Ксения Баженова

Ускользающая темнота

Ксения Баженова всегда чувствовала интерес к необычным людям и однажды поняла: лучших героев для остросюжетных романов не найти! Каждая книга писательницы – галерея смелых образов, а столкновение характеров рождает напряженную интригу... Редкий дар Ксении – замечать то, что обычно спрятано в глубине души, и передавать яркими красками своего блестящего литературного таланта!

Комната страха

Этот момент настал. Через каких-то шестьдесят минут состоится встреча, ждать которую пришлось всю жизнь! Столько лет ожидания в сравнении с одним часом. Можно было бы позвать ее прямо сейчас, но сначала надо успокоиться, еще раз все проверить, ну и конечно, одеться соответственно случаю. Пожалуй, первому со времен тех похорон, который стоил того, чтобы нарядиться. И открыть вино.

* * *

– Что за праздник?

– У меня сегодня большое торжество. Проходи, проходи. Разделишь со мной радость? – Красная жидкость лилась в бокалы, вторя нервным движениям подрагивающей руки, и немного расплескивалась вокруг. – Угощайся. Хорошее вино.

– С утра я вообще-то не пью, – попыталась отшутиться гостья. Выпивать здесь было по крайней мере странно.

– Да ты не бойся, мы по чуть-чуть.

– Ну хорошо.

– Тогда за любовь.

– Вообще-то это актуально. – И девушка все же выпила свой бокал.

* * *

«Хорошая девочка, теперь все должно сложиться так, как надо. Если не случится ничего экстраординарного. А что может случиться? Все предусмотрено, а под этим варевом она будет спать долго и крепко».

И девушка действительно вдруг почувствовала, как чудесно расслабилось ее тело. И еще, что ее визави ведет себя не так, как обычно, скромно, а нагло и развязно. Это все алкоголь с утра – подумала она, и ей стало ужасно смешно. И на все наплевать. Она сначала все же немного сдерживалась, но затем стала в открытую хихикать. А потом комната внезапно провалилась в темноту.

* * *

Когда она открыла глаза, ее состояние походило на то, в каком просыпаешься после жуткого сна в холодном поту. Сначала очень страшно. Ты чувствуешь рядом чье-то незримое присутствие, еще не понимаешь, где находишься, но постепенно реальность начинает проступать сквозь темноту. И ты потихоньку успокаиваешься, приходишь в себя. Это был всего лишь сон.

Сейчас вокруг висела тьма, тишина... Самое ужасное – она поняла, что не спит. Прошло несколько минут, а знакомый интерьер не появлялся. Все внутри наполнялось липким, животным страхом. Тело затекло и почти не чувствовалось. Очень сильно болела голова, напоминающая только что отлитый горячий свинцовый шар. Попытка приподнять ее оказалась неудачной. Сильно затошнило, и подступила рвота. По-прежнему было темно, но в полной тишине она различила чье-то едва слышное дыхание. Страх смешался с кровью и вместе с ней проник в каждую клетку тела, ускоряя разогнавшееся сердце. Ей это только кажется, – глупо пыталась успокоить она себя, и пот тек с нее градом. Так страшно ей еще не было никогда в жизни. Ничего не понимая, она стала всматриваться в темноту. Физическое напряжение вызвало новый приступ тошноты, девушка не выдержала, и рвота потекла по щекам, подбородку и шее. Она тихо заплакала.

Рядом действительно кто-то был. Раздался негромкий смех. И зажегся свет. Тень настольной лампы, кряхтение, медленные шаги. Близко, близко. От страха ее снова стало тошнить. Но уже было нечем.

– Блюешь, девочка моя. Ничего. Скоро тебе станет хорошо. Ну а пока поспи немножко, если заснешь. Я скоро приду.

Погас свет, и дверь захлопнулась.

* * *

Москва. 198... год

Катя с мамой жили в коммуналке в центре Москвы. Это была старая квартира с полами из деревянной крашеной доски, с облупившейся штукатуркой на потолке и графиком уборки коридора. Кате было выделено место у окна, за поставленным перпендикулярно стене сервантом, в окно заглядывал тополь. Ей нравилось наблюдать за тем, как он меняется вместе с временами года. У них было несколько соседей. Тихий пенсионер Анатолий Петрович, у которого жила кошка. Когда он варил ей рыбу, в квартире стоял жуткий запах, на который сбегались тараканы, кажется, со всего дома, и, если тихо зайти в темную кухню и включить свет, они бросались наутек, падая с шумом со стен. Водитель-дальнобойщик дядя Миша, который много пил и в состоянии подпития орал во весь голос русские народные песни – в своей комнате, на кухне, в туалете и в ванной. Семья из трех человек: дядя Игорь, тетя Надя и их дочка Леночка, которую нещадно заставляли соблюдать режим дня и бегать по утрам. За завтраком на общей кухне она давилась кашей, которую терпеть не могла, и мать Лены постоянно на нее орала. В этом она нисколько не отличалась от матери Кати, которая еще и выпивала. Работала она продавцом в ближайшей галантерее. Но когда выпивала, Кате приходилось слушать все время одинаковые рассказы про загубленную молодость и ее таланты – «в детдоме мать была первой по математике». В неудавшейся жизни она винила всех, кроме себя. В институт брали только блатных и тех, у кого богатые родители, мужики попадались все, как один, козлы, и даже Катин отец, будь он неладен, погиб на комсомольской стройке. Вообще, трезвая мама была приятная и интеллигентная женщина, на работе ее любили. И неудивительно: ради других она была готова расшибиться в лепешку, пыталась угодить каждому. Только не родной дочери. Алкоголь превращал ее в желчную, хамоватую и скандальную бабенку. И превращения эти происходили довольно часто. Ее когда-то очень симпатичное лицо увяло, опухло, покрылось морщинами от одиночества, усталости и пьянства. Две-три недели затишья все вроде было хорошо, не без придирок, конечно, но все же по-божески, и даже поцеловать Катю она могла и погладить по голове, а потом они прерывались неожиданными страшными вспышками гнева. Этого девочка боялась больше всего. К этому никак нельзя было подготовиться. Однажды, еще в первом классе – Катя помнила тот вечер до сих пор, – она сидела и делала домашнее задание. Вырисовывала печатные буквы красным и синим карандашом. Мать уже пришла уставшая с работы, выпила немного водки (этот напиток, в отличие от хлеба или сахара, всегда стоял в холодильнике), потом поговорила на кухне с соседкой, которая хвасталась Леночкиными пятерками и новым платьем, которое ей подарил муж («Вам-то, Валя, тяжело одной, наверное, дочку растить, и вообще как-то неприлично быть матерью-одиночкой»...), и ей понадобилось вылить на кого-то накопившуюся злобу. Мать постояла, посмотрела, как мучается дочка, стирает ластиком никак не поддающиеся буквы, и пошла вразнос: «В кого ты такая тупая! Вон у Ленки пятерки одни. У коллег на работе все дети как дети! Позоришь меня каракулями своими...» – Она ходила по комнате и зудела без остановки. Катя не отвечала, знала, что лучше молчать, а то хуже будет. Но в этот раз не угадала. «Чего молчишь? Отвечай матери!» – Мать отшвырнула тетрадку с буквами, и та полетела на пыльный пол. Катя не выдержала и расплакалась. А мама не унималась: «Что ты ревешь? Дура набитая. Поговорить со мной нормально не можешь. Неблагодарная тупица. Я целыми днями на работе упахиваюсь, готовлю ей, стираю, убираю, а она только молчит. Может, из-за тебя я никак не могу наладить личную жизнь?! Кто меня возьмет с такой обузой? Даже буквы написать не может элементарные!» Катя нагнулась и потянулась за тетрадкой. Надо превозмочь себя и показать маме, что у нее все получится. «Мам, дай я доделаю, – всхлипывая, сказала она». «Доделает она! Раньше надо было доделывать, а сейчас разговаривай с матерью». – Мать сама подняла тетрадку, скомкала ее и бросила в угол комнаты. А потом схватила со стола учебник и несколько раз изо всех сил дала им девочке по голове: «Вот тебе твои буквы! Пусть вобьются в твою тупую башку». И когда дочка принялась безудержно рыдать, она кинула книгу, хлопнула дверью и куда-то ушла.

А Катя легла на свою кровать за шкаф и долго плакала. Жить ей совсем не хотелось. Она все думала, как умрет и все об этом пожалеют, и потом в полудреме слышала, как вернулась совсем поздно мать и упала в свою постель. По комнате поплыл сильный запах перегара.

Еще Катя помнила, как однажды весной она возвращалась из школы и у квартиры обнаружила, что потеряла ключ. Шел сильный ливень, одежда вымокла, с волос стекало. Обычно в это время дома никого не было. Но неделю назад дядя Миша неудачно спрыгнул с порожка своего грузовика и сильно повредил щиколотку. Поскольку это стало официальным разрешением на ежедневные возлияния, он этим и занимался. Ходить в таком состоянии было тяжело, да еще и боль в ноге давала о себе знать, и передвигался дядя Миша по квартире на резиновом коврике, на который раньше он ставил грязную обувь. Катя несколько раз позвонила и, приложив ухо к двери, через пару минут услышала знакомые звуки. Сосед добрался до замка и впустил ее. Вечером пришла мама.

«Мам, а у нас нет второго ключа на всякий случай? А то я свой где-то потеряла, но завтра, думаю, найду. Наверняка в школе выпал в раздевалке, уборщица поднимет», – чтобы сильно не злить мать, добавила она. «А как ты домой попала?» – «Я позвонила, мне дядя Миша открыл». Мать секунду помолчала, глаза ее налились злобой, зубы сжались, а потом в Катю полетел чайник с заваркой: «Ах ты зараза! – Она схватила висящее на стуле кухонное полотенце и стала охаживать им Катю. Та вжалась в диван и только прикрывалась руками. – Она ключи теряет, а больной человек должен ей двери открывать».

Валя была уверена, что этот чертов дальнобойщик припомнит ей, что ему пришлось с загипсованной ногой ползти к двери, чтобы открыть ее дочке. Она стегала Катю полотенцем и сыпала матерными ругательствами, красноречиво характеризующими дочкино безответственное поведение. Истощив запас слов, она схватила девочку за руку, стащила ее с дивана.

– Иди извиняйся теперь перед соседом за то, что его побеспокоила, и вали искать ключ. Без него можешь домой не возвращаться.

Катя, вся в слезах, постучала в соседнюю комнату, мать стояла рядом.

– Входите.

Они зашли.

– Дядя Миш, извините, что я вас побеспокоила сегодня днем.

– Извините ее, тетеху, ради бога. Я уже ей всыпала по первое число. Совсем распустилась. Учится отвратительно, теперь вот и ключ потеряла. А он, между прочим, денег стоит. – Она многозначительно посмотрела на Катю.

– Да что ты, Валюш, все равно я дома сижу. – Михаил был в хорошем расположении духа. На столе стояли бутылочка, огурчики и картошка. Работал телевизор. – А что, девчата, проходите. Давай, Валюш. – Мать, увидев спиртное, стушевалась. – Ну по рюмашечке, чего?

– Ну разве только по рюмочке. А ты чего встала? Дуй за ключом! – рявкнула мать.

На улице бушевала гроза. Пасмурные серые тучи заволокли небо. Добралась до школы, в туфлях хлюпало, зонт не спасал от непогоды. Школа была закрыта. Кате долго пришлось звонить, прежде чем отпер сторож.

– Простите, я кое-что в раздевалке забыла. Можно, я пройду на пять минут.

Сторож пустил заплаканную, мокрую девочку. Ключ лежал на полу под вешалкой, где сегодня висела ее одежда. Это было настоящее счастье.

Смерть мамы

Москва – Новгородская область. 1940 год

Зоя помнила последнюю их с мамой прогулку в скверике возле дома – пасмурный осенний день и маленького котенка, забравшегося на дерево, истошно мяукающего. Под мокрыми ветками прыгали дети, стараясь дотянуться до испуганного животного.

– Поможем ребятам? – спросила Зою мама, и девочка с готовностью согласилась. Ей было все равно, что делать, лишь бы вместе. Они нашли во дворе длинную палку, и мама стала подставлять ее котенку, ласково подзывая его. Котенок сначала не понимал, чего от него хотят, но потом стал примеряться к палке, наконец, вцепился в нее передними лапами и повис, болтаясь из стороны в сторону. Мама осторожно его сняла. Тут все громко закричали «ура» и захлопали в ладоши. Котенок испугался еще больше, ловко вывернулся и пустился наутек. Дети со смехом побежали за ним, а Зоя увидела, как мама достала платочек и приложила его к аккуратным красным полоскам на руке. – Надо же, как сильно оцарапал. Ну и ладно, заживет. Пойдем играть.

На следующий день мама со своей помощницей и коллегой отбывали в очередную поездку. Надежда Александровна, как и ее муж, была медиком. Работала врачом-эпидемиологом. Она неделями пропадала в захолустных городах и деревнях, там, где свирепствовали болезни. Муж поддерживал все ее начинания, считая незаурядным перспективным ученым. В этот раз надо было осмотреть жителей глухой новгородской деревни, где, как сообщили в больницу, несколько человек обратились к местному доктору с сильным жаром и слабостью. Доктор посчитал это обычной простудой, но, когда у первого умершего крестьянина были обнаружены красные пятна на руках, решили вызвать помощь из Новгорода. Врачи приехали, осмотрелись и незамедлительно сообщили в Москву. Там и распорядились командировать Надежду Александровну, которая, знали, никогда не откажет.

* * *

Чем дальше автомобиль медицинской бригады удалялся от Новгорода, тем сумрачней становилось небо, холоднее воздух, труднее дороги. К Теплову подъехали ближе к ночи. Фары осветили лошадь, запряженную в подводу, в которой ждал мужик, кутавшийся в толстый тулуп.

– Вы, что ль, из Москвы будете? Уже несколько часов вас тут дожидаюсь, вон лошадь вся продрогла. Николай я.

– Дороги размыло.

– Ну, давайте за мной. Доктор велел прямо к нему везти.

Ехали в кромешной тьме. Машина переваливалась из стороны в сторону. Свет горел в окнах только одной избы. У нее и остановились. На крыльце уже ждал местный доктор, Иван Петрович. Надежда Александровна шла первая, протянула руку – хотела познакомиться, но мужчина легонько направил ее к двери:

– Потом, потом знакомиться будем! Заходите давайте, замерзли небось, устали. – В избе было тепло и чисто. Сели за накрытый стол. – Угощайтесь с дороги. Картошечка еще не остыла.

Теперь можно и о делах. Ситуация вам известна, так что заново излагать не буду. Подозреваю, что это стрептококковая инфекция. Проще говоря, рожа, у умершего перешедшая в заражение крови. Надеемся, что с вашей помощью удастся предотвратить эпидемию, если она действительно угрожает. Сейчас – отдыхать, а завтра с утра отправимся к больным. Сами все увидите.

* * *

Промозглый дождь не переставал моросить. Под телегой хлюпала грязная жижа. Домов было немного. Некоторые с заколоченными окнами.

– Еще в двадцатых от голода опустели, – пояснил Иван Петрович, заметив, как докторша оборачивается назад. Да она и сама все знала. Сколько уже таких селений ей пришлось повидать, просто до сих пор привыкнуть не могла. Остановились у низкой избы. Во дворе залаяли тощие собаки. Водитель посигналил, через минуту приоткрылась на узком маленьком окне занавеска, выглянула баба в платке, махнула рукой, мол, заходите.

На кровати лежала девочка лет семи. Надежда подошла к ней, пощупала пульс, осмотрела ноги, худенькое тело. Девочка не реагировала. У нее был сильный жар. Даже две тоненькие светлые косички лежали на подушке влажные.

– Всю ночь бредила. Говорила чего-то, – сказала женщина, открывавшая дверь. – Ивановна я. Мамка ейная. Отец-то помер, ей и двух годков не было, – неизвестно к чему добавила хозяйка и перекрестилась. – Что ж это, доктор?

Надежда Александровна повернулась к коллеге.

– Похоже, вы правы. Надо отправить анализы в лабораторию. Не волнуйтесь, мамочка. Вылечим вашу дочку. Лариса, принесите, пожалуйста, из машины чемоданчик, – обратилась она к помощнице. – Сейчас мы сделаем девочке укол, а часика через два я к вам заеду.

Объехали еще несколько домов. Взяли анализы. Решили, что Надежда останется здесь, а водитель с помощницей отвезут анализы в лабораторию и вернутся за докторшей. Остаток этого и весь следующий день Николай, вчерашний мужик на телеге, возил Надежду Александровну из одной избы в другую. Ухаживать нужно было за несколькими больными. Хуже всего чувствовала себя девочка со светлыми косичками и ее соседка. Когда соседка заболела, Ивановна часто посылала дочку ей помогать, вот та и подхватила заразу. Ноги их были покрыты мокнущими и гниющими рожистыми пятнами, и они практически ни на что не реагировали. Нужно было приложить все силы, чтобы инфекция не распространилась. А в таких условиях случалось это быстро. Больше всего времени Надежда проводила с девочкой. Ее звали Маша, и она напоминала Надежде оставшуюся в Москве Зоиньку.

Ближе к вечеру снова стал накрапывать мелкий дождь, который постепенно набирал силу, и через пару часов ливень стоял непроницаемой стеной. Машина мама предложила врачихе заночевать у них, однако Надежда Александровна ждала сегодня вечером коллег с результатами анализов, поэтому решила отправиться к доктору домой.

Ивановна не хотела ее отпускать, но все же достала старый мужнин плащ, который накинули на докторшу, а провожающий Николай прикрылся старой клеенкой.

Минут через двадцать добрались до нужной избы. Света в окнах не было.

– Спасибо, что проводили. Они не приехали еще или спят.

– Небось нету никого. По таким дорогам не больно разъездишься. Еще ночь польет, и тогда вообще на несколько дней можно будет забыть про поездки. У нас не в городе.

– Как же так. Но нам же нужно… Мы не можем ждать.

– Это вы с погодой договаривайтесь. Я тут не указ.

* * *

Наутро Надежда Александровна проснулась и почувствовала сильный озноб. Рана, оставленная котенком на руке, вспухла и загноилась. «Не хватало только простудиться», – подумала она, уже зная, что обманывает себя. Перевязала руку. Приняла лекарство.

А дождь, похоже, и не переставал. Надежда накинула плащ, взяла чемоданчик и, не разбирая дороги, направилась к Маше.

Несколько дней стояла стена из воды, отгораживая Теплово от всего остального мира. Сначала умерла соседка Ивановны, потом Маша. Вскоре после нее умерла от заражения крови Зоина мама.

Кукла Надя

Москва. 1940 год

Долго никто не решался сообщить девочке страшную весть, а она, привыкшая, что мамы не бывает дома неделями, ни о чем не спрашивала. Но в один из дней Зоя проснулась, подошла к окну и увидела, что весь двор покрыт первым белым снегом. Она рванула в гостиную. Папа с няней сидели за круглым столом и пили чай. Зоя подлетела к ним, поцеловала няню в щеку, запрыгнула к отцу на колени: «Папочка, ты видел, там уже снег. Значит, скоро Новый год, и елка, и Дед Мороз. Быстрей бы уже мамуля приезжала!» Няня почему-то сразу вскочила и унесла на кухню чашки с недопитым чаем. – Папочка, что Полина теперь все время плачет? А когда мамочка вернется?

Владимир Михайлович снял дочку с коленей и начал ходить по комнате, теребя галстук. Потом взял Зою на руки и поставил на подоконник, повернул ее лицом к окну и спросил:

– Взгляни на небо, оно тебе нравится?

– Очень нравится, – ответила девочка, задрав голову.

– Почему?

– Оно все время разное и красивое. То синее со звездами, то голубое с солнышком. Потом оно дает дождик, и тогда травка, и цветочки, и деревья – все пьют водичку и растут. А сегодня сыплет снежинками. А они тоже такие красивые. Мы когда пойдем с Полиной гулять, я наловлю их в рукавичку. И они сами мне на шубку налепятся.

– А как ты думаешь, небо доброе?

– Конечно, папочка. В одной сказке написано, что там живут добрые ангелы.

– Ты бы хотела там побывать? Увидеть этих ангелов?

– Очень, очень.

– А что бы ты сказала, если бы узнала, что они все заболели и позвали нашу маму их лечить?

– Я бы расстроилась, потому что они если кого-нибудь зовут, то это навсегда.

– Но там ведь хорошо?

– Но ведь тогда я ее больше не увижу, – тихо сказала Зоя. И с надеждой спросила: – Папа! Ведь это сказка?

– Мама будет приходить к тебе во снах, – ответил отец.

– Ну, папочка, что ты говоришь? Они ведь ее забрали не насовсем.

Но отец ничего не ответил, и маленькая Зоя все поняла. Целый день девочка проплакала в обнимку с маминой подушкой и ничего не ела. К вечеру у нее поднялась температура, и она слегла.

Счет времени был потерян. В пылающих тонах шла кругом ее комната. Дни и ночи сбились, затерялись в складках тяжелого одеяла, втекли в наволочки подушек, наполнили их булыжниками. Черные мушки сновали в воздухе, и Зоя знала, что это больные ангелы, которых полетела лечить мама. Ей было приятно думать, что и она одна из них, она ждала маму, зная, что та ее вылечит. Ангелы вязали огромными, как бревна, спицами, натужно придвигали гигантский стол, на стуле сидела кукла размером с огромного мужика, что продавал мясо в их магазине. И этой куклой была мама. Иногда она протягивала ложку и вливала что-то в Зоин потрескавшийся рот, иногда лица няни и отца плавали над Зоей в белесых высях потолка, и она не помнила их, только где-то глубоко в памяти выплывало узнавание. Кто это? Няня? Папа? Нет! Это тоже больные ангелы. И мы все мертвые. Только мама – эта кукла на стуле – живая. И Зоя знала: это единственное, что удерживает ее сознание. Если бы не эта кукла, она освободилась бы от тяжелой ваты удушья и полетела бы, как эти мушки, эти больные ангелы. И мама-кукла ее лечила, протягивая попеременно то горькое, то горячее, то сладкое, то холодное, вытирала ее крошечный лобик, брала на руки маленькую куколку Зою. И девочка знала, что она больной ангел и мама не уйдет, пока ее не вылечит.

* * *

Первое, что Зоя увидела при пробуждении, была спящая в придвинутом к кровати кресле няня с вязанием на коленях. Зоя улыбнулась и решила устроиться поуютнее, чтобы снова заснуть. Стала взбивать подушку, но тут взгляд ее упал на маленький, стоящий рядом столик. От неожиданности она даже вскрикнула. Среди пузырьков с лекарствами, каких-то бумажек и стаканов сидела кукла, замечательная кукла с такими же, как у мамы, длинными каштановыми косами, перекинутыми на грудь, и в мамином любимом летнем сарафане с пышной юбкой почти до щиколоток и красными крупными розами, только во сто раз уменьшенном. Девочка как завороженная потянулась к ней, но тут проснулась разбуженная Полина, забегала, закудахтала, стала укладывать ее обратно. Зоя, которой няня напомнила мечущуюся курицу, засмеялась.

– Ой, батюшки-светы, смеется, смеется. Зоюшка, радость-то какая, проснулась, ложись, тебе нельзя, вот лекарство, – запричитала «курица» и улыбалась, и плакала одновременно. – А Владимир Михалыч в больнице! Не знает пока. Бульончика пойду погрею, ягодка ты наша, слава тебе господи, оклемалась. Смотри, не подымайся, совсем слабая еще. – И, не прекращая тараторить, нянька вышла из комнаты.

Зоя замерла и боялась посмотреть на тумбочку. Может, ей показалось, и чудесной куклы, похожей на маму, там не было. Немного потерзавшись своими детскими сомнениями, она решила, что нужно всего лишь повернуть голову... Кукла была на месте, и Зоя аккуратно взяла ее, села сама среди мягких подушек и посадила красавицу перед собой.

– Тебя, наверное, зовут Надя? У тебя такие же волосы, как у мамы, и такое же платье.

Цветы на платье были очень аккуратно выведены краской, черные туфельки на маленьких ножках идеально сшиты из маленьких кусочков кожи.

– Откуда ты появилась? – Надя молчала и только внимательно смотрела на девочку красивыми карими глазами, нарисованными искусным художником. Такими же большими и темными, как у мамы. Зоя вспомнила последний разговор с папой. И почувствовала, что все правда, что мама больше не вернется и надо с этим смириться. Стало грустно, хотелось плакать, и силы, только вернувшиеся, казалось, покинули ее. Она прижала к груди куклу и со вздохом легла.

* * *

– Зоинька, ну чудо, просто чудо. Вот, супчика тебе, курочки. Будем здоровьице обратно набирать. – Няня, толкнув боком дверь, вошла с подносом и поставила его на стол. Вкусно запахло едой. Пар клубился от большой фарфоровой чашки, в бульоне плавали две большие половинки яйца. На тарелочке рядом лежали аппетитные кусочки мяса. – Давай, давай, моя хорошая, покушаем немножко. Вот так, под спинку подушечку, чтоб было удобненько. – Устроив Зою, няня присела рядышком и стала кормить ее с ложечки.

– Полинушка, а откуда Надя?

– Вот уже и имя придумала. Это Владимир Михалыч сделал.

– Папа?! Сам?

– Да, вот взял сам и смастерил. Месяц уж ты у нас хвораешь. Как тогда слегла, так и все. Бредила, температурила. Иногда вроде как шла на поправку, а потом раз – и снова. Я все молилась целыми днями, доктора туда-сюда ходили, все знаменитые. Отец приглашал. Только никто ничего сделать не мог. Разных лекарств напропишут – и всех делов. А ты все, золотко мое, не приходишь в себя и не приходишь, Надежду Александровну покойную зовешь, разговариваешь с ней. В общем, с ног мы сбились, только надежда одна, на милость Господа Бога нашего, осталась.

– Нянечка, а что, уже месяц прошел? А кукла-то, кукла?

– Месяц, уж больше, свет мой. Ешь давай. Молодец. Так вот, кукла. Пришел отец, вечер был, ты уж несколько дней болела, а он с чемоданчиком каким-то, и мужчина с ним интересный такой, немного как будто не в себе. Ну это мне, старой, может, так показалось. Усищи у него, как у тараканища, вверх торчат. На шее бант огромный, цветной – и желтый там, и красный – не поймешь. А костюм сиреневый такой и шуба сверху. Калоши снял, а ботинки тоже цветные. Вот потеха-то. А Владимир Михалыч и говорит: «Позвольте, Полина Сергеевна, вам представить, это известный кукольный мастер, господин Клаус Линдт. Будет меня обучать этому прекрасному искусству. Хочу сделать Зоюшке куклу, чтоб не было такой ни у кого. Подайте нам, пожалуйста, чаю в кабинет, а потом ужинать будем». И пошли. Ну, приношу я им чай. Смотрю, чемоданчик разобрали, а там материалов всяких и коробочек видимо-невидимо, и тряпки, и краски, и инструменты – всего полно. Владимир Михалыч и говорит: «Я, Полина, шкаф специальный заказал, стол, лампу. Завтра все привезут. Встреть их, будь любезна». А мне отчего ж не встретить. Потом ужин подала. Этот Клаус все по-немецки бурк-бурк. Только Владимир Михалыч понимает и беседу с ним поддерживает, а я-то ни бельмеса. И с тех пор, как придет домой, сразу в кабинет к себе, сначала с этим мастером, а потом уж один. Будто этот немец сказал, что он ему все основы показал, а теперь отец твой, Зоинька, сам все может делать, потому что вроде как у него хорошо получается. Вот вчера закончил. – Няня кивнула в сторону куклы. – Я как увидела – аж ахнула, сходство-то какое. Посадил вечером к тебе. А ты сегодня раз – и встала, ангелочек наш ненаглядный.

* * *

Сон № 1

После еды и няниных рассказов веки у Зои стали закрываться сами по себе, и она, не помня как, провалилась в здоровый, крепкий сон. Неизвестно, сколько времени прошло, но, когда она открыла глаза, в комнате было темно, и через незанавешенное окно девочка увидела, как с темно-синего неба падает крупный белый снег. Уличный фонарь тускло освещал комнату, по которой разливался отчетливый запах хвои. Зоя села на краешек постели и увидела, что в углу стоит большущая елка и макушка ее, украшенная шпилем, достает до самого потолка. Затаив дыхание, девочка медленно пошла к сказочному дереву. Раскинув пушистые лапы в стеклянных разноцветных бусах, ель тихонечко звенела, и перезвон этот, сливаясь с дурманящим запахом леса, окутывал все вокруг волшебством, как невесомым прозрачным покрывалом. Зое стало радостно и спокойно. Игрушки блестели и переливались, огромные шары, разрисованные диковинными цветами и зверями, завораживали.

– Неужели Новый год? И когда папочка успел нарядить елку, а я даже не проснулась? А ведь здесь должны лежать подарки! – Она раздвинула ветки и, к своей радости, увидев сидящую среди ваты и ярких коробок Надю, взяла ее на руки и вдруг почувствовала под белой с розами тканью ритмичные удары, будто билось человеческое сердце. Зоя ощутила легкий укол страха...

– Здравствуй, доченька, – услышала она тихий родной голос за спиной и обернулась, от неожиданности выронив куклу. На стуле у окна, не глядя на Зою, сидела мама. Лицо ее, точно сделанное из голубоватого льда, было необычайно красиво, но не живой человеческой красотой, а гладью холодного камня или стекла. Две косы покоились на груди. Белое с красными розами платье сверху покрывала широкая шаль, которую мама носила дома. Носки черных кожаных туфелек выглядывали из-под длинной юбки. – Подойди ко мне, девочка моя. Я так давно хочу тебя приласкать. Ты даже не была у меня на похоронах. Это понятно, тебя не хотели травмировать. А я так грущу по моей любимой деточке. Скажи, скучаешь ли ты без меня?

– Очень скучаю, мамочка, – всхлипнула Зоя.

– А любишь ли ты меня, как прежде?

– Конечно, люблю и всегда буду тебя любить.

– А будешь, как раньше, слушаться свою мамочку?

Для Зои все это было само собой разумеющимся: и любить, и слушаться, и она не знала, как еще ответить. Молча и утвердительно кивнула.

– Тогда подойди ко мне и принеси свою новую игрушку.

Зоя подняла Надю с пола, но с места так и не тронулась.

– Это нехорошая кукла. Она принесет несчастье. Надо уничтожить ее.

– Почему? Ее сделал папа для меня. Она так схожа с тобой, и я ее люблю!

– Я сама к тебе подойду! – Мать встала, шаль, упав на пол, обнажила язвы на руках, протянутых к Зое. – Чтобы забрать эту мерзкую куклу! Ты боишься моих рук? У куклы нет таких болячек? Зато у нее есть сердце! Его надо вырвать! Вырвать скорее, пока это не сделал кто-нибудь другой!

Она приближалась ужасно медленно, но неотвратимо. По Зоиным щекам катились слезы, в которых одновременно смешивались бессилие, ужас и любовь к маме. У нее кружилась голова и не было сил закричать и позвать на помощь. Она все крепче сжимала куклу и шептала: «Боженька, помоги мне, пожалуйста!»

Вдруг за окном словно вспыхнули сотни огоньков свечей и осветили чудесные узоры на стекле, сотканные из морозного серебра, хрустальные блики забегали по комнате, и покойница остановилась, посмотрела туда, где все сверкало и летали странные тени: «Меня зовут домой. Но я еще приду». И образ, постепенно теряя четкие очертания, превратился в легкий дымок и исчез за шторами. Наступила тишина. Крепко прижимая Надю к себе, напуганная и дрожащая Зоя некоторое время сидела под елкой, тупо смотрела в окно и потом шепотом спросила: «А где твой дом? Где он?» Она подползла к кровати и, забравшись с головой под одеяло, начала молиться, как умела, обо всех: о страшной и любимой маме, об отце, о Наде и о себе, да так и заснула.

