Что будет происходить с объектом? – тихо спросила Маша.

– Объект ничего не заметит. Сам процесс трансформации души я провожу под гипнозом. Это разовая акция, она занимает около часа. Затем процесс идет сам собой: переселенная душа разрастается в теле, как раковая опухоль, и постепенно вытесняет прежнюю. Пациент, конечно, чувствует недомогание, но, если учесть, что его личность со временем вообще исчезнет, то мы не можем сказать наверняка, кто именно испытывает недомогание: тот, кому произведена пересадка, или тот, кого, собственно, пересаживают.

Родион внимательно посмотрел на оживленного Антона Петровича, уже оценивая его как возможного противника. Тот неверно понял его взгляд.

– И никакого криминала в этом нет, – бодро продолжал он. – Внешне это выглядит вполне пристойно: никто никого не убивает, не причиняет физического вреда. Просто был один человек, а через месяц – другой. А оформляю я все это как обычный курс психотерапии.

– Он врет! – вдруг воскликнула Маша своим обычным голосом. – Ничего такого со мной не произошло.

– С вами? – Антон Петрович часто заморгал, уставившись на нее.

Маша вскочила, срывая с головы косынку и очки. Ее волосы ссыпались на плечи, как струи золотого елочного дождя.

– Месяц назад, – Маша просто кипела от гнева, – в этом самом кресле… Вы провели со мной этот свой сеанс. В результате, у меня просто поехала крыша, и больше ничего. Типичный шарлатан-самоучка.

Антон Петрович вдруг насупился, выпятив грудь.

– Вы меня обижаете, сударыня! У меня есть диплом. Магия Афродиты была соблюдена в точности, от и до. Я действовал в полном соответствии с технологией.

– И что? Результат перед вами. Что-то у вас не сработало. Вы вмешались в психику живого человека. Кто ж за это ответит?

Антон Петрович помолчал.

– Мне надо позвонить, – наконец, сообщил он.

– Бурову? – спросила Маша. – А вы не боитесь, что он вас за это просто убьет?

Лицо экстрасенса выражало смятение.

– Не могу поверить, – проговорил он, – что магия не сработала. Что-то тут не так. Может быть вы, – он развернулся к Маше, – подверглись еще какому-нибудь воздействию? Гипнозу, например?

– Я посещала медиума.

– Ну вот! Должно же быть какое-то объяснения.

– Но это было всего лишь неделю назад.

– Тогда не то. Может быть, в эти самые дни у вас умер кто-то из близких?

– В феврале погибла моя сестра.

– Родная?

– Более чем. Мы были близнецы.

– Вот видите!

– Какое это имеет значение?

– Очень большое. Я работаю с тонким миром, с душевной субстанцией. Значит, две души вступили в конфронтацию. Внутри вас, понимаете? Поэтому и не произошло перевоплощения. Прошу вас… Не говорите об этом Виктору Викторовичу.

– Еще чего! – возмутилась Маша. – Сегодня же расскажу.

– Он с меня голову снимет.

– И шкуру тоже, – мрачно добавил Родион. – Вы лучше делом займитесь. Сколько времени уйдет на обратный процесс?

– По такому вопросу ко мне еще никто не обращался, – сказал Антон Петрович. – И я этого никогда не делал. Речь идет просто о перемещении некой энергетической субстанции, которую верующие люди называют душой. Вытесняемая субстанция имеет те же самые свойства, что и входящая. Девять дней на близкой орбите, далее, до сорока – на дальней. Вернуть ее обратно, пока не вышел срок, думаю, было бы столь же легко.

– А что для этого нужно? – поинтересовалась Маша.

– Да ничего особенного. Заклинание, мой перстень и клиент.

– Никакой земли, – сказал Родион, поднимаясь с места, – никаких носильных вещей?

– Всего лишь немного времени, – ответил Антон Петрович, также вставая на ноги.

* * *

Все было кончено меньше, чем через полчаса. Маша села в кресло, Антон Петрович провел над ее головой какие-то манипуляции, шепча заклинание, которое было записано в его блокноте. Родион предварительно просмотрел записи: это были явно греческие слова, начертанные русскими буквами, словно в популярном разговорнике.

В какой-то момент Маша вскрикнула, обмякла, потеряв сознание. Родион дернулся по направлению к ней, но Антон Петрович сердито махнул ладонью:

– Так надо, все идет нормально.

Глядя на его действия, Родион пытался осмыслить то, что услышал. Тело Маши использовали как сосуд для того, чтобы наполнить его чьей-то чужой душой. Допустим, он во все это верит.

Колдовство не удалось, потому что ему помешала неуспокоенная душа Дарьи. В это можно было поверить, если бы не вполне реальная Дарья, с которой он на днях провел ночь.

Он смотрел на маленькую беззащитную Машу, обмякшую в кресле, безжизненную, словно кукла Суок… Ему было больно и стыдно, что он изменил ей с ее сестрой. Именно поэтому Родиону хотелось верить в колдовство, а значит, он верил в то, что Дарья мертва, а женщина, с которой он был в ту ночь – просто и есть сама Маша.

Только она тогда была в другой ипостаси. Нет, не в ипостаси Дарьи, а в образе той, третьей, которую этот колдун пытался в нее вселить.

Это могло не только все объяснить, но и избавить Родиона от комплекса вины. Только вот в чем была загвоздка: у той женщины на теле были татуировки Дарьи, а этого он уже никак не мог объяснить…

Маша зашевелилась и открыла глаза.

– Где я? – спросила она.

Антон Петрович протянул ей стакан какой-то жидкости, Маша недоверчиво отшатнулась, но все же выпила предложенное зелье.

– Зачем все это было нужно? – спросил она.

Антон Петрович плотно сжал губы, его лицо стало упрямым.

– Не могу сказать. Это не моя тайна. Я ведь вернул вам прежнее состояние.

– Но мне любопытно! – настаивала Маша. – Кому и чему я послужила в роли подопытного кролика?

– Не спрашивайте меня ни о чем, – твердо сказал Антон Петрович. – Я дал слово, я поклялся богами!

* * *

Они шли по лесной дороге по направлению к шоссе, невольно любуясь исполинским еловым лесом: в их родных местах росли совсем другие деревья…

Родион объяснил ситуацию, как сам ее понимал. Месяц назад Антон Петрович – экстрасенс или как там его? – провел с нею сеанс гипноза, с помощью каких-то изуверских методов воздействовав на ее сознание так, что ее личность стала трансформироваться. Он исполнял заказ Бурова, организатора несуществующего конкурса красоты. Возможно, этот Буров занимается каким-то темным бизнесом: находит красивых девушек, заманивает их и превращает в послушных рабынь. Для чего нужны такие девушки, сомневаться не приходится…

– Что как раз и сомнительно, – возразила Маша. – Уж я-то хорошо знаю эту тему. Тысячи девушек согласны этим заниматься совершенно сознательно, и никаких дорогостоящих трансформаций с ними делать не требуется.

– В любом случае, – сказал Родион, – нам надо поскорее вернуться домой и забыть эту историю.

– Вряд ли я ее забуду. Во всяком случае, не сразу.

– Как ты себя чувствуешь?

– Нормально. Остался только легкий шум в голове. Последние дни своей жизни я вспоминаю, как какой-то непрерывный кошмар. И тебе, думаю, тоже вряд ли удастся так быстро обо всем забыть. Вот, например, твои сны… Афродита – это понятно, а перстень? Ты же не знал о его существовании.

– Не хочу погружаться во все это, – резко оборвал Родион. – Да, придется признать, что магия действительно есть. Об этом думать – свихнуться можно. Получается, что и мое сознание было вовлечено в этот процесс, на расстоянии. Но теперь все кончено.

– Нет, не все, – вдруг сказала Маша, глядя куда-то в перспективу дороги.

Из-за далекого поворота показалась машина. В следующую секунду Родион пожалел, что не прислушался к голосу разума: надо было идти к шоссе лесом!

– Та самая иномарка, – с безысходностью в голосе сказала Маша.

Вишневый «Мерседес» затормозил в нескольких шагах, двое молодых крепких мужчин проворно выскочили на дорогу и встали по обеим сторонам машины. Один из них с почтением открыл заднюю дверь, и из темноты салона показался невысокого роста щуплый человечек в мягком вельветовом пиджаке. Несколько секунд он стоял возле машины, задумчиво потирая руки. Затем поднял голову, устремив на Родиона серые, ничего не выражающие глаза, и неожиданно расплылся в широкой, неотразимой улыбке.

– Меня зовут Виктор Викторович Буров, – весело сказал он, кивнув Родиону и, казалось, вовсе не обращая внимания на Машу.

Родиону ничего не оставалось делать, как пожать протянутую руку и назвать себя по имени-отчеству.

* * *

Несколькими часами позже он недоумевал, каким образом этому человеку удалось заманить их в машину, одновременно понимая, что не было никакого способа отказаться от его радушного приглашения. Ты часто боишься повести себя глупо или показать другому свой страх, чем успешно этот другой и пользуется.

В данном случае, Родион не видел никакого повода отказаться: сам организатор конкурса красоты любезно предлагает подвезти лауреатку и ее спутника. Вопрос о том, что никакого конкурса не существует, что человек из «Мерседеса» является организатором непонятно чего, и с ними вообще происходит неизвестно что – похоже, лежал в какой-то совершенно другой плоскости. Во всяком случае, Родиону казалось совершенно немыслимым ни одно из промелькнувших в голове решений. Можно было схватить Машу за руку и броситься наутек меж вековых еловых стволов, на ходу вызывая по мобильнику милицию или МЧС. Можно было встать в позу снеговика и ледяным голосом заявить, что нам все известно, а милиция и МЧС уже предупреждены и на всех парах мчатся сюда. Будь Родион бесстрашным Рэмбо, он бы несколькими точными взмахами ног выключил троих стоящих на дороге людей и увез бы свою боевую подругу на их же машине прочь…

Но Родион был всего лишь слабым, хорошо воспитанным интеллигентом, способным решать, в основном, творческие задачи. Полностью растерялась и Маша. Когда Буров обратился к ней, выразив самое искреннее недоумение по поводу разминки в аэропорту, она лишь неопределенно повела плечами. Родион чувствовал, что Маша думает то же самое: раз экстрасенс умолял их не рассказывать Бурову о том, что он расколдовал Машу, то Буров об этом узнать не мог, значит, для него Маша по-прежнему несведущая, случайно потерявшаяся в Москве провинциалка.

Оказавшись в машине, Родион не сразу понял, что они влипли, и очень крепко. Виктор Викторович Буров, сидя рядом с бородатым водителем и полуобернувшись к своим гостям, довольно убедительно объяснил, как ему пришло в голову искать заблудившуюся Машу именно здесь. Родион вспомнил, что и он совсем недавно выбрал в качестве отправной точки дом экстрасенса. Один вопрос волновал его больше всего: знают ли эти люди о том, что сейчас произошло в этом доме? Судя по оперативности, с которой появилась машина, трудно было предположить, что колдун и Буров все же успели связаться по телефону. Вскоре, однако, выяснилось, что такое предположение не так уже и нелепо…

– Куда мы едем? – поинтересовалась Маша таким будничным тоном, что Родион удивился ее самообладанию, отдав должное мастерству актрисы.

– Да тут совсем недалеко. Немного по кольцевой, ближайшее шоссе. Просто я хочу пригасить вас к себе в гости. Надеюсь, вы не против? – чуть повернул он голову в сторону Родиона.

Против, против! – все закричало внутри него. Но вслух сказалось:

– Почему бы и нет?

Следовательно, экстрасенс мог позвонить Бурову сразу после их ухода, и тот вполне успевал доехать. Лесная дорога тут одна, и не встретиться они просто не могли.

Родион покосился влево. Третий человек все время молчал, он был крепким, спортивным, чем-то похожим на сотрудника какой-нибудь спецслужбы… Присмотревшись к нему, Родион обомлел: из-за отворота его пиджака торчала рыжая кожаная кобура. Более того, казалось, что он специально так распахнул пиджак, чтобы Родион видел край кобуры… Влипли мы с тобой, Маша, похоже, основательно влипли.

– Уже слишком поздно, – сказала Маша, – не пропадет ли бронь в гостинице?

– Пустяки, – мягко возразил Буров. – Номер заказан на трое суток, и вас доставят туда в любое время дня и ночи. Правда, мы не рассчитывали, – он опять качнулся в сторону Родиона, – что вы прибудете не одна. Отель небольшой, и лишних мест может и не быть. Родион Федорович может заночевать у меня, а завтра мы что-нибудь придумаем.

– Нам бы не хотелось расставаться, – сказала Маша, разыграв голосом смесь вызова и смущения.

– В таком случае, вы оба можете остаться сегодня у меня, – немедленно отреагировал Буров. – Дом у меня не маленький, всем хватит места.

Предложение прозвучало естественно: казалось, это был простой логический вывод в сложившейся ситуации. Если бы в доме им была приготовлена ловушка, то Буров не стал сначала предлагать отвезти Машу в гостиницу, а уж потом – остаться у него. Впрочем, это могла быть и спланированная многоходовка, а последняя реплика Маши довольно легко просчитывалась.

Машина свернула с шоссе и снова поехала по лесной дороге, приближаясь к элитному поселку. Солнце опустилось уже совсем низко и чертило между стволами ослепительную пунктирную линию.

Тревога вдруг отпустила Родиона. Рядом сидит обыкновенный охранник, он имеет право носить оружие. О том, что с Маши уже сняты непонятные чары, никто здесь не знает. Завтра утром они найдут способ избавиться от общества этих людей.

* * *

Дальнейшие события и вправду поначалу развивались самым обычным образом: пройдя через просторное патио – внутренний дворик с маленьким журчащим водоемом и вьющимися растениями, они оказались в уютной гостиной, полной ярких пуфиков и огромных мягких игрушек. Маша повела себя, словно милая непосредственная гостья: безо всякого стеснения выбрала серую лошадь с черными пуговичными глазами, уселась на пуфик, устроив игрушку у себя на коленях. Родион заметил, что Буров в этот момент как-то напрягся и внимательно посмотрел на Машу. Он вспомнил, что Маша говорила о какой-то «лошадке», теперь оказалось, что «лошадка» и вправду имеет некий особый смысл…

Странности на этом не кончились: охранник (если это был охранник) устроился в углу помещения, якобы углубившись в какой-то журнал.

Подражая Маше, Родион взял себе на колени мультяшного крокодила, впрочем, размером не меньше настоящего. Буров уселся напротив и, похоже, продолжая мимическую шутку, вытащил за шкирку из кучи игрушек крупного полосатого кота.

Некоторое время все молчали, поглаживая каждый своего питомца. Первой заговорила Маша:

– Как я понимаю, мне удалось выйти в финал конкурса, и хотелось бы узнать подробнее о дальнейшей программе.

Буров перевел взгляд с Маши на Родиона и обратно, в его глазах установился тот же серый стальной блеск, что и при встрече на шоссе.

– Как вы уже догадались, – спокойно проговорил он, поглаживая своего кота, – никакого конкурса нет.

Краем глаза Родион заметил, что охранник в своем углу отложил журнал и внимательно посмотрел в сторону гостей.

– Вот как? – сказал Родион. – А что же тогда есть?

Буров повернулся к нему, продолжая ласкать кота.

– Есть одна серьезная проблема. И нам предстоит решить ее вместе.

Маша легонько отшвырнула пучеглазую лошадку, та мягко шлепнулась на пол.

– Полагаю, эта проблема все же не наша, а ваша?

– Увы, нет. Возьмите лошадку обратно. Устройтесь поудобнее и выслушайте меня.

Маша встала, Родион последовал ее примеру, осторожно положив своего крокодила на пол. Похоже, наступила его реплика, и Родион произнес:

– Если конкурса нет, то и говорить не о чем. Будем считать, что произошло недоразумение и расстаемся друзьями.

– Нет, – холодно сказал Буров.

В этот момент открылась дверь, ведущая в глубину дома, и на пороге показалась высокая рыжеволосая женщина, та самая, что проворонила их в аэропорту. В руках у нее был поднос с бутылкой и бокалами. Родион понял, что ему очень хочется сейчас выпить, и решил махнуть стакан чего-нибудь самого крепкого, как только им удастся выбраться из этого дома.

Но дом, похоже, не собирался отпускать их: стеклянная дверь в патио отворилась, пропустив дородного бородатого шофера, который молча встал на пути к выходу. Невозмутимая Лиля тем временем расставляла приборы на низком столике посередине гостиной.

– Похоже, мы не сможем выйти отсюда, – констатировала Маша с завидным самообладанием.

– Совершенно верно! – бодро подтвердил Буров, потирая руками, словно муха на солнцепеке.

– Я могу хотя бы пройти в туалет? – возмущенно спросила Маша.

– Без проблем, – ответил Буров. – Только оставьте на столе свой мобильный телефон.

– Вот даже как! Тогда туалет отменяется.

– Ну, и славно. Присаживайтесь, – Буров махнул рукой, посмотрев на своих людей, и те молча вышли из комнаты.