* * *

Утро встретило ее ярким солнцем и чистым голубым небом. Она потянулась и увидела большую ель, рядом на табуретке стоял папа и прилаживал шпиль:

– Проснулся, ребенок! С добрым утром. А я вот вчера вечером принес эту красавицу, да не стал наряжать, боялся тебя разбудить. Новый год уж через несколько дней. Пора готовиться. – Он ловко соскочил с табуретки, подсел к дочке и обнял ее.

– Я смотрю, кукла тебе понравилась, раз ты с ней спишь.

– Очень, папочка. А ты сделаешь еще другую?

– Обязательно, ребенок.

Зоя ласково потерлась о папину щеку. От ночных кошмаров не осталось и следа тревожных воспоминаний.

– А мне мамочка сегодня снилась.

Владимир Михайлович ласково потрепал дочь по волосам, встал и подошел к окну:

– Чья это шаль? Мамина ведь! Как она здесь очутилась? Она же в комоде лежала. Пойду положу на место. – Папа вышел и унес с собой шаль, но своим недоуменным лицом оставил страшную догадку, что мама приходила, не снилась.

Наступал новый, 1941 год.

Звонок

Москва. Наше время

Как говорится – ничто не предвещало. Утро выдалось прекрасным: солнечным, ярким, голубым, рыжелистным. Катя приготовила на завтрак любимые оладушки Стаса, они вместе ели и много смеялись. Потом Стас ушел на работу, а она устроилась с книжкой на диване и прикорнула. Резкий телефонный звонок вырвал ее из сладкой дремы. Катя, ругаясь, пошла искать телефонную трубку.

– Какого черта, так сладко спалось, – ворчала она, пока телефон надрывался.

– Привет, Катюш, узнала?

Как она могла не узнать? Ноги подкосились, а сердце ухнуло и провалилось в область желудка.

– Сереж, ты?

– Ну а кто еще? Ты ожидала услышать кого-то другого?

Обычная его хамская манера.

После того, как перекинулись двумя-тремя ничего не значащими фразами, он предложил встретиться.

– У меня времени нет.

– Катюш, ну чего ты врешь. Вот сейчас ты спала. Неужели ты для бывшего друга не выкроишь пару минуточек?

– Я не могу.

– А что так? Тебя ведь не в койку тащат, так, кофейку попить, поболтать по-товарищески со старым знакомым. Или мужа боишься? Хочешь, я с ним поговорю, попрошу его, чтобы он тебя со мной отпустил.

– А как же твоя Лада? Если она узнает?

– Во-первых, Лада взрослая и умная женщина, она из-за таких глупостей не истерит, в отличие от некоторых, кстати. Во-вторых, ну у тебя и самомнение. Ты думаешь, если тебя зовут на встречу, то все – любовь до гроба и так далее. А что человек просто соскучился по доброй старой подруге, захотел тебя увидеть, за жизнь потрещать, узнать, как дела, – такой вариант отпадает.

– У меня в три английский.

– Никто не спорит, ученье – свет! Но сейчас только 11 утра. Где у тебя занятия, далеко?

– Да нет, рядом совсем.

– Так я к метро подъеду, сходим в вашу местную забегаловку, а потом доставлю тебя обратно в лучшем виде. Короче, в «Парусе» через час.

– Ладно, – ответила она, но в трубке уже звучали частые гудки.

Рубиновое сердце

Ленинград. 192... год

К тому времени, как будущая Зоина мама Надежда Александровна закончила бывший Петербургский женский медицинский институт и стала работать врачом, уже успела произойти революция. Мать Нади, совершенно не интересовавшаяся дочерью, вышла замуж за француза и, собрав оставшиеся драгоценности, укатила в Париж, а новое правительство оставило девушке одну комнату в их бывшей огромной квартире. Где Надя и жила теперь вдвоем с няней Полиной, которая первый раз взяла ее на руки, когда была еще моложе своей нынешней воспитанницы. Отец умер несколькими годами раньше. Известный врач из старинной докторской династии, он очень любил свою жену. Не просто любил, а буквально сходил по ней с ума. Та же не отвечала ему взаимностью, и, не выдержав ее измен, он начал пить, увлекся кокаином, игрой, а потом его нашли у себя в кабинете мертвым. Он застрелился.

За Надей тянулся шлейф ее родственников, практически врагов народа. Она уже много лет работала в районной больнице и была уверена – это самое большее, на что она могла рассчитывать в жизни. Она ни с кем не встречалась, хотя мужчины обращали на нее внимание. Ей совсем никто не нравился, а просто так, лишь бы был, она не хотела и думала, что умрет старой девой. И на всякий случай всегда молчала. Любое ее слово могло быть не так истолковано, любое ее мнение воспринималось с предубеждением. Она прослыла букой, одиночкой, зазнайкой, и ее даже не пригласили на лекцию профессора Светланова, приехавшего из Москвы. Она познакомилась с ним потом, в больничной столовой. За одним из столиков он увидел хрупкую и грустную девушку. Коллеги сидели по двое, по трое, болтали, обсуждали свои дела. А она была совершенно одна, и он, отмахнувшись от свиты, направился к ней. Влюбился сразу и в ее темные глаза, и в тихий потусторонний голос, и в бледную кожу, под которой мерцали тонкие голубые жилки. Она выглядела такой трогательной, загадочной и нежной, что сразу захотелось защищать и оберегать ее от всех бед, сделать ее спокойной и счастливой. И коллеги, и сама Надя предупредили его, что она не на хорошем счету у власти. Что из-за этого знакомства у него могут случиться неприятности. Но зато сам Владимир Михайлович был на слишком хорошем счету: за большой талант, за золотые руки и за несколько спасенных жизней Очень Важных людей.

В городе на Неве ему оставалась еще неделя. И когда начался отсчет дней, приближающих отъезд, он поставил себе цель уговорить Надю выйти за него замуж и согласиться переехать в Москву.

На следующий вечер они пошли гулять и бродили по Петербургу всю ночь. Владимир Михайлович держал Надю под руку, и им обоим не верилось, что вот так просто, в больничной столовой, можно встретить родного человека. Гуляли по темным городским улицам, болтали, смеялись, рассказывали друг другу всю жизнь «до». И в районе одного из переулков за ними стала следить пара глаз. Мелькая неслышной тенью вдоль стен, укрываясь в арках, преследователь еще с полчаса шел за ними, а потом решил – можно.

– Дяденька, а дяденька! Ты и вправду такой добрый, как прикидываешься?

Маленький мальчик в грязном пальто с короткими рукавами, в заломленной на бок ободранной ушанке, снятой с головы какого-то взрослого, и с чумазой мордашкой дергал Владимира Михайловича за рукав.

– Мальчик, ты откуда взялся? Что так поздно делаешь на улице?

– За вами слежу!

Взрослые, улыбнувшись, переглянулись.

– А где твои родители? – спросила Надя.

– И зачем же мы вам понадобились, молодой человек? – одновременно с ней спросил Владимир Михайлович.

– А я добрых искал. Вы ж не обманете и в участок не отведете?!

– Ты лучше не юли, говори прямо, что нужно?

– А не обманешь?

– Вот заладил, хорошо, не обману.

Мальчик раскрыл сжатый до этого кулак, и на его ладони красным сверкнул большой рубин.

– Дяденька, купи стеклышко.

Профессор осторожно взял камень и стал его разглядывать.

– Украл?

– Чего сразу украл-то? Вчера ночью старуху-процентщицу кокнули и ограбили. Она на последнем этаже живет, целую хватеру занимает. Занимала, то есть. Ну а мы в подвале. Я домой идти боялся, за день ничего не заработал, думал, батька пьяный до смерти заругает. Вот под лестницей и заночевал. Слышу – идут сверху. Ну я шевельнулся, спугнул их, они побежали, да выронили что-то, рядом шмякнулось со мной на землю. Я рукой-то пошарил и этот камушек нашел. Вот и подумал, надо выследить кого, чтоб и при деньгах, и добрый. А в лавку к кому идти, так начнутся расспросы или обманут. Ты ведь не обманешь, а, дядь?!

Они слушали, раскрыв рты. Это был большой, крупный рубин и, похоже, очень дорогой.

– Ты где живешь-то сам?

– А вам зачем? Берите камень, давайте деньги. Я ничего не воровал. Нашел. А бабке этой так и надо. Сколько людей от нее в слезах уходило. Жадная была, вот и поплатилась.

– Вот что, парень. Камень этот дорогой. На вот все деньги, какие у меня есть, а завтра встретимся, и остальное получишь.

Мальчик радостно рассматривал бумажные купюры.

– Что, и еще дадите?

– Дадим.

– А в милицию не пойдете?

– Нет.

– Ну ладно. Живу я на Лиговке, от прачечной на углу второй дом. Спросите Ваньку Рыбина.

И он припустил.

– Завтра пойду в участок, выясню, что там случилось. Может, камень как улика поможет преступников найти. А за мальчиком надо присмотреть. Не дело, что папаша его обижает. Парню в школе учиться надо.

На следующий день профессор пошел в участок. О преступлении на Лиговке, связанном с убийством старухи, никто и не слышал. Когда Владимир Михайлович подошел ко второму дому от прачечной, тот оказался старым развалившимся одноэтажным строением с забитыми досками окнами. Ваньку Рыбина никто не знал. Профессор несколько дней думал об этой истории, а потом забыл. Он уехал в Москву, за ним переехали Надежда Александровна с Полиной, поменяв комнату в Ленинграде на жилье в Москве. Камень, мистическим образом попавший к ним, остался. Они считали его их тайным знаком, их общим Рубиновым сердцем. Прежде чем родилась долгожданная Зоя, они прожили вместе много счастливых лет.

Комната страха

Она совершенно не понимала, где находится. «...меня все равно найдут, обязательно скоро найдут. Будут искать и найдут. Уже скоро все начнут волноваться... Но сколько же я здесь? Как я оказалась в этой постели? Со связанными руками. И что значат слова: «Скоро будет хорошо»?

Вопросы теснились в голове, и на мгновение она даже забыла, что лежит в собственной рвоте. Стала вспоминать, что было до этого. Они пили какое-то вино, и ей стало плохо. Появилась крохотная надежда – может, она потеряла сознание, и ее просто положили на кровать – но тут же растворилась в гнетущей темноте. Если б о ней заботились, то уж точно не оставили бы лежать в блевотине, вызвали бы врача. Она почувствовала омерзительный запах. Жижа на груди, на лице, на шее постепенно высыхала и стягивала кожу. Захотелось крикнуть, но получился только слабый стон. Он растаял в вязкой тишине. Снаружи не доносилось ни звука. Еще раз попробовала освободить руки – бесполезно. Она была слишком слаба и понимала только: с ней происходит что-то ужасное. И рядом находится психически больной человек. Потом она снова устала бороться и, потеряв последние силы в схватке со связанными руками и собственными мыслями, почти заснула. И к ней в полузабытьи пришли воспоминания.

Когда она была совсем маленькая, у нее ночью разболелся зуб. И мама повезла ее в ночную дежурную поликлинику. Ехали в такси по ночной Москве. Она прижималась к маме, боль пульсировала и была нестерпимой. Потом ее оставили одну в кабинете, просили открыть рот, стучали какими-то железными инструментами, а потом взяли и вырвали больной зуб без предупреждения. Она кричала и плакала, ее заставили держать рот открытым – что-то там обрабатывали, и запахло чем-то резким, то ли эфиром, то ли спиртом, может, нашатырем. Внезапно она вздрогнула – рядом, на краю постели, вырисовывался темный силуэт, и его жилистые и, как оказалось, очень сильные пальцы держали ее за челюсть, очень больно, а к носу прижимали мокрую тряпку, пропитанную непонятным едким раствором. Рука давила на нос, на зубы так сильно, будто хотела их раздавить.

– Давай уже, просыпайся.

Девушка открыла глаза.

– Ну вот и хорошо. Не зли меня, а то плохо будет.

– Зачем я вам? – Рот еле открывался. Подступил острый приступ голода и жажды.

– Просто мне очень захотелось, и вот ты здесь. Такой сюрприз. – Снова раздался смех, тихий и удовлетворенный, за ним молчание, а потом надтреснутый голос, сопровождавшийся вонючим дыханием, доверительно и по-деловому сообщил: – Хочу отомстить кое-кому. А для этого ты должна сполна насладиться страданиями.

Часть мозга еще сопротивлялась, не хотела верить в то, что услышанное – правда.

– Дайте мне воды, пожалуйста, – только и смогла произнести девушка.

Начало войны. Морг

Москва. 1941 год

Накануне Рождества (его справляли тихо, без гостей, и Зою просили не болтать подружкам во дворе, от этого запрещенный праздник приобретал для нее еще большую таинственность) под огромной елью в гостиной появилась большая коробка, перевязанная пестрыми лентами. Зоя не могла найти себе места и каждые пять минут бегала в гостиную смотреть на часы.

В центре стола уже красовались утка и большой яблочный пирог. От яркого света радужно вспыхивал хрусталь, переливался тончайший фарфор, и накрахмаленные салфетки, охваченные серебряными кольцами, торчали, как маленькие айсберги на снегу кипенно-белой скатерти, в высоких подсвечниках горели и оплывали свечи. Елка сияла десятками разноцветных огоньков. Полина, нарядная, в платье с кружевным воротничком и манжетами, наводила последний лоск.

– Ну, дорогие мои, милости прошу к нашей лесной красавице. Что там прячется у нее под ветками?

От няни все в подарок получили вязаные теплые носки, Полине от Владимира Михайловича досталась теплая шаль, а Зоя нарисовала новогодние картинки. На картинке для папы неумелой детской рукой были изображены две одинаковые куклы, сидящие под елкой. Под одной было написано «Надя», под второй, отличие которой от Нади состояло в том, что на плечах у нее была надета шаль, стояла подпись «Мама».

Пока все восторгались и обменивались благодарностями, девочка наконец-то развернула ленты, бумаги, распаковала коробку, и там, в ворохе деревянной стружки, обнаружила то, чего никогда не ожидала, да так и сидела, изумленная увиденным. Это была самая настоящая Снежная королева. Больше всего Зоя любила сказки Андерсена. О диких лебедях, русалочке она могла слушать бессчетное количество раз. Особенно она любила смелую Герду, которая отправилась выручать своего названого братца к Снежной королеве. Сколько раз она себе представляла это белое, с высокими скулами и раскосыми злыми зелеными глазами лицо. Губы – надменно изогнутая тонкая линия. Узкий нос с горбинкой. Белоснежная накидка, накинутая на такого же цвета платье, расшитая узорами из перламутровых блесток, с оторочками из меха. Из-под одежды выглядывали белые атласные сапожки. Все в ней было идеально, ровно, просчитан каждый стежок, каждый ноготок, каждый волосок белой, обернутой вокруг головы в виде короны косы. Рядом с владычицей северных снегов лежали Герда и Кай. Сколько раз Зоя думала, что, если бы у нее был брат и его украла бы королева, она тоже пошла бы на его поиски и представляла себе всякие подвиги.

Герда была в деревянных башмачках и простеньком платьице, перевязанная шерстяным платочком, белокурая, ясноглазая, с легким румянцем на щеках. Кай тоже казался настоящим, с пепельными вихрами, торчащими в разные стороны, карими веселыми глазами.

– Папочка, папочка, неужели это все ты сделал сам?! – бросилась Зоя к отцу, страшно счастливая.

Раздались восхищенные возгласы няни: «Ну, Владимир Михайлович, ну мастер, надо ж такое сотворить, чисто живые, а королевна-то, королевна, аж мороз по коже, до чего злющая рожа».

– Они и есть живые, – закричала Зоя. – Только будут перед вами притворяться. И говорить станут только со мной. Можно я пойду в детскую?

– Сначала поешь, никуда не убегут твои игрушки!

– Полина, это не игрушки, я же говорю, они живые. И папа сказал, – закапризничала девочка, но послушно села за стол. Коробку поставила рядом.

– Забивают ребенку голову всякой ерундой, – заворчала себе под нос няня, раскладывая по тарелкам аппетитную утку. – Куклы, они и есть куклы. Хоть и красивые.

Хозяин дома разлил в два бокала шампанское, дочке налили газировки. Стол оказался накрыт на четыре персоны. Пустующий стул Надежды Александровны был немного сдвинут в сторону, будто она ненадолго вышла и сейчас вернется.

– Ну, с праздником вас, дорогие мои! С Рождеством Христовым! – Владимир Александрович поднял бокал. Зазвенело, соприкасаясь друг с другом, тонкое прозрачное стекло.

– С Рождеством, мамочка! – Зоя подошла к маминому месту и прикоснулась своим фужером к ее нетронутому. – А почему вы не чокаетесь? – обратилась она к остальным. – Мама же с нами, только она сейчас невидимка.

Полина с отцом переглянулись и вздохнули, но присоединились.

* * *

Этой осенью Зоя должна была пойти в школу. Все близкие переживали, как пройдет этот важный шаг в жизни девочки. Так сложилось, что у Зои никогда не было близких друзей, она почти не общалась с детьми во дворе, все время проводя с няней и со своей семьей. И если когда была жива мама, они любили гулять с ребятней из их дома, то теперь Зою можно было вытащить на улицу только под предлогом помочь Полине по каким-нибудь домашним делам, сходить, к примеру, на рынок. В основном она предпочитала сидеть дома и ждать папу. К тому же малышка день ото дня все больше погружалась в свой придуманный мир, где оживали игрушки и была рядом мама. Но эти такие понятные человеческие трудности ушли на задний план, когда в июне в жизнь этой и миллионов других семей внезапно ворвалась война.

* * *

Через несколько дней профессор Светланов в составе медицинской бригады добровольцем отправился на фронт. Полина пристроилась санитаркой в больницу, и девочку брала с собой. Зоя почистила большую корзину, в которой раньше хранились овощи, застелила ее уютно тряпочками и носила с собой кукол. Вот с этой корзиной она ходила среди раненых и показывала им придуманные ею маленькие спектакли, пела песни, читала стихи, и солдаты очень любили маленькую артистку, всегда радовались ее появлению. А навещала она их часто. Работы становилось все больше, и Полине приходилось оставаться здесь целыми сутками, а Зое все меньше хотелось идти в одинокую квартиру, где теперь, как и в царстве Снежной королевы, царили холод, тишина и одиночество. Полина валилась с ног от усталости, любя по-прежнему свою маленькую воспитанницу, может, даже еще и сильнее, но не уделяя девочке столько внимания, как прежде. И маленький ребенок шел туда, где любви и внимания было вдосталь, – к таким же обделенным чувствами и заботой, молодым и старым, изувеченным войной солдатам.

– А вот и наша артистка идет!

– Всем бы такую няньку, тогда все на следующий день на своих уже бегали б.

– Поди-ка, доча, я вон мальчонке твому шапку сгоношил, а то его эта зараза сворует, а как он там на полюсе без шапки, нехорошо, хоть из бумаги, да лучше, чем никакой!

– Спасибо, дядя Матвей!

– На-ка, примерь! Эх, ладно сидит. Как война кончится, пойду шапки точать. Ну, расскажи-кась, как сегодня мы злыдню-то твою зеленоглазую победим.

И Зоя вдохновенно начинала свой ежедневный спектакль. Со временем королева превратилась у нее в фашистского врага и брала Кая в плен, а Герда и Надя были партизанами, или солдатами, или медсестрами и бесстрашно спасали его. Солдаты только успевали комментировать с шутками и прибаутками Зоины неиссякаемые фантазии. После спектакля Зоя в который раз показывала всем свои игрушки, рассказывала, что папа у нее врач и он на фронте тоже лечит раненых и борется с немцами, поэтому у него нет времени и он не пишет.

Как-то вечером, во время очередного представления, когда все опять хохмили и радовались за победу «наших» над «не нашими», девочка заметила, что Саша, совсем молоденький солдатик лет восемнадцати, всегдашний заводила и шутник, красивый бледный мальчик с большими карими глазами, не балагурит, как обычно. К слову сказать, Зоя была втайне (как она думала, а солдаты все время подтрунивали над Сашком по этому поводу) в него влюблена, конечно, совершенно по-детски, но ее задело такое отношение. Как он мог заснуть, может, притворяется. И ловко пробравшись сквозь нагромождение кроватей, она потянула его за руку:

– Я так не играю, ты чего не смотришь? – Рука была холодной и странно твердой и гладкой, словно восковой. Парень не отвечал. Приподнялся на локте новенький, с соседней койки.

– Кликни-ка доктора, дочка, – ласково сказал он, но лицо его стало встревоженным. – Он тебе его вмиг разбудит. – И Зоя послушно пошла за врачом. Вернулись в палату.

– Носилки, – коротко сказал врач сестре, стоявшей рядом, и удалился. А сестра пошла искать санитаров, и в глазах у нее стояли слезы.

– Не пожил, совсем еще мальчишка, – всхлипнула она. На Зою, тихонько притаившуюся рядом, никто не обратил внимания. Ошеломленными, широко раскрытыми глазами, красноречиво говорившими о полном непонимании и неверии в происходящее, она смотрела на мертвого.

– Эх, лучше бы я помер, – вздохнул Матвей. – Иди ко мне, доча. Не горюй.

В этот момент прибыли санитары, переложили солдатика на носилки и повезли.

– Я немножко его до коридора провожу, – ответила Зоя пожилому солдату и тихонько пошла следом.

Погрузились в лифт. Персонал больницы привык, что Зоя вечно бегает по разным этажам, и никто не задал лишних вопросов. Первый этаж. Носилки подвезли к большой железной двери, лязгнул тяжелый засов, показался длинный, плохо освещенный тоннель. Здесь прятаться будет сложнее, но санитары, не ожидающие, что рядом может находиться еще кто-то, были увлечены своим разговором.

– Погоди-ка! – сказал один.

Остановились, он достал папироску, прикурил. Зоя чуть не чихнула от терпкого запаха дыма и удивилась, как буднично воспринимают эти люди смерть. Куря одной рукой, а другой подсобляя товарищу, парень двинулся дальше.

– Прибыли. – Дверь была лишь прихвачена крючком. Ее широко открыли, и помимо табачного дыма в нос ударил незнакомый противный запах. Смесь лекарств, хлорки и трупов. Запах смерти. Девочка приостановилась, но раздумывать было некогда, и она юркнула в страшный зал, спрятавшись за шкаф.

– Эх, ребята, что-то много вас нынче накопилось, – шутил тот, что курил. – Не едет за вами провожатый, а пора бы. Передеретесь ведь из-за свободных столов. Не знаешь, чего шофер задерживается? Еще денек и трамбовать их придется.

– Да небось в других местах он тоже нужен. Что поделать, война...

Сашу сняли с носилок, положили на стол, под бок кому-то. Мелькнули спины, звякнул крючок, погасла единственная тусклая лампочка. Зоя осталась в темноте. Ей стало страшно, она села на корточки рядом с дверью и в ожидании санитаров задремала. Вздрогнула и очнулась, когда услышала знакомый шелест колес по кафельному полу и голоса сопровождающих. Вскочила, затаилась. «Надо будет потом свечку найти и спички», – промелькнуло в голове. Мгновения хватило на то, чтобы тихонько проскочить за спинами в белых халатах и побежать по неяркому коридору к железной двери. Первым делом пошла в комнату, где в редкие свободные минуты отдыхали врачи. Ей повезло – там никого не было. Девочка открыла шкаф и стала быстро осматривать полки. Чай в коробке, стаканы, ложки. Все не то, не то. Взяла стул, чтобы забраться повыше. Вот чайник, какие-то папки. Наконец за папками она обнаружила несколько свечных огарков и коробок со спичками. Быстро завязала все это в валявшуюся тут же косынку и вернулась в палату, откуда забрали Сашу, спрятала узелок на дно корзины и пошла искать Полину, которую застала за стиркой.

– Зоюшка, лапушка, давно я тебя не видала. Ты уж прости меня, совсем я тут замоталась, некогда и внимания деточке моей ненаглядной уделить. Вот, погоди, сейчас дополоскаю белье, да попьем с тобой чайку.

– Нянюшка, а если солдатики умирают, они, как и мама, тоже к ангелам отправляются?

– Конечно, боженька прибирает их к себе. Здесь-то им было плохо, а на небе будет хорошо.

– Они и маму могут увидеть?

– Отчего же нет, могут и Надежду Александровну, царствие ей небесное, повидать, – и Полина три раза перекрестилась, на секунду отрываясь от бака.

– Полинушка, я пойду. А то меня ждут. Чайку потом попьем.

– Ну, ступай, ступай, ягодка моя, затейница. Люди-то на тебя не нахвалятся. – Опять склонилась над мутной водой, вздохнула. – Добрая девочка, вся в мать, сердце золотое.

А Зоя пошла по палатам и по коридорам. Опять сочиняла, показывала представления, разговаривала со всеми. Осталось только дождаться, чтобы кто-нибудь умер.

Мертвые друзья. Письмо с фронта

Москва. 1942 год

Скоро снова появилась следующая печальная возможность для задуманного Зоей визита. Поздним вечером она увидела знакомых санитаров с носилками и тихонько проследовала за ними. Зная расположение дверей и закоулков, пряталась она гораздо легче. Вот тот же тошнотворный запах, вот уже она за шкафом, вот закрывается дверной крючок и слышится разговор: «Ну все, теперь, надеюсь, до утра. Пойдем-ка и мы отдохнем». И в этот момент Зоя испугалась. Как до утра? Они вроде постоянно сюда приходят. Девочка вскочила, приложила ухо к холодному железу. Голоса удалялись. «Кричать или не кричать? Кричать или не кричать?» – стучало в голове. И все же она начала колошматить кулачками в дверь, но ее уже никто не услышал. Она в панике нащупала корзину, зажгла огарок и с помощью слабого огонька попыталась обнаружить щель в двери – может, удастся поддеть засов? Ни одного просвета. Оглядела помещение, глаза привыкали к темноте. Кругом – горы человеческих трупов. Зоя, обняв Надю, села возле выхода и решила ждать, пока кто-нибудь появится.

Неизвестно, сколько прошло времени, а только девочке показалось, что целая вечность, и огарок давно догорел. Внезапно она услышала шорох и, приложив ухо к двери, поняла, что это не оттуда. Сердце сжалось, и она медленно обернулась. Наверное, крысы? – Слезы ручьями потекли по щекам. Крыс Зоя боялась, пожалуй, больше всего на свете. Возня усилилась, и раздался слабый стон. Зоя задрожала и вжалась в стену. Куда было деваться испуганному ребенку? Не к мертвецам же наверх залезать? Кое-как ей удалось зажечь еще один огарок, и в темноте она увидела, как на одной из столешниц кто-то зашевелился. Пересилив страх, девочка приблизилась.

Голова мужчины была перевязана, лица не видно, только провалившиеся глаза черными кругами выделялись на фоне бинтов. Он медленно, со стоном повернул голову на свет свечи, увидел Зою.

– Где это мы?

– Куда мертвых привозят.

– В морге, что ли?

– Наверное. А вы назад вернулись, с неба?

– Считай, что так. – Подобие улыбки отразилось на его лице.

– Вы видели мою маму?

– Когда ж?

– Вы ведь с неба вернулись?

– Получается, мамка твоя померла?

– Она просто ушла в другую страну, но уже один раз приходила, как и вы.

– Когда ж это она к тебе приходила?

– Ночью один раз и платок оставила.

– И ты не побоялась?

– Немножко.

– Эх, милая, небось переполнено сейчас в стране-то другой, вот меня и вернули. А мамка когда померла-то?

– Не померла, а ушла, – настойчиво поправила Зоя. – Еще до войны.

– Заболела, что ли?

– Сначала заболела, кажется.

– А здесь ты как оказалась?

– А сюда Сашу солдатика принесли. Я за ним пошла. Он где-то там лежал. – Она показала пальчиком в темноту. Когда снова посмотрела на него, «оживший» человек спал и прерывисто дышал во сне.

Зоя почувствовала, что очень устала. Она села на корточки, прямо тут, привалилась к ножке стола, и тоже задремала.

А утром наконец-то пришли санитары. Солдат уже проснулся, он повернулся на бок и смотрел на спящего ребенка. Увидев людей, приподнял руку, чтобы те заметили. Ничуть не удивившимся подошедшим сказал:

– Вот напасть, живого к мертвякам положили. Очнулся, смотрю, девчонка тут стоит. Близкий, видать, кто-то помер, вот она втихаря и пробралась.

Зоя крепко спала на полу. Один из санитаров поднял ребенка на руки:

– Так это Зоя, артистка наша. Нянька у нее тут работает. Управитесь без меня пока, пойду к Полине ее отнесу. Небось обыскалась девчонку.

Нашли Полину, положили Зою у нее в закутке. Спала она долго, а когда проснулась, за окном уже смеркалось. Очень хотелось есть. Порыскала в тумбочке, нашла кусочек хлеба. Это няня для нее припрятала, она всегда ей что-нибудь да оставит. Не спеша съела, припоминая события прошлой ночи. Как она тут оказалась? Помнит только солдата, вернувшегося с неба. Где он? Корзинка рядом. Надя! Куклы не было. Неужели осталась в морге. Надо срочно бежать. И с Сашей успеть увидеться, пока его не заберут, успеть бы маме письмо передать. Хорошо, что Полина находила время заниматься с ней весь этот год, и она уже умеет писать все буквы из азбуки. Правда, еще коряво и не прописью, но маме все равно, она и так будет рада. Быстрее, быстрее. Бедная Надя. Должно быть, ей там скучно и темно. Зоя нашла клочок бумаги, огрызок карандаша, написала большими буквами: «Дорогая мамочка! Я по тебе очень скучаю. Приходи ко мне еще. Твоя дочка Зоя». Теперь надо достать ключ. Только как? И она пошла искать Полину.

* * *

Старая няня перестилала кровать в одной из палат:

– Ягодка моя, свет мой, как ты там, в морге-то? Страху-то небось натерпелась, кровинушка моя. Как только ноги тебя туда понесли? Никак бес рогатый попутал. – И принялась размашисто креститься и плевать через плечо.

Зоя терпеливо выслушала нянины излияния и сказала:

– Полиночка, золотая моя нянечка, не переживай. Видишь, все хорошо. И совсем не страшно было. Ко мне солдат пришел, добрый такой. Я только Надю там забыла. Кого можно попросить сходить за ней?

– Я сама схожу. Вот закончу стелить и схожу.

– Полиночка, ей там плохо. Надо быстрее. Ты скажи, у кого ключи, я попрошу.

– Ну что с тобой поделать. Постреленок. Только из морга, а уже шустрит. Завхозу, что дежурит, все ключи сдают. Не знаю, кто сегодня. То ли Людмила, то ли Никита Иваныч. Иди, на первом этаже должен быть.

– Спасибо, нянечка. – Зоя звонко чмокнула Полину в щеку. – А я хлебушек съела. Спасибо тебе.

– Приходи потом, кашки положу. Куском хлеба за весь день сыта не будешь.

– Хорошо, – крикнула она уже на бегу.

Никита Иваныч, дежуривший сегодня старый завхоз, выпивал, когда предоставлялась такая возможность. В больнице этого не одобряли, но на пьянство старика закрывали глаза. Во-первых, за много лет службы никаких промахов за ним не числилось, во-вторых, людей сейчас по пальцам перечесть, и уволить хоть и пьющего человека было бы непозволительно. Зоя быстро нашла комнатку, на двери которой висела табличка «Заведующий хозяйством». Приоткрыла створку. Вот и сейчас Никита Иваныч, с утра уже раздобывший спирт, мирно похрапывал на кушетке. Рядом лежала заветная связка. Подкравшись на цыпочках к столу, девочка стала ключи разглядывать – какой нужный, должно быть, самый большой. Не угадаешь. Только железная дверь совсем близко, а на другой висит крючок, так что, пока завхоз спит, можно быстренько проверить. Как можно тише она стянула связку со стола и, спрятав за пазуху, пошла на разведку. Нужный ключ нашелся почти сразу, к тому же их было два. Отцепив один, она вернулась и, тихонько положив все на место, убежала. Няне сказала, что ключи не понадобились и игрушку уже принесли санитары. Теперь надо дождаться ночи, чтобы растревоженная Полина вдруг не начала поиски.

* * *

Было совсем не страшно. Умершие солдаты, лежавшие на столах, почти ничем не отличаются от живых. С ними так же можно разговаривать, им можно показывать свои маленькие спектакли. Они даже лучше живых. Они уйдут к маме и смогут с ней разговаривать. Можно и самой уйти, но тогда папочка и Полина останутся одни и им будем грустно.

Игрушка валялась на том месте, где Зоя ее оставила.

– Прости, Надя, меня унесли, пока я спала. Пойдем, попросим Сашу передать маме письмо. – Держа в одной руке плавящуюся свечу, в другой куклу, девочка двинулась меж мертвых рядов. С переполненных столешниц свисали руки и ноги, удушливая вонь наполняла этот большой гроб. – Я не боюсь. Так и должно быть. Здесь страшно и грязно, а в другом мире красиво, чисто и светло. – Не увидев своего недавно еще живого друга там, где, как ей показалось, его положили, она стала искать, всматривалась, поднося пламя к серым застывшим лицам. – Неужели опоздала? Увезли в тот раз. Как отправить письмо? Никого знакомых. Как думаешь, Надюша, наверное, надо подружиться с кем-нибудь. – Поглядела вокруг. – Столько людей, кому же передать записочку? – Вот лежит человек, у него повязка на глазах, он не увидит. Вот парень с оторванными руками – нет, не ему. Вот этот похож на деда Матвея – широкое лицо, усы, борода, – передам ему. – Простите, пожалуйста, что тревожу. У меня к вам просьба. Вы не могли бы передать эту бумагу моей маме? Она очень похожа на Надю. У нее и платье такое, и косы. И глаза большие такие. – Поднесла куклу к восковому лицу. – Вы не перепутаете, она очень красивая и добрая. – Засунула записку в карман гимнастерки. – Спасибо вам большое. – И пошла к двери, но, прежде чем уйти, повернулась ко всем: – У вас тут так одиноко и тихо. Я еще приду, и мы покажем вам представление. До свидания. – Тихо скрипнули петли. Неслышно прошмыгнула по темному коридору маленькая фигурка. Ее мысли и душа уже не принадлежали этому миру. Придя к себе, она сказала Снежной королеве: – Ты очень красивая, но гадкая и злая. Тебе мало одного Кая, ты решила заморозить и солдат, но я-то знаю, что они живые, что им нужны доброта и забота. Я буду ухаживать за ними.

Почти каждую ночь Зоя пробиралась к своим новым друзьям. Пару раз ее чуть не застали, но она знала все укромные уголки на своем пути и ловко пряталась. Она прижималась к каждому, стараясь согреть сердце, чтобы из него вышли осколки волшебного стекла. И очень расстраивалась, если по той или иной причине ей не удавалось уделить внимание всем. Она пела колыбельные, рассказывала сказки и стихи. Укрывала простынями свесившиеся руки и ноги, журила за грязные ногти и запачканную одежду, рассказывала о своей маме, об отце, который на фронте, и еще он умеет делать кукол. Она писала и передавала записки. Дневные выступления пришлось сократить. К няниной радости, Зоя стала много спать днем.

О пропавшем ключе Никита Иваныч никому не сказал. Ну выпал где-нибудь по пьянке, так запасной есть.

* * *

А через некоторое время Полина получила от Владимира Михайловича конверт, в котором лежали два письма. Одно для няни:

«Дорогая Полина! Прости, что не писал так долго. Медсанчасть, в которой я служу, попала в окружение, и долгие дни проходили в полной тишине, пока наступление наших не открыло выход из этого тяжелого положения, и теперь я могу послать вам весточку. Дорогая наша Полина, ты сама знаешь, как непредсказуема жизнь. Это доказывает и то, как внезапно ушла от нас Наденька, и то, что началась эта ужасная война. Здесь, на фронте, в любую минуту можно погибнуть, поэтому я не буду о себе, а напишу главное, в надежде, что ты получишь это письмо. Надино сердце хранит то, что вам поможет в случае, если меня не станет. Надеюсь, ты догадаешься. Будь внимательна. Зоиньке сообщи обо всем по своему усмотрению. Надеюсь, Полинушка наша родная, что ты позаботишься о дочке, если со мной что случится. Письмо лично для нее шлю отдельно, а про это не говори.

Душой всегда с вами. Владимир».

Второе для Зои:

«Любимая моя доченька!

Долгое время мы были в окружении, но славная Красная армия разбила вражеские отряды, и теперь я могу тебе посылать письма, а ты мне. Как ты там живешь, дорогая моя девочка? Слушаешься ли Полину? Играешь ли в свои куклы? Занимаешься ли самостоятельно письмом? У меня все хорошо. Я лечу раненых солдат. Надеюсь увидеть тебя, доченька моя, как можно быстрее. Всегда помню о тебе и очень тебя люблю.

Твой папка».

Полина отложила письмо для Зои и стала размышлять, что это Владимир Михайлович написал про Надино сердце. Грешным делом подумала, уж не рехнулся ли доктор от всех этих жизненных потрясений. Думала и про могилу Надежды Александровны. Неужто туда лезть придется, коли чего. При таких мыслях крестилась. Свят-свят. Как-то ранним утром она прибиралась в комнатенке, где они с Зоей спали, и взгляд ее остановился на корзине с игрушками. «Надя! Кукла Надя! – внезапно пронеслась мысль. – Ну, конечно!» Зоя еще не проснулась, и Полина достала куклу и стала ее ощупывать. Под корсажем платья пальцы наткнулись на что-то твердое. Потрогав получше, она решила: «Похоже на камень! Так вот что имел в виду Владимир, когда говорил о сердце. Хорошо, что допетрила, старая дура! А то решила, будто хозяин с ума сошел, да про могилу покойницы Надежды Александровны чего удумала. Тьфу-тьфу. Ну да пока ничего, слава богу, не случилось, и не стану смотреть, что там. А потом видно будет. Главное сберечь куклу».

* * *

Москва, 199... год

Единственная школа, находившаяся совсем рядом с домом, была очень престижная французская спец. Мать, уверенная, что дочку туда точно не возьмут, а водить ее куда-то, а тем более возить она не собиралась, все же подала документы. А Катю взяли.

– Повезло дуре, – прокомментировала Валентина.

Всем, кроме нее, было очевидно, что Катя хорошенькая и смышленая девочка. Немного диковатая, но это, бывает, сходит за скромность. В шесть лет она уже научилась самостоятельно читать. Но Валя, поглощенная своими женскими переживаниями и проблемами, к которым, по ее мнению, была причастна и Катя, не оценила этого. Дочка убирала и даже готовила себе и маме утром кофе и яичницу, вечером картошку или макароны. Но и это не помогало. «Кофе несладкий, яичница пережаренная, макароны недоваренные, картошка разварилась. Руки у тебя, Катя, из задницы растут! Никакой помощи, лучше бы и не бралась», – всегда слышала она. И очень грустила.

Когда ученицы были маленькие, социальная разница не чувствовалась столь остро. Девочки еще не начали хвастаться, у кого кем работает папа и из какой страны они только что приехали, а мальчики интересовались машинками. Хотя уже тогда Кате очень хотелось иметь и симпатичный ранец с Микки Маусом, и вкусно пахнущий ластик, и кожаный пенальчик на молнии.

В старших классах все изменилось. Девочки стали делиться на группы по интересам и положению родителей в обществе. Одноклассницы из обеспеченных семей и причастные к загранице обсуждали модные вещи, косметику, прически и занудных репетиторов. На экскурсии надевали лучшие шмотки, таскали плееры и делились последними записями англоязычных музыкантов. Те, что «из неблагополучных», злословили о более удачливых сверстницах, учились курить и ругаться матом, брали эпатажем. Среди мальчиков происходило практически то же самое.

Самые умные или скромные ученики просто старались хорошо учиться. Катя была из их числа. Во-первых, думала она, может, мама хоть когда-нибудь порадуется. Во-вторых, понимала, что ее козырь только хорошая учеба. О том, что к окончанию восьмого класса она стала настоящей красоткой, мыслей не было. Валентина развила в дочери невысокое мнение о себе. Красивые вещи и косметику не покупала, хоть и были возможности, в их магазин частенько завозили что-нибудь симпатичное. Но ее концепция была такова: «Нечего малеваться, как проститутка, и на парней смотреть. Учись лучше». Или: «Мало мне тебя кормить, здоровую бабу, еще и джинсы подавай. На тебя не напасешься». Однако, несмотря на застиранную форму с уже короткими рукавами и сапоги «прощай молодость», мальчики стали вдруг ее замечать. Некоторые пытались ухаживать, приглашали то в кино, то на день рождения. Но Кате никто не нравился. Она налегала на учебу. Пока не прошло лето и в девятый класс не пришел новенький – красавчик, отличник и модник, в которого влюбилась сразу половина девчонок класса. Катя на него, честно говоря, и не претендовала. Соперничать с одноклассницами, которые одна другой были краше и круче, она не собиралась. Просто тихонечко думала о нем и мечтала ему хоть немножко нравиться.

Однажды утром она умывалась, собираясь в школу. И увидела на полочке у тети Нади бутылочку с духами. (Мама духи никогда не покупала, считая их пустой тратой денег, и говорила, что молодой девчонке пользоваться парфюмом непристойно.) Катя осторожно взяла пузырек, сняла крышечку и вдохнула чудесный сладковатый аромат. Ей так захотелось хоть капельку брызнуть на себя. Наверняка этот чудесный новенький обратит на нее хоть какое-то внимание. Невозможно же пройти мимо девушки, когда от нее так приятно пахнет. Она не раз тихонько нюхала в раздевалке куртки одноклассниц, от которых исходили похожие волшебные ароматы. И ей тоже очень, очень хотелось какой-нибудь парфюм. Только бы быстрей закончить школу, поступить в институт и сразу пойти работать. Тогда можно будет купить себе и духи, и джинсы... Она не удержалась и брызнула на себя совсем немножко. В этот момент раздался стук в дверь. «Катюш, скоро ты там?» Уже несколько недель отношения с мамой были вполне нормальные. Та понемногу выпивала, но вела себя тихо, и дочка старалась их не обострять, хотя угадать было сложно, что и когда обострит.

– Сейчас, мамуль, пять сек.

– Пусти меня зубы почистить.

– Сейчас, мам. – Почему-то Катя заволновалась. Радость от приятного запаха улетучилась. Как бы проскочить незаметно, вдруг мать заругает?

– Да что там у тебя за секреты? Открывай давай быстро. Я на работу опаздываю.

Похоже, уходить она не собиралась. Катя выдавила на щетку зубную пасту и стала чистить зубы, надеясь, что ее запах перебьет аромат духов. И открыла дверь. Мать зашла, посмотрела на нее удивленно.

– Чем это пахнет? – Бросила взгляд на полочку. Увидела тети Надин парфюм. Снова посмотрела на Катю. – Ну-ка, ну-ка... – Притянула ее к себе. – Ах ты воровка! – Тяжелая оплеуха обожгла щеку. Цепкие пальцы схватили за волосы. – Иди-ка сюда, пусть все знают, какая ты воровка.

– Мама, мамочка, ну не надо. – Катя пыталась отцепить ее от своих волос.

– Не надо!!! А воровать надо! Позор-то какой! Надь, Коль, идите-ка сюда. – Соседи прибежали на кухню. – Полюбуйтесь, твои духи украла! Бесстыжая. – И Валентина вновь дала Кате пощечину. Та стояла красная и смотрела в пол.

– Да ладно тебе, Валь. Ну подумаешь, брызнулась девчонка немножко. А ты не оставляй где попало! – Вступился за Катю дядя Коля.

– Говоришь «да ладно тебе»! Сначала духи у соседки, потом деньги у матери и покатилась по наклонной. Воспитываешь, воспитываешь, думаешь, человеком вырастет, а она такие номера выкидывает.

– Валь, ну правда, подумаешь, капля духов какая-то, – повторила за мужем Надя.

– Леночка-то небось никогда чужого не возьмет.

Мать продолжала голосить на всю квартиру, что у нее растет воровка. Смущенные соседи ушли, Надя забрала парфюм из ванной.

Когда мать наконец отстала и Катя уже надевала в коридоре ботинки, та крикнула ей из комнаты: «Денег на карманные расходы не получишь весь месяц. Бери где хочешь!»

Катя шла и плакала. У них две экскурсии и день рождения у подружки, надо покупать подарок. Без булочек и чая в столовой можно прожить. Но обиднее всего было не из-за денег, а из-за того, что мама так кричала и обзывала ее воровкой, и позвала всех соседей. Она шла и пыталась стереть ладонью и шарфом запах: дурацкие! Дурацкие духи!

У школы стоял Илья и курил. Это был неприятный парень, сноб и троечник, он все время кичился своим отцом – известным фотографом-международником – и новым шмотьем. На Катю он положил глаз давно.

– Катюш, чего такая невеселая?

– С мамой поругалась.

– Да ты че, забей. Я со своими предками постоянно срусь. Слушай, а может, ну ее, эту школу? Пойдем сходим куда? А потом ко мне, мои на целую неделю свалили.

Катя посмотрела на его белобрысую челку, круглые глупые глаза и вручила ему свою сумку.

– А пойдем!

Тот не поверил и только сказал восхищенно:

– А ты, оказывается, крутая, Катюха.

Первый секс, о котором таинственно шептались уже почти все девочки на переменах, оказался довольно болезненной и неприятной процедурой.

Две встречи

Москва. 1945 год

Отец вернулся с фронта незадолго до окончания войны. Зоя случайно увидела его ранним утром из окна госпиталя. Он пришел в шинели, в разбитых кирзовых сапогах, с недельной щетиной на лице и с раздробленной рукой на перевязи, ничем не напоминая того холеного доктора, каким был несколько лет назад. И он уже не мог оперировать.

– Папка! Папка вернулся! – кинулась Зоя со всех ног к нему на улицу, бросив на пол свою корзинку. Подлетела, вцепилась и уткнулась лицом в грязную шинель.

Свободной рукой Владимир Михайлович неловко потрепал дочку за волосы. Комок подступил к горлу, и слезы навернулись на глаза, которые столько всего видели и не плакали, а тут...

– Ребенок! Я сначала зашел домой, а мне соседка говорит – вы тут... Ты чего здесь делаешь? Выросла-то как!

Она повернула к нему свою успевшую перепачкаться в налипшей на шинель пыли мордочку:

– Папка, не плачь! Ты же вернулся! – И сама заревела в три ручья. Они еще неизвестно сколько так стояли, обнявшись, и не могли расцепиться и двинуться с места. Им было хорошо на дорожке больничного двора, среди деревьев с набухшими почками, газонов с едва пробившейся травкой, под весенним голубым, уже почти мирным небом.

Через несколько минут к ним уже бежала Полина, за ней все кто мог, а кто не мог, прильнули к окнам. Кто не вставал, тому рассказывали те, кто видел. Ничего не было важнее – человек пришел с фронта, люди стали возвращаться, да и поговаривают, что войне скоро конец. И жизнь постепенно наладится, и у каждого есть надежда, и все будет хорошо.

И вот они идут втроем. На здоровой руке виснет Зоя. Над раненой причитает Полина.

– Пап, а как же ты будешь мне кукол делать, если у тебя рука болит? – Этот вопрос сильно волновал Зою.

– Кукол ей подавай! Вот как отец себя чувствует да как теперь оперировать будет, спросила бы, а то только вернулся, ей уже игры подавай, – делано сердилась Полина.

– Оперировать я, Полинушка, уж действительно не смогу. Буду опыт студентам молодым передавать, смену себе растить. А вот кукол мы еще с тобой, ребенок, наделаем. Буду левой, больной, значит, держать, а правой рисовать или шить чего. Ты мне станешь помогать. А потом и сама начнешь таких кукол мастерить, что диву дашься. А что, Полина, вы совсем дома не бываете?

– Нет, Владимир Михайлович, работы полно. За день намаешься, куда уж идти, а частенько и ночью приходилось. Зоиньку здесь все уже знают. Она со своими артистами тут такие концерты солдатам дает. И занимается прям здесь, в школу водить было некому, а потом и так привыкли. Солдаты учат и читать, и писать. Вот и не ходили мы домой-то. Чего туда ходить без вас. – И она снова зашмыгала носом.

– Ну ладно, ладно тебе, Полина. Сегодня прямо домой и отправимся все вместе. Совсем скоро, говорят, войне конец. Заживем лучше прежнего.

– Даст Бог, даст Бог...

* * *

Много времени никто не заходил в эту квартиру. В ней теперь витал дух запустения, состоящий из запаха пыли, тишины и полумрака. Скрипнула входная дверь, хозяева зашли в просторный холл. Сквозь щель в задернутых занавесках проглядывал последний розовый луч уходящего солнца. Раскрыли все шторы – широкие подоконники были пусты – многочисленные горшки с цветами заботливая Полина давно отнесла в больницу.

– Ну что, ребенок! Готов начать уборку?!

– Всегда готов! – сказала Зоя и по-пионерски отдала честь.

Они вооружились тряпками и щетками, стали мыть, драить и чистить, отдирать с окон бумажные кресты. И когда все заблестело, девочка побежала во двор и наломала веток с зазеленевшими почками, поставила в вазу.

– Ну вот, котенок! Теперь будем жить здесь! – довольно сказал Владимир Михайлович, удовлетворенно оглядев квартиру. – А сейчас пойдем посмотрим, какие дела в моей мастерской. В нее-то мы не заглянули.

Зою не нужно было приглашать несколько раз. Памятуя, что раньше папа не очень приветствовал ее посещения этой комнаты, она терпеливо ждала, что он обязательно позовет ее туда, и не приставала с просьбами.

– Будто и не было этих лет войны. Будто и не уходил никуда. – сказал отец, оглядев комнату. Провел рукой по столу. Яркая полоска полированного дерева проступила из-под пыли. На блюдце лежала кисточка с засохшими от клея волосками. Краски напоминали потрескавшуюся от засухи землю. – А что, если, ребенок, я тебя буду учить делать все самой? У меня вон рука больная, кукол хоть и можно, но сложновато будет мастерить.

Зоя запрыгала от радости и захлопала в ладоши.

– Ура! А когда, папочка, когда мы начнем учиться?

– А вот прямо сейчас. Попьем чаю, да и приступим.

После небольшого ужина Зоя с отцом устроились в кабинете и просидели там несколько часов кряду. Девочке очень не хотелось заканчивать свой первый урок, но глаза слипались после такого насыщенного дня и у нее, и у Владимира Михайловича. Пожелав друг другу спокойной ночи, они впервые за долгое время пошли в свои замерзшие отсыревшие кровати и заснули в то же мгновение, как голова коснулась подушки. Проваливаясь в сон, Зоя подумала: «Как там мои солдатики, я ведь даже не предупредила их, что не приду сегодня».

Каждое утро они с отцом собирались и шли в госпиталь, где он консультировал врачей на операциях, обходил палаты, оценивал состояние раненых. Полина, несмотря на то, что семья перебралась домой, по-прежнему ночевала в больнице, работы у нее было невпроворот и днем и ночью. А Зоя с удвоенным усердием занималась чистописанием и математикой. Ей не хотелось садиться за одну парту с малышами.

Уже несколько дней на дне ее корзинки лежало письмо для мамы о том, что папа вернулся и войне скоро конец. Но оно так и не ушло к адресату, потому что ночевала теперь Зоя дома, а днем появлялось много других дел.

* * *

9 мая закончилась война. Вечером, услышав страшный грохот, Зоя кинулась к окну. В небе взрывались сотни разноцветных фейерверков. Это тридцатью залпами из тысячи орудий ознаменовали победу. И хоть по радио объявили о капитуляции Германии раньше, но для девочки почему-то именно этот салют стал символом настоящего окончания войны. Она обернулась. У отца в глазах стояли слезы, а Полина, прибежавшая из больницы домой, как только услышала объявление, плакала в голос. Вдруг не сговариваясь все кинулись в коридор, накинуть что-нибудь и бежать на улицу.

Там было полно народу. Незнакомые люди радостно обнимались и плакали от счастья, с каждым залпом все кричали «ура». В воздух взлетали кепки, фуражки и солдатские пилотки. Всеобщая эйфория передалась и Зое. Увидев стайку пионерок, несущих в руках сирень и раздающих веточки солдатам, она присоединилась к ним. Одна девочка поделилась с ней цветами, и Зоя пошла, увлекаемая толпой. В какой-то момент она обернулась и, никого не увидев рядом, принялась спрашивать прохожих: «Вы девочек не видели в галстуках? А папу моего? Высокий такой». Но почти никто не слышал ее, да и примет было явно недостаточно. Один изрядно выпивший солдат поднял ее на руки, чтобы она посмотрела вокруг, и, сильно покачнувшись, спросил:

– Ну что, видать папку?

– Вон, вижу, – соврала Зоя, испугавшись, что он ее сейчас уронит.

– Ну, беги, не теряйся больше.

Стало совсем темно, толпа поредела. Зоя оглянулась и поняла, что находится в совершенно незнакомом месте. Надо бы спросить, где моя улица? И тут загромыхало опять, и небо осветилось синим. Только на этот раз это был не салют, а самая настоящая гроза. Еще раз бабахнуло, полыхнуло, упало несколько крупных капель, потом еще и еще, и ливанул дождь, со страшной силой барабаня об асфальт, о карнизы, о крыши. Девочка нырнула в первую попавшуюся подворотню. Здесь воняло мочой и сырыми окурками. Она присмотрелась, увидела во дворе беседку, быстро добежала до нее и заскочила внутрь, успев промокнуть насквозь. В доме постепенно гасли окна, и Зоя, уже совершенно продрогнув, обхватив себя обеими руками и дрожа всем телом, думала, что папа с Полиной сбились с ног, разыскивая ее. Но не могла же она оказаться так далеко от дома, чтобы ее не нашли. Нужно подождать совсем немножко. Вон какие-то люди показались в арке, может быть, это ее ищут. Нет, мужчина с женщиной направлялись к беседке, держа над головами плащ. Женщина поскользнулась и матерно выругалась. Зое стало не по себе. Пара завалилась в беседку, и стало ясно, что они пьяны. Женщина пошатываясь дошла до лавки и тяжело села на нее, а ее спутник привалился рядом, схватил ее за мокрую блузку и попытался расстегнуть пуговицу, за что получил локтем в бок:

– Ты чего, леший, совсем рехнулся тут, что ли? Фляжку не потерял?

Леший сплюнул:

– Стерва ты, Наташка, все мучишь меня.

– Хватит нудеть. Выпить дай.

Тот достал из кармана пиджака флягу, стал отвинчивать крышечку.

– Ну, Ленька, если палево подсунул, держись. – Открыл, протянул Наташке: – На, залейся.

Та хлебнула из горла:

– Да с тобой без ста граммов и поцеловаться противно, – сказала она и громко засмеялась.

– А что ж ты тогда со мной ходишь?

– Так больше не с кем, а тебя я давно знаю. Любишь ты меня, и деньжата у тебя водятся. Ну ничего, сейчас мужики-то с фронта повозвращаются, я себе интеллигентного найду, с квартирой. Может, и доктора какого.

– Размечталась, доктора ей подавай. Кому ты нужна-то, бл…ща. Да еще с ребенком. Только я на тебе и женюсь, видать, приворожила ты меня. Не могу отсохнуть. И дочке отцом стану.

– Больно надо ворожить, сам приклеился как банный лист. Нужен ты нам! А кто про меня что знать будет? Скажу – вдова. А с виду я хоть куда. До войны-то, когда вашего брата побольше было, в городе проходу мне не давали. И сейчас так будет. Так что последние деньки тебе со мной погулять остается, и прости-прощай, – издевалась женщина.

Мужчина вскочил, схватил ее за шиворот, приподнял:

– Ну, стерва, убью. – Замахнулся перочинным ножиком.

– Давай, давай, попробуй.

Несколько секунд они смотрели друг на друга с нескрываемой ненавистью и вдруг, неожиданно для Зои, стали целоваться. Она решила, воспользовавшись моментом, тихо прокрасться мимо, но лавочка, когда Зоя привстала, скрипнула, и те двое замерли.

– Эй, кто здесь? – Охотница за интеллигентным женихом нагнулась, нашарила спички, зажгла одну. Обвела ею вокруг, и Зоя увидела бледное лицо, размазанную красную помаду и обильные разводы туши, потекшей от дождя. Пьяные глаза приняли удивленное выражение: – Эй, малявка, ты чего здесь делаешь? Ну-ка быстро спать, а то дяде отдам. У! – И она, заржав, топнула ногой в направлении Зои, как бы пугая ее. А «леший», видимо решив подхватить игру пьяной в хлам подруги, заложив руки в карманы, пошел на девочку, поводя плечами и напевая: «Сколько я зарезал, сколько перерезал...» Зоя завизжала и, пихнув мужика с непонятно откуда взявшейся силой, понеслась сквозь дождь куда глаза глядели. Последнее, что она слышала, был визг тормозов внезапно появившейся из-за угла машины.

* * *

Сон № 2

По ту сторону провала оказалась просторная комната. Очнувшись на кровати с железной спинкой, стоявшей в углу, Зоя опустила ноги на пол из простых деревянных досок, оглядела выбеленные стены и потолок. Ни картинки, ни крючочка, ни лампочки. Только зеркало в большой овальной раме напротив. Светлые льняные занавески на окне плотно прикрыты, но свет пробивается сквозь них и освещает комнату.

– Похоже, день. – Отогнула занавеску и невольно задернула обратно: кроме яркого света, ничего не было видно. – Высоко как.

Подошла к зеркалу. Потрогала аккуратную повязку из марли, приклеенную ко лбу широким пластырем. Больно не было.

– Почти ничего не помню. Кажется, меня сбила машина. Наверное, папа положил меня в больницу. Странная палата, никого нет, – так размышляла Зоя, разглядывая свое лицо в зеркале, когда почувствовала, что кто-то прикоснулся к плечу. Стало очень страшно, в зеркале никого не было видно. С трудом заставила себя обернуться – за спиной стояла женщина в одежде медсестры, с неприятным бледным лицом.

– Пойдем. – Она кивнула в сторону двери. И девочка послушно пошла за ней. По бокам бесконечного коридора на одинаковом расстоянии располагались двери. «Как в гостинице», – подумала Зоя. «Как на том свете», – сказала чудна́я женщина и резко остановилась у одной из дверей. Без стука раскрыла ее и, втолкнув в комнату Зою, мгновенно исчезла. У стены стояло совершенно пустое бюро. Посреди комнаты – серого цвета кресло с гнутыми ножками и высокой спинкой. Ноги сами пошли к нему, что-то показалось Зое странным, несколько секунд она не могла понять, что именно, потом поняла. Платье! На расстоянии двух шагов она увидела кусочек платья, торчащий из-за сиденья. Это было белое платье в красных цветах. Потом руку на подлокотнике. Настоящую руку мертвеца. Зоя замерла.

– Здравствуй, дочка! Я так рада, что ты меня навестила. А то я здесь все одна да одна. – Тут обладательница голоса поднялась с кресла. Безжизненный скелет, обтянутый кожей череп, ни единого волоска. Кости, сухая кожа. Только платье в красных цветах висит на пергаментных плечах. Истлевшее, кажется, готовое разлететься от легкого дуновения. Зоя очень боялась увидеть лицо, мумия не повернулась, прошаркала спадающими туфлями к столику. Серые фаланги уцепились за ручку, ящик открылся, внутри оказалась шкатулка. Высохшая рука пошарила в ней.

– А я получила все твои письма. – И, обернувшись, показала аккуратно перевязанные ленточкой конверты. Девочка в ужасе отшатнулась. На нее смотрели пустые глазницы. – Иди ко мне, доченька моя, обними маму.

– Мамочка, почему ты в таком странном месте? Ты же была такая добрая, хорошая. Папа сказал, что ты в раю. – Зоя была страшно напугана, но ей хотелось получить ответы на свои вопросы.

– Все в твоей голове. И это не рай, и не ад. Это смерть. Большой барак. Бесконечность с миллиардами комнат. Мы все живем в них – грешники и святые, а наши души передают тем, кто приходит на землю. Может, ты встретишь когда-нибудь похожую на меня. Но здесь неплохо. Даже есть клуб и кафе. Но я туда не хожу. Я читаю твои письма и думаю о том, что тебя ждет.

– Ты знаешь, что меня ждет? А что, мамочка? Что меня ждет?

– Я могу сказать тебе только то, что уже говорила. Надо вырвать это сердце и избавиться от него, прежде чем случилась беда. Все еще можно предотвратить. Это была она. А теперь обними меня, деточка, обними. Где ты? Что-то мама стала плохо видеть. – Водя черепом с пустыми глазницами, шаря руками по воздуху, покойница двинулась на Зою. Зоя на цыпочках, онемев от страха, пыталась пятиться к двери, не в силах оторваться от матери. – Кто играет с мамой в жмурки?! – Скелет издавал противные хихикающие звуки и сюсюкающим голосом звал ребенка.

Зоя наконец-то уткнулась в стену, добралась до двери, нашарила ручку и пустилась бежать по длинной серой кишке коридора. От быстрого и длительного бега силы стали покидать ее, и она замедлила шаг, обернулась. В метре от нее шла, протягивая руки, мать: «Кто играет с мамой в жмурки? Где моя девочка?» Зоя закричала изо всех сил и, толкнув первую попавшуюся дверь, оказалась в другой комнате, потом в третьей, все они были похожи одна на другую. И снова она услышала за своей спиной: «А вот и девочка моя вернулась. – Мать не медлила. Проворно вскочив с кресла, она направилась прямо к Зое. – Теперь-то я тебя не упущу. Ко мне пришел помощник и все видит». – В глазнице сучил громадными лапами мерзкий паук. Из-под мохнатых крючков с невероятной быстротой выходила липкая паутина и обволакивала пространство. Зоя повернулась, хотела бежать, но не смогла. Ноги будто приросли к полу. Она почувствовала прикосновение черных жестких волосков. Паутина обвивала ее ноги, руки, залепила глаза и лезла в рот. Девочка собрала последние силы и, как ей показалось, истошно заорала: «Папа!» Яркий свет ламп больно ударил в глаза, и родной голос где-то в отдалении произнес: «Доченька, ну слава богу, жива». И страшное видение растворилось, не оставив о себе даже частички воспоминаний.

Комната страха

Открыт старый буфет. В нем самые драгоценные книги. И самые драгоценные благовонные масла и травы, которые собирали годами. А ведь тогда еще ничего не предвещало, что счастье улыбнется. Значит, был смысл в этом методичном коллекционировании. Кто сильно хочет... Несколько флакончиков-сокровищ досталось от, можно считать, самого главного человека в жизни. Вот один – его историю невозможно забыть, – именно здесь осталось несколько капель яда, которые по ошибке, по недоразумению принесли смерть. И себя винить не за что, а только эту потаскуху. Ну, ничего, я сделаю из нее человека!! Шутка показалась удачной, стало смешно. Потом пришла мысль: «Можно будет и мне выпить его, если что...»