Родион и Маша сели обратно на свои места, снова положив на колени игрушки. Буров пошарил в желтой коробке, лежавшей на столе, достал сигару и не торопясь закурил. Взял со стола бокалы и раздал их гостям, расхаживая по комнате с сигарой в зубах. Маша покачала головой. Родион подумал, что вряд ли их тут собираются отравить, взял бокал и залпом выпил его содержимое: это был крепкий херес хорошей выдержки, какого он не пробовал лет десять, с последней поездки в Крым. Маша посмотрела на него с укоризной. Родион взял из коробки сигару и тоже закурил. Таких сигар он не пробовал никогда.

– Эта история покажется вам странной, – начал Буров, отхлебнув вина, – а сам я, вероятно, произведу на вас впечатление сумасшедшего.

– Уже производите, – хмыкнула Маша, и тоже взяла бокал с хересом.

– Только не перебивайте меня, – произнес Буров, и в голосе его мелькнула неподдельная горечь и боль.

ЦАРИЦА КАРУСЕЛИ

Всю жизнь ему сопутствовала удача: похоже, что его персона была специально выбрана на каком-то высшем заоблачном совете, чтобы организовывать, вести за собой, возглавлять, и этот воображаемый орган с особой тщательностью следил за исполнением своей непререкаемой воли.

Жизненную карьеру Витя Буров начал даже не пионером – октябренком: его, самого маленького мальчика в классе, по какому-то непонятному наитию, выбрали звеньевым, затем эта должность плавно переросла в председателя совета отряда, комсорга класса, группы и курса – это уже в институте, марка которого не важна, так как Виктор Буров ни дня не работал по специальности: его направили руководителем комсомольской организации крупной автобазы, которую он, на паях с другими начальниками, и приватизировал, когда в стране наступил демократический капитализм.

Бандитские войны девяностых обошлись Бурову двумя сквозными ранениями, одним серьезным отравлением и потерей почти всех друзей, с которыми он начинал. Теперь Буров владел солидной транспортной фирмой, специализирующейся на междугородных и международных автоперевозках, и бизнес его был большей частью законным, если, конечно, не считать кавказского направления.

Личная жизнь также складывалась на удивление легко: своих жен он менял почти столь же регулярно, как и автомобили, по мере устаревания. Никто из трех не остался в накладе, Буров всегда выделял им на излете достаточную долю имущества и заботился об оставленных детях. Надо было жениться в четвертый раз, чтобы узнать, что на свете и в самом деле существует любовь…

* * *

Впервые увидев Ладу – на выставке аттракционов, куда его завели неисповедимые пути бизнеса – он понял, что чудо, наконец, произошло.

Лада работала менеджером компании, которая монтировала скоростные японские карусели, и фирма «Мустанг-Б» заключила договор на перевозку оборудования в несколько городов России. Буров не мог оторвать взгляда от ее проворных рук, когда она скрепляла и раскладывала подписанные документы. Он боялся поднять глаза и лишний раз заглянуть ей в лицо: его будто обжигало порывом жаркого ветра.

Пятидесятилетний Буров влюбился страстно, отчаянно, ему казалось, что именно это удивительное лицо мерещилось ему еще лет тридцать назад, в сокровенных юношеских фантазиях, задолго до рождения Лады, которая годилась ему в дочери.

Несколько недель он страдал, как мальчишка, потерял аппетит и сон, дела валились из рук. Он даже обратился к экстрасенсу, найдя его по рекомендации приятеля, которому этот человек однажды помог в бизнесе.

– Я легко могу сделать вам отворот, как вы того желаете, – сказал Антон Петрович, обалдевший от неожиданной щедрости клиента, – и уже завтра утром вы думать забудете о своем объекте.

– Чем скорее, тем лучше, – угрюмо подтвердил Буров.

– Но мы можем пойти и другим путем, – продолжал Антон Петрович. – Зачем вам, человеку, твердо стоящему на ногах, отказывать себе в некоторых удовольствиях? В моем арсенале находятся магические средства любого рода, от античности до заклинаний древних славян. Можно попробовать приворожить объект, и тогда… Правда, эта услуга стоит несколько дороже, – с грустью закончил он.

Денег Бурову было не жалко: он уже давно предусмотрел в своем бюджете некий процент, который ежемесячно выбрасывал на всякую недоходную ерунду – благотворительность, сауну с девчонками и прочее. Но такая постановка вопроса его разгневала. В самом деле, почему это он, еще не старый и «твердо стоящий на ногах», будет прибегать к такому унизительному методу? Снять наваждение с себя, как он и собирался, – это понятно, к тому же, вполне объяснимо с точки зрения медицины, а вот совершать какой-то магический приворот другому человеку, на расстоянии… Допустим, экстрасенс поколдует, возьмет гонорар и скажет, что путь свободен. А что, если он и так свободен, без всякого приворота?

На следующий день Буров нанес визит в офис компании японских каруселей, и все поначалу пошло как по маслу: он пригласил девушку отужинать в рыбный ресторан, и она согласилась без колебания. Лада была весела и приветлива, некоторая вульгарность и молодежный жаргон только добавляли ее образу шарма, она великолепно танцевала – отдаваясь каждой музыкальной фразе и чувствуя каждое движение партнера. Буров был на седьмом небе от восторга и уже предвкушал грядущую ночь, однако продолжения не последовало.

– Ты милый и добрый, – сказала Лада, прощаясь, – но мне надо было сразу предупредить. Не в моих принципах прыгать в постель в первый же вечер. Так что, получается, сударь, что я прокрутила вам динаму, – с хохотом закончила она.

Ну что ж! Не прыгнула в первый, прыгнет во второй, – думал Буров, ликуя внутри и как бы потирая руки, но и следующая встреча закончилась ничем.

Девушка оказалась крепким орешком. Все ее кокетство, подчеркнутая эротика в одежде, острый красный язычок, который она поминутно высовывала в разговоре, – оказалось лишь неким молодежным стилем, усвоенным из рекламных клипов и общего настроя реальности. Все смешалось в этом современном мире. Прежде, в семидесятые годы, было ясно, что к девушке, которая красит волосы в желтый цвет, носит белые колготки, можно запросто подойти на улице и снять за бутылку портвейна. Сейчас они все стали одеваться, как проститутки, и совершенно не понятно, что у них внутри.

Лада не имела «бой-френда», что облегчало путь к ее сердцу, но и не собиралась стать любовницей богача. Она много работала на своей фирме, засиживалась допоздна за сверхурочные, набрала кучу кредитов, строила наполеоновские планы на жизнь, в которой не было места Бурову – ни как любовнику, ни как мужу. Впрочем, встречаться она не отказывалась, хоть и постоянно переносила встречи, ломая все буровские планы.

Что удерживало ее рядом с ним, чем он был ей интересен? Может быть, та Москва, которую он открыл ей, и которая раньше была ей не по карману? Каждый раз Буров водил девушку в новое место – то посидеть в ресторане ЦДЛ, где стены были исписаны автографами известных писателей прошлого, то прокатиться на спортивном самолете…

Сначала он встречался с ней раз в неделю, как ему позволяли дела, затем увеличил частоту вдвое, через месяц такой жизни он понял, что хочет видеть ее каждый день.

Как-то раз ему пришла в голову мысль пошпионить за девушкой, благо он имел хорошие связи на этот счет. Повертев эту идею так и сяк, он все же ее отбросил. Допустим, она лжет, и «бой-френд» все же существует, но что это изменит? Гораздо более грустным было убедиться в том, что никакого «бой-френда» нет, и Лада просто не хочет его, Бурова, не хочет – хоть тресни! И тут же другая мысль завертелась в его голове: Буров стал всерьез подумывать о магии, о том человеке, который обещал за скромную мзду совершить волшебный приворот…

Напоследок он все же решил предпринять решительную попытку. Ничего плохого в этом не было: если приворот существует, то он все равно сработает, а если нет, то рано или поздно эта неудачная любовная история и так закончится сама собой. Тогда придется признать свое поражение, но, может быть, оно и к лучшему: ведь, если бы девушка просто соблазнилась его деньгами, то это было бы практически то же самое, что магия, черная или белая… Ведь не Буров здесь оказывался главным, а какая-то внешняя, посторонняя сила, хотя, впрочем, и деньги – откуда они взялись, кто их заработал? Буров, и только он.

Буров купил перстень с рубином и за очередным ужином протянул открытую коробочку Ладе через стол.

Она с удивлением уставилась на него.

– Это предложение, – сухо сказал Буров. – Прими этот знак и стань моей женой.

Видя, что девушка колеблется, протянув и отдернув руку, Буров закончил:

– Прими в любом случае. Подаришь грядущему жениху.

Лада помолчала.

– Я, конечно, не собираюсь всю жизнь провести в невестах, но…

– Ты можешь подумать. Если, как ты сказала, у тебя никого нет… – Буров едва сумел унять дрожь рук, коленей: она не отказывала!

– Но как же мои планы, моя жизнь? Я как бы хотела работать, всего достичь самой, а уж потом…

– Дело не в этом. Ты можешь работать, сколько угодно, я ж не увлекаю тебя в домострой. Я подумал: может быть, ты меня хоть немножко, да любишь? Или я тебе противен?

– Да нет, что ты гонишь! Вовсе не противен, и даже… – Лада положила руку ему на рукав, Буров жадно схватил ее пальцы, приник, стал целовать…

Лада высвободила руку, проговорила быстро:

– Может быть, я даже немного в тебя и влюблена.

Буров не верил своим ушам.

– Так ты согласна?

Лада смотрела на Бурова серьезно, широко раскрытыми глазами, будто впервые увидела.

– Да, я согласна, – тихо сказала она. – Только одно условие. Не надо, опять же, тащить меня немедленно в постель.

* * *

Они венчались в Новом соборе Донского монастыря. Все эти свадебные дни прошли, словно в каком-то сне. Буров иронизировал над ситуацией: он познал свою невесту только в первую брачную ночь, словно в каком-то старинном романе. Впрочем, то, что Лада делала с ним до самого утра, было за пределами всего его жизненного опыта. Нет, никогда ему не понять этой юности, этого нового клубка противоречий, идущего на смену простым, как дважды два, представлениям о жизни…

Буров свозил молодую жену в короткое свадебное путешествие в Прагу (где заодно уладил свои дела с одной транспортной фирмой), а по возвращению окружил Ладу маленьким домашним раем. Сполна изведав новой жизни, колоссально отеля «Ренессанс», где они нежились в широкой постели, праздного шатания по набережным Влтавы, молодая супруга передумала делать карьеру деловой женщины. Она уволилась с фирмы японских каруселей, наняла себе персонального шофера и целиком занялась жизнью домохозяйки. Буров подарил ей несколько огромных мягких игрушек, в том числе – серую в яблоках лошадку, с грустными, будто плачущими глазами, которую ему сделали на заказ.

Лада занялась благоустройством дома, постоянно ездила за покупками, пропадала в салонах и спортивных клубах, кружась вместе с новыми подругами, женами соседей по поселку, которые сразу приняли и полюбили ее.

Теперь Буров засыпал и просыпался, видя перед своими глазами ее лицо, и понял, что наконец-то, после многих тестов и обещаний, Господь послал ему именно ту женщину, с которой ему суждено состариться и умереть.

Вот тогда и случилась катастрофа, словно судьба, доселе безупречная, всецело благосклонная к нему, вздумала, наконец, взять реванш.

* * *

В то утро он как будто предвидел близкое будущее, любил ее до изнеможения, то нежно лаская губами каждую ее жилочку, то яростно вбивая покорное тело в белую пену подушек. Это ощущение передалось и Ладе: она отдавалась как в последний раз, не отпускала его, хитрила, провоцируя снова и снова возвращаться из уже обретенного покоя…

Звонок по мобильному застал его во дворе автобазы.

– Виктор Викторович?

– Да. С кем имею честь?

– Это не важно.

– Что значит – не важно?

– Слушай меня внимательно. Если хочешь получить свою жену целой, сделай все, что я тебе скажу.

– Что? – в первую секунду не понял Буров, но тут же, уже во вторую секунду, весь его мир задрожал, обвалился, и в этом бесформенном мусоре, уже далеко, прозвучал исчезающий механический голос:

– Иначе, получишь ее по частям. Конец связи.

Ее захватили на пути в Москву, Лада ехала в бутик. Преступники остановили машину под видом сотрудников ГИБДД, оглушили и скрутили шофера, а Ладу увезли в неизвестном направлении.

Шофер не смог сказать ничего путного. Трое в милицейской форме были на одно лицо. Никаких особых примет, никаких следов.

Буров позвонил Гризли – своему давнему другу, единственному, кто уцелел в бандитской войне из всей старой гвардии. Гризли теперь держал частное охранное агентство, которое занималось всяческими щекотливыми расследованиями: шантажистами, приватным шпионажем и выбиванием долгов.

Гризли, которого Буров не видел вживую уже несколько лет, теперь еще больше оправдывал свою кличку: погрузнел и заматерел, приближаясь к образу самого крупного и свирепого хищника в Северной Америке.

Он выделил своих ребят и сам возглавил операцию. Они поставили на прослушку телефоны Бурова, установили наружное наблюдение за офисом и домом, определили мобильный номер, с которого звонили похитители. Впрочем, последняя мера ничего не дала: телефон был записан на студентку, у которой его вчера вечером отнял на улице неизвестный мужчина.

Следующий звонок похитителей дал полный откат: мерзкий механический голос похвалил Бурова за то, что тот не обратился в милицию, и мягко пожурил – за то, что Буров пожаловался матерому бандиту. Ему также дали послушать голос Лады: несколько слов сквозь слезы…

– Отставить, – сказал Буров Гризли. – Оставим на потом. Найдешь их, когда все утрясется.

– Если утрясется, – поправил Гризли, но Буров не захотел замечать зловещего оттенка его голоса.

Нет, он не может рисковать. Он сделает то, что ему говорят.

Буров упаковал деньги в черный пластиковый пакет и в назначенное время стал ждать инструкций. Звонок предлагал ехать в четыре утра по Нижегородскому шоссе по направлению от Москвы. Он понял, почему выбрано такое время: трасса еще свободна, свет фар одинокой машины видно далеко. Проехав километров тридцать, он догадался, почему назначено именно это направление: с обеих сторон к дороге подступал лес.

Буров миновал замерзшую Клязьму, еще какую-то небольшую речку, и вскоре его обогнал мотоциклист. Новый звонок предложил выбросить пакет на 67-м километре шоссе, прямо под километровый столб, и ехать дальше по трассе, не разворачиваясь, вплоть до Петушков.

– Если сделаешь все как надо, – сказал похититель, – сегодня же вечером увидишь свою жену.

Он сделал все как надо, он принялся ждать. Поздно вечером раздался звонок. Нет, это была не Лада – звонили из милиции, предлагая Бурову опознать труп.

* * *

Ее нашли на одной из улиц подмосковного поселка в Ногинском районе, за мусорным контейнером, она была задушена тонким шнуром, незадолго до смерти у нее был сексуальный контакт с мужчиной.

– Изнасиловали и убили, – процедил сквозь зубы Буров.

Доктор удивленно воззрился на него.

– Признаков изнасилования нет.

– Вы хотите сказать, что…

Бурова затрясло, он еле держался, чтобы не потерять самообладания. Со стороны, трудно было понять, какие разрушения происходят внутри этого спокойного человека.

– В некоторых случаях жертва сама добровольно идет на контакт, – сухо сказал врач. – Чтобы не злить насильника.

Буров вспомнил, что как-то нашел в ее сумочке презерватив и устроил жене сцену: зачем? С кем ты там собираешься…

Но Лада спокойно возразила, что все девчонки носят с собой презерватив, на случай изнасилования, этому и по телеку учат.

– Бывают ситуации, которые женщина не в силах изменить. Тогда ей надо просто расслабиться и постараться получить удовольствие.

Вот и получила… Ее язык вывалился, глаза были закатаны, словно она и вправду испытывала оргазм.

А потом он увидел ее в гробу, загримированную и до боли красивую, как всегда. Простая мысль пришла ему в голову: а ведь он действительно получил ее целой, не по частям, как и было обещано. Вот она, лежит перед ним. А где-то там, за толстым слоем грима, поперек ее длинной шеи скрывается черная вдавленная полоса…

Гризли позвонил после девяти дней. Он и его ребята проделали большую работу. Они осмотрели место, где Буров выбросил деньги, опросили всех его сотрудников, всех, кто, так или иначе, входил с Ладой в контакт.

– Расследование завершено, – сказал Гризли. – И теперь мне надо с тобой поговорить.

Он приехал быстро, положил на стол фотографию.

– Этот мотоцикл тебя обогнал на шоссе?

Буров пожал плечами:

– Я не присматривался. Но это тоже был черный спортбайк.

– Хорошо. Достаточно уже того, что у нашего человечка такой мотоцикл есть.

– Вы взяли его?

– Нет еще. Но мы у него на хвосте. Знаешь, что это такое?

Гризли выложил на стол какой-то предмет, похожий на допотопный наушник. Буров осмотрел предмет и покачал головой.