А как надоело в течение нескольких месяцев носить по две-три штуки кирпичи, чтобы, не вызывая подозрений, заложить окно в «девичьей», готовить раствор. Со стороны улицы стоял большой кусок картона, чтобы не было видно продвигающейся работы. И потом место листа картона заняли маленькие квадратные занавесочки – неприметные, голубые в мелкий белый цветочек. Тут уж совсем непонятно. На верхнем этаже никто всматриваться не будет.

Ритуал бальзамирования изучен досконально. В богатой библиотеке имелись книги не только старинные с магическими ритуалами, но и серьезные медицинские труды, в том числе патологоанатомов и биологов. Невозможно создать ничего стоящего, не изучив человека. Формальдегид, ацетат калия, глицерин... Не должно возникнуть проблем, чтобы все это достать. Нужно только найти по справочнику адрес ближайшего морга.

* * *

Москва, 199... год

Сначала встречи с Ильей не приносили Кате никакой радости, просто хотелось пойти наперекор матери, которая, конечно, была вне себя, узнав о том, что Катя встречается с мальчиком. Но дочь молча и стойко выдерживала безумную пургу ее гнева. Она потихоньку обучалась не принимать близко к сердцу оскорбления. Выслушав очередной наезд матери, забирала тетрадки и учебники и уходила из дома. У Ильи можно было запросто переночевать. Она только звонила маме предупредить, что не придет. Та кидала трубку.

Как ни странно, парень относился к ней очень хорошо и вообще оказался не таким ужасным и тупым, как она думала прежде. Можно даже сказать, что он в нее влюбился. После нескольких встреч, когда Катя узнала его получше, ей стало с ним хорошо, хотя и скучно. Сердце не трепетало, не так она представляла себе отношения с первым мужчиной. Он часто повторял, какая она красивая и умная, и ей было приятно. Вся его надменность и плохая учеба тоже были вызовом родителям, которые вообще им не интересовались. Катю стали звать на разные «закрытые» вечеринки, куда девочкам «ее круга» вход был закрыт. И все вроде общались с ней дружелюбно и тоже оказались довольно симпатичными девчонками и ребятами. Однажды компания собралась у Ильи, сидели на кухне, многие выпивали. Ира принесла новые джинсы. «Ребят, отец привез, а они мне малы. Никому не надо? Вообще недорого». И назвала сумму. Илья посмотрел на Катю: «Кать, может, тебе?» Конечно, ей хотелось заполучить эти чудесные джинсы. Она очень плохо одевалась, особенно по сравнению с одноклассницами. Но ничего ответить, кроме как: «Что ты, у меня таких денег нет», – она не смогла. Илья попытался сказать что-то вроде: «Может, я тебе их подарю». Но Ира перебила его: «Ну пусть тебе родители купят. Чего они не могут дочке своей джинсы одни-единственные купить?» – «Я только с мамой живу, а она мало зарабатывает». – «Ну и что?! Мои тоже живут отдельно. Однако папуля всегда покупает мне то, что я прошу». – «У меня вообще папы не было с детства». – «Ой, Кать, прости. А что с ним случилось?» – «На стройке погиб, я еще не родилась». – «Ой, Катя!!! – Ира засмеялась. – Я не могу! Святая простота! Это тебе мать, что ли, налила в уши?» – «Да, а что? Почему налила?» – «Какая стройка?! Ты будто в детском саду, в такие сказки верить?» Катины глаза наполнились слезами, она не выдержала, вскочила и убежала. Илья злобно зыркнул на Иру. «А чего ты так на меня смотришь? Что я такого сказала? Подумаешь, святая простота».

Он собрался за Катей, но другая девочка, Лена, остановила его.

– Не надо. Я знаю, что ей сказать. Пойду, успокою.

– Катюш, ну ты чего? Не расстраивайся. – Лена взяла салфетку и принялась вытирать Катин красный нос. – Ну-ка, давай посморкаемся. Вот молодец. Ты что, Ирку не знаешь? Она только рисуется, а сама из-за родителей знаешь как переживает. Вот и старается на других оторваться.

Она обняла девушку, гладила по голове и укачивала, как ребенка. Та рыдала еще сильнее. Никто никогда вот так ее не успокаивал. Казалось, все слезы, которые ей приходилось сдерживать в этой жизни, прорвались и хлынули бесконечной Ниагарой.

«Кать, ну подумаешь, отца нет. Да если хочешь знать, у нас у половины родители или срутся в клочья, или вместе не живут. У меня вон вообще отчим. Правда, мой не погиб на стройке, – Лена хмыкнула, – банально маму бросил, когда я совсем маленькая была». Катя подняла на нее зареванное лицо и улыбнулась: «Правда?» – «Ну конечно. А ты, если хочешь знать, вообще в этой компании самая лучшая. Красивая, умная, добрая, не завидуешь никому и носа не воротишь. Давай с тобой дружить. Мне очень хочется иметь такую подругу, как ты».

Катя ужасно обрадовалась. Ей тоже нравилась Лена.

На следующий день, когда после уроков она пришла домой, мать оказалась не на работе. Уже сидела датая.

– Явилась! Проститутка!

– Мам! Скажи правду, кто мой отец?

– Хочешь знать, кто твой отец?! Так я тебе отвечу! Я его видела один раз в жизни, по пьянке залетела, аборт делать врачи запретили. Так что давай, доченька! Шляйся по мужикам! Глядишь, и повторишь мою судьбу.

Катя развернулась и, не дослушав маминых теорий по поводу своей жизни, пошла на кухню найти что-нибудь на обед.

«Ну и пусть так», – думала она. Хотя услышать такое оказалось тяжело.

Через год Катя закончила школу, поступила в педагогический, Лену пристроили в иняз, но они продолжали оставаться лучшими подругами. Через своего отчима Лена помогла найти Кате работу секретаря, и девушка смогла снять себе маленькую квартирку. На окраине Москвы, но все лучше, чем с матерью-алкоголичкой. Илья уехал учиться за границу, и постепенно их отношения сошли на нет.

Новая подруга

Москва. 1945 год

Зоя провела в больнице весь май. Машина, сбившая ее в ту злополучную ночь, ехала не быстро. Но девочка так неудачно упала, что ударилась головой о бордюр тротуара и сильно разбила затылок. Водитель сразу привез ее в госпиталь, который, на счастье, располагался неподалеку. Обошлось без операции, но сотрясение мозга было сильным и, как потом оказалось, повредилось зрение.

Домой Зоя вернулась в круглых больших очках с толстенными стеклами, не придававшими прелести ее и без того достаточно обычному личику. Но она не унывала, а взялась за тетрадки и книжки, наверстывать упущенное. Целыми днями что-то учила, выводила, старательно высунув язык. Если Владимир Михайлович не поздно приходил с работы, то они вместе закрепляли ее успехи. Но пределом Зоиных мечтаний была, как всегда, заветная отцовская комната. Если папе выдавался выходной, утром после завтрака он говорил: «Ну что, Зоинька, пойдем порукодельничаем!» Они запирались надолго, Полина не могла их дозваться на обед, и отец учил девочку секретам мастерства, иногда сетуя, что нет Клауса. Да и было бы удивительно, если бы он появился, – в разрушенной стране после войны с немцами. Зоя по сто раз сшивала-расшивала маленькие одежки и ботиночки, лепила-перелепливала головы, уши, носы, глаза. Училась вытачивать миниатюрные пальчики, рисовать тонюсенькой миллиметровой кисточкой.

– В каждой кукле живет душа, – рассказывал Владимир Михайлович. – Ты не смотри, что тело из гипса налеплено на проволочный каркас, глаза нарисованные, а волосы не настоящие. Делая куклу, ты вкладываешь в нее часть своей души, свое ощущение мира. Многое в ее характере зависит от того, кем она будет. А там, глядишь, и глаза по-человечески смотрят, и волосы живые становятся, и маленькое сердце бьется. Сейчас встанет и пойдет. Вот, к примеру, Снежная королева, жестокая, холодная. Герда горячая, добрая. А Кай – ни рыба ни мясо. Да что тебе говорить, ты ведь и сама знаешь.

– Да, папулечка. Конечно, они живые. Только скрывают это. Как наступает ночь и все люди ложатся спать, у них начинается своя жизнь. А бывает кукла-мечта?

– Бывает. Мне кажется, дочка, это когда тебе что-то очень нравится, то есть ты представляешь себе некий идеал человека или растения, что-то еще и воплощаешь его в своем творчестве. А потом любуешься на него – перед тобой твоя мечта.

– Твоя кукла-мечта – это Надя, потому что она на маму похожа?

– Ну можно и так сказать.

* * *

Лето близилось к концу. Через неделю Зоя должна была идти в школу. «Частные» занятия не прошли даром, и, учитывая обстоятельства и заслуги отца, ее приняли сразу в пятый класс. Однажды утром раздался телефонный звонок. Полина, поднявшая трубку, позвала Владимира Михайловича. Он долго говорил, а потом вернулся с торжественным выражением лица. Старый друг пригласил его на хорошую должность. При кремлевской больнице консультировать молодые кадры и присутствовать на операциях. И еще представлять нашу страну на международных конференциях.

– Ох, батюшки-святы! – засуетилась Полина. – Так и должно было случиться. С вашим-то опытом, с вашим-то талантом, Владимир Михайлович. Садитесь, садитесь. Расскажите.

– А что рассказывать. Предложил вечером подъехать. Обсудить. Если все их устроит, то с понедельника могу приступать. Паек продовольственный и зарплату хорошую обещали. И карточки специальные.

– А что ж может не устроить?

– Папа, а как же госпиталь, солдатики?

– И правда, Владимир Михалыч?

– В госпитале я обещал договориться. У солдатиков, дочка, много хороших врачей останется. А правительство наше тоже лечить кому-то нужно.

– Ты что, папа, правительство будешь лечить? Ой, – тут же захихикала она, – а оно разве болеет?

– Конечно, ребенок, они же живые люди.

– И товарищ Сталин?

– И товарищ Сталин. Только ты об этом не говори никому и про мою новую должность тоже. Хорошо?

Зоя от удивления даже ахнула и прикрыла рот ладошкой, пообещав молчать. Она была страшно горда, что ей доверили такую тайну.

– Ну кто бы мог подумать? Сам товарищ Сталин может лежать в кровати под одеялом, кашлять и пить молоко с медом, – рассказывала она своим куклам после завтрака. И, приложив пальчик к губам, добавляла: – Только вы тс-с-с, никому. – Хотя и так знала, что уж они единственные, кто точно «никогда и никому», им можно доверить любые секреты.

* * *

После лета, как водится, наступила осень. За осенью незаметно пришла зима. Владимир Михайлович осваивался на новой должности. Зоя осваивалась в школе. Ей нравилось ходить туда и учиться. Ей давно ничего не снилось. Она уже не играла в кукол, а только рассказывала им перед сном о прошедшем дне. Она познакомилась с одноклассницами, и у нее появились подруги.

Варя – шумная, смешливая и решительная девчонка – была соседкой по парте, ей не очень давалась учеба. Из-за неуемного характера она совершенно не могла сосредоточиться. Зато вдумчивая и старательная Зоя училась почти на одни пятерки. Ей нравился веселый нрав приятельницы, и она с удовольствием помогала Варе: оставалась после уроков, чтобы что-то объяснить, или просто давала списывать.

Лена – тихая, покладистая, без особых способностей девочка – жила в соседнем с Зоей доме, и они вместе возвращались из школы, болтая о разных пустяках.

Но больше всех Зое нравилась Катя, что сидела в соседнем ряду на последней парте. Она казалась ей самим совершенством. У нее были длинные белокурые волосы, переплетенные большими белыми лентами, глаза цвета синего неба, пушистые ресницы, гладкая белая кожа. Катя училась хорошо. Почти всегда ходила одна, перемены проводила в классе за книжкой. И сидела тоже одна – опоздала на первое занятие, все девочки уже уселись парами.

Катя была худенькая, прямая и серьезная. Иногда она общалась с Варей. Неугомонной Варе удавалось ее развеселить, но чем, Зоя не знала, потому что смеялись девочки вдвоем, над чем-то только им доступным, никого не приглашая в свою компанию. Зоя наблюдала за ними, стоя в сторонке. Хохочущая Катя напоминала ей солнечного зайчика – редкого, светлого, легко скользящего. Иногда, слушая Варю, Катя просто улыбалась, внимательно глядя на подругу, а в глазах, в зависимости от темы повествования, или скакали лукавые чертики, или плавали голубые облачка.

Варя не говорила Зое об их с Катей отношениях, немного важничая, что имеет такую подругу – недоступную и загадочную для всего класса. Девочки считали Катю заносчивой, а ей, похоже, было все равно. За это Зоя тоже ею восхищалась. Так вот, Варя ничем не делилась, а Зоя спросить стеснялась, хоть и сгорала от любопытства.

«Вот она – кукла-мечта!» – подумала как-то Зоя. Ей очень хотелось подружиться с Катей. В один из редких вечеров общения с отцом, который теперь целыми днями, а иногда и ночами пропадал на работе, она рассказала о Кате, о том, что очень хочет с ней подружиться, и спросила совета.

Владимир Михайлович внимательно ее выслушал:

– Знаешь, Зоюшка, чтобы дружить, у людей должны быть общие интересы. А какие они могут быть у вас?

– Ну не знаю. Учеба. Но она и так хорошо учится, это Варе надо помогать.

– А куклы? Возьми с собой куклу, ну, скажем, Надю. Все девочки любят кукол, а уж таких, как у тебя, нет ни у кого. Вот тебе, ребенок, и общий интерес.

С этого все и началось.

* * *

Несколько дней Зоя носила Надю в портфеле (а вдруг ничего не получится, боялась она), но однажды на большой перемене все-таки собралась с духом и достала куклу, показала Варе. Та только рот открыла. Подруга рассматривала Надю со всех сторон, удивлялась платьицу, лицу, волосам и туфелькам. Восхищенно смотрела на Зою, узнав, что ее папа мастерит кукол, а она ему помогает. «Погоди, я на секунду». Зоя видела, как она подошла к Кате, что-то ей шептала, и они смотрели на обладательницу необыкновенной игрушки, а потом случилось небывалое. Они вместе к ней подошли, и Катя, улыбаясь и запустив ласковые облачка в глаза, сказала:

– Здравствуй. Красивая у тебя кукла. А можно посмотреть?

– Конечно, можно. – Зоя с готовностью протянула Надю и очень волновалась – вдруг не понравится?

– Как ее зовут?

– Надя. У нее тут немножко платье порвалось, но это потому что старое.

– Так поменяй.

– Я не могу. Эту куклу папа сделал, когда мама умерла. Ее в таком же платье похоронили. И вообще – она похожа на мою маму и зовут ее так же.

Девочки слушали, притихнув. Катя аккуратно поставила Надю на парту. Зоя подумала, что, наверное, сболтнула лишнего. Кому захочется играть в куклу, олицетворяющую покойницу.

– А потом папа сделал Кая с Гердой и Снежную королеву, – принялась тараторить Зоя. Девочки немного повеселели.

– И что, у тебя дома они все есть?

– Да.

– Зой, а можно посмотреть? А то мы и в гостях у тебя ни разу не были. И ты к нам не ходила. Девочки, а давайте ходить друг к другу в гости. Зоя, к тебе первой. Можно? – напросилась Варя.

– Конечно, девочки, можно.

– Что, прям после уроков и пойдем?!

– Я не предупредила маму, я не пойду, – сказала Катя.

– Катенька, ну, пожалуйста. Мы ненадолго. Только посмотрим, и все, – уговаривала Варя подругу.

– Ну хорошо, на пять минут. Мне надо заниматься.

– Ура! Ура! Зой, а чего ты раньше не говорила, какие у тебя игрушки?

– Девочки, девочки! Звонок уже был. Давайте по местам, – неожиданно услышали они голос учительницы и стали рассаживаться.

Первая любовь Кати

Москва. 200... год

Катина подруга Лена влюбилась. По ее же собственному выражению «окончательно и бесповоротно». Сначала, когда та в один прекрасный день влетела к ней в квартиру и с порога заявила об этом, Катя только скептически ухмыльнулась.

Елена выросла крайне любвеобильной особой. Ее сердце подвергалось нагрузке с периодичностью раз в два месяца. Сначала все было «окончательно и бесповоротно», но однажды она появлялась, со скучающим видом садилась в кресло, невероятным образом сплетая свои длиннющие ноги, и обреченно заявляла:

– Мы расстались. Он оказался слишком... (далее следовал какой-нибудь нелицеприятный эпитет).

Катя обычно говорила:

– Ну как же?! Он ведь был... (следовал очень лицеприятный эпитет).

Лена вздыхала и произносила знакомую фразу:

– Бес попутал. Я готова влюбиться в морскую свинку.

Но в этот раз прошел положенный срок, а Лена так и не сменила предмет своего пристрастия. Вероятно, причиной ее удивительного постоянства стало то, что сам предмет, казалось, вовсе и не интересовался влюбленной. Он общался с ней, они даже куда-то ходили пару раз, но ни на какую любовь с его стороны не было и намека. Сбитая с толку и погрустневшая Лена донимала подругу одними и теми же разговорами, состоящими из вопросов «почему?» и различных домыслов о причинах его равнодушия, а также выискиванием новых прекрасных черт ее принца. В минуты особого отчаяния, когда объект за весь день не проявил ни одного знака внимания, безутешная приятельница, с горя накатив пару бокальчиков мартини, после горестных причитаний философски заявляла, что это ей «наказание за прошлые грехи» и «нечего было над мужиками издеваться». Катя не понимала, почему такие катаклизмы происходят в душе ее подруги. Ей хотелось любви, семьи и чтобы один раз и навсегда.

На этот раз властителем Лениных дум стал молодой человек по имени Сергей, который никому не известным способом сумел перевестись с третьего курса сочинского педагогического института ни много ни мало на третий курс иняза. Он снимал комнату, ездил на старенькой иномарке, кажется, где-то работал, учился вполне прилично, к тому же, по словам Лены, обладал всеми мыслимыми и немыслимыми мужскими достоинствами. Катя пока ни разу его не видела, но по описаниям поняла, что это был некий симбиоз грез девушек их возраста, состоящий из Тома Круза и Джонни Деппа. «Немудрено было не влюбиться в такого красавчика, да еще с ангельским характером и всеми чертами, присущими «настоящему мужчине», – посмеиваясь про себя, думала она, но подругу своей иронией обижать не хотела. Идеальный так идеальный, кто ж спорит. Единственное, что удивляло: как этот провинциал до сих пор не пал к Лениным ногам. Таких везунчиков, как она, было мало. Красавица, умница, «комсомолка, спортсменка...» и т.д. К незаурядным внешним данным Лены прилагался вполне сносный характер. Плюс к этому родители девушки не вылезали из-за границы, и она жила одна, не считая их редких наездов, после которых количество модных вещей в ее гардеробе значительно увеличивалось.

Празднование дня рождения Лены приближалось. Подготовку к знаменательной дате она начала уже за неделю. А когда все было готово, накануне торжества, Катя вдруг неожиданно заболела. В середине рабочего дня почувствовала сильный озноб, померила температуру – 38. Хотела пересидеть – вечером в институте была важная лекция, но потом поняла, что сил нет, и отпросилась домой, где и забралась сразу же под кучу одеял, не найдя в аптечке подходящего лекарства.

Через пять минут раздался звонок:

– Ты что, с дуба рухнула, какие болезни? Я звоню на работу, а мне там отвечают, что у тебя температура и ты уехала домой. Завтра же день икс! Имей совесть.

– Я боюсь, что мне не удастся прийти, я совсем никакая. К тому же нет лекарств.

– Жди, ща приеду. Пройдем интенсивную терапию, завтра будешь огурцом.

Если бы Катя знала, чем это все закончится, ни за что бы не согласилась на предложение подруги. А ведь судьба в виде непонятно откуда взявшейся простуды посылала ей возможность направить свою жизнь по другому пути. Может, и не увидела бы она никогда этого Сергея. А если и увидела, то в другой раз отнеслась бы к нему иначе. Но ворвалась Лена с коньяком, медом, малиной, молоком и аспирином. Побежала на кухню, скипятила молока, подогрела коньяка, все это намешала с медом и давала ей пить через раз с чаем и малиной, предлагая закусывать все это дело аспирином и приговаривая, что организм надо брать ударной дозой. К вечеру она уехала, запаковав исходящую потом в полусознательном состоянии подопечную в два одеяла, под которыми та благополучно заснула, а с рассветом проснулась мокрая, бледная и слабая, но вроде без жара. Приняла душ, попила чаю и поняла, что «пациент скорее жив, чем мертв». Ну, Ленка! Надо позвонить поздравить.

В шесть часов Катя, как приличная, без опозданий, сидела за скатертью-самобранкой в Лениной квартире. Осмотревшись, она в очередной раз поняла, что ее джинсики и беленькая приталенная рубашечка (хоть за нее и пришлось выложить немалые для Кати деньги) не идут ни в какое сравнение с шикарными нарядами пафосных Лениных подружек. Зато не без гордости подумала, что внешне не уступает никому, и еще даже лучше многих. Катя действительно была хороша. Многие знакомые девицы звали ее за глаза куклой Барби, но это скорее от зависти, потому что Барби Барбой, но таких прекрасных льняных локонов и больших голубых глаз с длиннющими ресницами не было ни у кого. Да и отличную фигуру не портил здоровый аппетит, который отмечали люди противоположного пола с особой симпатией, так как почти все присутствующие дамы не могли себе позволить наворачивать разные вкусности и самозабвенно уплетать пирожные без риска потолстеть, а потому ломались и жеманничали сверх меры, что было очень противно.

В начале восьмого угощения стали потихоньку заветриваться, девицы елозить, а молодые люди требовать еды, те, кто был не из института, хотели быстрее увидеть, ради кого устроен такой ажиотаж (среди них, кстати, была и пара бывших), и Лена собиралась уже дать отмашку на веселье, сказав, что семеро одного не ждут, с горя накатив мартини, порассуждать о «наказании за прошлые грехи», как вдруг раздался долгожданный звонок.

Сергей оказался совершенно без комплексов. Спешно вручив имениннице цветы и небольшую коробочку в яркой бумаге, он оглядел стол, потер руки, весело сказал:

– Ну, дайте чего-нибудь выпить, а то так есть хочется, что переночевать негде.

Несколько девушек надменно переглянулись, ухмыльнулись мужчины, и только Катя засмеялась, потому что шутка хоть и была старой, но всегда ей нравилась, а если учесть реакцию окружающих, которая после нее последовала, то прямо цирк получился. Все ждали манерного эстета, а пришел такой незатейливый, в общем, поняла Катя, его явно не оценили. Хотя внешне парень был очень даже ничего. Ей всегда нравился такой типаж. Он правда был похож на красавчика Джонни, только тот в кино, а этот настоящий, рядом. Окинул быстрым взглядом компанию, зацепился на парочке девиц с ярко выраженным декольте и обратился к Кате:

– А можно я к вам подсяду?

Катя от неожиданности подвинулась, он плюхнулся рядом на диван и почти весь вечер болтал только с ней. Когда же она собралась домой, Сергей, невзирая на ее и Ленины возражения, пошел провожать.

Катя вздохнула и призналась себе, что ей и не хотелось ему противоречить, только, похоже, дружбе с Леной это может повредить. Стоя рядом с ним в маленьком лифте, она боялась, что будет слышно, как громко стучит ее сердце, как со скоростью горной реки шумно несется по венам кровь, как постепенно набирает обороты еще не осознаваемое умом чувство. Села в машину, уставилась в окно.

– Куда едем? – спросил он.

– В Выхино.

– Не ближний свет.

– Там можно нормальную квартиру дешево снять. Я же говорю, давай доеду сама.

– Прекрати занудствовать. Я просто отметил факт. А чего снимаешь, не из Москвы?

– Да вообще-то из Москвы. В центре комната в коммуналке, но мама выпить любит. С ней тогда невозможно. Вот и разъехались. Неделю не пьет, потом столько же не просыхает.

– У меня отец тоже выпивает. Я вообще из Сочи, ты знаешь?

– Знаю. А я отца никогда не видела. А мама из детдома.

Так и ехали. Болтали о том о сем. А над Катиной головой уже маячил амурчик, прицеливаясь половчее. Подъехали к дому.

– Кать, дай мне, пожалуйста, свой телефон.

– А как же Лена?

– А что Лена?

– Ну... – она замялась.

– Катюш, ну это же я ей нравлюсь, а не она мне. Мне нравишься ты, – сказал он и, заглянув ошарашенной девушке в глаза, ласково улыбнулся.

«Как будто перед зеркалом репетировал», – промелькнула в голове мысль, и в этот момент ответственный за любовь карапуз выпустил стрелу ровно в середину Катиного сердца. Она быстро продиктовала телефон, забыв попрощаться, выскочила из машины и побежала домой.

– Я завтра позвоню! – услышала вслед.

Как ни в чем не бывало утром позвонила довольная Ленка.

– Катька, привет! Ты не представляешь. Вчера Тема пришел с та-а-аким приятелем, с ума сойти. Под два метра, глаза голубые, фигура – закачаешься, сзади хвостик, прикид – круче только звезды, заканчивает МГИМО, факультет МЭО, родители живут в Бельгии, квартира своя на Смоленской, тачка, и такой веселый, что оборжаться с ним. Ну, в общем, Катюха, у нас любовь. Звоню тебе, пока он в ванной. Сейчас легкий завтрак, а потом к нему на дачу до понедельника.

– А как же Сергей?

– Ой, Кать, бес меня попутал. Хочешь, подарю! А у вас, кстати, было?

– Что?!

– Хорош прикидываться, сказала ж – дарю, значит, не обижаюсь. Говори как на духу, не держи в себе. Я думала, он к тебе зашел, как это говорится, на чашечку кофе.

«Нет, довез меня до дома и уехал». – Катя хотела продолжить разговор, поговорить о Сергее, но услышала: «Ой, Катюха, я побежала. Целую. Пока, пока».

У Зои в гостях

Москва. 1945 год

Морозный воздух приятно пощипывал за лицо, окрашивая щеки в розовый цвет. Белый снег искрился на солнце, поскрипывал под ботиночками. Варя оживленно болтала о чем-то. Катя слушала, изредка улыбаясь – чертики, облачка. Зоя молча шла впереди, показывая дорогу. Пришли. Катя оглядела желтое здание:

– Хороший у вас дом!

– Красивый! – подхватила Варя.

– Проходите, девочки! – Зоя придержала массивную парадную дверь. – На второй этаж.

Открыла Полина:

– Ой, Зоинька, ты с гостьями. Что ж не сказала? Я бы приготовила чего-нибудь сладенького. Проходите, милые, проходите. Не стесняйтесь, разувайтесь тут. Здесь пальтишки вешайте. Мойте руки. Сейчас обедать будем.

Прошли за Зоей в большую ванную.

– И что, вся квартира ваша? – интересовалась Катя.

– Да. Берите полотенце.

– Такая большая! – Варя вертела головой во все стороны.

– У меня ведь папа профессор. Мы в этой квартире еще до войны жили, а потом нам ее оставили, потому что папа теперь в важной больнице работает.

– А мы в коммуналке живем. Катя тоже. А мама у нее тоже в больнице работает. Правда медсестрой.

– Варя! – укоризненно шикнула Катя.

– А что такого?

– Ничего. Зачем всем рассказывать подробности, где я живу и кто моя мама. Хочешь, про себя рассказывай. А что это за тетка?

– Это моя няня.

Зое стало обидно. Что значит «всем»? Но тут Полина позвала к столу и разбираться в этом вопросе стало некогда. На столе дымилась картошка в старинной фарфоровой супнице (отец всегда поражался, как Полине удалось все это сохранить за столько лет войны и запустения ). На блюде лежала селедка. Высились горкой оладушки. Стоял чайник со свежей заваркой. И даже сахар, который няня берегла, выглядывал из-под крышки сахарницы.

Девочки перекусили и пошли к Зое в комнату. На маленьком диванчике сидели в ряд все ее сокровища. Даже Катя не смогла сдержать восторженного вздоха.

– Вот это да! – Варя кинулась к диванчику, схватила Герду. Стала разглядывать полосатые гетры, деревянные башмачки, платьице с пышной синей юбкой, светлые кудри. Восхищалась и ахала. А Катя видела только королеву. Она бережно взяла ее на руки, отошла с ней к окну и пальчиком гладила ей лицо, зеленые глаза. Ладошкой гладила платье. Зоя была счастлива. Такой реакции на свои игрушки она не ожидала.

– А бедная Надя до сих пор лежит в портфеле. Девочки, вы тут посидите, я за ней схожу.

Варя кивнула. Зоя выскочила в коридор и вприпрыжку побежала за Надей.

А когда вернулась обратно, то обнаружила в беспорядке лежавших кукол и отсутствие девочек. Может, они в ванной? Пошла искать. И, обнаружив уже одетых подружек в коридоре, чуть не расплакалась.

– А как же чай с оладушками? Я Полину попросила... – сказала она, еле сдерживая слезы.

– Зой, ну ты не расстраивайся. Я бы осталась, да Кате надо домой. Мы к тебе еще придем. Очень красивые у тебя куклы. Поиграем потом. Хорошо?

– Хорошо.

– Тогда до завтра. В школе увидимся. А то ведь еще уроки.

Зоя открыла дверь. Девочки вышли, Варя повернулась на лестнице, улыбнувшись помахала. Катя не обернулась. Закрыв за ними, Зоя села тут же на стульчик, и слезы сами полились тоненькими струйками. За этим печальным занятием ее и застала няня:

– Ну вот, здрасьте вам. То смех, то слезы. Зоюшка, что ж ты плачешь?

– Девочки ушли.

– Так быстро. И не попрощались.

– Кате домой надо было.

– Так не плачь. Еще придут.

– А вдруг не придут.

– Куда ж они денутся?

– Им не понравилось со мной играть. Особенно Кате. Даже, несмотря на кукол, ушла.

– Эх, милая моя, если бы всех можно было игрушками приманить. Надо самой уметь людям нравиться.

– А как же мне ей понравиться? – хлюпала носом Зоя.

– Как-как? Кабы все знали, как понравиться, и горя б не было. Не знаю, чем люди друг дружке нравятся. У каждого свое. А ты не плачь. Пойдем чайку попьем, может, и папка придет. Пойдем, моя хорошая. Не стоит из-за этого...

Полина обняла свою воспитанницу, они сели на кухне, и время незаметно пролетело за разговорами. Владимир Михайлович так и не пришел. Пора было спать. И только тут Зоя с няней вспомнили, что уроки на завтра так и не сделаны, но было уже поздно, темно и хотелось спать. А задания выучить можно и утром, надо только пораньше проснуться.

Зоя умылась, легла, обняла подушку, зарылась под одеяло.

– Может, почитать тебе? Давно я тебе на сон сказки не читала.

– Почитай, пожалуйста.

Няня села рядышком, раскрыла книгу и тихим, ровным голосом стала читать. И читала, читала, а Зоя слушала, слушала. И было так спокойно и хорошо. Перед глазами проносились леса, реки, холмы, замки, волшебные сады, королевны и королевичи, и наступил сон.

* * *

Сон № 3

Мама вошла по-будничному, так, как всегда заходила в ее комнату перед сном сказать спокойной ночи, поговорить или почитать. В простом домашнем платье, в тапочках. Присела у кровати. Таким реальным все это казалось, будто и не было прошедших лет, войны, мама не умирала и Зоя не видела страшных снов. И дочка, маленькая девочка, взяв маму за руку, тихо разговаривает с ней. Спокойно так, легко. А на улице поздний вечер, и фонари светят размытым желтым в окно. Падает снег.