– Это одна из классических шпионских штучек, – пояснил Гризли, – телефонный исказитель голоса. Ты поторопился, рассчитав шофера.

– Зачем мне теперь второй шофер? Гришка возил только ее… Ты хочешь сказать, что…

– В деле замешан он. Твой шофер. Вот почему они не могли вернуть ее живой – ведь она знала одного из похитителей. А эту шпионскую штучку мы обнаружили на квартире, которую он снимал. Там же были и другие улики, но это все рутина, не хочу забивать тебе голову.

Буров понял, что сейчас упадет, но природное самообладание делало его лицо непроницаемым. Он схватился за спинку кресла, будто невзначай поправляя его. Сказал:

– Найди его. Привези его ко мне. Надо выйти через него на остальных.

Гризли глянул на Бурова исподлобья.

– Позабавишься с паяльником, как в старые добрые времена?

Буров тихо засопел, представляя все то, что сделает с ублюдком.

– Нет, – тихо сказал он. – Я придумаю нечто более изысканное.

Гризли выполнил свою работу за три дня, только допустил такой брак, что и платить ему сполна не стоило. Жаль, что Буров с самого начала не оговорил возможность прокола: дескать, получишь всю сумму, если доставишь живым, а если нет – половину.

– Он уходил, – сказал Гризли, отводя глаза. – Я не мог ничего сделать. Выстрелил по ногам, но рука дрогнула. Пуля вошла точно между лопаток и кувыркнулась к сердцу.

Буров ударил кулаком в ладонь.

– Ну, ничего не сделаешь по-человечески! Ладно. Я хочу его видеть.

Гризли достал из кейса конверт. На первой фотографии был запечатлен человек, неловко, как сломанная кукла, лежащий в неглубоком снегу. Упав, он подмял под себя сухой куст борщевика: смятый зонтик растения вылезал у него из-под мышки.

Следующая фотография не вызывала сомнений – это был Гришка, шофер.

На третьей тело лежало на дне неглубокой ямы, на четвертой – яма была завалена землей и снегом.

– Да! – с притворной веселостью воскликнул Гризли. – Чуть было не забыл.

Он снова открыл кейс и выбросил на стол черный сверток.

– Много он успел потратить?

– Почти ничего. Не хватает полутора тысяч.

– Тогда забери это себе. Пусть и будет твоим гонораром. Все равно, я уже похоронил эти деньги.

Гризли пожал плечами и сунул сверток обратно в кейс. Уже в дверях он остановился, было видно, что он колеблется.

– Витя, прости меня. Понимаешь?

– Да понимаю, что тут говорить. Спасибо.

– Не думай о его дружках, мы не зацепили их следов, и я закрыл расследование. Но поверь моему опыту: такие люди долго не живут. Считай, что они уже трупы.

– Если так рассуждать, – пробормотал Буров, – то все мы рано или поздно трупы.

Гризли был профи высокого класса. Он не мог ошибиться. И, хотя об этом не было сказано прямо, Буров догадался, что Гризли не случайно застрелил Гришку. Не те времена, когда можно было спокойно возить жертву туда-сюда, неделями держать в подвале… Неизвестно, кто и как следит за ним. Насколько некие службы погружены в его дела? Может быть, они контролируют каждый его шаг, только и ожидая, когда он оступится?

Нет, Гризли поступил правильно. Надо поскорее забыть обо всем. О том, что похитители еще на свободе. О том, что он всецело владел женщиной своей мечты. О том, что был счастлив, как никогда в жизни.

ПИГМАЛИОН

Шли дни, недели, Буров медленно привыкал к своему новому состоянию. Нет, к этому привыкнуть нельзя…

Отпевали ее в той же церкви, где состоялось венчание, похоронили на кладбище Донского монастыря. Буров решил сразу поставить памятник, не ожидая положенного года, когда просядет земля, благо, что современные технологии позволяли такое. Высокая плоская плита напоминала макет готического собора. Золотая надпись с вычурными, будто дрожащими буквами. Место было куплено по-дорогому, среди старых купеческих могил, замшелых склепов. Как-то утром, по дороге в офис он увидел ее из окна машины.

Лада шла по тротуару, незнакомо одетая, перекрашенная… Нет, это была другая – девушка, всего лишь похожая на нее. И Буров стал видеть ее всюду, вернее, ее отдельные черты: оказывается, что у секретарши его зама Ладины глаза, а какая-то актриса, рекламирующая помаду, преспокойно мажет на своем лице Ладины губы…

Буров бродил по интернету, разглядывая проституток и просто женщин, выставляющих себя на сайтах знакомств – «для серьезных отношений». Эта игра даже забавляла его: время от времени мелькали Ладины черты – то прическа, то подбородок, то форма груди. На одном из дальних сайтов, где картинки открывались медленно, он, по мере того, как ползло по монитору изображение, успел испытать настоящий шок: проститутка, где-то в Оренбурге предлагавшая себя на продажу, была практически точной копией Лады.

Действительно, этой девчонке сбросить килограмма три, немного подправить прическу…

В ту ночь Буров только нащупал идею, он думал об этом весь следующий день, и идея целиком захватила его.

Нет, проститутка ему, конечно, не нужна: ее душа безвозвратно испорчена. Но кто сказал, что нет на свете другой женщины, похожей на ту, которая умерла? Вернее, женщины, копирующей его юношеский идеал?

Идея росла, развивалась, вращаясь в фоновом режиме, будто компьютерная программа, скрытая за каскадом окон, но работающая параллельно другим: так было всегда, как только он ощущал приход очередной мысли, именно поэтому он и преуспел в своем бизнесе – через часы или дни скрытой работы наружу вылетало уже готовое решение, как стопка денег из банкомата.

Найти похожую женщину, похожую, как две капли воды. Финансировать конкурс красоты, лично проверять кандидаток. Рано или поздно он отыщет ее двойника – ведь в мире много похожих людей. Это будет масштабный, крупный конкурс, на всю Россию. Даже если в нашей стране он не найдет то, что ему нужно, то перед ним открывается весь мир… Потому что у него есть деньги.

И вот тогда ему снова понадобится Антон Петрович, с его магической техникой любовного приворота. Древней техникой самой Афродиты.

Это будет только первый этап. Он женится на этой двойничке, затем воспитает ее. Женщина – это всего лишь сосуд, который наполняет мужчина. Сколько это займет времени – год, два? Он вспомнил какой-то старый фильм, где героиня часто меняла мужей и каждый раз принимала новый имидж, разделяя жизнь очередного мужчины – то она страстная театралка, то лесоповал ее интересует, то ветеринарное искусство.

Нет, женщина не имеет самостоятельности, ее можно вылепить от и до, словно скульптуру из глины…

Первым делом Буров нанес визит колдуну.

– Скажите мне начистоту: правда, что любовный приворот возможен?

– Безусловно, – ответил Антон Петрович. – Я слышал о вашем горе, примите мои соболезнования. Как я понимаю, вы нашли женщину, которая в состоянии заменить вашу тяжелую утрату?

– Нет еще, – отмахнулся Буров. – Только не подумайте, что я сошел с ума…

И он в нескольких словах изложил ему суть своей идеи, закончив, собственно, той причиной, которая привела его сюда:

– Не думаю, что мне повезет второй раз. Рынок тут велик, и предложение значительно опережает спрос. Но речь пойдет об одном определенном человеке. Гипотетическом пока. Кто знает, как она поведет себя?

– Приворот, – сказал Антон Петрович, – одна из самых легких операций. Это древнейшая магическая технология, которая успешно практикуется до сих пор. Магия дождя или урожая, конечно, старше, но сейчас ее мало кто использует. Я рискну дать вам стопроцентную гарантию.

– Хорошо. Я буду рассчитывать на вас, а в моей щедрости вы можете не сомневаться.

Буров уже встал. Он хотел задать вопрос, который давно беспокоил его, но так и не решился.

Антон Петрович тронул Бурова за рукав.

– Не торопитесь. Я могу предложить вам нечто более серьезное. Насколько я понял, вы собираетесь приручить объект по чеховскому методу. Но это не есть самое правильное. Древнейшие колдовские силы способны на многое. Вы даже представить себе не можете, на что они способны.

– Не говорите загадками, – буркнул Буров. – Переходите сразу к сути вашего предложения.

– Видите ли, – охотно продолжал Антон Петрович, – моя технология основана на магии, берущей свое начало в античных временах, когда олимпийские боги еще не покинули Землю. Помните легенду о Галатее?

– Разумеется. Пигмалион, или как его? Скульптор изваял статую неземной красоты и влюбился в нее. Афродита эту статую оживила.

– Это просто легенда, но в ее основе реальная практика греческих жрецов. Если вам удастся найти подходящий объект, я смогу вернуть вам вашу погибшую жену, в точности такой, какой она была в жизни, Зевсом клянусь!

Буров договорился об этой сделке. Несмотря на свое сугубо материалистическое воспитание, в глубине души он всегда знал, что нечто такое возможно. Несколько раз в своей жизни он прибегал к услугам гадалок и нетрадиционных врачевателей. Однажды, когда партнер по бизнесу вздумал его отравить, они буквально вытащили его с того света: именно с тех пор его мировоззрение и дало трещину, которая постоянно расширялась, по мере того, как он все больше убеждался в том, что реальность имеет свою обратную сторону, словно Луна.

Он ехал домой, рассеянно глядя мимо черной спины шофера на дорогу, и был рад, что все-таки не спросил колдуна о том, о чем собирался. Пусть лучше это навсегда останется тайной. А хотел он, как бы между прочим, поинтересоваться: а не пустил ли Антон Петрович в ход свою магию авансом, в прошлом году? Как могло получиться, что Лада, девушка, прекрасней которой не было на свете, все-таки полюбила его – стареющего, низкорослого, невзрачного мужчину?

* * *

Идея, в своей основе граничащая с безумием, при реализации оказалась цепочкой самых обыкновенных технических решений.

Буров зарегистрировал фирму «Афро» – широкого профиля деятельности, в том числе, в сфере рекламы и полиграфии. Поначалу он записал фирму как «Афродита», но, выяснилось, что таковые, с разными буквенными индексами, уже существуют. Он не стал долго думать, а просто распорядился выбросить из сформированных документов часть слова, даже не смущаясь тем, что деятельность будущей организации приобретает какой-то смехотворный негритянский оттенок.

Сам Буров определил себя генеральным директором, а заместителем, по совету хорошего знакомого, выбрал незамужнюю тридцатилетнюю девицу – Лилю Барыкину, которая имела опыт работы в кинокомпании, где занималась кастингом. Выбор сотрудников он поручил уже Лиле, твердо веря, что эффективная команда должна состоять из людей, давно доверяющих друг другу, тем более что ему и не придется посвящать кого-то, кроме самой Лили, в истинный смысл деятельности фирмы.

Лилю Буров пригласил в рыбный ресторан, напоил, с легкостью привез за полночь к себе домой.

Женщина, по первому позыву расставившая перед ним ноги только потому, что он был ее хозяином, не интересовала Бурова в качестве делового партнера. Другую на ее месте он бы сразу рассчитал как не прошедшую проверку. Но это, на самом деле, была проверка иного рода, проверка наоборот. Лиля понадобилась Бурову не как самостоятельный сотрудник, а как покорная сучка, и с этой задачей она хорошо справилась. Рано или поздно, Буров предъявит ей свои истинные планы, а это возможно только при тех отношениях, которые он с ней и выстроил.

Барыкина, несколько месяцев до тех пор сидевшая без работы, летала, как на крыльях: она арендовала офис из трех комнат в здании бывшего оборонного предприятия на метро «Шоссе Энтузиастов» и вскоре развила бурную деятельность, заполнив собой всю страну: были даны объявления в региональные газеты и журналы, снят и запущен рекламный ролик на первый канал, компьютерщик создал и раскрутил интернет-портал, посвященный конкурсу красоты имени Афродиты.

Буров видел, что Лиля работает с легким недоумением: почему штат фирмы, которая занимается таким грандиозным делом, состоит, не считая директора, всего из трех человек? Почему не проводится никаких публичных акций, кроме, собственно, массированной рекламы конкурса? Или, наконец, самое главное, что больше всего ее ужасало: число кандидаток конкурса было неимоверно велико, и заявления продолжали сыпаться со всех сторон, но никаких сигналов к началу конкурса не поступало.

На высказанные Лилей сомнения Буров ответил последовательно: перед началом мероприятий штат фирмы будет увеличен в несколько раз; мероприятия не проводятся потому, что еще не закончен кастинг; большое количество кандидаток необходимо для того, чтобы выбрать действительно самых-самых… Заметив в ее глазах легкую тень сомнения, Буров щелкнул дверным замком и смахнул со стола бумаги.

В принципе, Лиля и должна была почувствовать, что на фирме происходит нечто странное: таким образом, ее психика подготавливалась к той правде, которую он рано или поздно раскроет перед ней.

Однажды Буров попросил ее связаться с несколькими кандидатурами и затребовать дополнительные снимки в разных поворотах. Девушек, похожих на Ладу, оказалось гораздо больше, чем он предполагал. Девушек, страстно желавших стать АФМ (актриса-фотомодель), в стране было астрономическое количество: уже целое поколение выросло в уверенности, что заработать большие деньги можно легко и быстро, только за красивые глаза и длинные ноги.

Несколько раз Бурову казалось, что он уже выбрал «объект», но постоянное появление других, еще более близких к идеалу, тормозило его окончательное решение.

Наконец, долгожданный день настал: Буров действительно нашел ее. Он не верил своим глазам: с фотографии на него смотрела Лада. Немного не вышла ростом, ну ничего. Цвет волос несколько ярче, что даже и хорошо. Более того, девушка, живущая в Самаре, была чем-то даже лучше Лады, а именно, в отличие от Лады, с ее неподвижным, «загадочным» взглядом, у Марии Белой были живые лучистые глаза, красноречиво говорящие о глубокой внутренней жизни этой далекой девушки.

В какой-то момент Буров подумал даже отказаться от пересадки души. Можно было вернуть первоначальный план: приворожить Марию магией колдуна и начать строить с ней совершенно новые отношения, но, прислушавшись к голосу собственной души, он понял – ему нужна Лада, и только она.

Странная штука любовь: тебя не интересует ни более красивая женщина, ни более умная, да и вообще никакая другая.

* * *

Формирование базы данных продолжалось, на случай возможной осечки, но Буров уже попросил Лилю вызвать «первую кандидатуру».

– Одну? – удивилась Лиля.

– Да. Пока только одну. Надо проверить весь ход процесса, прорепетировать, что ли…

Это объяснение не удовлетворило его партнершу, и Буров прибегнул к методу, хорошо зарекомендовавшему себя в подобных случаях.

Когда Лиля очнулась растерзанной в своем рабочем кресле, Буров, завязывая галстук, проговорил:

– Ты, конечно, не могла не заметить некоторой таинственности во всей нашей работе. Но потерпи еще немного. Кое-что скрыто, но рано или поздно все тайное станет явным.

Все-таки, несмотря на свою деловитость, где-то в глубине души, Лиля была обыкновенной дурой, чье сознание меркло в присутствии мужчины, скрутившего ее в бараний рог…

Она встретила кандидатку и добросовестно возила ее по городу, показывая достопримечательности, а вечером, как было условлено, привезла в устроенную западню, где уже была приготовлена банка земли с кладбища Донского монастыря и Ладин шарфик.

Сердце Бурова бешено заколотилось, едва он, через окно «замка» Антона Петровича, увидел эту девушку, легко, словно яркая бабочка, выпорхнувшую из машины. Когда она вошла в кабинет, Буров двинулся к ней навстречу, чувствуя, что его буквально шатает, будто он сильно перебрал вчера.

Это была Лада, точная ее копия: она так же крутила головой, оказавшись в незнакомой обстановке, как Лада, так же накручивала на палец золотистый локон у виска… Может быть именно тело, внешность и определяет все наши привычки, в конечном итоге – характер и судьбу?

Впрочем, разговаривая с Марией Белой, Буров довольно быстро убедился, что внутри она не имеет ничего общего с его покойной женой. Он вскакивал, ходил вокруг кресла, где она сидела, расспрашивал ее, присматривался к цвету ее лица – не пьет ли она, не наркоманка ли, не страдает ли каким-нибудь отвратительным недугом?

Антон Петрович барабанил пальцами по столу, его магический перстень сталкивался со своим отражением в полировке, колдун ожидал знака, Буров, наконец, этот знак подал: как было условлено, сцепил руки в замок над головой, как бы потянувшись, хрустнув костяшками пальцев.

Колдун приступил к своему загадочному ритуалу: несколько раз махнул рукой с перстнем перед лицом жертвы, притворяясь, что разгоняет дым от своей сигареты, затем встал, обошел кресло, где сидела ни о чем не подозревающая девушка, и раскрыл ладони над ее головой, будто оглаживая невидимый шар. Вскоре Мария закрыла глаза, ее тело обмякло, голова опустилась на грудь.