– Как ты, доченька?

– Хорошо, мама.

– Как учеба?

– Хорошо, почти все пятерки.

– А какие девочки? Есть у тебя подруги?

– Девочки у нас все хорошие. Подруга у меня Лена, и Варя немного со мной дружит, мы сидим вместе. А больше всего я хочу дружить с Катей, она такая замечательная. Но у меня никак не получается. Она не хочет, кажется. Вот, думала, ей куклы мои понравятся.

– И пусть, пусть. И не надо, Зоя. Катя нехорошая девочка. Не надо с ней дружить. – Вдруг мать поднялась и стала ходить по комнате, вытянув вперед руки и шаря ими в пространстве будто слепая, и повторяла, что Катя нехорошая, потом остановилась у кровати дочери и, вперив в нее невидящие глаза, понесла какую-то бессмыслицу.

– Две женщины будут... Горе будет... Из-за сердца большая беда... Горе будет... Две женщины придут... Скоро уже, скоро... Зоя, берегись, дочка. – И уже тянула руки, трясла девочку за плечи, горели безумные глаза. – Зоя, слушай меня. – Девочка пыталась вырваться, отодрать от себя цепкие пальцы. Ком в горле не давал крикнуть, позвать на помощь. Нужно открыть глаза, это сон, всего лишь сон. Только открыть глаза. Она сделала над собой усилие. Няня тихонько трепала ее за плечо:

– Зоя, послушай, ну вставай же, проспишь школу.

Зоя умывала лицо ледяной водой. Холодная струя прозрачным столбиком лилась из крана, разбиваясь о стенки раковины. Прохлада воды приводила в чувство, неприятный осадок сна стекал вместе с ней в слив и уплывал по трубам в неизвестном направлении. Начинался новый день.

* * *

Никто не знает, почему один ребенок хочет дружить с другим. Наверное, так же, как и взрослые, дети ищут в общении со сверстниками или общие интересы, или то, чего нет в них самих. Зоя была мягким, податливым и открытым человечком. Она не считала себя какой-то особенной, чем-то выдающейся. На самом деле это было не так, но, как известно, если ты сам в себе никаких достоинств не видишь, то и другим это заметить сложно.

Зоя любила папу, Полину и своих кукол. Любила маму и хранила о ней память. Видела странные сны. Овладевала кукольным ремеслом. Но все это казалось ей обычным. Что такого, что в дневнике у нее одни хорошие оценки, и куклы такие, каких больше ни у кого нет, и сны. Очки с толстыми стеклами, под которыми блеклого цвета глаза смотрятся особенно по-рыбьи, рыхлая фигура, короткие круглые ногти, редкие бесцветные волосы – это было для нее важным, и она оценивала себя, рассматривая иногда в зеркале – так, ничего особенного. Вот Катя – это другое дело. Вот у Кати глаза, и волосы, и фигура! И пальцы длинные, ногти красивые. Не то что у нее – обгрызенные кругляши. Раньше она не задумывалась о своей внешности. Жила себе и жила. Не до внешности было. Да и возраст другой. А сейчас... Да сравнить хоть с той же Варей. Ей, конечно, до Кати далеко. Но все равно, у нее нет прыщиков на лбу, как у Зои. Вот такие мысли стали появляться у девочки, которая незаметно для себя выросла за эти годы. А пятерки, ну что пятерки. Ей приходится сидеть, корпеть над книжками, а Катя все на лету схватывает, ей зубрежка не нужна. Да та же Варя – спишет на перемене, а на уроке уже отвечает так бойко, будто весь вечер, как Зоя, сидела, уткнувшись в книжку.

* * *

В Кате чувствовалась воля, стержень. Было в ней много высокомерия – общаться с одноклассницами и обсуждать с ними их дурацкие девчачьи проблемы – это не для нее. Она уже со всей серьезностью думала о взрослой жизни. Что будет делать после школы, за кого нужно выходить замуж, и вообще, как жить, чтобы выбраться из этого убогого барака, где они с матерью ютились в комнатке с полом, доски которого лежали на земле, и клопы с блохами кусали прям через чулки. Где вечно пьяные мужики-соседи орали песни, матерились и распускали свои грязные вонючие лапы. А побиваемые ими жены вкалывали на заводах и фабриках, прятали синяки и помалкивали. Нет, конечно, не все так жили. Попадались среди соседей и тихие, спокойные, интеллигентные люди. Но основная масса была серая, быдловская. Такая жизнь не для Кати. Ее ждут богатство, счастье и любовь.

А материн ухажер тоже хорош. Хоть деньги у него водятся, но вор – он везде вор. Катя мечтала о принце. С чего нужно начинать? Найти более-менее приличную компанию. И уж если так получилось, что Варе хочется ее развлекать, раз уж у этой шутихи есть такой симпатичный старший брат, то почему бы с ней не пообщаться. Может, какой толк и будет из этой так называемой дружбы. К тому же комната в коммуналке – это не барак. У них, кстати, до войны тоже была хорошенькая комнатка, но что ж поделать, если именно их симпатичный старинный двухэтажный домик был разрушенным.

А какая оказалась квартира у этой никудышной Зои! И папочка профессор. Кто бы мог подумать. Ну зачем такой страшиле своя комната с диванчиком, на котором сидят в рядок куклы, а их сам папочка ей же и делает. Одним все, другим ничего. Конечно, самая красивая из кукол Снежная королева. Такая должна быть у нее, у Кати. И папа такой, и квартира, и даже нянька эта дурацкая, которая болтает без остановки! «Зоинька, девочки». Тьфу, противно слушать. Ну у них она еще и за прислугу. У нее, этой прыщавой толстухи, еще и прислуга есть. А Варька тоже хороша, накинулась на картошку, будто никогда не видела. Да еще давай трепать, кто где живет. Хорошо, не успела сказать про барак. А эта страшила носится, «девочки то, девочки это». Дура, дура, дура! Ненавижу! Катя сидела на продавленном, скрипучем диване и пыталась читать книгу, но мысли после посещения одноклассницы пришли в полный разброд. Зависть терзала ее. Она с силой швырнула учебник в стену.

– Ну ничего, я вам еще всем покажу. И этой Зое тоже.

Встреча в «Парусе»

Москва. Наше время

Уже пятнадцать минут Катя сидела в «Парусе» за столиком у окна и поглядывала на улицу. К тротуару подрулила новенькая серебристая «Ауди». Из машины вышел Сергей с букетом белых цветов. Хрюкнула сигнализация, непослушные руки вцепились в стакан с водой.

Он кинул куртку на стул, отработанным небрежным жестом позвал официанта.

– Здравствуй, радость! – Поставил цветы в принесенную вазу, подвинул ее к Кате. – Это тебе. Ты еще любишь белые цветы?

– Люблю, только что я Стасу скажу?

– А ты их выкини потом, а пока пусть здесь стоят.

– Жалко.

– Жалко у пчелки. Как дела?

– Все нормально, а у тебя?

– Дела идут, контора пишет. Вот квартиру снял, сделаю ремонт – приглашу в гости. Вообще мы в Германии уже давно живем. Сюда я магазин приехал открывать. Пашем с Ладкой как звери. Зато результат налицо.

– Может, не будешь рассказывать, что вы там с Ладкой делаете? Мне не очень интересно. Зачем звал, хвастаться достижениями? Я рада за тебя.

– Какая ты, Катюш, кусачая стала, раньше другая была.

– Добрые люди научили.

– Попрошу без намеков. Да, действительно, что я все о себе и о себе. Я тебя не видел давно, соскучился. Думал, как только ступлю на родную землю, так сразу Катюху разыщу, встретимся по-приятельски. А ты, похоже, и не рада вовсе?

– Отчего ж, рада. Расскажи про Германию.

Без умолку болтая, Сергей уплетал салат, а Катя, ковыряя маленькой ложечкой остывший жюльен, смотрела на него, слушала и думала, что он совсем не изменился. Тот же взгляд, тот же голос, те же манеры, те же шутки избитые, но почему-то смешные в его исполнении. Никогда она его не забудет. Попроси он ее вернуться – бросит все и уйдет к нему. И страх залил все в районе солнечного сплетения, и был он вязкий, липкий и сладкий, как мед.

Свидание

Москва. 200... год

А тогда бушевала весна и после Ленкиного звонка и Сережиного вчерашнего обещания юная Барби, поселив в душе надежду, постоянно проверяла, работает ли телефон, хорошо ли лежит трубка, с трепетом в простреленном купидоном сердце отвечая на каждое треньканье. Но Сергей, следуя своей всегдашней тактике (она просто об этом не знала), решил выдержать Катю хорошенечко, как кедровые орешки в водке, и объявился только на следующих выходных, когда она, вдоволь похандрив, списала его молчание на свои недостатки и совсем отчаялась. И когда он все-таки позвонил, не раздумывая согласилась с ним встретиться.

Прошли вниз по Горького до Красной площади, потом по Большой Никитской до ТАССа, добрались до Бронной, решили податься на Патрики. Сергей рассказывал о своем городе, о родителях, о море, которое обожал, и заявил, что, когда вырастет и разбогатеет, у него обязательно будет яхта. Сказал, что его отец, следователь Сочинской прокуратуры, знает в городе кучу важных людей, и некоторые из них за немалые деньги посодействовали переводу сына в московский иняз, потому что, продолжил он, «папик считает, что у меня невероятные способности к языкам и овчинка выделки стоит. И правда, что мне в тамошнем педе прозябать, среди сочинских девок, когда тут кругом такие красавицы, Катюш?! И весело подмигнул.

Ее немного коробили простецкие откровения спутника, но, с другой стороны, и нравились, потому что, будучи сама нерешительной и постоянно задумываясь над вопросом «сказать или не сказать», она часто потом жалела о несделанном, несказанном.

– Я бы уже бросил что-нибудь в топку. А ты?

Катя тоже была не прочь перекусить, но скромно отказалась, так как искренне думала, что у студентов вечно с деньгами проблемы, независимо от того, кто у них родители. Вот, например, Ленка. Шмоток куча, разносолы разные в холодильнике, а денег вечно не хватает, хоть папа с мамой и подкидывают. Поэтому она не хотела разорять Сергея на ужин.

– В «Макдоналдс», по котлетке с коктейльчиком – как ты?

– Ну если только по котлетке.

По пути, в переулке, наткнулись на маленькое уютное кафе.

– А может, сюда? – предложил Сергей.

– Да ну. Суббота, наверняка мест нет. Да и дорого там.

– Только глянем.

Они зашли. Администратор с приветливой улыбкой сообщил, что свободных мест нет, и осведомился, не заказывали ли они столик.

– Нет, – быстро ответила Катя и стала открывать входную дверь, чтобы выйти.

– Я заказывал. На двоих, на восемь часов.

– Милости просим. – К пораженной девушке подлетел гардеробщик, чтобы помочь снять курточку.

Столик располагался в уютном отдаленном уголке. Закуски и шампанское в ведерке со льдом уже стояли. Официант разлил вино по бокалам и удалился. Сергей поднял бокал, у него были красивые длинные пальцы:

– Я тебя поздравляю.

– С чем? – поднимая свой фужер, удивилась Катя.

– Со мной.

Так они начали встречаться. Катя была на седьмом небе от счастья и все больше втрескивалась в этого веселого и симпатичного парня, но как он к ней относится, не могла понять. Сергей мало посвящал ее в свои мысли, заботы и дела, но, когда он смотрел на нее, как тогда, в первый раз, в машине у подъезда ее дома после Ленкиного дня рождения, все в душе замирало, и в этот миг она верила, что чувство взаимно.

Москва. Наше время

Воспоминания мелькали в Катином мозгу, как картинки за окном несущегося поезда и, только когда в куртке Сергея затренькал мобильный, она поняла, что совсем не слушала его. Поговорив с кем-то односложно и сухо, он выругался и засобирался:

– Катюш, прости, срочные дела. Надо бежать. Пойдем, я тебя подкину.

– Да я сама доберусь, спасибо.

– Пойдем, пойдем. Не стесняйся. Ты уже извини, что так получилось. Мы ведь еще увидимся? – И, не дождавшись ответа, пошел к стойке расплатиться.

К дому подъехали практически в полном молчании. Сергей весь погрузился в свои мысли, а Катя была обижена: вот так взял, сорвался и даже не пытается оправдываться – в этом он весь. Она не успела попросить своего провожатого остановиться на углу, и тот подкатил почти к середине двора. На лавочке у детской песочницы сидела живущая рядом учительница английского. Он поцеловал Катю и обещал позвонить как только так сразу. После чего замолчал, что означало – вылезай, приехали!

Специально «забыв» цветы на заднем сиденье, Катя вылезла из машины. Учительница увидела ее и уже махала рукой. Тут сзади подлетел Сергей с белым букетом:

– Дорогая, ты забыла! – Опять чмокнул. – С меня хороший ресторан. – И только его и видели.

– Повезло вам, Катенька, с мужем. Видно, богатый, деловой. Да вы такая красотка, что немудрено.

– Это не муж, знакомый.

– Знакомые таких цветов не дарят и по ресторанам не водят.

– Ну он и не водит.

– Понятно, понятно, не водит. – Она многозначительно покивала. – А я вот вышла, дай, думаю, перед уроком воздухом подышу. Может, пораньше приступим?

– А я и хотела пораньше.

– Ну пойдемте тогда.

Кате повезло. Она давно хотела заняться английским, но все не могла собраться и записаться на какие-нибудь курсы. А тут под руку попалось объявление, висящее прямо на ее подъезде. Она позвонила по указанному телефону и стала ходить на занятия прямо в соседний дом, чувствуя себя школьницей. Учила алфавит и делала детские упражнения в тетрадке.

Комната страха

Ночь выдалась страшная. Кашель душил, маленькие кровавые ошметки выплевывались на платок, пот тек градом. Один раз показалось, что вот-вот придет смерть. Эта девка доканает кого угодно, ублюдочная тварь. На мгновение привиделось, что пленница и есть та самая потаскуха из мучительного прошлого. Нельзя так нервничать. Надо держать себя в руках... И эти люди, эти мерзкие людишки, глупые убожества, хотят помешать воплотиться великому замыслу. Звонят, стучат – тупые примитивные существа. А главное, верят всему вранью, единственная правда из которого надсадный кашель в телефонной трубке.

Врачи, кстати, даже попросили дать подписку о добровольном отказе от лечения. Тогда было все равно. Существование не имело смысла. На смену энтузиазму пришла усталость – надоело искать, верить, предвкушать, мечтать и надеяться на счастливый случай. Если бы знать, что он все же настанет. Надо было верить, что эта дурочка попадется-таки в сети и не относиться попустительски к собственному здоровью. Потом переигрывать что-либо уже было поздно, любое промедление, любое пребывание на лечении грозило сорвать весь план. Иногда приходилось пить таблетки, чтобы окончательно не загнуться, но нерегулярно, только чтобы немного снять приступы, которые приходили все чаще и чаще. Да уже можно и умереть. Дело почти доведено до конца. И если бы не это, силы давно бы ушли. Но мысль, что теперь все должно осуществиться, давала сильнейший заряд. И жизнь пока держалась на этом заряде, как на батарейке.

Начало «дружбы»

Москва. 1945 год

Зоя шла в школу волнуясь. Как-то нехорошо они с девочками вчера попрощались. А может, так и надо. У нее ведь никогда не было подруг, и гости к ней не приходили. Нет, конечно, у мамы и папы бывали гости, но чтобы Зоины собственные... Интересно, как ее встретят теперь, после того как побывали у нее дома, познакомились с Полиной, с куклами? Кате точно понравилась Снежная королева. Может, ей ее подарить? Такие мысли проносились в Зоиной голове, она не подозревала: что имея эту Снежную королеву, квартиру, папу и Полину, она уже провинилась перед Катей и та ее ненавидит и завидует ей. Если б она знала, прокручивая в голове по дороге в школу свои наивные детские мысли, если б только могла представить, как Катя вчера злилась и обещала «показать Зое» что-то явно плохое, еще не оформленное в мыслях и словах, но поселившееся в душе, то не глядя отдала бы ей все свои богатства: кукол (только, пожалуй, Надю оставила бы), квартиру, и комнатку, и диванчик. Лишь бы Катя не расстраивалась, лишь бы можно было с ней дружить и жить в мире.

Зоя зашла в класс. Едва успела достать учебники и увидеть Катю, которая сидела, уткнувшись в книгу, как прозвенел звонок. Вари не было. Через полчаса стало понятно: что-то случилось и она может не прийти совсем. Это оказался хороший повод подойти к Кате на перемене.

– Здравствуй, Катя!

– Здравствуй! Как дела?

– Спасибо, все хорошо. – Фу-у-у... Ну вот, а я боялась... – Я хотела спросить, ты не знаешь, почему Варя не пришла?

– Не знаю, заболела, наверное. На улице стужа такая.

– Да, холодно. Может, ее навестить?

– А что, можно. Давай пройдемся?

– Да, да. Конечно. – Зоя была ошеломлена.

Катя взяла Зою под руку, и под удивленные взгляды девочек они стали бродить по коридору.

– Слушай, ты извини, что вчера мы так убежали. И не поели оладушков. Варька, наверное, расстроилась и от жадности заболела. – Чертики запрыгали в Катиных глазах. – Просто я маму не предупредила, а она у меня знаешь какая строгая.

– А как же мы тогда к Варе пойдем? – Зоя никогда не слышала, как Катя шутит. Ей было так хорошо!

– К Варьке можно.

Десять минут перемены пролетели незаметно, и, когда настала пора идти в класс, ей очень не хотелось. С нетерпением Зоя ждала следующей перемены, потом следующей, потом еще одной, и на всех они были вдвоем. После уроков Лена подошла к Зое, спросила, пойдут ли они вместе домой. Катя ответила, что им в другую сторону по делам. И Зоя послушно кивнула.

Ходьбы до Вариного дома было минут десять. Девочки зашли в темный вонючий подъезд.

– Подожди, держи портфель. – Катя стала расплетать косы. – Дай расческу, посмотрю. – Не забирая сумки, она порылась внутри и достала деревянный гребешок. Аккуратно расчесала волосы. Собрала сзади в хвост. – Я подержу, а ты бант мне завяжи. – Повернулась спиной к Зое, задев ее густым, будто составленным из золотистых шелковых нитей хвостом.

– А куда деть портфели?

– Давай. – И забрала только свой.

Зоя поставила портфель на грязную лестницу, разгладила атласную голубую ленту. Разноцветные ленты Кате подарил мамин хахаль. Впрочем, как и портфель, и разные другие мелочи, приятные девочкам.

– Ну, чего ты там копаешься? Сейчас пойдет кто-нибудь.

Зоя стала завязывать бант. Атлас скользил между пальцами и съезжал с волос. Пришлось немного повозиться. Когда процедура была завершена, Катя покусала губы, отчего они приобрели пунцовый цвет, пощипала себя за щечки, и те нежно зарозовели.

– Ну как?

– Просто красавица!

– О тебе такого не скажешь! – весело хихикнула Катя и легонько ткнула Зою указательным пальцем в кончик носа. Добавила: – Шучу! Не обижайся!

– Я и не обиделась. – Девочка пожала плечами, и видно было по лицу, что расстроилась, но держится. Они поднимались по лестнице. – А зачем это?

– Что это?

– Ну, хвост, щеки?

– Сейчас узнаешь.

Они остановились у обшарпанной двери и позвонили, как было указано напротив Вариной фамилии, три раза.

Дверь открыл приятный юноша лет шестнадцати. Увидев Катю, он покраснел и тихо поздоровался:

– Привет, Кать.

– Привет, мы к Варе. Она что, заболела? – спросила девочка и, не дожидаясь приглашения, уже шествовала вдоль коридора, на стенах которого висели корыта и старые велосипеды, вешалки с одеждой, а под потолком старая закоптившаяся лампочка тускло освещала эти атрибуты коммуналки.

– Да, простудилась.

– Зоя, кстати, – Катя неожиданно остановилась и обернулась на неловко плетущуюся сзади одноклассницу, – познакомься, это Варькин брат Иван. Иван, это Зоя, наша подруга.

– Очень приятно, Ваня. – Он протянул руку, даже не взглянув на девушку. Все его внимание было сосредоточено на пушистом хвосте и длинной белой шее Кати.

– Зоя. – Она была уверена, что могла бы назваться как угодно, ее имени он все равно не запомнит.

Тем временем они вошли в комнату. Варя лежала на кровати под одеялом, с замотанным горлом. Рядом на табуретке стояла кружка с дымящимся чаем и баночка с медом.

– Девочки! – радостно прохрипела Варя и хотела вскочить, но брат ее опередил.

– Лежи, лежи! Куда, стрекоза. – И стал закутывать Варю.

– Как здорово, что вы пришли. Садитесь. – И она опять хотела вскочить, бежать за стульями.

– Варька, а ну лежи. Я все принесу. – Брат притащил стул и табуретку.

Они сидели, болтали, пили чай. Зое казалось, что никогда в жизни она не пила такого вкусного чая. Ваня был очень милый и явно по уши влюбленный в Катю. Варя хохотала от души над его рассказами. А Катя вела себя так, будто она королева, а подданные ее развлекают и она снисходительно принимает их старания. Зою поразило, что она абсолютно не реагировала на периодически смотрящего на нее в упор Ивана и воспринимала его поклонение как само собой разумеющееся. Зоя ни за что бы не выдержала таких взглядов. Да в нее и не влюбится никогда такой симпатичный парень. Может, даже и страшный не влюбится. Куда ей до Кати! Права она, когда сказала, что ее красавицей не назовешь. Так иногда думала Зоя, но мельком, а в целом вечер был такой прекрасный, что про непредупрежденную няню она вспомнила, когда за окном уже стемнело. Девочка даже испугалась. Бедная Полиночка, она небось совсем извелась, но сказать, что ей пора уходить, язык не поворачивался. Слава богу, Катя скоро начала собираться. Иван вызвался ее проводить. А Зоя пошла одна, сказав, что совсем не боится, только ее об этом никто не спрашивал.

На следующий день в школе состоялся такой разговор:

– Ну что, – Катя состроила презрительную мину, когда Зоя подошла к ней на перемене, – развлеклась вчера?

Зоя опешила. Они так хорошо расстались, и этот вопрос стал для нее неожиданностью:

– Почему развлеклась?

– А как еще можно назвать посещение коммуналки дочкой профессора, живущей в громадной квартире? Будешь теперь дружить-то с нами?

– Катя, как ты можешь так говорить?

– А что такого я сказала? Это мы с хлеба на воду перебиваемся, пока ты там кукол лепишь.

– Да я, да у меня...

– Ну чего, чего у тебя?

– Мой папа, между прочим, всю войну служил на фронте и сейчас даже домой иногда ночевать не приходит, потому что работает целыми днями.

– Откуда ты знаешь, что он работает? – ухмыльнулась вредная подружка.

– А что же он делает?

– Спит! Тоже мне, святая простота.

– Он и дома может поспать.

– Ты глупая или притворяешься? Кстати, ты зачем у Вари сахар ела? Да еще так много?

– Ну ведь они угостили.

– Мало ли что угостили, а не надо было есть. Да что с тебя взять, это у вас все с неба падает. Ты не понимаешь, как тяжело что-то достать.

– Катя, я не подумала. Ты бы мне сказала. – Зоя не на шутку расстроилась и чуть не плакала.

– Конечно. А бедная больная Варя без сахара осталась. Ты разве не видела, что я не ем.

– Я думала, может, ты не любишь. Я принесу Варе и сахара, и варенья. Прям сегодня и принесу. У нас есть.

– Я люблю сахар. Только понимаю, в отличие от тебя, как он достается.

– Катенька, ты такая умница. Ты мне говори, пожалуйста, что делать. Ну, простите меня, девочки. Я такая глупая.

– Ладно, не расстраивайся. Давай я тебе лучше про Ваньку расскажу. Он за мной бегает. Над ним уже все смеются...

Катя взяла Зою под локоток, будто и не было неприятного разговора, и повела ее по коридору, рассказывая, как влюблен в нее Варькин брат. А после уроков они пошли по домам, чтобы потом снова встретиться у Вари.

Так и началось это странное общение, которое и дружбой назвать было нельзя. Ну если только со стороны Зои – ее мечта сбылась, и Катя с ней водилась. А Катя, на каком-то инстинктивном уровне используя метод кнута и пряника, возымела над девочкой почти неограниченную власть. Иногда Зоя сильно обижалась и думала, что все, не хочет больше она дружить с Катей, но непреодолимая сила влекла ее к подруге снова и снова. Особенно, когда Катя после очередной порции обидных слов подходила извиниться сама.

Пока никто из них не знал, какие причудливые кружева уже начала плести судьба, распоряжающаяся, как всем известно, по своему усмотрению человечками, снующими по круглому шарику, именуемому Земля.

Москва. Наше время

Настроение у Кати было хуже некуда. Да еще заботливая «англичанка» поставила букет в воду и, не переставая его нахваливать, спросила, что она скажет мужу. Ее-то какое дело?! «А действительно, что я скажу Стасу и скажу ли вообще?» – размышляла Катя, выйдя с урока, от которого в голове ничего не осталось, и пытаясь запихнуть букет в мусоропровод. Укололась о стебли роз, плюнула со злости и оставила торчать цветы палками вверх – дворник уберет, – нехорошо, конечно, но уж очень хочется побыстрее расстаться с этим веником.

Сергей раньше всегда дарил ей цветы. И шикарные, как этот, букеты, и простые летние, весенние, осенние колокольчики, ландыши, тюльпаны, астры. Больше всего она любила белые. Сначала он приносил их часто и просто так, потом все реже, затем только по праздникам. Последний букет принес, когда спустя, кажется, три года после их первой встречи Катя вышла из больницы.

Беременность

Москва. 200... год

– Ну как ты, дорогая? – Он встретил ее в холле, вручил букет и, по-дружески обняв за плечико, задал дурацкий вопрос. – Чего такая надутая?

– А как я, ты думаешь, могу себя чувствовать? Радоваться жизни и дышать с облегчением? Цветы очень к месту. Это вам. – Катя кинула их на столик опешившей гардеробщицы.

– Слушай, истеричка, хватит скандалить. – Он схватил ее за руку и потащил к машине. Открыл дверь, запихнул на сиденье. – Знаешь что, миллионы девок делают аборты, и ничего с ними не случается, тоже мне фифа!

– Я тебе не девка! Остановись, я выйду. – Ручка, буквально вырываемая ею из двери, не поддавалась.

– Катюша, не ломай машину, все равно я тебя довезу до дома. Не узнаю тебя, ты мне такая не нравишься.

Она и сама себя не узнавала. Никогда в жизни в ней не бушевало столько злобы, как сейчас. Но постепенно злоба стала сменяться бессилием. Она не узнавала и Сергея. Как он мог внезапно так измениться? Все же было хорошо. Остаток дороги они провели молча. Катя думала, что они поднимутся к ней и он утешит ее, скажет какие-нибудь добрые слова, и страшная тоска, сжимающая сердце, уйдет. Но все вышло не так. У дома Сергей попрощался, сославшись на неотложные дела, и обещал вечером позвонить. Но не позвонил ни вечером, ни на следующее утро.

А Катя ждала, ждала сильно. Она вспоминала их последний разговор, и оброненная им фраза «ты мне такая не нравишься» стала вертеться у нее в голове, как заевшая пластинка. Что он имел в виду? Что не хочет больше со мной встречаться, обиделся? Зачем, зачем она устроила этот скандал, ведь все уже сделано, ничего не воротишь. Вела себя действительно как истеричка, как дура. Конечно, кому такая может нравиться, а уж о любви, женитьбе и детях вообще не может быть речи.

Кате стало страшно, что она может потерять Сергея. Опять это мерзкое чувство, именно оно заставило ее избавиться от ребенка. Нужно было доказать ему, как всю жизнь она доказывала матери, что она хорошая, что ее можно любить. А для этого надо сделать все, как он скажет. В этот раз, правда, доказательства обошлись в слишком дорогую цену.

Но совершая этот шаг и изводя себя, она еще не знала, что уже давно потеряла его. Что у него есть другая девушка. И они вместе думали, когда Катя забеременела, как заставить ее лечь в больницу и как потом по-тихому от нею отделаться. И эта фраза, крутящаяся в Катиной голове, была не чем иным, как первым шагом к официальному разрыву, и скандал послужил для этого хорошим поводом. Но тогда Катя всего этого еще не знала. Она считала себя обычной, среднестатистической девушкой, и Сергей был для нее светом в окне. Его решения не подвергались сомнению, его поведение казалось единственно верным, и Катя почитала за честь любовь такого парня, не думая о том, что, когда любят, так себя не ведут. Она была согласна на все, чтобы только он был доволен. И вот, позволила себе наорать на него. Конечно, он не знал ее с такой стороны, ему стало неприятно, надо ему позвонить и извиниться, все объяснить, и тогда все будет хорошо, как раньше. А дети, может быть, еще будут. Вот только надо успокоиться, перестать реветь, высморкаться как следует, чтобы не гундосить, и позвонить, обязательно позвонить, и все пойдет по-прежнему. Катя набрала номер, трубку сняла какая-то девушка. Решив, что ошиблась, перезвонила. Опять тот же приятный женский голос.

– Простите, я могу услышать Сергея?

– Он вышел на минуту. Ему что-то передать?

– Нет, спасибо.

«Кто это? Может быть, хозяйка, у которой он снимает комнату? Да нет, ее голос я знаю. Наверное, кто-то из ее знакомых или дочь. «Ты мне такая не нравишься, ты мне такая не нравишься, ты мне такая не нравишься». Катя не замечала, как слезы стекают по лицу, их было слишком много за последние дни.

* * *

Беременность, как часто водится у совсем молодых пар, наступила неожиданно. Кате очень хотелось ребенка и она не раз предавалась мечтам о счастливой семейной жизни. Это сейчас Сергей не хочет с ней жить. Говорит: это серьезный шаг. Все переводит в шутку, но она понимает и не настаивает. А когда будет семья, тут уже не до разбирательств, у кого жить, и, наверное, тогда он решит, что пора этот серьезный шаг сделать. А с учетом того, что Сергей особо не предохранялся, Катя была уверена, если он и не обрадуется, как она, то новость воспримет спокойно. А обрадуется, когда мальчик родится. Так, слышала Катя, у многих мужчин и происходит. Она не сомневалась, что это непременно будет мальчик, такой же красивый, как папа.

Осталось обо всем Сергею сообщить. Ей не хотелось излишней пафосности. Торжественный ужин она уж точно устраивать не будет. Все должно быть естественно. Она никуда не спешит. Скажет, как только подвернется случай, и оный не заставил себя ждать. Сергею нужно было навестить внезапно приболевшую маму, и перед отъездом он пригласил Катю поесть.

Они пошли в то самое кафе, где состоялся их первый ужин. Они часто сюда ходили. Официант откупорил бутылку красного вина. Катя решила, что настал подходящий момент, и, прикрыв бокал рукой, выпалила:

– Мне нельзя. У нас будет ребенок.

Сергей кивнул официанту, тот поставил бутылку и удалился.

– Кать, ты чего, ку-ку? Какой ребенок?

– Наш ребенок. Твой и мой.

– Откуда он взялся?

– А откуда дети берутся? Ты ничего не предпринимал, чтобы его не было.

– Подожди, подожди. Это что, правда?

– Ну конечно!

– Так я думал, что ты таблетки пьешь. Сейчас все девушки таблетки пьют или говорят про презик. А ты молчала. Ты что, специально это сделала?

– Нет, но я думала...

– Блин, индюк тоже думал, да в суп попал. Ну, Катя, ты меня убила наповал. Ты головой-то своей соображаешь? Денег нет, жить негде, институт не окончен...

– Сереж, все будет хорошо, я все придумала...

– Ты все уже придумала! Ну, молодец! Не специально, значит! Так вот, ни о каком ребенке не может быть и речи. Ты меня поняла? Денег я, естественно, дам, найдешь самую лучшую больницу. Ну, Катюша, такой подставы я от тебя не ожидал. И молчала, главное. Хоть бы обсудила. Извини, мне надо прийти в себя. – Он швырнул на стол несколько купюр, схватил с вешалки куртку и стремительно направился к выходу, ни разу не обернувшись.

Катя еще долго сидела за столиком. Все печальные чувства – грусть, страх, одиночество – разом обрушились на нее. Что же теперь будет? Что ей делать? Ясно одно – или ребенок, или Сергей. Ну действительно, как она могла думать за них двоих? Почему он обязан был заботиться о предохранении, а она нет? Конечно, если посмотреть со стороны – выходит, что она специально залетела. Отныне он перестанет мне верить, и тогда все, конец. Надо во что бы то ни стало ему доказать, что это не так. Безответственная, тупая дура. Как радовалась – наивная чукотская девочка. Почему была уверена, что он захочет ребенка? Ведь если хорошо подумать, повода он для этого никакого не давал. После всех этих размышлений прибавилось еще и чувство вины. Что же в ней пересилит – страх избавиться от малыша, которого она уже очень хотела, или страх потерять Сергея, которого она любит больше жизни и ради него готова на все? Многие скажут – конечно, ребенок, – тут и обсуждать нечего. А Катя не могла принять решения. Да, она любила детей и умилялась на них, и хотела так же умиляться на своего карапуза. У нее сложилось мнение: если у вас любовь, то это должно плавно перейти в семью с ребенком – типичный киношный хеппи-энд. В свои годы она еще не понимала, что такое ребенок на самом деле, она не чувствовала этого всем сердцем и не знала, что если один раз прижмешь к себе родного маленького человечка, то забудешь о каком-либо выборе, и только он нужен будет больше всех. А вот чувство любви к мужчине было ей знакомо, она его ощущала, протяни руку – вот оно рядом. И это было прекрасное чувство, и терять его она не хотела ни за что на свете. Так ничего и не придумав, в смятении и полном расстройстве, она поехала домой, решив поговорить с Сергеем еще раз.

Подойдя к дому, она увидела знакомую машину. Рядом стоял Сергей и курил. Катя обрадовалась. Ну вот, она же знала, что все будет хорошо. Он уже ждет ее. Ну, вспылил, с кем не бывает. Такая-то новость!

А Сергей без тени улыбки на лице дождался, пока сияющая Катя подбежит к нему, и сказал: «Значит, так, Катя. Это твое дело, оставлять ребенка или нет. Но то, что ты со мной ни разу эту тему не обсуждала, снимает с меня всю ответственность. Я никогда тебе не говорил, что хочу ребенка, и совершенно не готов к отцовству. А ты, оказывается, все спланировала. Это меня обидело еще больше. При таком раскладе я не могу тебе верить, а как можно общаться с человеком, которому не веришь? Так что если ты оставляешь ребенка, мы расстаемся. Я, естественно, уж как смогу, буду тебе помогать. Утром я уезжаю, а ты думай. Вот тебе деньги на всякий случай и телефон врача. Все. Мне больше нечего сказать. Пока». И он, быстро сев в машину, дал по газам. Катя не успела сказать и слова. Она купила в кафе на углу вина и, вернувшись домой, налила себе бокал. Решение принято. Ей было стыдно признаться в том, что она настолько не уверена в себе и боится остаться одна, а тем более без Сергея, что вот так вот меняет ребенка на мужика. И еще боялась признаться себе в том, что если мужчина по-настоящему любит, то никогда себя так не поведет. Полночи сидя за бутылкой, она успокаивала себя высокими фразами о том, что нечестно поступила по отношению к Сергею, что она обманщица, глупая эгоистка. И нельзя себя вести ТАК со своим любимым. И правильно он обиделся. Мог бы вообще не разговаривать с ней, а он еще денег дал и о враче позаботился. Вино придало иллюзорного оптимизма, и она, засыпая, подумала, что дети у них еще будут.

– Я пойду к врачу. – Эти были первые слова, которые она произнесла рано утром в телефонную трубку.

Мачеха. Паша

Москва. Канун 1946 года

31 декабря Владимир Михайлович стоял в дверях, отряхивая снег с себя, с мохнатой зеленой елочки и пакетов.

– Ну и погодка, от машины до подъезда добежал, уже всего занесло. Вот какую красавицу на работе выдали. Тут еще мандарины, консервы, хлеб, чай. Даже набор для детей из конфет и вафель.

Зоя радостно крутилась возле отца. Помогала раздеваться, заглядывала в пакеты, вдыхала аромат маленького симпатичного деревца. А они-то с няней уже подумали, что Нового года не будет. И тут приходит папка, да еще с елкой и гостинцами. Владимир Михайлович, довольный, подхватил девочку на руки, и они пошли в гостиную, уселись на диван. Зоя положила голову ему на плечо и умиротворенно вздохнула. Сколько времени они вот так вот не сидели. Как же хорошо.

– Ну, ребенок, как дела?

– Хорошо, пап. Мы теперь дружим с той девочкой, о которой я тебе говорила.

– Ты, значит, их с куклами своими познакомила?

– Да. Им понравилось. Особенно Кате понравилась Снежная королева. Можно ей на Новый год ее подарить?

– Конечно, а мы еще с тобой сделаем. Давно не занимались в нашей мастерской, все времени нет. Вот завтра и начнем. С Нового года.

– Ты на работу завтра не пойдешь?

– Нет.

– Ура, папочка! А может, к нам девочки в гости потом придут. Ты с ними познакомишься?

– Обязательно. Будем отдыхать и общаться с ребенком.

Полина, зашедшая в комнату в конце разговора, накрывала на стол.

– Слава тебе господи, а то все работа да работа. А мне еще, старой дуре, мысль в голову пришла, да уж ладно, не буду говорить.

– Полина, так не честно, говори! – завопила заинтригованная Зоя.

– И правда, Полина, прямо как маленькая!

– Я тут думала, только не ругайтесь, жениться бы вам. Без хозяйки-то дом рушится.

– А как же мамочка? – спросила Зоя.

– Надежда Александровна, царствие ей небесное, сама рада бы была, коли какая хорошая женщина у вас завелась. А то неухоженный, небритый. А Надежду Александровну никто и не забывал, бог с тобой. Разве ж можно. А только она и сама бы порадовалась.

– А что, Полина? – Профессор обнял няньку за плечо и подмигнул. – Может, и приведу невесту. Да только что Зоя скажет?

– Я как ты, папочка. Главное, чтоб тебе хорошо. А я мамочку всегда буду любить, – вздохнула девочка.

– Зоинька, котенок, я тоже очень маму люблю, но жизнь идет. Полина права, в доме нужна хозяйка. Мама у тебя была и есть одна. А если у меня появится женщина, то только такая, которая будет любить тебя и станет твоей подругой.

После чая они полезли на антресоли, достали большую пыльную коробку. Вот они – свидетели былых веселых торжеств всей семьи за большим столом. Блестящие шары, стеклянные сосульки, диковинные бумажные птицы, разноцветные гирлянды, острый золотистый шпиль, дед-мороз в красном кафтане с ватной бородой, Снегурочка в сафьяновых сапожках. Сколько лет они пролежали здесь, переложенные опилками, старясь и видя цветные сны о прошлом, мечтая, в последнее время все меньше и меньше, что когда-нибудь это повторится.

Оттуда же сверху сняли ведро, еще с тем оставшимся песком. Поставили елку, налили воды. Запестрели зеленые ветки, засверкали игрушки, заструилась мишура. Комната преобразилась, и на миг показалось, что все вернулось во время до... до войны, до смерти мамы.

Потом ели картошку с тушенкой, мандарины, пили чай с конфетами. Говорили, вспоминали, смеялись. Легли спать далеко за полночь – счастливые. Счастливые в последний раз.

Утром встретились вновь за старым круглым столом. Уже в новом году. Немножечко другие. Ведь в это первое утро едва наступившего года кажется, что теперь и жизнь непременно станет другой – лучше, добрее, интереснее. И сам человек станет другим. И все правда меняется. Но только на время, а потом те волшебные ощущения забываются, и все незаметно возвращается на круги своя. Да вы и сами знаете.

После завтрака Владимир Михайлович с дочкой уселись в мастерской, подправить старое платье Снежной королеве, которую решили подарить Кате. И между ними состоялся такой разговор:

– А что, Зоюшка, может, и правда жениться мне?

– Я не знаю, пап. Как ты хочешь? Только чтобы жениться, надо ведь любить человека. Значит, ты будешь любить кого-то еще, кроме мамы?

– Ребенок, больше, чем маму, я не буду уже любить никого и никогда. Но действительно жизнь продолжается. Мне бы хотелось, чтобы все было как раньше.

– Прошлого не вернешь. Это будет другая женщина.

– Конечно, конечно. Но все же... не знаю, как объяснить тебе, но когда-нибудь ты меня непременно поймешь. – Он немного помолчал. – И не осудишь.

– Папочка, я тебя не осуждаю. Просто я думаю, как жить с другой женщиной? Вставать утром, вместе завтракать, обедать? Может, она захочет, чтобы я ее мамой называла? И полюбит ли она меня?

– Зоюшка, котенок, если она тебя не полюбит, то я на ней никогда не женюсь. И вовсе не обязательно тебе называть ее мамой.

Девочка внимательно посмотрела на отца.

– У тебя уже кто-то есть?

Владимир Михайлович выдохнул:

– Да.

Кисточка, которой Зоя старательно обновляла кукольную бровь, дернулась и оставила длинный черный след.

– Ой, испортила! Пап, а почему ты раньше молчал?

– Да все как-то некстати было. А тут Полина... И я решился. Давно хотел вас познакомить, все повода не находил. А тут, видишь, как получилось...Ты согласна?

– Угу.

– Спасибо тебе, ребенок. Может быть, завтра вместе пообедаем.

Он обнял дочку.

– Ну, давай исправлять, что мы там напортили.

От этого увлекательного занятия их оторвал звонок в дверь. За окном уже сгустились ранние зимние сумерки.

* * *

– Эй, кукольница, девочки твои пришли. Беги встречай, – позвала няня.

– Ой, папочка, как здорово. Мы не договаривались, правда.

– Так что ж с того. Беги, беги.

– Да мы только сказать кое-что хотели, – услышала Зоя Катин голос в ответ на настойчивые Полинины просьбы раздеться и попить чаю.

– Катя, Варя, здравствуйте. С Новым годом вас! Да вы раздевайтесь, заходите. С папой познакомитесь.

– Мы не можем. Варя только хотела тебя позвать завтра на вечер. Да, Варь? Что я за тебя говорю? – Катя толкнула подругу.

– Ой, девочки, я завтра не могу, – сказала Зоя.

– Чего это ты не можешь? Ишь, занятая, – буркнула Полина.

– Полиночка, ты еще не знаешь, папа только что придумал. У нас обед с гостями.

– Вон как, с гостями. С ума сойти. А я ничего и не знаю.

– Ну, не можешь, так не можешь, – сказала Катя.

– Завтра ну совсем никак. Если только попозже. Кать, Варь. Ну, заходите, пожалуйста. Чаю попьем. С папой познакомитесь.

Теперь уже Варя ткнула Катю локотком в бок и вопросительно посмотрела на нее.

– Я так и знала, что этим кончится. – Недовольная Катя стала разматывать шарф. – Только мы ненадолго. У нас еще дела.

После чаепития, когда провожали девочек в прихожей, папа сказал:

– Котенок, а может, правда тебе с подружками завтра время провести, а наш обед на потом перенесем.

– Папочка, ну мы же договорились. Может, я еще вечером к ним успею.

Девочки ушли. Отец с дочкой вернулись в комнату и сели на диван.

– Симпатичные у тебя подруги. Варя – душа. А Катюша, конечно, с характером. Завтра краска высохнет, подаришь ей Королеву. Не удивлен, что она ей так понравилась. А Варюше преподнеси как раз будто специально для нее сделанную Красную Шапочку.

– Спасибо, папулечка. – Зоя потерлась щекой о его плечо и улыбнулась.

– Не за что, ребенок. Ну что ж, мне надо поехать предупредить нашу завтрашнюю гостью, что она к нам приглашена на обед. А ты не жди меня, ложись спать.

* * *

С утра в доме стоял дым коромыслом. Пребывавшая в возбуждении из-за услышанного Полина все начищала и драила. Сокрушаясь, готовила.

– Человек придет, а угостить-то нечем. Хоть бы разок использовали связи, достали бы чего к праздничному столу. Ни десерта, ни закусок. Только тушенка да картошка. Срам.

– Полиночка, угомонись, душа моя. Наталья женщина совершенно неприхотливая. Она ведь не есть придет, а с вами знакомиться. – Владимир Михайлович явно пребывал в хорошем настроении.

– Вот и познакомимся. Скажет, не могут по-человечески встретить, стол накрыть.

– Полина, успокойся, все понимают, какое сейчас время. Не до разносолов.

– А главное, вы не говорили ничего. Скрывали. Совсем обидно. Будто чужие мы вам.

– Нянюшка, ну что ты такое говоришь, какие же чужие. Будто не понимаешь, почему я молчал.

– Понимаю, понимаю. Да все ж не по-людски.

Полина сновала из кухни в столовую, из столовой в кухню, вздыхая и причитая. В результате к моменту прихода папиной подруги все сияло чистотой, а посреди стола стояла фарфоровая супница с дымящимся и вкусно пахнущим содержимым. Не менее заманчивый запах выбивался из-под крышки блюда, на котором лежали картофельные зразы, начиненные тушенкой, поджаренной с лучком. Рядом высилась горка блинов. Зоя не сомневалась, что в нужный момент к ним присоединится вазочка с вареньем, «совершенно случайно» оказавшаяся у запасливой няни.

– Полина, да ты просто волшебница, – только и развел руками отец.

– Что уж. – Домработница все строила из себя обиженную и озабоченную скудным угощеньем, хотя было видно, что совсем не сердится.

Папа с улыбкой обнял ее за плечи, чтобы сказать что-то приятное, и в этот момент в дверь позвонили. Все замерли, вроде не зная, что делать. Первой очухалась няня:

– Что ж мы стоим? – Осенила себя крестом, плюнула через плечо, чем вызвала смех Зои и Владимира Михайловича, и побежала открывать.

Девочка присела на краешек стула и теребила кисточки скатерти. Папа ходил взад-вперед, заложив руки за спину. Оба сильно волновались, и никто не вышел в коридор, остались ждать в гостиной. Послышались голоса:

– Здравствуйте, добро пожаловать.

– Добрый день. Вы, наверное, Полина?

– Точно. Точно так. Давайте ваше пальто.

– Спасибо. Владимир Михайлович много о вас рассказывал. А где же он сам? И Зоя?

– Ждут вас. Волнуются. Сюда, сюда, пожалуйста, Наталья, как ваше отчество?

– Зовите меня просто Наташа.

Шаги приближались. Зоя почувствовала что-то странное, нехорошее. Приятный женский голос казался ей знакомым.

– Здравствуйте. Вот и я.

Она подняла глаза. Знакомым было и красивое лицо. Только искренняя, дружелюбная улыбка сбивала с толку. Где? Где? Где? Но вот гостья направилась к ней.

– Здравствуй, Зоя. Меня зовут Наташа. Будем знакомы. – И она протянула ухоженную кисть. «Эй, малявка, а ты чего здесь делаешь?» – пронеслось в голове. Ну, конечно! Как она сразу не догадалась. Та ночь, когда она потерялась, беседка, эта женщина, только она была пьяная, с размазанной помадой и тушью, расползшейся по щекам. И тот человек с ней...

Оттолкнув руку, Зоя вскочила.

– Папочка, пойдем. Поговорим. Мне очень нужно. Пойдем к тебе.

– Ребенок, что случилось? Наташенька, простите, ради бога.

– Ну что вы, Владимир Михайлович? Не за что. – Конечно, Наташа не узнала девочку, которую они испугали той далекой ночью, да и помнила ли она вообще тот эпизод.

Дочка вытащила его в коридор и закрыла дверь.

– Зоя! – возмутился он. – Что происходит? Что с тобой?

– Папочка, – громко зашептала она в ответ. – Мне надо сказать тебе очень важную вещь.

– Ну, говори.

– Эта женщина. Наташа. Я ее знаю.

– Ну, наверное, ты ее видела где-то. Вполне возможно.

– Папа, я ее видела тогда, в ту ночь, когда меня сбила машина.

– Может, ее лицо запомнилось тебе в праздничной толпе. Тогда было много народу.

– Да нет, ты меня не слушаешь. Я точно знаю, где ее видела. Был сильный дождь. Я заблудилась и нашла во дворе беседку. И она пришла туда пьяная с каким-то мужчиной. Они еще целовались. И эта женщина сказала, что найдет себе доктора. А он говорил, что она никому со своей дочкой не нужна, и предлагал ей жениться. Она смеялась над ним, потом они увидели меня и напугали. Вот я и бежала, не видела куда, и потом эта машина…

– Зоюшка, не может быть. Да, у Наталья Владимировны есть дочка. Но Наташа не пьет. И у нее никого нет. Ты что-то путаешь. Было страшно, и темнота сбила тебя с толку. Потом ты волнуешься из-за мамы. Успокойся. Все будет хорошо.

– Папа, почему ты мне не веришь? Я точно знаю. Это правда.

– Зоя, я прошу тебя, хватит. Ты перепутала ее с кем-то другим. Я пойду в комнату, а ты умойся и приходи.

– Папочка. – Она вцепилась в рукав отца. – Не уходи. Я прошу тебя. Не женись на ней. Она плохая.

– Не говори ерунды. Я знаю Наташу не первый день. Она очень хороший человек. И я не ожидал, ребенок, что ты будешь так себя вести, пользуясь моей привязанностью к тебе. – Он первый раз в жизни резко оторвал от своей рубашки руку дочери и, хлопнув дверью, вышел.

– Папочка, – Зоя громко заплакала. – Я не пользуюсь. Это правда.

Когда озадаченный доктор вошел в гостиную, Наташа с Полиной сидели рядышком и мирно беседовали. Увидев это, он еще раз подумал: то, что говорила Зоя, не может быть правдой.

– Дочка нервничает, до сих пор скучает по маме.

И увидел понимающий взгляд больших карих глаз.

– Зоинька хорошая. Вы, Наташа, не обижайтесь на нее. Очень добрая девочка.

– Полиночка, я совершенно не обижаюсь.

– А знаете что, давайте обедать. Уже остыло все. Подогреешь, Полинушка? А Зоя сейчас успокоится и придет.

В этот момент они услышали, как стукнула входная дверь.

– Наверное, к девочкам ушла. Подружки ее сегодня в гости звали.

– Володя, если это из-за меня, я лучше уйду. Догони ее. Вдруг что-нибудь случится. Мы себе потом этого не простим.

– Наташенька, не переживай. Она ходит и в школу одна, и к девочкам. Пусть повредничает. Поужинаем, и я тебя, Наташенька, провожу и за дочкой заеду. Она к тому времени уже остынет.

– Все равно жалко, Владимир Михайлович. Куда это она в такую темень побежала одна? – сокрушалась няня.

– Полина, я уверен, что к Варе. Не все же нам с ней нянчиться. Большая уже девица. Пора и к взрослой жизни привыкать.

– Пора-то оно, конечно, пора, да как-то непривычно. Одна убежала... Жалко. Ей-богу, побежала б за ней, если б не вы... – бормотала няня, подавая разогретый суп.

Профессор хоть и хотел казаться равнодушным, но это у него плохо получалось. То ложка падала, то хлеб. Полина непрерывно вздыхала. Наталья Владимировна все порывалась уйти. Ее удерживали. Обед не удался.

* * *

А в это время на улице сыпал мелкий колючий снег. Кусал лицо, залеплял стекла очков. Зоя бежала, поскальзываясь на обледенелом тротуаре. Как он мог? Ее любимый папочка? Не поверить, так оттолкнуть. Будто она хоть раз его обманула? Слезы обиды смешивались со слезами от ветра. Что же теперь будет? Если он так и не поверит ей и женится на этой Наташе?

Вот и Варин подъезд. Она протерла мокрые очки о сухой краешек платья, поднялась по темной лестнице, в нерешительности остановилась у двери квартиры. Без подарков, в таком виде. Заплаканная, с кучей переживаний. Может, не стоит портить девочкам праздник? От этих мыслей ей стало себя безумно жалко. Ни дома, ни здесь она не нужна. Конечно, ее не выгонят... Но все же… Зоя спустилась к лестничному пролету, забралась на широкий холодный подоконник и тихонько заплакала, уткнувшись носом в шарф:

– Мамочка, милая мамочка! Хоть бы ты пришла ко мне, помогла. Мне страшно. Она обманывает папу. Подскажи, как быть? Мне так одиноко без тебя. Даже весточки не с кем передать. Помнишь, как я все время тебе посылала письма, а теперь... Ты не обижаешься на меня? Милая, дорогая моя мамочка?..

А на дворе началась настоящая круговерть. Стемнело. В арке завывало. Белые полчища снежинок метались из стороны в сторону и застилали все, даже окна напротив светились как-то издалека. «Там хорошо. Тепло, уютно. Отпраздновали и теперь пьют чай с новыми надеждами, в ожидании радостей и счастья. А у меня новый год начался грустно».

Мысли вдруг прервались звуком открывающейся двери, за которой жила Варя. Громко скрипнув, она медленно отворилась, но никто не вышел, а только обрывки разговора долетели до Зои. «Беги быстрее», – услышала она знакомый голос. Кажется, это Иван. Из-за двери показался высокий силуэт. Дверь за ним закрылась, и он, слабо различая в темноте ступеньки, осторожно стал спускаться вниз. Зоя замерла. Еще не хватало, чтобы ее заметили. Но это случилось. Парень, прошедший было мимо, вдруг удивленно обернулся и замер в странной позе вполоборота.

– Ты кто?

– Зоя.

– А чего ты здесь сидишь?

– Я вообще-то к Варе пришла, но, поскольку меня не ждали, постеснялась зайти.

– Ну ты даешь. Пойдем поднимемся.

– Нет, спасибо, я посижу.

– И долго ты тут собираешься сидеть?

В ответ она пожала плечами – кто знает? В бледном свете, отражающемся от белого валящего валом снега и запорошенных метелью светящихся окон, можно было угадать контуры его лица, и, когда Зоя привыкла к темноте, оно показалось ей очень симпатичным. «Особенно глаза, – подумала девочка. – Какие большие и внимательные у него глаза».

– Слушай, меня ребята за гитарой послали. Хочешь, вместе сходим, а потом вернемся.

Зоя совсем не знала этого высокого парня с приятным низким голосом, немного не выговаривающим букву «р», с длинным, обмотанным вокруг шеи вязаным шарфом, в кепке, из-под которой на нее смотрели эти глаза. Но ей очень хотелось согласиться. И чуть не вырвалась глупая фраза: «Мы ведь не знакомы». Вместо этого кто-то за нее ответил: «Пойдем». И в полутьме рядом с ней появилась рука, которая безмолвно предложила на нее опереться и не отпустила, пока они спускались по выщербленным ступенькам в темном подъезде.

Всего несколько пролетов миновали, а Зоя уже готова была идти куда угодно за этой рукой и этим голосом, который комментировал, немного картавя, чего ожидать под ногами. Ей хотелось, чтобы эта лестница никогда не заканчивалась. Улица встретила их сильным порывом ветра, снег моментально залепил очки. Зоя остановилась в растерянности, полезла за платочком.

– Ты чего? – спросил уже успевший отпустить ее проводник.

– Стекла. – Она стояла, сняв очки.

Парень повернулся, прикрыл ее от снега.

– Дай сюда. – Аккуратно вытерев линзы, он водрузил неуклюжую оправу ей на нос. – Вот так.

– Спасибо, – сказала Зоя дрогнувшим от волнения голосом.

– Меня Паша зовут.

– А меня Зоя, – сказала она и сглотнула.

А он засмеялся. Взял опять ее за руку и повел, как маленькую. Шел и смеялся, подставив лицо навстречу падающему снегу, а Зоя пригнула голову и прикрывалась воротником, чтобы больше не давать ему протирать эти ее ужасные очки.

Сначала улица была совершенно пустая, но внезапно в снежном вихре почти рядом с ними затормозила машина. И из нее выскочил Зоин отец.

– Зоюшка, с тобой все в порядке? – Получив в ответ кивок от дочери, переключился на Пашу. – Я ее папа.

– Очень приятно, Павел. Вот Зоя домой захотела, и я вызвался ее проводить, – нашелся парень, чем поверг Зоино и без того растревоженное сердечко в еще больший трепет.

– Премного вам благодарен. Может, вас куда подвезти?

– Нет, спасибо.

– Ну и хорошо. Еще раз спасибо.

– Пап, а Паша за гитарой... – Оказывается, очень приятно произносить это имя.

– Ребенок, давай быстро в машину, какая гитара? Спасибо, молодой человек. – И отец повел к машине немного упиравшуюся и оборачивающуюся Зою.

– Не забудь, девчонки завтра приглашали, – раздалось вслед.

– Я приду. – Она махала удалявшейся высокой фигуре через стекло автомобиля, и в этот миг не было на земле человека счастливее ее.

Отец, устроившийся рядом, положил руку Зое на плечо и говорил про то, что из-за плохой погоды пришлось позвонить водителю, что он просит у Зои прощения, но и она тоже не права, все волновались за нее... Девочка слушала слова отца, они раздавались где-то вдалеке. Зоя не чувствовала обиды, она подумала, что, может, и правда Наташа ей показалась знакомой, хотя она и знала, что нет. Просто сейчас Зое не хотелось думать о плохом. Она прижалась к отцу: «Все хорошо, папочка! Интересно, кукла высохла?» – спросила она тихонько, улыбаясь, уже погруженная мыслями в завтрашний день.

Комната страха

Дверь открылась. В проеме показался поднос с посудой.

– Пришло время подкрепиться, девочка моя.

Две руки перевернули девушку и развязали. Кистей она совершенно не чувствовала.

Под спиной оказалась подушка, пленница приподнялась, поднос уже стоял на ее вытянутых ногах. В маленькой алюминиевой кастрюльке болталась вода с кусочками картошки. На пластмассовой розовой тарелке лежал кусочек вареной рыбы.

– Ешь.

– Я не могу, я не чувствую рук.

– Мне, что ли, прикажешь тебя кормить? – Трясущаяся от злобы рука направила старую пластмассовую ложку ко рту девушки. Та увидела желтый слоистый ноготь и отвернулась.

– Ты еще тут капризничаешь?! Ну-ка, открывай свой поганый рот. – Брызги из ложки полетели в лицо, а затем и сама ложка упала на пол. – Будешь жрать прямо из кастрюли! – Алюминиевые края больно вонзились в пересохший рот. Дрожащие пальцы лезли между губ и зубов, разжимая челюсть. – Ишь ты какая принцесса выискалась.

Девушка сделала глоток, потом другой. Теплая жидкость влилась в желудок.

– Теперь рыбку. Ты же любишь рыбку? – Слоистый ноготь коснулся рта. Жевать было трудно. Резиновый кусок провалился вслед за баландой.

– И с хлебушком.

– Я попробую сама.

– То-то. Вздумала капризничать!

Онемевшими пальцами она взяла хлеб и долго жевала его. Два безумных глаза наблюдали за ней..

– Я хочу в туалет, – сказала девушка.

В ответ услышала негромкий хриплый смех.

– Принесу сейчас тебе банку. Еще возись тут, убирай за тобой. Ты уже нагадила мне на полу, когда пришлось тебя сюда тащить. Ох и напилась же ты! Ты случайно еще не обделалась? Все-таки долго сидела тут одна. Ну-ка, проверим простыню. Сухая вроде. Пойду принесу банку.

– Отвернитесь, пожалуйста. – Девушка очень старалась быть вежливой, чтобы никого не злить.

Другая невеста

Москва. 200... год

Утром шел дождь. За окном было темно, но Катя поняла это, услышав тяжелое постукивание капель по жестяному подоконнику и листве. Она проснулась сама. Свет из коридора слабо освещал палату, пробиваясь в окно над дверью. Нашарив под кроватью баночку для анализов, Катя сонная побрела в туалет.

На посту ей всучили градусник, и Катя пошла обратно в палату мерить температуру. Она лежала и смотрела в потолок, стараясь ни о чем не думать, только слушала дождь. Потом медсестра проверила температуру, поставила клизму, побрила и дала какие-то таблетки. Катя задремала, сквозь сон слышала, как собираются на завтрак соседки, скоро ее разбудила женщина в белом халате и сказала, что ей уже пора.

* * *

– Считайте до девяти. – Медсестра нашла вену на локтевом сгибе, аккуратно ввела иглу.

«Вот и все», – только успела подумать Катя и провалилась в небытие.

Бескрайняя пустыня расстилалась вокруг. Горячий тягучий воздух не давал дышать. С трудом продираясь сквозь его полиэтиленовую толщу, Катя шла к одиноко стоящему посреди этого знойного безмолвия страшному железному креслу с высокой спинкой, кривыми ножками и кое-как припаянными изогнутыми подлокотниками. Вся ломаная конструкция напоминала изуродованный остов когда-то красивого высокого трона, побывавшего в пожаре. Железо так нагрелось под палящим солнцем, что приобрело красновато-белый оттенок. Она села. Напротив кресла из марева соткался прозрачный экран, на котором она увидела свой живот, а внутри него, в защищенном пространстве матки, находился ребенок. Он безмятежно копошился, то поднося ручку ко рту, то убирая ее, и иногда сгибал и разгибал в коленях ножки. Катя видела, как ритмично бьется маленькое сердечко.

Внезапно со стороны горизонта с огромной скоростью надвинулась гигантская тень человека с инструментом, напоминающим крючковатый нож. Девушка почувствовала, как все ее тело пронзила адская сжигающая боль, будто в него вонзились сотни раскаленных копий. Дернулась, но встать не смогла. Тень приближалась к ребенку, беспомощно барахтающемуся в попытке отодвинуться. Ощущая смертельную опасность, еще не увидевший этот мир и свою маму человечек сделал последние попытки спрятаться, но безжалостный инструмент, направляемый черной тенью, уже настиг маленькое тельце и рвал его на части, вышвыривая крохотные ручки и ножки на сухую растрескавшуюся землю под экраном, где уже собрались голодные пустынные гады, мечтающие отведать нежной плоти. Катя в жутком оцепенении смотрела на постепенно исчезающую тень, на тающий в воздухе экран и расползающихся тварей. Через несколько минут ничто не напоминало о том, что совсем недавно здесь было убито беспомощное человеческое существо. Подул прохладный ветер, солнце стало опускаться за горизонт. Катя положила руки на подлокотники кресла, которые неожиданно оказались широкими и мягкими, и откинув голову, прикрыла глаза.

* * *

– Нагуляют, избавюца, а потом лежат тут стонут да от бесплодия лечиться ходют, – ворчал над ухом недовольный старушечий голос. Катя повернула голову. Возле ее кровати пожилая санитарка возила по полу мокрой тряпкой, воняющей хлоркой. Почувствовав прохладу внизу живота, Катя опустила руку и нащупала грелку со льдом. Действия лекарств заканчивались, и боль постепенно начала заявлять о себе. Слова бабки не обидели ее, а вернули к жестокой реальности. В не отошедшей от наркоза голове всплыли обрывки галлюцинаций. Ах, как много она готова была отдать, чтобы это действительно был всего лишь сон. «Я убила его. Я уничтожила собственного ребенка. И заставил меня это сделать его отец».