Буров отошел в дальний угол комнаты, чтобы не мешать маэстро. Антон Петрович посыпал щепотью землю на ее плечи, повязал вокруг ее шеи красный шарфик… Девушка в кресле дернула головой, завозилась, почему-то приподняла ноги к груди, Буров увидел ее розовые трусики, внутри у него все замерло от мысли, что это тело будет скоро принадлежать ему… Заметив его взгляд, Антон Петрович по хозяйски одернул юбку девушки, что перевело эту, в общем, довольно чудовищную сцену, в какой-то реальный человеческий план.

Когда она открыла глаза, Антон Петрович уже протягивал ей высокий бокал с темной жидкостью, Мария покорно сделала несколько глотков, колдун качнул бокалом, предлагая выпить еще. Было ясно, что она все еще находится в состоянии транса. Колдун помог ей подняться и буднично, словно речь идет о немного перепившей гостье, передал ее на руки Бурову:

– Ну, а теперь в машину, в гостиницу и баиньки!

Буров повел свою добычу по лестнице, поддерживая за талию и за руку, его волнение уже улеглось. Внизу, в холле, стояла Лиля и с ужасом глядела на своего хозяина.

Буров качнул головой, и компаньонка, уже хорошо понимающая смысл его телодвижений, помогла усадить Марию на заднее сиденье. Буров отвел Лилю на крыльцо «замка» и коротко рассказал ей все.

– Если это преступление, – закончил он, – то ты теперь соучастница. Но ведь это не преступление, и мы оба хорошо об этом знаем.

– Я никому… – со страхом закивала Лиля.

– Фирму закроешь, как только закончишь последнее дело. Дело будет лебединой песней: всем кандидаткам надо послать вежливее отказы – имейлом или письменно, разберетесь. Сотрудникам выплатишь зарплату за три месяца вперед. А себе – за год. Если понадобятся от меня рекомендации – дам самые, что ни на есть лучшие. Не грусти! – добавил он, заметив, что его партнерша готова разрыдаться.

* * *

Потянулись недели ожидания. Антон Петрович уверял, что процесс идет нормально, и до его завершения понадобится примерно месяц. Фирма «Афро» прекратила свое существование как организатор конкурса красоты, но Лилю Буров не отпустил: она должна была встретить Марию Белую в аэропорту, чтобы та ничего не заподозрила.

Накануне ее приезда Буров сделал контрольный звонок. По словам колдуна, «объект» должен был уже пережить трансформацию, а значит – приобрести и воспоминания Лады. Буров рискнул это проверить.

Его знакомство с Ладой началось с осмотра японских каруселей, которые представляли собой цепочку смешных маленьких лошадок. Изюминка была в том, что лошадки не просто крутились, но и прыгали через препятствие – маленький барьерчик поперек диска. Одна лошадка, крайняя, была самой трусливой, она не прыгала через барьерчик, а хитро огибала его.

– Это моя любимая лошадка, – сказала тогда Лада, почесав ее холку. – Видите, она немножко плачет?

Это «немножко плачет» стало их кодовым словом: сюсюкая с Ладой, Буров гладил ее по холке и повторял:

– Как поживает моя лошадка? Плачет немножко моя лошадка?

Что-то в этом роде… И вот теперь, упомянув о лошадке по телефону, Буров не услышал ожидаемой реакции.

Что же происходит – неужели Антон Петрович допустил брак в своей загадочной работе?

– Ничего страшного, – ободрил колдун, когда он позвонил ему с этим вопросом. – Конечно, вам не следовало бы спрашивать так, прямо, что называется, в лоб… Время покажет. Мне надо осмотреть пациентку, вам тоже не помешает с ней побеседовать. Позвольте напомнить: как мы договорились, что если акция не удастся, я верну вам задаток.

Бурова беспокоили нотки сомнения, прозвучавшие в голосе самарской девушки, и он решил подстраховаться, попросив Лилю подготовить солидные фирменные документы – анкету красавиц, памятку, приглашение и рекламную статью, свидетельствующую о том, что конкурс уже идет полным ходом. Для этой подделки снова потребовались услуги компьютерщика, Лилиного знакомого. Несмотря на то, что фирмы «Афро» уже не существовало, он не стал вникать в смысл этой работы и поверил хорошему гонорару.

В тот день, когда Мария Белая должна была прилететь из Самары, Буров просто не находил себе места. Он не поехал в офис, ходил по анфиладам комнат, часто поглядывая на часы. Через полчаса после посадки самолета ему позвонила Лиля и сказала, что гостья этим рейсом не прилетела. Буров вызвал номер Марии, но она не ответила. Что все это может значить?

Промаявшись еще несколько часов, он принял звонок колдуна. Тот рассказал немыслимое: Мария прилетела в Москву, прилетела не одна, с ней был какой-то ужасный тип, который, угрожая колдуну расправой, заставил Марию расколдовать.

Это значило, что ей все известно, что в это дело даже посвящен посторонний человек… Буров не на шутку перепугался. То, что он говорил Лиле о некриминальном характере их действий, было просто отмазкой: криминал был, и довольно серьезный.

Буров вскочил в машину. Его шофер зарекомендовал себя как надежный парень, никогда не задающий лишних вопросов. Второго парня он вымолил по пути у Гризли, подхватив его на съезде с кольцевой.

Антон Петрович сообщил, что Мария с ее непонятно откуда взявшимся спутником пошли к шоссе пешком. Дорога от поселка одна. Машина неслась на предельной скорости, и они успели. Две маленьких фигурки показались вдали.

Выйдя из машины, Буров старался не смотреть на Марию. Больше всего на свете его интересовал этот неожиданный человек рядом с ней.

* * *

Криминал обладает свойствами снежного кома, накручивая на себя все новые слои. Теперь в реестр «конкурса имени Афродиты» могла добавиться статья о похищении людей.

Буров привез Родиона и Машу к себе домой и рассказал свою историю в общих чертах. Казалось, он заново пережил ее. Конечно, он опустил многие подробности, кое-что скрыл…

В комнате повисло молчание. Было слышно, как в патио журчит маленький водопад, любимая игрушка Лады. Буров сказал:

– Я готов предложить вам компенсацию. Мало не покажется.

– Вам, между прочим, тоже, – резко ответила Мария.

– Вы совершили гнусный эксперимент с живым человеком, – добавил Родион. – Мы это так не оставим.

– Со мной ничего не происходило, – сказала Мария. – Я ни в кого не превращалась. Меня просто звала моя умершая сестра.

– Кто ж знал, что у вас есть сестра-близнец, что она умерла, и так далее? Вышла ошибка, понимаете?

– А если бы ошибка не вышла? Где теперь была бы я?

– И что было бы со мной? – сказал Родион.

– То, что вы хотели сделать – бесчеловечно.

Буров помолчал.

– Я в этом не сомневаюсь, – произнес он. – Но ведь я во всем признался. Я осознал свою вину. Я прошу у вас прощения и предлагаю денежную компенсацию – это все, что я могу сделать! Простите меня.

Родион и Маша переглянулись. И в этот момент где-то в комнате зазвучала мелодия: что-то из классики, ну да – «Лебединое озеро»… Буров вздрогнул от неожиданности, не сразу сообразив, что это звонит мобильный у кого-то из гостей.

Мария запустила руку в сумочку и достала аппаратик. В трубке забурлил чей-то стальной голос: так почему-то всегда говорят менты. Слов разобрать было невозможно. Мария отвечала, сильно волнуясь:

– Опознать ее? Мне? Что? Какая подпись?

Она отошла к окну, ее лицо выражало озабоченность, растерянность – целую гамму быстро менявшихся чувств. Буров залюбовался ею: перед ним была вылитая Лада…

– Я могу поговорить с ней сама? Почему невозможно-то? А что от меня требуется? Но я сейчас в Москве… Что? И вы в Москве?

Мария защелкнула мобильный, повернулась к Родиону, коротко произнесла:

– Она нашлась.

СЕСТРА

Теперь Родион понял, что все это время он ожидал чего-то в этом роде. Вся фантасмагория с канареечным платьем, с девушкой, которая заблудилась на самарской улице, оказывается, имела совсем другое значение. Дарья действительно существовала. Женщина, с которой он провел ночь, была Дарьей. И теперь перед ним стояла ничего не знающая Маша. Она захлопнула крышку телефона, лицо ее было задумчиво.

– Мне надо срочно поехать в город, – обратилась она к Бурову. – Вы дадите нам свою машину?

Хозяин дома нахмурился:

– Мы еще не закончили разговор. Остановились на том, что я вам все честно рассказал, что прошу у вас прошения и предлагаю компенсацию за моральный ущерб.

Маша махнула рукой, будто отгоняя муху.

– Да забудьте про свою компенсацию. Не нужны нам ваши деньги, верно, Родя?

– Безусловно, – подтвердил Родион.

– И, разумеется, мы не собираемся никому рассказывать эту историю, – добавила Маша. – Да и не до того сейчас… Так вы дадите машину, или нам отправиться своим ходом?

Буров встал, прошелся по комнате, затем распахнул дверь в патио и крикнул в залитое солнечным светом пространство:

– Митя, подойди!

Затем обернулся к Маше:

– Вас отвезут, куда пожелаете. Насколько я понимаю, нашлась ваша сестра?

– Они говорят, что ее задержали за нарушение паспортного режима. Если я не заберу ее сама, то ее отправят в какой-то спецприемник. Я не могу оставить Дарью.

Буров наморщил лоб, будто обдумывая что-то.

– Скажите Мария… – неуверенно начал он. – Дарья, ваша сестра… Ведь она близняшка, и похожа на вас, как две капли воды?

Маша посмотрел на него исподлобья. И вдруг рассмеялась.

– Даже и не думайте об этом! – сказала она.

Буров пожал плечами. Воцарилось молчание. Вскоре в комнату вошел шофер Бурова, нелепый бородатый Митя, и отвесил широкий пригласительный поклон.

– Не могу в это поверить, – говорила Маша уже в машине. – Колдунья с Засамарской слободки говорила что-то странное, будто бы Дарья жива. Теперь это оказалось правдой.

– Ты не рада, что твоя сестра нашлась?

– Не могу сказать, что я на самом деле чувствую, честное слово, Родя! Все было объяснено, а теперь снова… Если Дарья жива, то все, происходившее со мной, имеет какой-то другой смысл.

Родион чувствовал смятение. Сейчас он встретит лицом к лицу ту женщину, и она узнает его. А мы, типа того: уже знакомы … Почему он не рассказал Маше обо всем сразу? Ведь он тогда действительно был уверен, что это именно Маша. Если бы он знал, что перед ним другая женщина, разве бы он позволил себе… Все полетит прахом, никакой свадьбы не будет.

В отделении милиции, где удерживали Дарью, их встретил тот самый лейтенант, который звонил Маше на мобильник. Он действительно собирался подписать приказ о задержании Дарьи на неопределенный срок, учитывая род ее занятий, связался с Оренбургом, там ему дали номер ее сестры, он позвонил, и тут выяснилось, что Маша в Москве.

Где-то в глубине коридора лязгнула металлическая дверь, застучали каблуки по кафельному полу, смешанные с дробью тяжелых милицейских ботинок. В дверном проеме показалась Дарья.

Она скользнула равнодушным взглядом по лицу Родиона, но, увидев Машу, вздрогнула.

Маша сорвалась с места, легко подбежала к ней и взяла девушку за обе руки:

– Где тебя черти носили, дурочка?

* * *

Всю дорогу до гостиницы Дарья молчала, хоть Маша и пыталась ее разговорить. Выглядела она очень плохо, Родион не мог понять, как за несколько дней с этой женщиной произошла такая метаморфоза. Дарья изрядно похудела, под глазами были темные круги.

Из ее односложных ответов стало ясно, что в Москву завели ее дела, что она жила здесь без регистрации, и, наконец, ее задержали на входе в метро.

– Какие дела, Даша?

– Дела … – неопределенно повторила она.

Известно, какие могут быть у тебя дела, – с отвращением подумал Родион. Проститутки вызывали у него чувство гадливости, их существование как бы оскорбляло всех женщин, которых он знал в своей жизни.

Приехав в гостиницу, все трое поужинали, также в неловком молчании. Двухкомнатный номер был на первом этаже, за окном уже сгущались сумерки, несколько преждевременные в колодце двора.

Дарья отправилась в душ, Маша постучалась к ней, зашла и вышла, сразу стала кому-то звонить. Родион с удивлением понял, что на том конце связи не кто иной, как Буров.

– Мы передумали, – сказала она. – Вы можете приехать прямо сейчас. Моя сестра не прочь познакомиться с вами.

– Может быть, это и правильно, – сказал Родион, сдвигая со столика какой-то цветной, пахнущий свежей краской журнал.

Ему не хотелось ночевать в этом номере втроем, проводить вечер с ними обеими. Может быть, Буров примчится и сразу заберет эту женщину…

Дарья вышла из душа, на ходу зачесывая волосы назад. На ней был Машин халат, с огромными пестрыми бабочками на груди. Посвежевшая, она стала уже больше похожа на сестру. Капли воды падали на изысканный деревянный пол.

– Я решила выдать тебя замуж, сестричка, – объявила Маша.

– Да ну? – удивилась Дарья.

– А что? У нас тоже свадьба на днях. Будем все вместе, женихи перепутают молодых жен…

– Надо было все же меня спросить. Кто этот человек? Если ты, кончено не шутишь.

Маша хохотнула.

– Очень хороший человек. Богатый, не старый. И самое главное – он давно тебя любит.

– Я его знаю?

– Вряд ли. Но он видел тебя.

Дарья уронила руки на колени.

– Наверное, в интернете?

– Именно.

– На сайте объявлений, да? И ты думаешь, я поверю, что кому-то нужны серьезные отношения с такой, как я?

– Бывают на свете оригиналы, и это – один из них. А ты странно говоришь, очень странно… Ощущение, что ты в чем-то раскаиваешься. В том, чем добровольно занималась столько лет…

– Люди меняются, – пробормотала Дарья, отчего-то смутившись. – И, если кому-то надо меня на одну ночь, то я не согласна. Решительно.

Дарья встала. Во время всего этого разговора сестры не обращали внимания на Родиона, будто его и не было в комнате. Он с грустью подумал, что их жизни с Машей, соприкоснувшиеся недавно, слишком мелкая реальность, по сравнению с той огромной жизнью, которую разделили близняшки между собой…

– Одним словом, – сказал Маша, – этот человек сейчас придет. Ты уж извини, что я так поздно тебя предупреждаю. Переоденься. Негоже, чтобы он встретил тебя в этом халате.

Дарья пожала плечами и скрылась в спальне. Ее голос донесся уже оттуда:

– Но последнее слово все же за мной!

* * *

Виктор Викторович Буров приехал довольно скоро, наверное, его преданный шофер Митя включил сирену, которая бывает на автомобилях такого рода людей.

Он вошел, размахивая светло-серым шлейфом легкого плаща, потирая руками. В комнате сразу запахло дорогой сигарой.

– И где же виновница торжества?

– В соседней комнате. Сейчас выйдет.

За Буровым просочился бессловесный Митя, он поставил на стол пакет, внутри которого звякнуло, и так же бесшумно ушел. Родион с тоской подумал, что Буров вовсе не собирается уводить Дарью в ресторан или еще куда, а полагает пировать здесь.

Дарья почему-то не шла. Маша открыла дверь, заглянула в комнату. Родиона насторожило выражение ее спины: она как будто вся сжалась.

Маша вошла в спальню, через несколько секунд вернулась. На ее лице было странное, озабоченное выражение. В глазах Бурова тоже мелькнула тревога. На столе, за которым он воцарился, лежали какие-то вещицы, он машинально трогал их пальцами…

Маша меж тем прошла в ванну, заглянула туда. Вышла и сказала, выбросив вперед руки:

– Она исчезла.

Буров недоуменно посмотрел на Машу, затем – на Родиона.

– Исчезла из закрытой комнаты, – сказала она.

– А вы меня не разыгрываете? – спросил Буров. – Девушка на самом деле здесь была?

– У нас нет никакого резона, – ответила Маша. – Просто я хотела, чтобы вы встретились. Не могла же она, в конце концов, нам обоим почудиться?

Родион вскочил и выбежал в спальню. Комната была пуста. Он даже заглянул в шкаф и под кровать. Вскоре он понял, каким образом исчезла Дарья, но от этого всего лишь получил еще одну загадку. Когда он вернулся в гостиную, Буров уже раскручивал пробку на горлышке бутылки.

– Ну что ж! – вздохнул он. – Я отвергаю мысль о том, что вы все это придумали только с целью, чтобы я вас тут напоил и накормил.

– Да мы и не голодны… – вяло проговорил Родион.

Он чувствовал, как загорелись его собственные глаза, когда он увидел эту бутылку – виски двенадцатилетней выдержки, а далее – в пакете – шампанское. Ему стало грустно оттого, что эта жидкость имеет над ним такую власть. В голове созрела мысль: а не бросить ли пить вообще, навсегда? Сразу после свадьбы, этого особенного жизненного рубежа…

– Дарья просто передумала и вылезла в окно, – сообщил Родион. – Иного объяснения не может быть. Что, если она не совсем здорова, а? – обратился он к Маше.