А на следующий день в холле ее ждал Сергей. С последним, вернее предпоследним, подаренным ей букетом и с радостным вопросом: «Как дела, дорогая?» Они поссорились. А что было потом? Когда она звонила ему, а к телефону подходила незнакомая девушка? Кажется, он говорил, что должен уезжать куда-то. Она не помнила куда. Промаявшись и проплакав почти всю ночь, Катя проснулась утром, позвонила, но трубку никто не снял. Спит, наверное. Она быстро оделась и поехала к нему. Может быть, успеет до отъезда поговорить.

* * *

Только сейчас, добравшись до нужной улицы, Катя поняла, что за все время их знакомства Сергей ни разу не пригласил ее к себе. Однажды, когда они случайно проезжали мимо, он остановил машину и показал Кате окно на третьем этаже кирпичной пятиэтажки.

– Видишь синие занавески. Это моя комната.

– Ой, – пригнувшись, чтобы увидеть окно, сказала тогда она, – а ведь я у тебя ни разу не была. Пойдем в гости.

– Не выйдет, заяц. Хозяйка – зверь. Поселила меня с условием, что никаких пьянок, гулянок и женщин. Как она выразилась «баб». А что, тебе же лучше. Спокойнее. Знаешь, что у меня дома никого лишнего.

– Во-первых, я не баба, а твоя девушка. Во-вторых, я и так тебе верю. При чем тут злая хозяйка?

– Ты у меня вообще молодец, котенок. Не обижайся. Ей все равно – девушка, не девушка. Для нее важно одно – особь женского пола. – Он засмеялся, потрепал ее за нос, и они поехали дальше, к этой теме больше не возвращаясь.

Катя подошла к дому со стороны синего окна. По его расположению прикинула подъезд и квартиру и не ошиблась. Дверь открыла миловидная женщина лет пятидесяти, по всей видимости, тот самый «зверь», которым ее пугал Сергей.

– Простите, Сергей здесь живет?

– Здесь, а что вы хотели?

– Понимаете, я его однокурсница. Он мне учебник давал, – и Катя достала из сумки книгу, которую читала в метро, – я только вчера вечером вспомнила, что он про отъезд в субботу что-то говорил. Вот, решила вернуть.

– Да что же ты на лестнице все стоишь, деточка? Проходи.

Катя вошла.

– Немножко ты опоздала. С полчаса как они уехали.

– Уехали?

– Ну да, они с Ладочкой поехали.

– С Ладочкой?! – Катя почувствовала, как пол уезжает из-под ног.

– Ну да, невестой Сережиной.

– Ну конечно. С невестой. Сережка что-то говорил, – медленно оседая, тихо повторяла Катя. Зеленые точки заплясали перед глазами и поплыли, превратившись в круги...

– Кажется, оклемалась, – услышала она, открыв глаза. Справа сидела на корточках хозяйка квартиры со стаканом воды в руках. Глянув влево, пытаясь понять, где она, Катя увидела до боли знакомые мужские кроссовки. – Уехали... Ладочка... невеста. Спасибо, извините, я пойду.

– Куда ты собралась? Никуда я тебя не пущу! Пойдем-ка пить чай. Небось не ела.

Как послушная кукла, Катя прошла за непрерывно говорящей теткой на кухню, села в уголок на диванчик. Рядом стояла гора бутылок из-под пива, вина и шампанского.

«Никаких пьянок, гулянок и женщин», – вспомнила Катя.

– Сейчас сделаю тебе бутербродиков, чайку с сахаром. А то ишь ты, с ног валишься совсем. – И хозяйка занялась чаем, продолжая непрерывно болтать. – А ты из-за книжки не переживай. Некогда ему там будет. Поехал Ладочку с родителями знакомить. Ох, хороша девка. Все при ней. Красавица. Правда, старше Сережки годков на пять-шесть. Так все лучше, чем с какой малолеткой. У Ладочки свой швейный цех под Москвой. Куртки, джинсы шьют. Будто заграничные. У нее и квартира своя большая, и машина. – Поставила на стол горячие бутерброды, кружку дымящегося чаю. – На вот, ешь. А познакомиться-то мы забыли. Меня Татьяна Петровна зовут, а тебя?

– Меня Катя. – Все было у нее сейчас как во сне, все, что говорила эта женщина, казалось нереальным. И чай, и бутерброды...

– Кушай, Катенька. Кушай. Что ты к нам не ходила никогда? Ребята все время ходят, и девчонки бывают. Но Сережа все больше с Ладочкой вдвоем. Правда, у нее, я уж говорила, квартира своя. Но Сережке здесь нравится, и я его люблю, как сыночка. И Ладочку уж полюбила. И мальчиков всех его люблю. У меня своих-то нет.

Катя не в состоянии была все это понять и переварить. Значит, к телефону подходила не дочка хозяйки, как она надеялась, а та самая Ладочка. Он даже не боялся, что Катя позвонит и нарвется на нее. Интересно, что же он говорил о ней своей невесте?

– Так меня Соня... Ты кушай, деточка, не стесняйся. – Татьяна Петровна пододвинула к Кате вазочку с печеньем.

– Спасибо, – отправила одно автоматом в рот Катя.

– Так вот, Соня, Сережкина мать, подруга моя давнишняя. С самого детства мы с ней. Хоть жизнь по разным городам развела, а все равно друг от друга отцепиться не можем. Чуть ли не каждый день перезваниваемся. Раньше письма писали, у меня целая коробка стоит... Так о чем я говорила-то? А, ну вот, когда Соня Сережку в институт собирала (сразу решили, что жить он будет у меня), говорит: «Танюш, позаботься о нем. Очень на тебя надеюсь. Может, и невесту какую хорошую найдешь». Сам нашел. Вот, знакомиться повез. Ой, а ты что плачешь, болит что-нибудь?

Катя не замечала, как горячие слезы текут по лицу и капают на аляповатую скатерть. Все здесь было в цветочек.

– Очень голова болит.

– Ой, а у меня и таблетки закончились. Я пойду сбегаю. Тут Сережины друзья ночевать остались. Вчера так хорошо погудели. Им тоже небось лекарство пригодится. Ой, да ты их знаешь небось, Стаса-то с Гришей. – В кухню, зевая и потягиваясь, зашел парень в трусах и майке.

– Ой, теть Тань, извините, у вас гости... Катька?!! – Глаза его чуть не выпали на стол. – А ты чего здесь делаешь?

– Учебник принесла.

Тетя Таня ушла. На кухне воцарилось молчание. Первым прервал его Стас.

– Теперь ты все знаешь? – Почему-то он чувствовал себя виноватым.

Катя всегда ему очень нравилась. Можно сказать, он был даже влюблен в нее. Ему было тяжело смотреть на то, как Сергей обманывает свою подругу. А сказать о своих чувствах он не мог. Что поделаешь, пресловутая мужская дружба брала верх. Про сделанный Катей аборт Стас ничего не знал.

– И давно они?.. – спросила она.

– Примерно полгода.

– И он так успешно скрывал. Зачем он меня обманывал?

– Наверное, тяжело расстаться с такой девушкой, как ты.

Катя недоуменно посмотрела на него.

– Стас, ты что издеваешься?

– Нет, говорю совершенно серьезно.

Она невесело ухмыльнулась:

– А что же он тогда меня бросил?

– Надо знать Сергея. Ему всегда были важны материальные ценности. В этом смысле Лада то, что ему нужно. А ты слишком хорошая, смотрела ему в рот. Вот он и хотел и рыбку съесть, и кофе не подавиться. Он и Ладе мозги компостировал, но она девушка, как я понял, хитрая и с характером. Сначала терпела ваши отношения, мудрую из себя строила. А потом, когда он к мыслям о светлом и благоустроенном будущем привык, стала на него наседать. Так он тебе все равно ничего не сказал? Я понял, ты все сама случайно узнала?

Привалившись к кухонному косяку, стоял Гриша, молча слушая их разговор.

Катя снова заплакала. Стас бросился ее успокаивать, но она поднялась.

– Я сама, Стас. Не приставай с пустыми словами, не стоит. Мне очень плохо. Давай лучше сделаем вид, как будто ничего и не было. Сейчас я приду, – и пошла в ванную. Там она включила душ и долго рыдала в голос, потом высморкалась, умыла холодной водой красные глаза и вышла к ребятам, на лицах которых была отражена вся мировая скорбь. – Ну что вы такие мрачные? Давайте без театральных эффектов, – бодрилась она. Тут заскрежетал ключ в дверном замке, и тетя Таня с анальгином, пивом, вином и шампанским появилась очень вовремя.

– Правильно, Кэт, грузиться команды не давали. Ну, случилось досадное недоразумение. С кем не бывает. Хорошо, что так все произошло. Ты девка у нас суперская. Таких Серег еще пятьдесят штук себе найдешь. Я вот, к примеру, с тобой первый на очереди в загс, если что. Стасик, я думаю, тоже. На вот, хапни какао-бобов. С шампусиком это святое дело. – Григорий заботливо разломил плитку шоколада на маленькие кусочки. Катя послушно выпила и съела. – Серега, конечно, тип еще тот. Ну ты тоже, Катюха, глаза бы пошире раскрыла, а то уж сколько времени прошло, а ты все в розовых очках. У него же все на роже написано. Нехорошо, однако, так о друге. Но что, я не прав разве? А, Катрин?

Григорий трепался без остановки. Катя согласно кивала. Внезапно она облокотилась на спинку кресла, провела ладонью по лбу.

– Гриш, что-то плохо мне. Прилечь бы.

– Вот, с непривычки-то. Надо тренироваться. Погоди, сейчас тетю Таню позову. Ничего, сидишь?

– Ага.

Оторванная от сериала Татьяна Петровна уже бежала с нашатырем. Навострилась со студенческими гулянками. Но Катя нашатырь нюхать отказалась.

– Мне бы полежать немножко. А так все в порядке.

– Ну сейчас мы тебя положим, детонька. Вот хотя бы к Сереженьке в комнату, на диванчик.

Катю заботливо под локотки довели до заветной комнаты. Уложили на диван. Подложили подушку, укрыли пледом.

– Лежи, моя хорошая, – заботливо подтыкала тетя Таня клетчатое одеяло. – Ну пойдем, пойдем, Гришенька. Пусть поспит. – Девушка прикрыла глаза, и они тихонько вышли из комнаты.

Катя боялась шелохнуться. Как хотелось ей здесь побывать. И при каком странном стечении обстоятельств она сюда попала! Сколько раз она пыталась себе представить, как он живет. Теперь у нее есть возможность это увидеть, стоит только открыть глаза. Досчитать до десяти и открыть. Нет, до двадцати. Такое простое движение, а как трудно решиться сделать его. Она знала, что боялась увидеть. И знала, что увидит... Восемнадцать, девятнадцать, двадцать. Так и есть... Сразу на тумбочке возле кровати в красивой рамке большая фотография. Оба улыбаются на фоне каких-то елок. Катя откинула плед, села, взяла фото в руки, стала рассматривать. А она симпатичная, эта Лада. Высокая. Совсем другая. На загорелой шее красивые золотые цепи. У меня таких никогда не было, да к тому же столько. Белая открытая майка без рукавов еще больше подчеркивает загар. И очень большая грудь, а у меня маленькая. И сама я маленькая-маленькая. Как уверенно она улыбается. И Сережка тоже улыбается. Хорошо им. А мне плохо, господи, как же мне плохо. Почему? Почему так случилось? За что мне это? Что я сделала?

Слезы закапали на стекло, защищавшее радостные лица на снимке от этой сырой печали. И они, защищенные, продолжали улыбаться. Катя вытерла рукавом растекшиеся прозрачные кляксы, поставила счастливцев на стол. Встала, почувствовала пьяную тяжесть в ногах и в теле, огляделась. У окна стояло трюмо. На боковых зеркалах пришпилены лампочки-прищепки. Бутылочки с духами, баночки с кремами, помады, тени и тушь. Красивая деревянная шкатулка. Катя приподняла крышку. Цепочки, браслеты, кольца. Красивые, блестящие камни. На спинке кресла пристроились рядышком два больших уютных махровых халата. Белый и синий. Да, Лада тут не один день жила и не просто так. Катя забралась на кресло, сгребла в охапку синий халат, уткнулась в него, почувствовала знакомый любимый запах и тихонечко заскулила в мягкий теплый воротник, покачиваясь туда-сюда и задавая себе один и тот же вопрос: «Почему?»

Печальные объятия с халатом расстроила длинная телефонная трель, и голос Татьяны Петровны, слабо приглушаемый тонкой стеной пятиэтажки закричал, видимо Грише: «Сереженька доехал!» Катя вскочила. Как сделать так, чтобы никто не заметил, что она подслушивает. Тетя Таня уже говорила с кем-то, кричала: «Говори громче, плохо слышно. Как добрались, спрашиваю?» Раз помехи, никто ничего не поймет. Катя осторожно подняла трубку и услышала Сергея.

– За-ме-ча-те-льно! Очень хо-ро-шо! – по слогам кричал его голос сквозь телефонные помехи. И она услышала, как Татьяна Петровна рассказывает ему про учебник, и про однокурсницу, и он сначала ничего не понимал, а когда понял, то даже не занервничал, а только со сдерживаемым раздражением сказал: «А, понял, есть такая» – и сразу перевел разговор на свою маму.

Катя медленно положила телефонную трубку. Злость и обида стремительно наполняли ее, кипятком хлынув по венам. В голове застучали молоточки: «Есть такая! Есть такая!» Рамка с фотографией полетела в стену. Вся злость, сдерживаемая до той поры, вырвалась наружу. «Скотина! Тварь!» – твердила она сквозь сжатые зубы и, дрожа всем телом, огляделась по сторонам в поисках разрядки и направилась к трюмо, когда в комнату вошел Гриша. На губах застыл вопрос: «Что случилось?», но, увидев лежащую рядом с телефоном трубку и разбитую рамку, он и сам все понял. Подбежал к Кате и взял ее за руку: «Катюх, ну подожди, остынь. Нехорошо чужие разговоры подслушивать. И вообще, откуда ты таких плохих слов набралась? Зачем имущество попортила?» – пытался шутить он, обнимая трясущуюся девушку. В приоткрытую дверь заглянула Татьяна Петровна, но Гриша жестом попросил ее удалиться. Катя уже рыдала у него на плече, и он неловко гладил ее по волосам: «Гриша, ну почему, ну зачем он так сделал?» – повторяла она, не ожидая ответа. Минут через пятнадцать безутешного плача она подняла глаза на смущенного юношу (который, надо признать, никогда еще не попадал в такие ситуации) и спросила:

–А водки нет?

– Кэт, может, без экстрима?

– Мне очень, очень плохо. Я хочу ничего не соображать.

* * *

Когда Катя открыла глаза, увидела над головой просторный белый потолок с большими продолговатыми лампами. Она уже видела эти лампы совсем недавно и сразу поняла, что находится в больнице. Ее немного мутило. Она опять сомкнула веки. Господи, да это же был один большой сон! Ну конечно. Вот и подташнивает меня. Значит, все по-прежнему. Значит, я не успела ничего сделать. Ребеночек со мной. Она опустила руку на живот. Боже, какое счастье. Уходить, срочно уходить из этой больницы. Но какой это был реальный сон. И, будто подтверждая его реальность, последовало продолжение. У кровати сидел Стас. Он взял ее за руку и поцеловал в холодные пальцы: «Катька, какая же ты дурочка, хорошая моя девочка», – повторял он, сжимая Катину хрупкую ладонь в своих руках. На тумбочке стоял букет алых роз. Алых, как кровь нерожденного ребенка, алых, как ее израненное сердце, как Ладочкина помада. И Катя горько заплакала, в который раз за эти несколько дней, перевернувших вверх дном всю ее жизнь и весь ее маленький мир.

Договор

Москва. 1946 год

Зоя влюбилась сразу. Оказавшись дома, она, невзирая на поздний час и на то, что отец уговаривал ее потерпеть до утра, направилась проверять кукол – все ли подсохло, не надо ли еще чего подправить, – а еще хотелось смастерить коробки, чтобы упаковать подарки в них. Все это нужно сделать непременно сейчас, чтобы завтра был готовый повод появиться у Вари. Варя же не знала, что ее Паша пригласил, а так Зоя придет с подарками.

«Здравствуйте, девочки. Простите, что не смогла зайти вчера. Вот сегодня принесла вам подарки». А потом Паша скажет: «Это ведь я тебя пригласил». И все жутко удивятся и сразу станут относиться к ней по-другому.

Папа был крайне удивлен переменами в поведении дочери. То бежит непонятно куда сломя голову, плачет и скандалит, то говорит, что все хорошо и с усердием клеит ткань на коробку, прилаживает кружева. Про Наташу и не поминает. Неужели подружки ей настолько дороги, что она ради них так старается?

Отчасти это, конечно, было так. Но еще она старалась ради Паши. Представляла, как он увидит завтра, что она умеет, и скажет: «Да не может быть, неужели ты сама?» На что она ответит, что папа чуть-чуть помогал, но вообще-то почти все сама.

Отец винил себя. Он целыми днями на работе. Да еще с тех пор, как познакомился с Наташей, стал вообще круглые сутки проводить в госпитале. Где еще им было встречаться, как не в его кабинете. У Наташи комната в бараке, дочка. Он пытался помогать ей, как мог, но она гордая, денег не брала, к себе тоже приглашать не хотела – вдруг ничего не выйдет, чего девочку зря травмировать. Все сама.

Полина тоже круглые сутки за домом смотрит, в очередях стоит, карточки отоваривает. То на рынке, то на толкучке. Пытается получше им быт организовать. Вполне естественно, что Зоя так прониклась к одноклассницам, они, по сути, ей сейчас самые близкие люди. А что, ничего дурного, девочки, кажется, хорошие. Катя немного жестковата, но пусть Зоя у нее поучится, ей не мешает приобрести немного твердости.

Коробки получились красивые.

– Завтра у дворника попрошу стружку, положим ее вперемешку с блестками, будет прекрасно.

– Спасибо, папулечка.

– Не за что, ребенок. Давай спать. Уж за полночь.

* * *

Зоя ни за что не желала ложиться спать. Она боялась, что Паша не приснится ей, а проводить даже несколько часов без мыслей о нем не хотелось. Все ее существо пребывало в завтрашнем, вернее уже сегодняшнем дне. Сотни беспокойных раздумий бередили ее, сидящую в темноте на кровати и глядящую в темноту: а вдруг его не будет, а вдруг девочки не обрадуются, что она пришла без приглашения; ведь ее звали на вчерашние посиделки? А вдруг она придет, а там вообще никого не будет? К тому же совершенно непонятно, что надеть. Эта мысль поразила ее – раньше подобных не возникало. Действительно, непременно надо красиво нарядиться. Что же делать? Поискать в маминых вещах? Среди них обязательно найдется что-то очень красивое. Сейчас это невозможно, но завтра...

Постепенно глаза стали закрываться сами собой. Девочка попыталась бороться со сном, но дремота нежными прикосновениями опускала веки, поглаживала их прозрачными пальцами и в конце концов одолела ее сопротивление. Мягко проваливаясь в темный колодец мира сновидений, Зоя думала: «Милая мамочка! Если бы ты была рядом, как мне хочется с тобой поделиться, все рассказать. Если бы ты только была рядом, была рядом, была....»

* * *

Старый сундук был полон одежды. Конечно, все эти платья, блузки и юбки еще велики Зое, но, наверное, платок или шаль подойдут. Она достала длинный бархатный шарф бордового цвета, вышитый красивым рисунком. По краям его висели шелковые кисти. Вещи остались, они никому не нужны, а вот все мамины драгоценности, которых было немного – но зато какие! – во время войны обменяли на хлеб и другую еду. Еще отдали мамину шубку... Зоя накинула шарф поверх своей кофты. Красиво! Только вот очки. Почему у меня такие страшные окуляры с толстенными стеклами?! Может, их снять? Она положила оправу на столик рядом с зеркалом. Все расплылось. Нет. Папа не разрешит идти без очков, да я и не смогу. Как я раньше не замечала, какое я в них страшилище. Надо будет дойти, а перед Вариной квартирой снять. Почему же тогда Паша меня позвал? Может, он не разглядел в темноте и в метели, какая я в этих дурацких очках? Скорее всего, так и есть. У девочки даже мысли не возникло, что человек мог просто быть дружелюбным и навеселе.

Зоя пристально рассматривала себя в зеркале и находила все новые и новые недостатки. Бесцветные брови и ресницы, глаза маленькие, прыщики на лбу и щеках, нос рыхлый, куцый подбородок треугольничком. А рот? Потрескавшиеся губы, какие-то маленькие. Волосы – грязная солома. Постепенно ее стала охватывать паника. Куда она собралась? Как она покажется Паше? Он никогда не захочет дружить с такой уродицей. Ну почему, почему ее мама такая красивая и папа симпатичный, а она? Может, я вообще не их дочь? И Зоя расплакалась. От слез глаза ее распухли, нос покраснел, и теперь, глянув на себя в зеркало, она решила, что точно никуда не пойдет. Зоя плакала долго – жалела себя, маму, папу, которого обманывают, но, в конце концов, слезы иссякли и дали ей облегчение. На душе было уже не так грустно. Накинув мамин платок, она вытерла глаза. Пора собираться.

С двумя коробками, засунутыми в мешок, терзаемая сомнениями, она с замершим сердцем постояла недолго у Вариной двери и нажала кнопку звонка.

Варя ничуть не удивилась и кивком пригласила ее следовать за ней. В комнате пахло папиросами, на столе стояла открытая бутылка портвейна и несколько стаканов. Возле стола сидел Паша и наигрывал на гитаре какую-то мелодию. Он поднял глаза на Зою и тут же опустил их, и взгляд его не выразил никаких эмоций, парень продолжил бренчать. Если бы Зоя не выплакала дома недельный запас слез, то не смогла бы сдержаться, и они брызнули бы из ее глаз, как у клоуна в цирке. А так только сердце тоскливо сжалось в комочек и затем, резко развернувшись, стало бешено колотиться. Она не знала, что делать, что сказать, как объяснить свое появление, и неловко стояла посреди комнаты с мешком в руках, и казалось, никто не обращает на нее внимания.

Рядом с Пашей сидела Катя. Ее белые волосы разметались по плечам, щеки покрывал нежный румянец, красиво очерченные губы были похожи на спелую малину. Оглядев исподлобья вошедшую одноклассницу с ног до головы, она медленно встала и, так же медленно приблизившись к Паше, наклонилась к его уху так близко, что у Зои случился перебой в бешеной, но ритмичной работе сердца, и тихо прошептала: «Что это она на тебя уставилась?» Он посмотрел на Катю так, что у несчастной девочки опять екнуло сердце, и, улыбнувшись, пожал плечами, не переставая наигрывать. Катя не отошла, осталась рядом, положив руки парню на плечи.

И Зоя поняла, что ревнует. Ужасно, невыносимо было смотреть на этих двоих. Первый раз ее захлестнуло это чувство, но она сразу узнала его. Уйти, как можно скорее уйти! Бежать отсюда, куда глаза глядят. Но оказалось поздно.

– Привет! Какой красивый у тебя платок, – услышала она откуда-то издалека русалочий Катин голос и почувствовала, как та уже снимает с ее плеч шаль. Как она незаметно оказалась рядом. – Можно посмотреть? – И уже крутится перед зеркалом. Ей шаль очень идет. И все смотрят на Катю завороженно.

– Можно, – последовал запоздалый ответ.

А вот и Иван.

– Катенька, ты красавица. – Он обнял девушку и поцеловал ее в щеку. Она снисходительно приняла поцелуй и блестящими глазами посмотрела на Пашу: «Ну что, нравлюсь я тебе?», и тот ей также глазами ответил: «Ты несравненна». Зоя, совершенно не опытная в амурных делах, ничего не понимала, но душой слышала эти их молчаливые диалоги и от этого, будто раскаленными тисками, сдавливало сердце и виски. Она продолжала стоять, как нелепое изваяние, посреди комнаты, все не выпуская подарки из рук.

– А что у тебя в мешке? – сладко пропела над ухом русалка.

– Куклы, – выпалила Зоя.

– Интересно. Ну, чего ты вцепилась. Дай посмотреть. – Катя тянула за мешок. – Ух ты, какие красивые коробки. – Извлекла одну. Раскрыла. Воскликнула: – Мамочки! – Но тут же совладала с собой. – Это же Снежная королева. – Посмотрела вопросительно на Зою.

– Это тебе.

– Мне? С чего это?

– На Новый год.

– Очень мило. Спасибо. А вторая коробка?

– Это Варе.

Варя незамедлительно подлетела к столу, схватила коробку и завизжала от восторга, увидев Красную Шапочку. Она подбежала к Зое, благодаря ее и восторгаясь и куклой, и упаковкой. Та автоматически кивала, но видела только Катю, которая, оставив куклу и платок на столе, уже сидела рядом с Пашей и что-то говорила ему. И видела Пашу, который не спросил ни словечка про подарки, не удивился нисколечко ее мастерству, как она мечтала, а о чем-то беседовал с Катей, не выпуская гитару из рук и не сводя с Кати смеющихся глаз. А говорили они вот о чем.

– Она в тебя влюбилась.

– Да ладно, Кать, не говори ерунды.

– Провалиться мне на этом месте.

– Стой лучше, где стоишь. С чего ты взяла?

– Она на тебя так уставилась.

– Мало ли кто на кого уставился, может, у нее с головой не в порядке?

– Ну, это точно, потому что шансов у нее никаких. Я правильно понимаю? – Катя вовсю кокетничала, говорила шепотом, строила глазки и увивалась кругами вокруг Паши.

Он немного помолчал, взирая на свою красивую собеседницу.

– А вот возьму и стану с ней гулять.

– Слабо.

– Отчего же? На сегодняшний вечер я ее уже пригласил.

– Ты?!!! Врешь!

– Правда. Вчера за гитарой когда пошел, смотрю в подъезде на окне сидит, грустная такая. Дай, думаю, с собой позову. Она и пошла. А тут ее батя, я так понял, приехал. В машину посадил, и помчали. Но я успел пригласить ее к Варе сегодня.

– Ну ты даешь! А папаша у нее о-го-го! Врач в какой-то правительственной клинике. Вроде той, где моя мать работает, только она медсестра, а он важный начальник. Я все удивляюсь, как ее туда взяли. Но сейчас не об этом. Тебе Зоя нравится?

– Нет, я так просто.

– Ты просто, а она втюрилась. Слушай, я что придумала. Может, пошутим немножко? – Она сморщила свой хорошенький носик.

Паша вопросительно на нее посмотрел.

– Ты тоже будто влюбишься. Будем ей записки вместе сочинять, а она станет мне рассказывать. Вот посмеемся.

– Да ладно, жалко девчонку. Да и Иван тебя не одобрит. И с чего ты взяла, что она будет тебе все рассказывать?

– Что мне этот Иван? Надоел уже. С ним скучно. А Зойка так хочет со мной дружить, что разболтает все. Видишь, куклу притащила.

– Откуда такая?

– Сама с папашей делает.

– Здорово.

– Ладно, смотри, правда не втюхайся. Ну, по рукам?

– А что мне за это будет?

Катя нежно прикрыла его руку своей ладонью, наклонилась и прошептала, глядя прямо серыми глазами в такие же серые:

– Потом узнаешь. Не пожалеешь.

Павла передернуло:

– Смотри, Иван увидит.

– Да привязался ты с этим Иваном. Договорились. – И, подмигнув, упорхнула.

Когда Зоя увидела, как ее подруга дотрагивается до Паши, отчаянию ее не стало предела. Не зная, как себя вести, она с показной веселостью подскочила к брату и сестре, которые, стоя у подоконника, с огромным интересом и восхищением разглядывали Зоины произведения, не обращая внимания на заговорщиков. Дернув Варю за косичку, она попросила вина.

– Нет, это для нас с Павликом. Вы еще маленькие девочки, – сказал Иван.

– Я не маленькая. Мне вообще-то скоро будет тринадцать лет.

– В тринадцать лет еще рано пить вино.

– Ну, капельку, попробовать. – Зою немного потряхивало от волнения и переживаний.

– Нет, малыш, нельзя. – Иван нажал указательным пальцем Зое в нос. – Варюн, поставь лучше чайку. Пойдем посмотрим, что у нас там на кухне имеется.

Зоя еще больше расстроилась. Ткнул, как малявке. Интересно, видел кто-нибудь? Кажется, нет. Она подошла к столу. Катя разглядывает открытки. Паша весь в гитаре. Она взяла чей-то стакан, сделала несколько больших глотков. Подождала пару секунд. Прислушалась к себе. Тягучая сладкая жидкость приятным теплом разлилась в груди, голова закружилась, захотелось смеяться, и она захихикала. Как-то пискляво, по-глупому, но это ее нисколько не смутило. Послушав себя, смеялась опять. Паша поднял глаза от гитары.

– Ты чего?

Зоя неопределенно покачала головой. Он в ответ пожал плечами и продолжил играть. Первой сообразила Катя.

– Эй, подруга, ты не вина ли хватанула?

Зоя мотнула головой. Интересно Катя здесь разговаривает. Никогда она так ни в школе, ни у нее дома не говорила. Все больше молчала. Или это оттого, что она тоже выпила? Иначе почему она так нагло приставала к Павлу?

– Все понятно. Ну что, в туалет пойдем или сама справишься?

– Зачем в туалет?

Павлик тоже заинтересовался происходящим.

– Подруга, да ты весь мой стакан выпила!

– Вань, посмотри на нее, – сказала Катя вошедшему приятелю.

Все внимание теперь сосредоточилось на Зое. Катя и Паша сдержанно веселились, а Иван с Варей пытались напоить ее чаем и выяснить, как все произошло.

Сначала Зое было весело и интересно. Такое внимание было для нее необычно. Потом у нее начала побаливать голова. И ей стало обидно, почему подарки не вызвали такого внимания, как ее довольно глупый поступок. Скоро подступила тошнота, и ей стало совсем плохо, перед глазами поплыли зеленые круги.

– Варенька, я умираю! – услышала Зоя свой уплывающий голос.

* * *

Очнувшись на кушетке, Зоя попыталась приподняться, превозмогая головную боль. Она увидела, что за окном уже совсем темно, и еще она заметила Павла, который сидел рядом с кроватью на стуле и смотрел куда-то сквозь стену, но, услышав шевеление, обернулся. Мрак, воцарившийся в комнате, размывал его черты, и все казалось сном. Особенно когда он, улыбнувшись, взял Зою за руку и сказал: «Ну вот, проснулась».

Поверить в реальность происходящего заставляла раскалывающаяся голова и противный привкус во рту.

– А где все? – решилась спросить Зоя.

– Пошли погулять.

– Я сделала что-то ужасное?

– Да нет. Все нормально. Выпить с непривычки целый стакан сивухи не каждому под силу. Это мы с Иваном привычные, а ты-то...

– А сколько времени?

– Поздно уже. Тебя небось родители заждались? Идти сможешь?

Зоя попыталась встать. На руке все лежала Пашина ладонь. Он ее не убирал. Она тихонько высвободила свою кисть. Голова живо реагировала на все движения.

– Смогу.

Не оставаться же здесь. Папа с ума сойдет.

– Я провожу тебя.

– Да нет, спасибо. Я дойду.

Паша не стал вступать в препирательства. Он зажег свет, помог Зое надеть пальто. Заботливо замотал вокруг ее шеи шарф. Подоткнул сзади поплотнее. Накинул свое пальтишко, больше смахивающее на пиджак.