– Все может быть, – сказала Маша, загадочно глядя на Бурова.

– Ну что ж! – повторил тот свое любимое словечко. – Насильно мил не будешь. Давайте тогда просто выпьем в наличном составе.

Впрочем, засиживаться он не стал. Выпили по рюмке, закусили шоколадом и фруктами. Все оставшееся спиртное им придется добивать вдвоем.

– Странно… – проговорила Маша, когда Буров ушел.

Она задумчиво перебирала вещи сестры, оставленные на столе: брелок с ключами в виде крылатого пегасика, зажигалка, маленький розовый мобильник.

– Что странно? – спросил Родион. – То, что твоя сестра зачем-то вылезла в окно?

– Нет. Как раз это не вызывает у меня никаких вопросов. Думаю, ты прав: надо оставить все это. Мы никогда не узнаем правды…

Они заночевали в разных комнатах, Родион спал на диване в гостиной, спал как убитый, поскольку виски двенадцатилетней выдержки гарантированно вышибает мозги…

Ближайший утренний самолет на Самару, на который им удалось взять билеты в холле отеля, улетал в три. До регистрации оставалась еще уйма времени.

Они пообедали в дешевом кафе для сотрудников аэропорта, вдали от здания терминала. За соседним столиком сидели пилоты в формах, они с веселым мужским любопытством посматривали на Машу, которая с аппетитом уминала двойной эскалоп. Родион купил в буфете бутылку молдавского «Мерло» и пару белых пластмассовых стаканчиков. Выйдя на улицу, они нашли уединенное место и расположились на траве.

Терпкое вино согрело их души, вокруг шумела знаменитая дубовая роща Внуково, где время будто двинулось вспять: дубы распускаются позже других деревьев, и сейчас, в начале июня, над головами волновалась чисто майская, ярко-зеленая листва.

Приключение осталось позади, но все еще не отпускало их.

– Между прочим, ты не забыл? – спросила Маша. – Через две недели наша свадьба. А ведь надо еще подготовиться…

Родион развернул ее к себе.

– Милая, прости!

– Это еще за что?

Нет, немыслимо все рассказать ей сейчас.

– Так просто, прости – и все.

– Тогда и ты меня тоже.

Ветер играл пушистой прядью ее волос, тень скользила по щеке. Родион вдруг потянулся, чтобы поцеловать ее.

– Нет, – сказала Маша, отворотив лицо. – До завершения нашего эксперимента осталось совсем немного времени. Досадно было бы сорваться на финишной прямой…

* * *

Тем же вечером они вернулись в свой город, который покинули только вчера, хоть им обоим казалось, что в Москве у них прошла целая жизнь.

Родион проводил Машу до дверей ее комнаты и удалился под бурчание квартирной хозяйки, в чьей голове, вероятно, уже давно шла кропотливая работа, выстраивались версии одна другой серьезнее… В самом деле: что это за люди вторглись в уютный мир ее бревенчатого дома, двора, заросшего серой городской травой, ее кухни и газовой колонки? Может быть, они шпионы, наркоманы, сумасшедшие? То шляются где-то ночами, но исчезают из города… Парень, вроде, жених, но ночевать не остается… Странные, странные люди.

По дороге домой, пересекая с детства знакомые улицы, в последние годы изрядно перестроенные, неузнаваемые, Родион шел, будто по территории своей молодости, которой осталось не так много: свадьба уже на днях, и кто знает, какая жизнь ждет его за ее чертой…

Что принято делать в эти оставшиеся дни – пить с друзьями, пускаться во все тяжкие? Неплохо бы пошить костюм, так все делают. А, может быть, костюм просто купить?

Теперь они встречались с Машей, словно какие-то деловые партнеры, что-то обсуждая и планируя. Как-то раз, донеся до ее дома кучу коробок с покупками, Родион задержался на чашку кофе. И вдруг, в одной из пауз разговора, где-то на подоконнике раздался телефонный звонок, совершенно ему незнакомый…

Это был маленький розовый аппаратик Дарьи.

– Ты что же – держишь его заряженным?

– Конечно! – сказала Маша, вскочила и, в два прыжка достигнув окна, схватила аппарат.

Металлический голос в трубке был слышен отчетливо.

– Здравствуйте. Это вы Дарья Белая?

Маша растерянно глянула на Родиона и еще ближе придвинулась к нему, чтобы он лучше слышал разговор. Кольцо ее волос скользнуло по щеке Родиона, чудесный запах опьянил его.

– Телефон записан на ваше имя, – продолжала трубка.

– Да, это я, – вдруг соврала Маша.

– Это из управления внутренних дел Оренбурга, капитан Смелков.

– Хорошая фамилия для капитана милиции! – засмеялась Маша, уже овладев собой. – Что-то случилось?

– Да, есть проблемы. Вы, как я понимаю, давно не были дома?

– Порядочно.

– Дело в том, что вашу квартиру на Омской улице ограбили.

– Какой ужас!

– Вы приедете в Оренбург?

– Не сегодня.

– Позвоните мне, когда соберетесь. Квартира опечатана.

– Очень хорошо. Большое спасибо за звонок. Там что – мебель вынесли, аппаратуру?

Капитан Смелков помолчал у себя в Оренбурге. Затем продолжил:

– Странное дело, наверное, это был какой-то фетишист.

Маша отшатнулась от телефонной трубки, будто трубка произнесла ругательство.

– Почему вы так думаете?

На другом конце линии усмехнулись.

– Его интересовало нижнее белье. Похоже, что он ничего не взял из ценных вещей. Просто разбросал по комнате содержимое вашего шкафа. Во всяком случае, когда приедете, то составите опись пропавших ценностей, если что-то действительно пропало. Дело не закрыто, и я прошу вас приехать, как только сможете.

– Хорошо, – сказала Маша. – Я постараюсь.

Ее светлые глаза как бы потемнели, будто наполнившись страхом.

– Это все неспроста, – сказала она.

– Почему ты так думаешь? – беспечно возразил Родион. – Мало ли, в чьи квартиры залезают? Дарья ведь вела такой образ жизни…

– Да нет, не в этом дело. Почему это событие произошло именно в нашей квартире, и именно сейчас?

– Ты мыслишь, как автор авантюрного романа. В книге, конечно, ничего не может быть случайным, а в жизни – сколько хочешь.

– Ну, это если отбросить версию о том, что мы с тобой какие-то книжные герои, и поэтому с нами происходят всякие странные события… Но мне ясно одно: кому-то понадобилось нижнее белье моей сестры.

Родион вздрогнул. События действительно продолжались, но где-то вдали, как бы за кадром их самарской реальности.

– Носильная вещь! – воскликнул он.

– Это значит, что теперь моя сестра на самом деле мертва, – тихо проговорила Маша. – Потому что носильная вещь бессмысленна, если нет земли с могилы.

КОНЕЦ РОМАНА

Но все это, похоже, в прошлом. Телефон Дарьи больше не звонил, незаметно подошел день свадьбы.

Был арендован зал в ресторане «Фаворит», куда от театра можно дойти пешком, гостей насчиталось двадцать пять человек – почти вся театральная семья, плюс несколько друзей и родственников: один одноклассник, один мальчишка из старого двора, теперь уже толстый и лысый, двоюродный брат с женой, мать Родиона, впрочем, без своего нынешнего мужа.

Маша улыбалась, часто махала ладошкой в белой перчатке, но в глазах мелькала грусть. Родион понимал ее: все собравшиеся были со стороны жениха. Не говоря уже о родственниках, даже театральная труппа как будто стояла за Родионом, а не за ней, которая, проработала в театре менее полугода и все еще не перестала быть новенькой.

Романы, как правило, кончаются свадьбой. Было бы странно читать такую книгу, где свадьба происходит посередине. Родиона не отпускало ощущение, что события, в которые они были вовлечены, продолжают развиваться за кулисами бытия и неминуемо сорвут запланированную финальную свадьбу. Вот ворвется немыслимая, дважды умершая Дарья, и разоблачит его. Или заявятся какие-нибудь бойцы невидимого фронта в масках с красными ртами, и все гости застынут, как в немой сцене «Ревизора»…

Сотрудница ЗАГСа механическим голосом произнесла дежурную фразу, которая за многие годы службы отскакивала от ее зубов, как «Отче наш».

– А теперь, дорогие мои, – закончила она, – обменяйтесь кольцами и скрепите ваш союз поцелуем.

Родион взял с протянутой подушечки маленькое кольцо и надел его на палец своей невесты. Маша взяла большое кольцо. Они посмотрели другу в глаза и замерли в нерешительности.

– Скрепите ваш союз поцелуем, – с расстановкой повторила сотрудница ЗАГСа.

По собравшимся в зале пробежал ропот.

– Ну же! – толкнул Родиона в бок его свидетель, драматический актер Шура Зуев.

– Робеют молодые, – окая на верхневолжский манер, произнес главреж Всеволод Раковский.

Кто поверит, что брачующаяся пара, которая стоит в этом торжественном зале, сейчас, на глазах у почтенной публики, совершит свой первый в жизни поцелуй?

Родион взял Машу за руку, услышав, как стукнулись их обручальные кольца. Маша положила Родиону руку на плечо, он обнял свою теперь уже жену, сквозь газовую ткань свадебного платья ощутив пальцами косточку ее позвонка.

– Горько! – сказал кто-то в толпе.

Дальнейшее было похоже на сон – желтый от электрического света, белый от волнения фаты перед глазами, разноцветный от частых танцев. Родион позволил себе только шампанское, и пить ему совсем не хотелось, будто упал занавес и навсегда закрыл ту неосвещенную пустоту, которую он заполнял алкоголем. Сидя во главе стола, они оба с загадочными лицами смотрели на гостей, ожидая, когда кто-нибудь в очередной раз гаркнет:

– Горько!

И гости считали хором, любуясь их поцелуями, а потом их, постоянно держащихся за руки, привезли домой.

– На кровать словной кости положили молодых, – сказала Маша. – Раскрой кому наш с тобой секрет, скажут – дурачки.

Она подошла к окну. Ее силуэт был темен на фоне еще розового неба, а уличный фонарь золотил волосы контражуром. Родион вспомнил такой же свет в кабинете Антона Петровича… Все это должно навсегда провалиться в прошлое – и Антон Петрович, и Виктор Викторович Буров, и неразрешенная тайна Афродиты.

Родион расстегнул тонкую молнию на платье Маши, платье упало к ее ногам. Может быть, именно сейчас, переплетясь с нею, как тогда на кухне, он окончательно скинет с себя мучительное наваждение последних двух месяцев…

Ему хотелось ощутить ее всю, с ног до головы, чтобы на этом теле не осталось ни одной пяди, которую бы не трогали его руки и губы. Он целовал свою жену, вращал, будто продолжая свадебный танец, снимал с нее остатки белья, легкого, словно мыльная пена… Его взгляд скользнул вниз по ложбинке ее спины…

И тут он увидел.

Два маленьких синих дракона, извиваясь, пресекали рубчатый след от резинки ее трусиков. Родион отпрянул. Ему захотелось закрыть лицо руками.

Картина выстраивалась дикая, немыслимая. Это была Дарья, женщина с татуировками, женщина, с которой он познакомился на улице и провел ночь, женщина, которая затем исчезла неизвестно куда.

– Что с тобой? – она тревожно заглянула ему в глаза снизу вверх.

Родион бросил руки и отошел, полуголый, сел верхом на стул. Протянул назад руку и, не глядя, включил настольную лампу. Мир за окном исчез, теперь их в комнате было двое – он и она, оба голые, бледные…

Эта женщина убежала из ванной в его квартире. Утром, в старом доме на Некрасовской снова была Маша, без всяких драконов. С Машей же они летали в Москву и пережили все эти приключения. Потом нашлась Дарья, снова эта женщина – в московском отделении милиции.

– Ага, я поняла, – хохотнула она. – Ты хочешь, чтобы наш прекрасный эксперимент продолжался всю жизнь!

– Какой эксперимент? – огрызнулся Родион, вспомнив подобный диалог с Машей.

Так, надо сосредоточиться… Родион развернулся, нашарил на столе сигареты, закурил. Там, в московской гостинице, никто не вылезал из окна. И вправду – зачем Дарье бежать через окно, и как он мог поверить в такое? Она просто выбросила ее, Машу, убила и выбросила! И снова заняла место своей сестры. И теперь он женат на Дарье, проститутке из Оренбурга, негативном отражении ее двойняшки, той девочки, которая жила со своим отцом, виновнице в смерти обоих своих родителей.

– Послушай, Дарья… – начал Родион.

Обнаженная женщина, стоявшая перед ним, постучала пальцами по виску.

– Ты, вроде, и не пил…

– Тогда объясни мне, откуда у тебя эти татуировки?

– Какие татуировки, дорогой мой супруг?

Родион ткнул сигарету в пепельницу, вскочил на ноги.

– Эти, вот эти! – он развернул голову женщины назад, та вскрикнула:

– Шею сломаешь! Ой! Да это же…

Она изогнулась, как змея, пытаясь разглядеть свою спину, подбежала к зеркалу…

* * *

Ему казалось, что он ненавидит женщину, сидящую перед ним, нервно грызущую ногти. Родион смотрел на нее исподлобья.

– А теперь расскажи мне все, – спокойно попросил он. – Как ты убила свою сестру, как заняла ее место, как морочила мне голову…

– Честное слово, Родя! – говорила она, чуть не плача, но голос казался фальшивым. – Тьфу ты! Еще раз повторяю: я понятия не имею, оттуда у меня взялись эти татуировки!

Она плюнула на пальцы и стала энергично тереть свою поясницу.

– А я тебе объясню, – холодно сказал Родион. – Или спрошу тебя, как в детстве: ты Даша или Маша?

– Я Маша!

– Да? А я полагаю, что ты Даша.

Маша закрыла глаза ладошками.

– Ну, хорошо. Я Даша. Если я Даша, то у меня… У нее… Должна быть еще одна отметина. Шрам на бедре, вот тут. Это когда она сорвалась с обрыва. И я ее вытащила. Вот, смотри…

Маша артистично, как балерина, отставила правую ногу на мысок и ткнула пальцем себя чуть выше коленки. Родион опустил глаза, затем мрачно поднял…

– Ну что? – встрепенулась Маша. – Не может быть!

Она с опаской повернула голову. Там, куда она ткнула пальцем, была действительно маленькая треугольная отметина.

Родион молчал. Маша схватила себя за волосы и резко дернула вниз.

– Хватит ломать комедию, – сухо сказал Родион.

Маша всхлипнула:

– Боже мой, какой ужас! Все это мне просто снится…

– Так мы ни до чего не договоримся, – сказал Родион. – Уже глубокая ночь, утро вечера мудренее. Я вижу, ты давно уже хочешь спать.

– Верно, – вздохнула женщина, сидящая перед ним.

Она вдруг как-то обмякла, будто потеряв интерес ко всему происходящему. Ее глаза закатились. Обеими ладошками она подавила зевок.

Родион вздрогнул, пристально гладя на нее. Он вытянулся на кровати, расправил одеяло, хлопнул ладонью по матрасу, приглашая Машу (он все равно мысленно так ее называл) прилечь рядом с ним. Она немедленно воспользовалась приглашением и замоталась в одеяло, отвернувшись к стене.

Родион так и не тронул ее. Женщина, которую он знал и не знал. Нет, это все немыслимо! Вот так, обеими ладошками подавить зевок – был именно Машин жест, Родион хорошо это помнил.

Внутри него все перевернулось: и непоколебимая уверенность в том, что Маша – единственная в его жизни женщина, которая говорила лишь правду (или молчала, если правда была тяжела – вот в чем природа ее скрытности), и слепая беспрекословная вера в Машину любовь, и, наконец, убежденность в том, что перед ним действительно не кто иная, как Маша…

Его мысль металась, словно в причудливом лабиринте отражений. Любая логическая атака натыкалась на тупик, где стояло зеркало.

Татуировки в виде драконов-стрелок, шрам на бедре были не у Маши, а у Дарьи. Выходит, что перед ним все же Дарья. Но, в таком случае, подмена должна была произойти во время ее первой поездки в Москву. А это невозможно, потому что саму информацию о татуировках эта женщина сообщила ему уже после поездки. Подмена свершилась в гостинице, когда вторая женщина выпрыгнула в окно. Или в тот момент, когда Маша вошла в душ. Одна вошла, а другая вышла, в халате с бабочками… Только вот, зачем все это было нужно?

Родион вспомнил, как именно тогда, после этой ванны, Маша вдруг позвонила Бурову. Зачем она это сделала, почему именно тогда?

– Я решила выдать тебя замуж, сестричка…

Также отпадает и изящная версия о том, что Маша всегда была Дарьей, и сестры поменялись ролями еще до приезда в Самару.

Кому пересадили душу жены Бурова – Маше или Дарье? Могла ли Дарья занять место Маши уже после того, как ее расколдовали? Могла ли эта женщина быть Дарьей (злополучные отметины на месте, и на это не закроешь глаза), но сама об этом не знать? Особая форма безумия…

Он долго лежал в темноте, ощущая радом чужое тело, и думал, думал, пока не заснул.

Снова снилась Афродита. Немыслимо, но Родиону казалось, будто бы он наладил с нею какой-то реальный контакт. С кем – с нею? С куском мрамора, который стоял в мастерской колдуна, или с самой богиней? Которая суть порождение древней человеческой фантазии, подобно тому, как статуя – плод фантазии скульптора…

Родион видел кладбище: чугунные ограды, вросшие в древесные стволы, звездные белые цветы, нависающие над узкой аллеей скорби. Он скользил на незримой нити сновидения – мимо массивных древних монументов, замшелых склепов. Женщина, похожая на греческую богиню, шла впереди, часто оглядываясь и приглашая следовать за собой взмахами длинных ресниц. Узкая белая рука, не мраморная, но уже живая, придерживала цветущие ветви жасмина, которые легко сбрасывали в пыль крупные капли росы.

Вот свежая могила, еще не заросшая травой, вычурное надгробье, готические буквы. Плавным изгибом руки Афродита указывает на золотую надпись:

– Здесь развязка.

Тени ее пальцев скользят по залитой солнцем плите. Родион просыпается.

Он лежит в своей постели, широко раскинув руки, не сразу вспоминает, что женат.

Никого нет рядом. Родион видит вчерашнюю сцену, эту долгожданную «брачную ночь».

Он встает, накидывает свой байковый халат, в точности, как в те годы, когда был холостым, проходит на кухню, ставит на плиту чайник, распахивает окно. Чаю почему-то не хочется, Родион вспоминает: вчера не пил, да и вообще, бросил пить, поэтому и не нужен сразу с утра крепкий черный чай…

Волга, серебрясь в утреннем солнце, несет перед ним свои воды, несет какие-то лодки, катера и крупные суда…

Где же Маша? Родион выходит в коридор, дергает дверь ванной: там пусто, темно. Машины сумки стоят под зеркалом, как и вчера, одна раскрыта, разорена.

Чайник свистит, зовет – ну и черт с ним! Выключить…

Родион входит на кухню и видит на столе какой-то инородный предмет, что-то белое, будто чайка залетела в окно… Подходит ближе. Это – клочок бумаги, вырванный из записной книжки, на уступе – сиротливая буква «Ю».

ЛЕЧУ В МОСКВУ

НЕ ИЩИ МЕНЯ

Я ДОЛЖНА ВО ВСЕМ РАЗОБРАТЬСЯ САМА

Маша или Даша

Рядом с запиской валялся какой-то черный квадратик. Родион взял его в руки, пытаясь сообразить, что это такое. Явно электронное устройство, и он видел его не раз… Ну, конечно же! Это была сим-карта от мобильного телефона. Этим Маша давала понять, что меняет номер, и звонить ей бесполезно.

Родион вернулся в комнату: свадебное платье все так же лежит на полу у окна, силуэтом мертвого тела, только мелом обвести.

– Ага, не ищи! – пробормотал он.

Посидел с минуту, посмотрел в окно, где одинокая чайка соревновалась в скорости с баржей, груженой песком…

Он вспомнил слова Треплева в финале пьесы, в безумной интерпретации Раковского, которые, под смех в зале, трагическим голосом произносил Шура Зуев:

– Я получал от нее письма. Письма умные, теплые, интересные; она не жаловалась, но я чувствовал, что она глубоко несчастна; что ни строчка, то больной, натянутый нерв. И воображение немного расстроено. Она подписывалась Куропаткой. В «Русалке» Мельник говорит, что он ворон, так она в письмах все повторяла, что она куропатка.

Родион снял трубку, набрал номер диспетчерской таксопарка и заказал машину до аэропорта.

* * *

Только в этом полете Родион по-настоящему понял тех людей, которые не смотрят на подъеме в иллюминатор. Возможно, это вовсе не тупицы, которых не интересует окружающий мир, а те, кто так же, как и он, поражен болью и тоской. Или в их внутреннем мире всегда стоит эта тоска, как вода в унитазе… Нет, все-таки они тупицы. Родион не удержался и прилип к прозрачной пластмассе, жадно ловя глазами пространство, глотающее этот маленький, словно трамвай, самолет. Рядом сидела смазливая девушка и, скучно вздыхая, листала журнал с рекламой гламурных товаров. Представить только, что его суженой могла бы оказаться какая-нибудь такая, пластмассовая, каких на свете подавляющее большинство – с одинаковыми квадратными ртами, лицами, будто только что от пластического хирурга, застывшим в глазах желанием оценить и немедленно взять… Нет, он будет бороться за свою Машу, единственную в мире, невероятную…

Родион и допустить не мог, что она мертва. Утро вечера мудренее, и все вчерашние мысли показались ему бредом. Дарья выбросила сестру из окна, убила ее – что за ерунда! Ведь если бы такое событие произошло, то оно не могло не переполошить всю эту маленькую гостиницу. К тому же, он ведь тогда выглядывал в окно и проследил реальный путь, по которому Дарья спустилась во двор – широкий карниз, жестяная крыша полуподвала.

Все упиралось в этих злополучных драконов. И еще в шрам… Теперь и Маша не могла сказать, откуда все это взялось. Вчера она была искренна и удивилась не меньше, чем Родион. Он знал только одного человека, который был в состоянии все это прояснить.

В аэропорту «Внуково» Родион взял такси, и уже через час за окном замелькали старые деревенские домики по обеим сторонам Щелковского шоссе. Вот и дачный поселок, пруд с орущими подростками: ощущение такое, что они две недели так и не вылезали из воды. Цветы сирени на дачной улице превратились в гроздья зеленых коробочек с семенами. Все так же где-то вдали стучит молоток. Вот и кнопка звонка, будто из скворечника высунулся птенец. По гравийной дорожке, скрипя, идет Антон Петрович…

Увидев Родиона, он устало и шумно вздохнул, будто Родион только что отошел и вернулся, как навязчивый проситель.

Он провел гостя по деревянной лестнице на второй этаж, в свой кабинет. Родион с неприязнью отметил, что неведомый скульптор, создающий внизу статую его сновидений, уже полностью сформировал лицо изваяния. Оно было классически прекрасным, в то же время, в этой мертвенной бледности сквозило что-то патологически страшное, напоминало Венеру Илльскую, кошмарную статую из новеллы Проспера Мериме, которая пугала и душила несчастных литературных героев.

– Это стигматы, – буднично сказал колдун, даже недослушав сбивчивый рассказ Родиона.

– Обыкновенные стигматы, – продолжал он, будто повторяя затверженный урок. – Вроде тех кровоточащих ран, какие появляются на запястьях или ладонях истово верующих христиан. Девушке была трансплантирована чужая душа. Ее тело отреагировало. Могли возникнуть родинки, бородавки, шрамы или – как в данном случае – татуировки той, которая выступила в роли донора. Это нормально, и скоро рассосется. Может возникать как рецидив.

– Эти стигматы, – с волнением спросил Родион, – как я понял, могут появляться и исчезать?

– Безусловно. Возможно, у вашей жены это явление останется надолго. Еще раз: мне очень жаль. Я раскаиваюсь в содеянном.

Родион внимательно посмотрел на Антона Петровича и сложил пальцы крестом.

– Странно звучит в устах язычника.

Наконец, все объяснилось, и так просто! Родион чувствовал какой-то подвох, но не сразу сообразил, в чем тут дело. Его захлестнула радость, и причина ее была в том, что теперь-то он наверняка знал, что тогда, ночью на кухне, с ним была именно Маша. Именно ее он встретил на улице и отвел к себе домой. И тот факт, что на ее теле то возникали, то исчезали эти стигматы, теперь объяснил все… Только вот… Родион вдруг понял, в чем тут ошибка, и разгаданная тайна, как оказалось, запутывала все с самого начала.

– Каким образом, – спросил он, – на теле Маши появились татуировки ее сестры? При чем тут может быть она?

– Уж не знаю, сестры или нет. Это, должно быть, татуировки той женщины, чью информационную оболочку я ей тогда, на свою голову, пересадил.

– Ничего не понимаю! – сказал Родион. – Вы пересадили ей душу покойной жены Бурова, а татуировки были у ее родной сестры…

– Значит, покойная жена Бурова, – с неожиданным раздражением перебил его колдун, – и есть ее родная сестра!

* * *

Несколько секунд Родион лихорадочно соображал, пытаясь привить себе этот новый вывод. Допустим, Дарья приехала в Москву, изменила имя и стала женой Бурова. По времени это не очень совпадает, но сам такой факт возможен. Впрочем, бог с ней, с Дарьей. Главное теперь, найти Машу. Одна подробность в разговоре насторожила его, но он ее пропустил, только заложил палец за палец. Сейчас настало самое время спросить.

– Несколько минут назад вы назвали Машу моей женой. Я не говорил вам об этом. Откуда же тогда вы знаете, что мы поженились?

– Да ваша жена сама мне и сказала! – радостно воскликнул Антон Петрович.

– Когда?

– Около часа назад.

Разумеется! Можно было и самому догадаться: ведь Маша рассуждала так же, как и он, и единственный человек, который мог прояснить загадку татуировок, был именно этот колдун.

Антон Петрович с удивлением посмотрел на Родиона.

– Так вы не вместе? Признаться, я подумал, что вы меня на измор берете. Пока один ждет в машине, другая врывается, потом она уходит, появляетесь вы… С теми же вопросами, про стигматы.

– Она не говорила, куда собирается пойти?

– Нет, Зевсом клянусь! Впрочем… Думаю, она отправилась на кладбище.

– На какое, зачем?

– Она спросила меня, где похоронили супругу Бурова.

– И где же ее похоронили?

– На кладбище Донского монастыря, – с расстановкой произнес Антон Петрович, и стало окончательно ясно, что он повторяет эти и многие другие слова во второй раз…

У хозяина машины, которую Родион взял еще в аэропорту, сегодня был явно счастливый день. Родион попросил его ехать как можно быстрее, и машина понеслась, рискованными маневрами, преодолевая пробки. У каменных ворот кладбища он отпустил машину насовсем, хотя водитель был не прочь продолжить катание.

Родион вошел под тяжелую тень кладбищенских деревьев, все звуки города исчезли, уступив место тихому и равномерному пению птиц. И тут Родион будто попал в свой сегодняшний сон…

Это было то же самое кладбище – чугунные ограды, вросшие в старые древесные стволы, звездные белые цветы, нависающие над узкой аллеей скорби. Цветущие ветви жасмина легко сбрасывают в пыль крупные капли росы… Нет, это не было каким-то дежавю или обратной памятью – вокруг него был точно такой же пейзаж, что приснился ему сегодня ночью. Он даже не стал наводить справки о похороненной здесь женщине. Родион был уверен, что сам найдет могилу. Странное чувство причастности вело его по аллеям, как если бы снова шла впереди, придерживая ветви, фигура, похожая на греческую богиню… В какой-то момент его сердце сильно забилось, и он понял: это здесь.

Тут будто бы какой-то хмель отпустил его, и он остановился. Перед ним была свежая могила, вычурное надгробье, готические буквы. Родиона бросило в дрожь. С отполированного овала на него смотрела Маша, его жена. Немного другая прическа, чуть более полные щеки, другой тип косметики… Сходство было разительное: кто знает, сколько еще на свете точно таких же лиц – в Европе и Америке, неизвестно где?

Кузнечик спрыгнул с нижнего уступа надгробья, где стояла глиняная ваза с засохшими цветами. Высокая плоская плита напоминала фасад собора и будто приглашала войти внутрь, помолиться, не известно за что и кому. Золотые буквы, казалось, плавились на солнце.

БУРОВА ЛАДА ОЛЕГОВНА

Живой тебя представить так легко,

Что в смерть твою поверить невозможно.

Родион обратил внимание на дату смерти – 14 февраля. Где-то не так давно уже фигурировала эта дата, в каком-то разговоре… Родион потер лоб, стараясь вспомнить. Валентинов день – это ясно. Ну и что?

И тут какая-то тень скользнула по залитой солнцем плите. Родион оглянулся. Перед ним стояла Маша.

* * *

Они обнялись и поцеловались, сделав это так просто и буднично, как и подобает супругам. Маша опустила глаза:

– Я ужасная дура, скрытная, невыносимая…

Перебивая друг друга, они рассказали о своих приключениях сегодняшнего дня. Маша пережила несколько часов ужаса и недоумения. Сидя в самолете, она порой серьезно думала, что она Дарья и есть.

Кто ты – Маша или Даша?

Этот детский вопрос, который всегда задавали посторонние, неожиданно встал перед нею самой.

Если вспомнить всю свою жизнь… Ведь большая ее часть была неразрывно связана с Дарьей, и многие воспоминания были у них общими. В этих мысленных картинах она всегда видела себя и другую девочку. Но кто была другая, и кто – она?

Добравшись до момента гибели родителей, Маша ужаснулась, ей показалось, что она сейчас сойдет с ума. Если она Дарья, то почему она помнит, как в ту ночь Маша сидела в шкафу, сидела и смотрела, как мама стоит посередине комнаты на цыпочках? Воспоминание действительно было смутным, как будто не ее. Раньше она думала, что ужас, испытанный в те часы, вымел подробности из ее памяти. А что, если, она не пережила это сама, а всего лишь слышала от сестры, от Маши, в то время как она сама – действительно Дарья?

Родион слушал ее рассказ, и ему становилось не по себе. И все это испытание она пережила по его вине: ведь он не поверил ей, оттолкнул от себя, заставив в одиночку бороться, отправиться в Москву…

Маша прилетела в столицу и сразу кинулась в логово колдуна. Все было расставлено на свои места: он объяснил, откуда взялись татуировки. Теперь пришел черед проверить еще одну мысль, мысль, которая посетила ее в тот момент, когда в отделении милиции, в дверном проеме показалась Дарья, вернее, та женщина, которая выдавала себя за Дарью.

– Что значит – выдавала? – перебил Родион. – И почему ты сразу не поделилась со мной своими соображениями?

– Я была не права. То, что мне пришло на ум, было совершенно диким. Мне хотелось это проверить. Помнишь, та женщина в гостинице пошла в душ? Я заглянула к ней, будто к своей сестре…

– Почему – будто?

– Потому что у нее не было никаких татуировок! Как выяснилось, в отличие от меня. И никаких следов татуировок тоже не было.

– Кто ж эта женщина, если не Дарья?

Маша развернулась и указала на памятник.

– Вот она кто, и здесь прямое доказательство. Видишь дату ее смерти? Четырнадцатое февраля.

– Валентинов день.

– И день смерти моей сестры.

Родион помолчал.

– Значит, ты притворялась, что узнала ее?

– Не перед тобой – перед ней. Мы всегда были втроем, я не могла тебе рассказать. Да и не хотела сразу, потому что ты мог изменить свое поведение, и она бы что-нибудь заподозрила. Мне было трудно тогда, в гостинице. Лада же думала, что я приняла ее за свою сестру, и была спокойна.

– Зачем же она вылезла из окна?

– Да потому, что услышала, что к нам в номер вошел Буров. Его голос. Я специально его вызвала, чтобы он уличил ее.

– Но он не уличил!

– Это как раз самое странное.

– Не уличил, потому что не успел увидеть.

– Я была потрясена тогда. Он сидел за столом. Я специально положила перед ним ее вещи – браслетик, брелок, кошелек. Он даже потрогал их, чисто машинально, чтобы занять руки. И никакой реакции. Буров не узнал вещи своей жены. И тогда я решила вообще ничего тебе не рассказывать. Потому что подумала, что ошиблась. Но теперь я так не думаю.

– Из-за этого? – Родион кивнул на могильную плиту.

– Да. Теперь очевидно. Не может быть такого совпадения в датах. Я думаю, – добавила Маша, помолчав, – что нам надо поехать сейчас к Бурову. И поговорить с ним обо всем. Я не могу оставить в покое убийцу моей сестры. Если она, конечно, существует, – неуверенно закончила она.

ДОМ-КРЕПОСТЬ

Калитку открыл незнакомый слуга. Хозяина не было дома, и сытый непроницаемый человек молча смотрел на них, собираясь захлопнуть дверь.

– Позовите тогда Митю, шофера, – ласковым голосом попросила Маша. – Мы хорошие знакомые Виктора Викторовича, вот и Митя нас знает…

Привратник молчал, закатив глаза и что-то соображая.

– Не стоять же нам на улице! – капризно заметила Маша.

– Никакого шофера Мити я не знаю, – наконец, ответил слуга. – И я не могу впустить вас в дом, вы уж извините. Такие у меня указания, а я не хочу лишаться этой работы.

– Как же вы не знаете Митю? – удивилась Маша. – Вы что же – недавно здесь работаете?

– Да, недавно. Еще раз извините, я не могу больше с вами разговаривать.

И дверь перед ними захлопнулась.

– Странное дело, – сказал Родион. – Митя уволился, он шофер. А этот человек только что устроился на работу в дом, значит – на место какого-то другого слуги. Получается, что неделю или две назад Буров зачем-то заменил сразу двоих своих верных слуг.

– Давай подождем, – сказала Маша. – Дело к вечеру, хозяин вернется, и все станет ясно.

Солнце, спустившись к горизонту, сверкало за крышами поселка, играя на черепице и металле остроконечных башен. Они поднялись на небольшой холмик и сели на песок под разогретой сосной. Крепко пахло смолой, хвоей, сухой травой. Высоко в небе гудел самолет, а здесь, на самом дне мироздания, с той же силой звука жужжали насекомые. Где-то в эпицентре поселка лаяла собака.

– Люди, львы, орлы и куропатки… – задумчиво прошептала Маша, взяв с травинки божью коровку.

– Рогатые олени, гуси, пауки, молчаливые рыбы, обитавшие в воде, морские звезды и те, которых нельзя было видеть глазом… – продолжил Родион.

Маша посмотрела на него с благодарностью: Родион, ее внимательный муж, подражал той проработке монолога, которую, вопреки чуткому руководству Раковского, сделала она сама. Проговорила:

– Я много думала над этими словами. Не все люди – люди. Есть люди, а есть львы. Есть среди нас люди, а есть – орлы и куропатки. Такие орлы, как бизнесмен Буров. Такие куропатки, как я.

– Брось, не говори так. Я ни за что не признаю нашего поражения.

Божья коровка, наконец, слетела с кончика ее ногтя. Хотелось найти ответ, в голове вертелись слова пьесы, будто скрывавшие его где-то между строк. Маша продекламировала:

– Сюжет для небольшого рассказа: на берегу озера с детства живет молодая девушка… Любит озеро, как куропатка, и счастлива, и свободна, как куропатка. Но случайно пришел человек, увидел и от нечего делать погубил ее, как вот эту куропатку…

Холм, на котором они сидели, был высоким берегом ручья. Внизу поблескивала иссиня-черная вода. Маша вспомнила обрыв над Уралом, таинственный свет и лунный дождь. Ручей и холм сейчас выглядели карикатурой на то далекое величие.

– Помнишь ту ночь, когда ты пришла домой вся мокрая? – неожиданно переменил тему Родион.

– Смутно, – ответила Маша.

Последние два месяца ее жизни казались ей какими-то ячеистыми, будто и вправду, она была маленькой птицей, запутавшейся в чьих-то сетях…

– Я хочу сделать заявление. В эту ночь у тебя был мужчина.

Маша дико посмотрела на своего мужа, почувствовав, как краска заливает ее щеки.

– Я почти ничего не помню… – она вдруг всхлипнула и уткнулась Родиону в плечо.

Он обнял ее. Маша совладала с собой, вскинула голову и вытерла слезы кулачком.

– Зато я все помню, – сказал Родион. – Дело в том, что этим мужчиной был я.

Маша отпрянула. Родион смотрел на нее, его лицо выглядело растерянным.

– Я давно хотел тебе об этом рассказать, милая! Мы тогда оба согрешили друг перед другом, а получилось, что никакого греха и не было.

Маша помолчала. То, что ее мучило, вдруг разрешилось так просто! Она была в чужой шкуре, бессознательно действуя, скорее, в стиле Дарьи – отдаться первому встречному, потом от него сбежать…

– Ты думал, что это моя сестра?

– Временами. А иногда мне казалось, что это вообще – неизвестно кто. Потому что в мире существует гораздо больше похожих людей, чем нужно.

– Вот это номер! – воскликнула Маша.

Это все надо было еще обдумать. Ее жених овладел ей, когда она была невменяема. Она отдалась ему, думая, что это посторонний человек. Но и роль Родиона была не лучше: снял накануне свадьбы девушку, думая, что это ее сестра…

– Выходит, что никакого эксперимента не было, – с горечью сказала Маша.

Родион проговорил:

– Я иногда думаю: что есть правда? То, что на самом деле происходит, или то, что существует в нашем сознании?

– Наверное, правду знает только Бог, – сказала Маша.

– Или боги, – сказал Родион.

Они замолчали. Сверху было хорошо видно имение Бурова. Дверь дома отворилась, и во двор вышла какая-то женщина, закинув руки за голову, подставив лицо заходящему солнцу… Маша надела очки и сощурилась, наклоняя стекла. И все снова перевернулось в ее голове.

– Боже мой, Родя! Это снова она. Что она здесь делает?

* * *

Это была Лада. Теперь, после всего, что произошло, она преспокойно вернулась к мужу! Зачем ей надо было убивать Дарью, класть ее в могилу своего имени? Ответ напрашивался сам собой: чтобы разыграть похищение и получить выкуп.

– Выходит, что Буров простил ее? – сказала Маша. – Это похвально. Только вот у меня есть несколько вопросов к этой женщине.

Маша обернулась к Родиону:

– Будь хорошим мужем, подсади меня.

– Ты хочешь перелезть через стену? – мрачно спросил Родион.

– И как можно скорее!

– Нет. Я не смогу тебя отправить в это логово своими руками. Мы полезем туда вместе.

Маша сбежала с холмика, перепрыгнула ручей. Туфелька чавкнула на влажном берегу, в воду спрыгнула лягушка… Кирпичный забор стоял перед ними крепостной стеной. Она вспомнила, как в детстве они с Дашей мечтали залезть в старую крепость…

Маша пошла вдоль стены, утопая по щиколотку в ярко-зеленой траве, такой пригожей, явно посеянной здесь садовником. Родион шел рядом. Старая крепость из детства, впрочем, была всего лишь развалинами купеческого лабаза, каких полно в Оренбурге. Завернули за угол. Дом Бурова теперь был обращен к ним своей левой кулисой.

– Там может быть собака, – сказал Родион.

– Я ее укушу, – сказала Маша.

Родион сцепил ладони внизу, прислонившись спиной к стене. Восхождение было недолгим – смесь уроков воздушной поддержки и шведской стенки. Вскоре Маша уже сидела верхом на стене. Кирпичная кладка завершалась серой цементной наплешиной. Маша оглянулась через плечо. Дом с этой стороны выглядел не такими роскошным, и Маше подумалось, что и у Бурова, человека-льва, есть свои болезни и слабости… Во дворе никого не было.

Родион перелез, держась за руку Маши, неожиданно ловко, словно тоже был актером. Они спрыгнули на газон. Происходящее с ними походило на какое-то кино.

Эта часть сада была несколько ниже, прямо перед домом возвышалась небольшая терраса, сложенная из серых камней. Целью была дверь кухни, выходящая на тропинку, мощеную кирпичом. Они быстро дошли до двери, и Родион повернул ручку. Дверь незаперта…

Дом обдал их кондиционированной прохладой. В полутьме коридора Маша прижала палец к губам. Где-то слышалась музыка, словно гремели камешки в ручье. Машу что-то неприятно поразило в этих звуках: они явно казались неуместными здесь и теперь.

Они вышли в гостиную, ту самую, полную огромных мягких игрушек. Маша отметила, что теперь их здесь нет, никаких игрушек, да и вся обстановка была как-то изменена… Она не сразу увидела эту женщину, стоявшую у окна. Та оглянулась, встретилась с Машей глазами.

Молчание длилось несколько секунд, будто все трое замерли, слушая оркестровку Поля Мориа. Стоявшая перед нею женщина не испугалась, не позвала на помощь. Ее глаза расширились от удивления, она недоуменно оглянулась по сторонам, не понимая, как эти люди попали в ее дом. И вдруг лицо ее засветилось радостью.

– Машка! – крикнула она и бросилась ей навстречу.

* * *

– Стоп! – сказала Маша. – Второй раз этот номер не пройдет.

– Ты о чем?

– Я все знаю, Лада.

Женщина пожала плечами, перевела взгляд на Родиона.

– Почему Лада? При чем тут Лада?

Она попыталась обнять Машу, но Маша опустила ее руки.

– Да ты, оказывается, много чего обо мне знаешь! – хозяйка уперла руки в бока. – Ладой звали бывшую жену Виктора Викторовича… А ты откуда знаешь? Да и вообще – как ты сюда попала? И кто этот человек?

– Это мой муж, – сказала Маша.

– Поздравляю, – автоматически отозвалась Дарья.

Поль Мориа! Вот что насторожило ее в этих звуках, вот почему они показались неприемлемыми здесь, где мог витать только призрак ее сестры… Это была любимая музыка Дарьи.

– Нас не пускал охранник, и мы перелезли через забор, – просто сказала Маша.

– Почему же не позвали меня?

Законный вопрос.

– Давай поговорим, – предложила Маша. – Только сначала скажи своему сторожу, чтобы он нас не застрелил.

Вопрос с охранником был решен быстро: сытый верзила удивленно вскинул глаза, когда хозяйка показала ему своих гостей, но расспрашивать, как они образовались в доме, не стал.

Родион остался в гостиной, наедине с проигрывателем и коллекцией старых виниловых пластинок. Маша говорила с этой женщиной, и ее удивление переросло в радость: Дарья жива, Дарья вернулась. И совершенно не важно, кто и каким способом сделал это.

– А ты помнишь шалаш? – спросила Маша.

– Как не помнить? Вот же… – Дарья задрала полу халата, и Маша увидела тот самый шрам на бедре: он стал ее украшением с тех пор, как Маша спасла ей жизнь, вытянув за руки с края обрыва…

Какая разница, что это тоже стигмат… Перед ней была Дарья, ее сестра.

Они разговаривали о своей жизни, о том, что давно прошло. Маша чувствовала, что Дарья хочет сказать ей нечто очень важное, почему-то именно сейчас.

– Ты должна знать одну вещь. Постарайся выслушать, не перебивая. Я никогда не говорила тебе, но теперь мне кажется, что я стала другой. Со мной произошла катастрофа, я потом расскажу. Я как бы заново родилась. И теперь смотрю на мир по-другому. Все, что было прежде, надо переписать. Сначала – объяснить. И я хочу, чтобы ты знала.

Дарья помолчала, вертя в руке поясок от халата, по детской своей привычке…

– В-общем… Я нафантазировала тогда. Про отца. Это было глупо, непонятно, почему мне такое пришло в голову. Тогда, в день рожденья. Ты осталась с отцом, а мы с мамой поехали в Пугачи. Не знаю зачем, но, когда она укладывала меня спать, я придумала эту историю, сквозь сон. Будто отец меня… Я сразу заснула. А когда проснулась утром, родителей уже не было в живых. И вся наша жизнь стала другой. А я всю жизнь носила с собой эту тайну и не смела сказать тебе.

То, что сейчас услышала Маша, было чудовищным. Но она сразу поняла, что переживет и простит даже это, потому что теперь ее сестра – так или иначе – вернулась к ней.

В гостиной послышались голоса. Дарья приподняла голову, ее лицо просветлело.

– А сейчас я познакомлю тебя с моим мужем. Ты не представляешь, какой это чудо-человек! И вообще, нам обеим крупно повезло с мужьями, правда, сестричка?

– Единственное, чего мне жаль, – сказала Маша, – так это то, что мы не погуляли друг у дружки на свадьбе.

Дарья взяла Машу за руку и увлекла в гостиную. Там стоял Буров с пластинкой в руке и что-то серьезно объяснял Родиону. Тот посмотрел на Машу и сделал обеими ладонями успокаивающий жест: у нас все в порядке. Буров обернулся и приветствовал сестер широкой улыбкой.

ДАРЬЯ

Виктор Викторович Буров обладал фантастическим самообладанием. Эта способность держать удар с непроницаемым лицом стала определяющей в его жизни и дала ему практически все – от частых карточных выигрышей, когда он, еще в юности, будучи молодым специалистом, проводил досуг в прокуренной раздевалке с водителями автобазы, до недолгой, но бурной карьеры комсомольского вождя и, наконец, уверенного взлета его современного бизнеса.

Тогда, войдя с пакетом снеди в номер гостиницы и бросив «рассеянный» взгляд на журнальный столик, он мгновенно все понял.

– И где же виновница торжества? – бодро спросил он, потирая руки, слишком хорошо понимая, кто и почему находится за дверью.

Буров сел за стол и прикоснулся к предметам, которые лежали на гладкой ореховой поверхности. Вот этот брелок-лошадку он вручил ей наутро после свадьбы, как символ, что теперь этот дом – ее. Правда, на брелке крепились уже какие-то другие ключи… Маленький розовый мобильник она выбрала сама – тот же самый корпус, но, разумеется, теперь с новой сим-картой. И зажигалка – его подарок на Новый год – не простая, очень дорогая вещица, штучная, ошибки быть не могло.

– Исчезла из закрытой комнаты, – сказала Мария, бессильно махнув руками.

– А вы меня не разыгрываете? – спросил Буров небрежным шутливым тоном. – Девушка на самом деле здесь была?

В этот момент Буров понял, что эта червоточинка всегда вилась где-то глубоко внутри него, с самого звонка похитителя:

– Слушай меня внимательно. Если хочешь получить свою жену целой, сделай все, что я тебе скажу. Иначе, получишь ее по частям…

Буров принялся развинчивать бутылку виски, отметив, что пальцы его даже не дрожат – результат многолетней практики, начиная с грязной карточной колоды в прокуренной раздевалке.

– Ну что ж! Насильно мил не будешь, – прокомментировал он ситуацию, лихорадочно соображая, выстраивая план действий, и позже, уже садясь в машину, он обдумал последние его детали и вызвал по телефону Гризли.

Колесо завертелось. Уже к следующему утру Гризли доставил ему ее – в целости и сохранности, Митя распахнул перед нею дверь с обалдевшим, счастливым лицом. Буров с грустью подумал, что в любом случае, ему придется заменить всех своих слуг…

Он ходил по комнате, тускло глядя на женщину, которая сидела в кресле перед камином.

– А теперь поговорим начистоту, – наконец, нарушил молчание он. – Гришка, шофер… Он ведь был твоим любовником? Как же я не догадался сразу – ведь это ты сама и нашла его, якобы через агентство.

Женщина молчала, в глазах ее отражался страх.

– Да не бойся ты, Лада! – крикнул Буров, стукнув стулом об пол. – Не буду я тебя убивать. Я просто хочу знать всю правду. Ведь ты была с ним задолго до меня, да?

Лада опустила голову, закусив губу.

– Кажется, я начинаю понимать, – проговорил Буров. – Вы разработали свой план даже раньше, чем ты стала моей женой. Как же ты могла?! – вдруг взвизгнул он. – Ведь мы же венчались с тобой, в церкви, Лада!

Его воскресшая жена не поднимала глаз, что все-таки было хорошим признаком. Ей было стыдно, больно, значит, не все еще потеряно для этой женщины, которая была для него родной, как ни крути.

– План был другим, поверь, – наконец, ответила она. – Мне стоило больших трудов уговорить его. Григорий хотел уничтожить тебя. С тем, чтобы я получила наследство. И он сделал бы это, если бы я не предложила встречный план.

– Разыграть похищение…

– Да. Он получил выкуп. А ты – мой труп. Мы должны были уехать за границу с деньгами. Но ты оказался сильнее.

– Как вы нашли эту несчастную Дарью?

– Интернетом. Григорий наткнулся на девушку, похожую на меня. Он приехал в Оренбург, вызвал ее как проститутку, отвез в укромное место и… После чего он привез труп в багажнике поближе к Москве и бросил на улице.

– Сначала он ее трахнул, – с омерзением проговорил Буров.

– Он был мерзавцем. Я всю свою жизнь не могла отвязаться от него. Когда твои люди выследили и убили его, поверь, я испытала облегчение! Но мне было некуда деться. Ты похоронил меня. Я осталась одна, у меня на руках были документы на имя Дарьи Белой. А сама я – мертва. И мне не оставалось ничего, как занять ее место.

Буров долго смотрел на Ладу. И эту женщину, именно ее душу он хотел вернуть, затратил на это так много денег и сил… И именно ее он любил – даже сейчас, и бороться с этой любовью нет сил.

– А ведь я еще думал, что колдун сделал тебе какой-то приворот. Бабки – вот твой самый реальный приворот, – с наигранной злобой продолжал Буров, чувствуя, что еще немного, и он упадет перед ней на колени, зароется головой в этих складках, в этом тепле и запахе…

– Делай со мной, что хочешь, – сказала Лада. – Я виновата.

– И сделаю, – процедил Буров сквозь зубы.

Лада зажмурилась. Казалось, она смиренно ожидала немедленной кары.

– Какие же вы все, однако, дурочки! – вздохнул он. – Я действительно собираюсь кое-что сделать. А именно – забыть всю эту историю и начать сначала, – он положил руку Ладе на плечо. – Помнишь нашу последнюю ночь? Я ведь потом подумал, что каким-то чудом угадал расставание, и моя любовь предавалась тебе. А все, оказывается, было наоборот: это ты наверняка знала о расставании, прощалась со мной, и это мне передавалось твое чувство.

Лада недоуменно смотрела на мужа, не веря, что он ее простил.

– Надо только как-то оформить документы по поводу твоего воскрешения, я позвоню адвокату, – деловым тоном произнес Буров. – И давай договоримся: кто старое помянет, тому глаз вон. Веришь?

Он сложил пальцы щепотью, будто собираясь перекреститься, и протянул руку к лицу своей жены.

– Верю, сказала она, – уже улыбаясь краем рта.

* * *

Гризли вернулся из Оренбурга ночью, привезя нужную вещь, причем, в нескольких вариантах. Эту ночь Буров провел без сна, лишь часа два пробредив в кресле у камина, думая, правильно ли он решил поступить? Лада спала в комнате, в их бывшей супружеской спальне. Рано утром Буров разбудил ее:

– Теперь поехали со мной.

Он хотел провести ее через последнее испытание.

Они приехали на кладбище Донского монастыря. Лада молчала: она поняла, на чью могилу ведет ее муж. Глядя на свое имя, выписанное готическими буквами, она ничуть не изменилась в лице. Это окончательно решило выбор Бурова. Он достал из кармана заранее заготовленную банку из-под кофе и плоским камешком, вероятно, поднятым с той глубины, где теперь лежала несчастная Дарья, набрал земли.

Лада удивленно подняла бровь, но ни о чем не спросила… Буров горько усмехнулся и вслух прочитал эпитафию, которую когда-то сам выбрал из предложенного списка в похоронном бюро:

Живой тебя представить так легко,

Что в смерть твою поверить невозможно.

Буров рассказал свою историю в нескольких словах, улучшив момент, когда Дарья, по свому обыкновению перед заходом солнца, отправилась в сад, прибирать и рассматривать цветы.

Она все никак не могла привыкнуть к тому, что у нее теперь столько живых цветов – крупных махровых пионов, ирисов, синетветиков и вьющейся розы, затеняющей уютный коридор под перголой… Ту, прежнюю Ладу совершенно не волновали цветы в его саду, она воспринимала их только в качестве подношения…

Мария, Родион и Буров стояли на веранде, глядя на женщину, по пояс скрытую в цветочных зарослях.

– Это Дарья, – сказал Буров. – Той, которую называли Ладой, больше нет.

Он помолчал, глядя в сад, где его молодая жена потянула розу за лепесток, и голова цветка качнулась вперед-назад. Добавил:

– Ее нет больше нигде – ни на этом свете, ни на том. И никогда больше не будет.

МРАМОРНЫЙ

Для Антона Петровича Грибова это неудачное колдовство оставалось тайной. Сначала он думал, что древняя книга обманула его, и даже усомнился во всем сразу: не есть ли магия Афродиты – просто гипноз для клиентов и самообман лично для него?

Однако второй раз магия сработала: женщина, которую привел Буров, на самом деле легко превратилась в другую. Заказчик нервничал, пришлось высчитать более быстрый, практически мгновенный алгоритм. Это было рискованно, но все обошлось…

Новообращенную поместили в клинику, Грибов внушил ей мысль об автомобильной катастрофе. За хорошую плату ее курировал заведующий отделением, приятель и клиент Антона Петровича. Уже через несколько дней, когда Буров привел девушку на прием, Грибов понял, что магия работает, и работает блестяще…

Что же помешало в первый раз? Это не могло быть эффектом близнецов, поскольку и теперь операция происходила с той же самой душой.

Грибов закрыл за гостями стеклянную дверь и долго смотрел исподлобья, как они идут по гравийной дорожке. Столь же тихо провожал их своим грустным взглядом пес из круглого окошка конуры.

– Через жопу! – вдруг выругался Грибов, обратившись, по своей многолетней привычке одиночества к первому попавшему в поле зрения предмету – недоделанной статуе, белеющей за распахнутыми дверьми мастерской.

Эту фигуру Петька высекал уже давно, где-то с начала мая, всегда появляясь в «замке» в отсутствие отца, когда Грибов ночевал у своих женщин. И как только мальчишка умудрялся выяснять, что он покидает дом? Наверное, нанял в разведчики дачного сторожа…

Они были в очередной смертельной ссоре, повод не важен, когда известна причина, в такие периоды Петька приезжал домой как в мастерскую – творить, в остальное время жил в московской квартире или околачивался у какой-нибудь бабы, как всегда, грудастой, веселой и злой.

– Через жопу, – повторил Грибов, подойдя к глыбе мрамора и заглянув за нее, – через задницу, через огузок.

Странная у сына манера работы: статую он высекал спереди и сзади, оставляя нечто вроде рамки с боков, так, что пышные ягодицы Афродиты выступали с другой стороны камня, уже готовые, гладкие… Грибов шлепнул статую по попке. Ему пришла в голову игривая мысль: он вообразил, что обнаженные мраморные фигуры несли в греческой цивилизации особую утилитарную функцию – были просто-напросто пособиями для онанизма, чем и занимались эти дикари древних демократий прямо на городских площадях…

– Все сделал не так, – продолжал вслух рассуждать Грибов, заглядывая статуе в лицо. – Заклинание сработало, но процесс пошел куда-то не в ту сторону, надо было вовремя остановить…

Ему вдруг показалось, что статуя кивнула, как подобострастный собеседник соглашается с говорящим…

– Ага, образина! Вот и ты подтверждаешь.

Странная какая-то игра света и теней в помещении мастерской – будто бы это не статуя, а живая женщина в обрамлении мрамора. Чертовски талантливый мальчишка!

Интересно, он ведь ваяет ее с натуры, привозит сюда какую-то бабу…

Странно, что вообще ему явился образ греческой богини – ведь Грибов никогда не говорил с ним о своей работе, которую Петька откровенно презирал, думая, что его отец – обыкновенный шарлатан, морочащий людям головы и гребущий за это деньги большой лопатой.

За что он и ненавидел отца, в чем и была магистральная причина их конфликта.

Ну, а сам? В принципе, любое искусство недалеко от шарлатанства: ведь одни люди зарабатывают на жизнь тяжким трудом, а другие – просто пользуются талантом, данным богами при рождении. А кому-то, как, например, Грибову, просто-напросто однажды крупно повезло в жизни…

Как рассказать сыну об открытии, которое он сделал много лет назад, когда в библиотеке одного северного монастыря обнаружил бог весть как туда попавшую копию древнего папируса, восходящую к оригиналу, который, возможно, хранился в Александрийской библиотеке? И Грибов открыл для себя магию великой Афродиты, испробовал ее, приспособил к современному миру, заказал в ювелирной мастерской перстень по чертежу, и магия немыслимым образом заработала! И тогда Грибов бросил целительство, вот уж настоящее шарлатанство, и занялся эксклюзивными, очень дорогими манипуляциями, но каждый из его немногих клиентов знал, что платит наверняка.

Афродита могла сделать все, что было в ее специфической компетенции – вернуть возлюбленных, совершить любовный приворот произвольно выбранному объекту, даже вернуть душу, уже направляющуюся в Аид.

Это была древнейшая, могучая сила, более древняя, чем само человечество, в сущности, этой силой и созданное, – вот почему она была вольна распоряжаться всеми проявлениями человеческого, вплоть до самой жизни и смерти.

Кто были эти существа, воспетые в античных мифах, чудесные боги, населявшие Олимп? Были ли они порождением Земли, самого разума планеты, насчитывающего миллиарды лет истории, или гостями из иных, гораздо старших миров? Имели ли они изначально человеческий облик – пышнобородый Зевс, изящный Аполлон, быстроногий Меркурий – или только имитировали понятные людям черты?

Так или иначе, но эти неведомые сущности активно вмешивались в дела людей на заре их цивилизации – судили и наказывали, обучали ремеслам и выигрывали сражения…

И почему они покинули Землю – сделали все, что было необходимо, чтобы отправить человечество в дальний путь по тысячелетиям, или, напротив, убедились в том, что человечество полностью безнадежно?

Многие вопросы не имели и не могли иметь ответа, но Антон Петрович Грибов, долгие годы жизни отдавший изучению неведомого, уверенно пользовался античной магией – во благо или во вред, уже не имело значения, но он зарабатывал на этом большие деньги, на которые, между прочим, Петька получил блестящее заграничное образование, да и сейчас, за всю жизнь заработав своим искусством гроши, словно какой-нибудь Винсент Ван-Гог, целиком жил на средства отца. И хорошо жил: шлялся по заграницам, арендовал залы для выставок, имел самых красивых девчонок…

Дом, который Грибов именовал замком – с декоративной башенкой, зубчатыми карнизами, был построен на месте обыкновенного участка в шесть соток, на зависть соседям по дачному поселку. Две молодые смазливые женщины, которых Грибов содержал в Москве – взяты на зависть друзьям. Тайный заграничный счет в банке… Мог ли обо всем этом думать Антон Петрович Грибов, инженер, потом – «народный целитель», а теперь – всесильный властелин мира. И все это благодаря Афродите, или как там еще назвать эту всемогущую сущность…

* * *

Что-то беспокоило Грибова последнее время. Он чувствовал, что в операцию с самарской актрисой вкралась грубая ошибка, и теперь образ Афродиты, казалось, стучался в этот мир, стоя на его пороге: богиня преследовала Грибова в сновидениях, не оставила она в покое, как видно, и творческую мысль сына…

Грибов всмотрелся в каменное лицо. И как только ему удалось создать такую страшную, чудовищную красоту?

В самом деле, как? – вдруг встрепенулся Грибов, с беспокойством оглядевшись по сторонам. Петька, всегда такой неряшливый, оставлял после работы кучу мусора: пол был весь покрыт мраморной ссыпкой, повсюду валялись инструменты… Но сейчас у ног Афродиты не было ни крошки.

Грибов подошел к стеллажам у стены, осмотрел их, с недоумением оглянулся на статую. Резцы, зубила… Все инструменты лежали на полках, в полном порядке. Но не это главное. Их рукоятки покрывал тонкий слой пыли, было очевидно, что ими давно не пользовались.

И с чего он взял, что сын вообще приезжает сюда? Совсем на него не похоже: приехать, поработать, все за собой тщательно вымести. И на кухне тоже, и везде… Где грязные чашки, пятна кофе на кафеле, пустые обертки, презервативы в унитазе?

Грибову вдруг пришла в голову простая и чудовищная мысль. Он снова подошел к статуе, внимательно вгляделся в ее лицо.

Белые глаза, обычные для такой стилизации… Нет, не совсем обычные – это просто закрытые глаза. Сомкнутые мраморные ресницы. Кто же делает статую с закрытыми глазами?

И тут Грибов почувствовал, что капля холодного пота ползет по ложбинке его спины. Именно как-то так все эти эксперименты и должны были кончиться: он всегда знал, теперь ясно, он всегда ждал, что произойдет что-то в этом роде!

Глаза статуи медленно раскрылись. Меж белых каменных век он увидел темные, влажно блестящие зрачки…

Грибов сорвался с места, бросился по лестнице наверх. Почему наверх – надо было просто бежать из дома… Ах, да, там, в кабинете – телефон. Лежит на столе – вот почему он кинулся сюда, слабо соображая, охваченный приступом ужаса, но все-таки – соображая…

Этого не может быть. Последняя надежда: сейчас все выяснится! Петька просто построил какую-то инсталляцию – бывают ведь такие механические скульптуры, на этих современных выставках…

Грибов схватил со стола телефон и вызвал номер сына. Через несколько секунд раздался его недовольный голос:

– Чего, отец? Я сейчас занят.

Фоном стояла какая-то нерусская речь: наверное, смотрит кино…

– Ты где? – дрожащим голосом включился Грибов. – Ведь это ж ты тут в мастерской… Скульптуру…

– Какую скульптуру? Я в Италии. Уже три недели. Тебе сейчас тариф набьет, мало не покажется.

Да, правда, итальянская речь, будто застолье…

Разговор прервался. Грибов потыкал в кнопки, посмотрел счет. Так и есть, снялось много: ясно, что абонент где-то далеко в роуминге…

И тут Грибов услышал незнакомый, никогда прежде не идентифицированный звук.

Так скрипит камень, трущийся о камень. Скрежет, невыносимый писк, крошево, гулкий стук обломков о деревянный пол. И тяжелые шаги.

Грибов кинулся к окну: как открыть этот стеклопакет – створка лишь чуть повернулась на механизме заморской фурнитуры… Грохот на лестнице. Дверь. Тишина.

Грибов оглянулся. Инсталляция стояла в дверях и пронзительными глазами смотрела на него.

* * *

Афродита. Скульптура. Именно такой она и снилась ему несколько недель подряд. Инсталляция! Кому, как не Грибову знать, кто и зачем стоит перед ним?

Статуя сделала несколько шагов, остановилась, поводя головой. Опять этот чудовищный скрип…

– Не подходи! – заорал, дрожа, Грибов.

Он схватил со стола какой-то предмет (хрустальная пепельница – не сразу понял) и швырнул в статую. Афродита выбросила вперед руку, быстро поймав пепельницу, перевернула, осмотрела и бережно поставила на пол. Облако мраморной пыли слетело с ее колен, когда она опустилась на корточки.

И она подняла голову, и медленно встала, медленно пошла к нему. Голос был низким, скорее мужским, чем женским, таким голосом говорят дьявольские сущности в голливудских фильмах ужасов.

– Ты сделал не то и не так. Мы дали тебе возможность нечеловеческой силой овладеть, но ты пустил ее не на благо. Мы долго следили за тобой. Но теперь переполнена чаша нашего терпения.

Грибов молча дрожал, понимая, что это и есть возмездие – за все, что он творил именем богов.

– Ты ошибся, смертный, и будешь наказан.

К Грибову вернулся дар речи. Он едва внятно прохрипел, невольно подражая стилю статуи:

– В чем роковая ошибка моя? Я делал все так, как было предписано. Книга…

– Две души ты вызвал, две, а не одну, – произнесла статуя, выставив вперед два пальца. – Прах с могилы и носильная вещь принадлежали двум разным женщинам. И ты, по недомыслию, объединил их в одну. Через жопу, – закончила статуя, используя выражение собеседника и думая, что так ему будет понятнее.

Она медленно подошла к Грибову, оставляя на досках пола белые следы. Она протянула руку, Грибов почувствовал на подбородке твердые пальцы. Сейчас шею свернет, подумал он. Только хрустну…

– Ты думал, шарлатан, что олимпийские боги покинули Землю? Как бы не так! Мы покинули всего лишь Олимп, с тех пор, как снежная гора стала доступной для людей. Вы предали нас, забыли, ваша новая религия именует нас демонами. И тем ценнее для нас такие люди, как ты, которые до сих пор верят, в то время как все остальные отвели нам место на задворках мысли. Но ты не выдержал испытания.

– Что же мне делать? – спросил Грибов.

– Окаменеть.

Статуя взяла его за руку и коротким рывком потянула к двери.

– Я не хочу! – сказал Грибов.

– Тебя никто и не спрашивает, – возразила Афродита, и ее мраморная рука дернула Грибова так сильно, что он пошел, автоматически перебирая ногами.

Так они миновали лестницу. Грибов хватался за перила, пытался упираться, понимая, что статуя скорее оторвет ему руку, чем выпустит.

– Встань здесь, – сказала Афродита, по-прежнему густым басом, но в голосе послышались странные нежные нотки.

Она обняла Грибова за шею, ее губы приблизились, рот раскрылся, и в его глубине Грибов увидел дрожащий каменный язык.

Статуя поцеловала Грибова в губы, он упирался руками в твердые груди, ноги его подкосились. Статуя выпила Грибова: его тело побелело накатом, снизу-вверх, в то время как фигура статуи налилась розовым, как спелое яблоко – сверху вниз.

Афродита несильно толкнула Грибова в остатки каменной рамы, и он как бы прирос к камню плечами. Через несколько мгновений все было кончено: посреди мастерской стоял белый мраморный блок, нетронутый резцом, а рядом с ним, уперев руки в бока – молодая обнаженная женщина.

Она шлепнула ладонью по гладкой плите, повернулась и пошла, мелькая розовыми пятками, которые все еще оставляли на полу следы, постепенно сходящие на нет, словно женщина наступила в рассыпанную муку…

Она прошла в ванную, включила воду, не сразу разобравшись с устройством кранов. Ее кожа была упругой, эластичной, она смотрела на свои плечи, выворачивая руки, и умиротворенно улыбалась.

Из платяного шкафа она вытягивала края одежды, задумчиво кусала ноготь и отпускала ткань. Наконец, она нашла то, что ей было нужно: просторное дамское платье, принадлежавшее прежде одной из Петькиных подруг.

Спустя час молодая женщина шла по московской улице, с любопытством оглядывая витрины и проезжавшие мимо экипажи, а встречные мужчины пытались поймать ее взгляд и с удивлением смотрели ей вслед, когда она проходила мимо.

Content

Сергей Саканский
Другая
Украденная душа

КТО ТЫ?

У ЧАПАЕВА

ВСТРЕЧА, КОТОРОЙ НЕ БЫЛО

ЛУННЫЙ ДОЖДЬ

ТРИ СЕСТРЫ

В МОСКВУ!

АФРОДИТА

ЦАРИЦА КАРУСЕЛИ

ПИГМАЛИОН

СЕСТРА

КОНЕЦ РОМАНА

ДОМ-КРЕПОСТЬ

ДАРЬЯ

МРАМОРНЫЙ