Зоя беспомощно оглянулась в поисках очков.

– Ах да, твои очки. – Они лежали на полочке, висевшей возле кровати.

Опять эти уродливые толстые линзы, расстроенно подумала девочка, взяв их из его рук и неловко пристраивая на нос.

Павел погасил свет. Скрипнув, за ними закрылась дверь комнаты, пахнущей вином и папиросами. На столе, среди окурков и пустых стаканов, лежала кружевная коробка, наполненная опилками и блестками. Снежная королева изумрудными глазами смотрела в потолок. Злыми изумрудными глазами.

* * *

На улице неожиданно потеплело. Мягкий снег падал с неба, будто в замедленной съемке. Бледная луна сливалась со светом редких фонарей, и вместе они создавали театральную подсветку и для этих белых, будто искусственных, медленно опускающихся хлопьев, и для черных очертаний домов с малочисленными горящими желтыми окнами. И для этих странно притихших переулков. Было ощущение, что в городе больше никого нет, только эти двое бредут по заснеженным лабиринтам.

– Поскользнешься еще. – Паша взял ее под руку.

– Не скользко. – Голос Зои внезапно осип и дрогнул. Она слышала свой голос, чувствовала кожей прохладу вечерней улицы и, что самое прекрасное и самое ужасное, ощущала его рядом, совсем близко, его руку, его взгляд – все это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, – но это была правда.

Зое никогда не приходилось ходить вот так, под руку с молодым человеком, а особенно с тем, в кого она влюблена. Влюблена в первый раз. Солдатик Саша в госпитале не в счет. Это детство. Вот сейчас все серьезно. Очень, очень серьезно. И он идет с ней, держит под руку. Все ушли гулять, а он остался. Стоило терпеть и тошноту, и головную боль, и все муки ада, лишь бы всегда быть с ним рядом. Было и страшно, и сладко. Страшно оттого, что это случилось впервые и скоро закончится – идти осталось совсем недолго, а что потом, неизвестно. Сладко оттого, что это случилось с ним, и пусть даже Паша провожает и держит ее под руку ради приличия, но хотя бы ради одного этого мига стоило жить.

Молча дошли до подъезда. Надо что-то сказать. Нельзя просто проститься и уйти.

– Сдам тебя родителям. Они небось переживают. Скажу им что-нибудь в твое оправдание, – сказал он.

– У меня только папа. И няня. – Зоя словно несла тяжелый мешок и раз – скинула. Так легко стало.

– Тем более. Поднимемся? Или пойдешь одна?

– Конечно, поднимемся. А что ты ему скажешь? – поинтересовалась она весело.

– На месте разберемся.

Дверь открыли сразу. Полина плакала. Владимир Михайлович, встревоженный, кинулся к дочери:

– Зоюшка, где ты пропадала? Мы чуть с ума не сошли. Я уже и к Варе ходил. Соседи говорят – их нету.

– Простите....

– Владимир Михайлович, Зоин папа. – Доктор протянул руку Паше.

– Очень приятно, Павел. Владимир Михайлович, простите. Мы гулять пошли. Наверное, надо было мимо вас пройти, предупредить, но мы не догадались. Забрели непонятно куда. Вот только выбрались. Простите, не ругайте Зою. Она не виновата, не думала, что так получится.

– Ну слава богу, все живы-здоровы. Павел, давайте чайку.

– Ну что вы, неудобно.

– Удобно, удобно. С мороза.

– Там не так холодно, – ответил парень, снимая шарф.

* * *

Могла ли Зоя представить себе, что в ее жизни наступит такой счастливый день?! Что визит, начавшийся так нелепо и жалко, вдруг обернется радостью. Лежа в постели, девочка вновь и вновь перебирала в памяти события вечера, теперь, в сумеречном уюте ее комнаты, казавшиеся почти нереальными. Она вспоминала, как, очнувшись у Вари, увидела сидящего рядом Пашу. Как они шли по припорошенному снегом городу. Как пили чай в уютной гостиной, и папа задавал Паше всякие вопросы, а тот, нисколько не тушуясь, весело на них отвечал, периодически поглядывая на Зою, которая сидела завороженная, боясь спугнуть все происходящее неловкой фразой или движением. Расходились поздно. Судя по тому, как прощались в коридоре, папе Паша понравился. Да и как он мог не понравиться? Он же самый лучший! Полина, и та попала в плен его обаяния. Все приглашали его непременно приходить, и он обещал.

Оказалось, что живет он с мамой, папа погиб на фронте. Война началась, когда он был как сейчас Зоя. Значит, ему уже восемнадцать. Такой взрослый. И что Паше делать с такой малявкой? Мама его работала в библиотеке. Сейчас она закрыта, и мама вынуждена была пойти на фабрику, чтобы получать карточки. А сам Паша подрабатывает «то тут, то там», где придется. Собирается устроиться на завод. И, конечно, пойдет учиться. Вот немного жизнь наладится. Больше всего он не хочет, чтобы его мама работала, но пока этого, к сожалению, не избежать. А кем он хочет быть? С детства мечтал стать врачом. «Да вы что, Павел, а я как раз врач. Ну, надо же, как интересно! Соберетесь поступать – обязательно сообщите. Помогу, чем смогу». – «Спасибо большое». И так далее, и так далее. Думать об этом хотелось бесконечно. Но сон делал свое дело, потихоньку прикрыл веки, сомкнул ресницы, окутал ее тишиной. Спи, девочка, спи. Не надо тебе думать о том, что радость ходит под руку с печалью.

* * *

Зимние каникулы пролетели незаметно. Зоя каждый день ждала Пашу. Один раз сходила в гости к девочкам. Варя была дома одна и сказала, что не видела его с того самого вечера. К Кате Зоя идти не решилась.

Каждое утро начиналось с надежды, а заканчивалось тоской. Папа сначала шутивший: «Ну, где же твой друг? – потом перестал и вечером говорил, казалось бы, ни с того ни с сего: – Наверное, работы много». Но на самом деле он знал: дочка думает об этом парне все время. Ему он тоже понравился, но нельзя же так убиваться. Пытаясь развлечь дочь, Владимир Михайлович придумывал все новые затеи, касающиеся кукольных дел. Но, во-первых, он и сам редко бывал дома, а во-вторых, Зое это все сейчас было неинтересно.

В ее голове роились совершенно другие мысли. Она то пыталась объяснить Пашино внезапное исчезновение занятостью, то тем, что она, страшила в толстенных линзах, не могла понравиться такому мальчику, как Паша. Да и вообще кому-либо еще. Целыми днями думая только об этом, в один прекрасный вечер она поняла, что завтра надо идти в школу, а задания лежать невыполненные, уроки несделанные. Ну и ладно! Будь что будет. Самое главное, я увижу Катю. Может, она что-нибудь знает?

* * *

Нет, Катя ничего не знала о Паше и была, как всегда, красива и загадочна.

– А что тебе этот Паша? – небрежно спросила она.

– Просто он обещал зайти и пропал.

– А... – махнула одноклассница тонкой белой ручкой. – Это за ним водится. – И перевела разговор на другую тему, так что Зое стало неудобно расспрашивать, что это значит.

А на следующий день Варя передала ей записку.

– Что это? – спросила покрасневшая Зоя, дрожащими руками разворачивая бумажку.

– Не знаю, Иван просил отдать тебе.

«Зайчонок, мне пришлось уехать на несколько дней. Прости, что не успел предупредить. Приеду, обязательно забегу. Паша», – прочитала Зоя неровные косые буквы, самые прекрасные буквы в мире.

Комната страха

Украшать ванную для страшного ритуала было очень приятно. Не может ведь самое совершенное творение в мире оставаться в старых облупленных стенах с покрытым ржавчиной кафелем. А потом, когда все закончится, можно будет сесть рядом и любоваться ею, пока не придет собственная смерть.

Открыт старый комод. В нем столько дивных, роскошных тканей. Из его недр извлечены полотна темно-коричневого бархата, розового шелка, лилового атласа, золотой органзы, удивительные кружева. Все, что осталось неиспользованным за многие годы. И вот ткани зацеплены за фанерные полочки и трубы с полуобвалившейся краской. Получился такой большой тусклый склеп, увитый красивыми занавесями. Их цвета отражались и переливались друг в друге. А белый тончайший китайский шелк будет вместо платья. «Одену ее красиво, как невесту». Боль в легких не отступала, скрючивала пополам: «Ничего... успею. Высшие силы помогут. И ничто не помешает мне закончить свою жизнь в радости».

Кулинарные записки

Москва. 200... год

Катя села. Оглядела палату. Еще одна кровать у двери. Аккуратно застеленная. Значит, соседей нет. Увидела цветы. Хорошо, что хоть Стас жалеет ее. Что же произошло с ее жизнью? Она вспомнила, как пили у Сергея, а потом ей стало плохо, после провал... Пытаясь понять, как жить теперь на этой земле, потеряв самое дорогое, что у нее было, она ходила долго взад-вперед по палате, переосмысливая происшедшее с ней, смотрела в темное окно, где полуоблезлые ветки деревьев царапали освещенное луной графитовое небо. Разглядывала красные розы, гладила их бархатные лепестки и зеленые, будто натертые воском, листья. Прислонялась щекой к прохладному стеклу. Кате нужно было учиться жить заново, познавать давно знакомые вещи, открывать их для себя снова. И думать, думать. А когда забрезжил рассвет, она прилегла на мягкую подушку и быстро заснула, уверенная, что теперь знает, в чем найдет успокоение и силы. Она будет работать в больнице, помогать людям.

* * *

Утром в палату вошел веселый мужчина с рыжей бородой.

– Напугали вы, однако, своих друзей. Привезли вас, прямо скажем, в состоянии ниже среднего. Нельзя, деточка, после операции подобного рода, и не только, принимать так много горячительных напитков.

– Да я вообще-то не пью.

– Знаю, знаю. Мне уже все рассказали про вас. Тем более, деточка, тем более. Дайте-ка пульс. Хороший. Возьмем анализы, сделаем кардиограмму и домой. Может, уже послезавтра. Слава богу, обошлось, но интоксикация была сильнейшая. Да еще на фоне истощения организма.

После осмотра Катя рассказала врачу о своей идее. И он поддержал ее, сказав, что существуют даже специальные организации, где можно предложить свои услуги. И после выписки обещал ей дать несколько телефонов.

Вечером пришел Стас. Несмотря на Катино сопротивление, забрал у нее ключи от квартиры, чтобы купить продуктов к ее возвращению.

– Завтра верну, в Питер уезжаю на несколько дней, так что встретить тебя не смогу. Извини.

А Катя на это и не рассчитывала. Хотел еще дать денег на такси, но она отказалась. И так он сделал для нее слишком много.

Потом Катю выписали. Массивная дверь больничного холла захлопнулась за спиной, и она глубоко вдохнула свежий морозный воздух. На свободу с чистой совестью, почему-то промелькнуло в голове. Поудобней пристроив за спиной рюкзачок, оглянулась еще раз на здание и направилась к метро, по дороге выясняя у прохожих, как пройти. Местность была ей незнакома. Не маленькая, доберется как-нибудь.

Когда она вышла на нужной станции, город уже оделся в ранние сумерки наступающей зимы. В домах зажигались огоньки. Катя шла, задрав голову вверх, вглядываясь в окна и пытаясь угадать, что происходит за чуть приоткрытыми занавесками на уютных и не очень кухнях. Ей хотелось увидеть свет в своем окне – это означало бы, что кто-то ее ждет. Но лампы не горели, чернота зияла в Катиных окнах. Оставалось подняться по лестнице, открыть дверь, зайти в пустую квартиру и зажечь свет самой.

Предстоял одинокий ужин, одинокий вечер, одинокая ночь и, может быть, – Катя тяжело вздохнула, – одинокая жизнь. Снимая сапоги в прихожей, она решила, что пессимистические мысли слишком уж ее одолевают. Надо попить чаю и составить список положительных моментов ее жизни. Может, найдется повод для радости.

Первый повод не преминул отыскаться сразу, как только Катя вошла на кухню. На столе стояла розовая фиалка в горшочке и в бумажном магазинном пакетике. Подле нее расположились большая книга, прикрытая запиской, и симпатичная пластиковая лейка, наполненная водой. Запись гласила: «Поливай, заботься. Потом купим тебе собаку. Выбирай». Стрелка указывала вниз, на книгу. Ну-ка! «Собаки». Не переставая улыбаться, она перелистнула страницы. С них смотрели славные морды различных псов. Почему она раньше об этом не подумала? Собаку хотелось всегда, но были разные отговорки – работа, дела, боялась, что не потянет ежедневных прогулок. Ой, что это? У большого чайника, к которому она потянулась, чтобы набрать воды, стоял новый глиняный чайничек и пакетик, который при вскрытии выпустил на волю смесь волшебных ароматов. Маленький листочек инструктировал: «Заварить. Употреблять с этим». Опять стрелка. Указывает на тарелку, накрытую салфеткой. Яблочный пирог! С ума сойти. Неужели Стас испек его сам?! Жизнь уже не казалась такой печальной, как прежде. Она приготовила чай: наполнила чашку заваркой, пахнущей Индией и вишней. Отрезала кусок торта. Взяла бумагу и ручку. Начнем!

«Первое. Откусила кусочек нежного бисквита. Самый вкусный в мире пирог и чай ожидали меня, когда я вернулась из больницы. Больница, больница. Наверное, я не забуду ее никогда. Так, долой мысли о грустном. Второе. Я буду кому-нибудь помогать. Нет. Скорее это первое и самое важное. – Она перечеркнула цифры и поменяла их местами. – Третье. Розовая фиалка в пластмассовом горшочке, о которой надо заботиться, дала начало моей будущей оранжерее. Почему раньше я никогда не покупала цветы? Четвертое. У меня будет собака. Я очень, очень хочу собаку. Пятое. Я жива, здорова, у меня есть квартира, работа, учеба, друзья. – Катя встала, повертелась перед зеркалом. – И шестое – я, кажется, вполне ничего. Всего вышеперечисленного вполне достаточно, чтобы не впадать в уныние и продолжать жить дальше. Я постараюсь не думать о Сергее. Не думать о ребенке».

Шесть пунктов казались ей надежными столбиками, за которые можно уцепиться, чтобы не скатиться вниз, в страшную пропасть, откуда острыми скалами торчат горе, одиночество, тоска.

Она взяла книгу, с сожалением глянула на недоеденный кусок – совершенно не хочется. Заботливо прикрыв кулинарный шедевр Стаса чистым полотенцем, пошла в комнату. Боже мой, еще один сюрприз. Ну, Стасик дает! На кровати, перехваченный бежевой лентой, лежал большой пушистый плед цвета шоколада. Под лентой была записка: «Приятных сновидений!» Девушка скинула тапочки, включила торшер, уютно зарылась под плед. Какой мягкий, какой теплый. Она терлась щекой о плюшевую шерсть, и внутри у нее урчала разомлевшая на солнышке кошка. Какой странный человек этот Стас. Мы никогда не были друзьями. Виделись только из-за Сережи. Почему он все это делает? От жалости? От жалости достаточно было просто навестить меня в больнице. Мысли о том, что она ему нравится, Катя отгоняла. Ей не хотелось об этом думать. Слишком тяжела была ее жизнь в последнее время. Она пока не готова к новым отношениям, не хочет любви. А в глубине души надеялась, не признаваясь себе в том, что, может быть, с Сергеем еще не все закончено. Так она и заснула, и спала до самого утра.

Утро встретило ее солнцем, пробивающимся сквозь занавески. В такое утро, яркое, снежное, люди просыпаются счастливыми. Катя, открыв глаза, ощутила мягкое прикосновение пледа, увидела собачий атлас, улыбнулась и, не снимая с себя одеяла, а завернувшись в него поуютнее, подошла к окну, раздвинула шторы и раскрыла форточку. На улице настоящая зима. Желтый шар солнце пылал в ярко-синем небе. Снег от этого искрился голубым и золотым. Со двора доносился детский смех – там целая орава ребятишек лепили снеговика.

Зачем ждать, когда вернется Стас, подумала она, глядя на веселящуюся детвору, я сама могу купить себе щенка. Прямо сегодня. Катя прошла на кухню, раскрыла «собачью» книгу. Сейчас и буду выбирать. Прямо за завтраком. Есть хотелось ужасно. Так... пирог на сладкое. На автомате открыла холодильник и не смогла удержаться от смеха. И сюда добрался! Ну, конечно. Единственное, что он обещал мне из всех сделанных приятностей – купить продукты. На полке стояла корзиночка с яйцами, к которым прилагался целый трактат по использованию:

«Наиболее простой и распространенный способ приготовления яиц – варка оных в скорлупе до различной степени готовности. Но мы не ищем легких путей, поэтому будем делать омлет, кой в свою очередь можно приготовить с добавлением различных продуктов. Их можно смешать с сырыми яйцами, а можно приготовить отдельно и положить как начинку в серединку. Итак:

Для начала рекомендую обжарить сладкий перец. Бери перец. Ну, чего не берешь? Взяла? Нет?! Бери, я подожду».

Катя послушно взяла крупный желтый стручок и стала читать дальше.

«Теперь помой, почисть и порежь», – гласила инструкция.

А это здорово, так готовить себе завтрак. Не буду забегать вперед. Она произвела все манипуляции, указанные на бумаге. Нож неожиданно оказался острым. Даже об этом подумал. Тонкие оранжево-желтые кружочки ложились косой стопочкой на разделочную доску. И не лень ему было писать. Хороший этот Стас. Смешной. Так, что дальше:

«Да! Совсем забыл. Нужно поставить на огонь сковородку с маслом. Ну ладно! Ты ведь никуда не спешишь. Или спешишь?»

– Вообще-то нет, – ответила Катя. – Собаку вот только хочу поехать купить.

«Ну и хорошо, – сказала записка. – Ставь сковородку, дождись, пока нагреется масло, и кидай туда перец».

Пока она ждала, еле удержалась от соблазна почитать, что же будет дальше. Но как только выполнила очередную рекомендацию, схватила листок:

«Теперь помидор. Мелко порежь и добавь в почти готовый перец. Не забудь помыть!»

Катя достала красный помидор. Оторвала зеленый хвостик с маленькими листочками. Нож легко рассекал тонкую кожуру, кромсая алую мякоть на мелкие кусочки. Маленькие желтые семечки медленно скользили в текущем соке и оседали на деревянной поверхности, чтобы через минуту смешаться с шкворчащим перцем на раскаленной сковороде.

«Разбей аккуратно несколько яиц и взбей венчиком. У тебя есть венчик?»

– Нету.

«А вот и неправда. Венчик и еще, кстати, деревянная лопатка лежат во втором ящике сверху».

Катя приоткрыла ящик. «Спасибо», – сказала, приятно удивившись. Смешала яйца. Вылила было в сковородку, но остановилась, решив свериться с указаниями.

«Правильно. Теперь выливаем содержимое куда следует. Я вижу, ты сама знаешь куда».

Такой поворот текста невольно заставил ее оглянуться. Высоко сижу, далеко гляжу – припомнилось из старой детской сказки. Ну медведь, ты даешь!

«Отлично. Перемешиваем лопаткой. Трем сыр и посыпаем сверху. Закрываем крышкой. Ждем до готовности. Берем мелконарезанную зелень, которая лежит в голубой пиалке на полке в холодильнике. Выкладываем омлет на тарелку. Сверху художественно оформляем зеленью. Что изобразить? Это кому как нравится».

Катя попыталась выложить солнышко.

«Ничего. Симпатично. Приятного аппетита!»

Настроение было отличное. Девушка с наслаждением съела приготовленное. Выпила ароматного чая с шарлоткой. Целый час листала книгу. Больше всего ей понравился французский бульдог с улыбкой от уха до уха и приплюснутой мордой. «Смешной и веселый, – подумала Катя. – Такой друг мне и нужен».

Записки

Москва. 1946 год

Зоя молча села за парту и очнулась от того, что Варя тянула ее за рукав:

– Зой, ты чего? Тебя вызывают.

Она встала – щеки цвета малины.

– Я не готова, – неожиданно для себя и для всех остальных машинально брякнула она и села вновь.

– Светланова, ты не заболела?

– Нет.

Учительница подошла, потрогала лоб.

– Вроде нормальный. Странная ты какая-то. Ладно, сиди. Спрошу в следующий раз.

Учительница знала, что Зоя прилежная ученица, поэтому не стала ставить ей двойку.

А Зоя Светланова пыталась осмыслить то, что произошло сегодня утром. «Варя передала ей записку. Сказала, что ее просил отдать Иван. Интересно, она знает, от кого эта записка? Варя чужое читать не будет. А если Иван ей сказал? А Катя? Знает ли Катя? Вряд ли, но что будет, если она узнает? Сама ничего девочкам не скажу. Но все же этого не может быть. Паша. Мне. Написал. Просто не может быть. Надо будет на перемене еще раз убедиться, что это правда от него мне».

Бумажка жгла ладонь. Так хотелось прямо сейчас открыть ее и перечитать заново сотню раз. Но теперь нужно учиться. Зоя бережно опустила записку в глубь кармана фартучка. И когда раздался звонок, она так резво вскочила, чтобы первой выйти из класса и ни с кем не общаться, что посадила в тетради огромную кляксу. Нервы не выдержали, и она заревела, плюхнувшись обратно на стул. Девочки тут же бросились утешать ее, но учительница попросила их оставить одноклассницу и сама ушла к своему столу проверять тетрадки. Периодически поглядывала на Зою, которая стала потихонечку успокаиваться и, всхлипывая, по-детски кулачком утирала нос. «Наверное, дома что-нибудь...» – решила учительница и опять погрузилась в каракули учеников.

Варя и Катя гуляли по коридору.

– Что это с ней?

– Не знаю, мне кажется, это из-за записки.

– Какой?

– Да Иван утром меня попросил передать ей какую-то.

– А от кого?

– Не знаю.

– Ты что, не спросила и не посмотрела?

– Нет.

– Ну ты даешь! Я бы не выдержала.

Варя пожала плечами.

– А почем ты знаешь, что это из-за той бумажки?

– Так я ей как отдала, она прочитала, покраснела как рак, сказала, что к уроку не готова... Да ты все видела.

– Интересно. Надо будет потом у нее спросить, что это за писулька такая таинственная. Ну ты даешь, даже не спросила.

Прозвенел звонок, и девочки пошли в класс. Не дожидаясь окончания урока, Зоя, все же сославшись на плохое самочувствие, отпросилась домой.

* * *

Клюнула! Катя ликовала. Похоже, ее маленький спектакль удастся на славу. С одной стороны, то, что Зоя так быстро уйдет домой, не входило в ее планы. Хотелось удовлетворить любопытство. С другой – это подтверждало, что эта дура поверила. Можно, конечно, заявиться к ней домой после уроков – будто навестить. Но нет. У Кати достаточно выдержки. А пока можно немного повеселиться у братца с сестрицей. Именно к ним она и пойдет после школы.

Девчонки пришли к Варе и стали пытать несчастного Ивана на предмет автора записки. Тот долго открещивался, но потом, не выдержав напора, под великим секретом сообщил, что записку Зое написал Паша, и, кажется, она ему нравится. Чему он верит с трудом, зная Пашу, но чего в жизни не бывает. «А вы, болтушки, чтоб молчали. Я вам ничего не говорил». Подружки долго охали, удивлялись и клятвенно обещали молчать.

Свои поползновения Катя начала на следующий день. Утром, встретив Зою у школы, стала задавать ей всякие наводящие вопросы. Зоя отвечала уклончиво, и Кате ничего добиться не удалось.

«Не ожидала я такого от Зойки, – раздраженно думала она на уроке. – Надо что-то придумать. Хотя так, со сложностями, даже интереснее. Не буду подходить к ней на следующей перемене. Пусть думает, что я обиделась». Но эта тактика результатов не давала. Катя не подходила к «влюбленной дуре», как она ее про себя называла, и все оставшиеся перемены. Гуляла и шепталась с Варей, не отпуская ее от себя ни на шаг. Зою это не пронимало. Все ее мысли были заняты одним, и она еще не поняла, что происходит. Но Катя была уверена – когда поймет, испугается. Записки записками, а дружба дружбой. Да еще с ней, с Катей.

Заканчивалась учебная неделя, а «дура» по-прежнему молчала, как партизан. Катя не отчаивалась. Они с Пашей еще успеют повеселиться. Надо будет после выходных еще одну записочку подкинуть.

В понедельник, после двух мучительно долгих дней ожидания и гадания, куда так надолго делся Паша, Зоя приняла из рук залившейся румянцем и еле сдерживающей радостную улыбку Вари заветный беленький треугольничек. Сердце ухнуло вниз и оставалось там, пока первое волнение спало.

Зоя не заметила странного поведения подруги. Она положила записку в карман. Не терпелось заглянуть в нее, но страшно было. И так девочки задают слишком много вопросов. Может, сказать им? Все-таки подруги. Катя, наверное, обидится, когда узнает, что я скрытничала. Нет, пока помолчу. Вдруг Паша будет недоволен. Немного поразмыслив над этими вопросами, посмотрев на Варю, которая была поглощена решением задачи, Зоя все-таки отважилась прочитать, что написал ее возлюбленный. Она развернула записку в кармане и аккуратно достала, спрятав за рукой, лежащей на парте. Сделав вид, что сосредоточенно водит пером по странице тетради, она скосила глаза и увидела: «Зайчонок! Все время думаю о тебе. Объявлюсь сразу, как смогу». «Все время думаю о тебе». Неужели он это ей написал?! Ведь он не мог ошибиться и оба раза передать записку не тому человеку.

– Светланова, ты что это ворон считаешь? Задание готово? – Сумбурный поток мыслей был прерван математичкой, самой злющей из всех учителей. – Ну-ка, давай я посмотрю, что там у тебя.

Зоя с ужасом обнаружила, что драгоценный листок лежит ничем не защищенный посреди чистого разворота тетради, а училка нависла прямо над ней.

– Та-а-ак, записки! Вот чем мы занимаемся во время уроков.

Девочка схватила листок. Цепкие пальцы математички попытались разжать маленький кулак, и Зоины глаза наполнились слезами. Она что есть силы вырвала руку и, мгновенно засунув бумажку в рот, давясь, проглотила. Класс замер.

– Светланова! – завизжала взбешенная женщина. – Вон из класса! К директору, живо! – Зоя расплакалась и вышла за дверь.

«Замечательно! Просто героиня какая-то!» – подумала Катя, делая вид, что старательно пишет в тетради.

* * *

На перемене Катя решила, что удобней случая спросить обо всем прямо может и не представится.

– Что это ты бумажки есть стала?

На лице Зои отразилось сомнение – сказать или нет.

– Ничего, кусочек хлеба в кармане нашла. – Глупее ответа придумать было нельзя, но Зоя не хотела говорить правды.

– Ну, как знаешь. Подруга называется. Не хочешь говорить, не надо. Не больно-то и интересно.

И Катя, тряхнув своими длинными косами, повернулась и ушла. «Так, значит. Ну ничего, ты еще ко мне прибежишь. Не будет пока тебе никаких посланий. Помучайся немножко».

И Зое действительно пришлось помучиться. Светланову сбило с толку то, что Катя назвала ее подругой. Или она сказала это просто так? В общем, несколько дней бедная девочка переживала по поводу Кати, которая в довершение ко всему ограничивалась при приветствии кивком и утаскивала с собой Варю, которую науськивала: «Видишь, какая Зоя. Как только парень на нее внимание обратил, так мы ей сразу не нужны. То куклы дарила, девочки, да девочки, приходите в гости, а теперь слова не вытянешь. Ничем не делится».

Доброй Варе нечего было сказать в Зоино оправдание, потому что на самом деле так все и выглядело. А Катя зудела все больше и больше.

Сама виновница их пересудов подходила к подружкам, но те при ее появлении замолкали или переходили на учебу. Встревоженная поведением девочек, а потом и отсутствием каких-либо новостей от Паши, она все же решилась спросить о нем. Поводом послужил приближающийся праздник.

После уроков в гардеробе она подошла к подругам.

– Девочки, а у меня скоро день рождения.

– Поздравляю! А нам что с того? – сразу показала зубы Катя, и Зоина решимость сильно ослабела.

– Я хотела вас пригласить, – почти прошептала она.

– Надо же. А мы думали, ты с нами больше дружить не хочешь, – не унималась Катя.

– Девочки, дорогие мои. Я очень хочу с вами дружить.

– Не очень-то это заметно. Секреты какие-то. Так себя с подругами не ведут.

Варя соблюдала нейтралитет.

– Я же ничего плохого не сделала. Просто это не только мои секреты.

– Значит, ты нам не доверяешь?!

– Очень доверяю. Я хочу пригласить вас на праздник в следующие выходные. И Ивана с Пашей тоже.

– Не знаю, сможем ли мы. А с ребятами я разговаривала, они как раз в следующие выходные заняты. Я тоже. Может, Варя? Варь, ты пойдешь?

Та ответить не успела, потому что Зоя не смогла сдержать эмоций.

– Ты видела Пашу?

– Да. Я его часто вижу. А что в этом такого? Он Ванин друг. Ходит к нему. Ты чего так разволновалась?

Ага, очень хорошо.

– Я... – Зоя испугалась. – Нет, я ничего. Просто так.

– Ладно. Все понятно. Эти тайны мне уже надоели. Пошли, Варь.

Варя сочувственно взглянула на Зою, пожала плечами, и они пошли, оставив ошеломленную одноклассницу смотреть в их удаляющиеся спины.

Катин план сработал. Рыбка заглотила наживку. Пропуская мимо ушей Варину болтовню, она мысленно потирала руки, ожидая признания «влюбленной дуры» со дня на день. Ждать действительно пришлось недолго. Намучившись из-за брошенной Катей фразы, Зоя подошла к ним в один из дней и сказала, что хочет кое-что рассказать. Пока она сбивчиво и нервно говорила, Варя густо краснела из-за того, что она уже все знает. Хотя на самом деле все знала только Катя, которая вовсе не краснела.

– Ничего себе. Все строила из себя дурнушку, а взяла и такого парня отхватила. Как тебе это удалось? – вдохновенно лицемерила Катя.

– А он тебе тоже нравится? – добродушно интересовалась Варя.

Зоя так радовалась, что ей не нужно больше ничего скрывать, и охотно посвящала подруг в свои чувства и мысли. Наконец пришло время задать главный вопрос: «Почему Паша пишет ей, будто занят, а Катя утверждает, что видела его?»

– Ой, да это я так ляпнула, – отмахнулась та. – Я его видела, конечно. Но мельком. Он к Ивану по делу заскочил и убежал сразу. Наверное, тогда и записку передал. Да Варя тебе подтвердит. Правда, Варь, он приходит не часто?

– Ну да. Ты не волнуйся, Зой. – На самом деле Паша заходил постоянно, но Варя подумала, что Катя сказала так, чтобы не расстраивать Зою. Про себя же недоумевала: «Действительно, а почему он тогда к ней не заходит?» Но промолчала.

Катя тем временем обрабатывала свою жертву.

– Мне кажется, тебе самой надо написать ему ответ. Может, он гордый? Два раза написал тебе, а ты молчишь. Вот и подумал, что ты не хочешь с ним дружить.

– Ой, Катенька, я и не подумала об этом. Какая ты хорошая и умная. А что мне ему написать?

– Ну что, я за тебя еще записки придумывать буду? Не знаю, напиши, мол, ждешь, и все такое.

– Я его на день рождения приглашу.

– Тебе виднее. Столько молчала, подумаешь, секреты какие, – исподволь напомнила Катя о ее провинности.

– Катенька, ну прости, пожалуйста. Я боялась. Думала, вдруг Паше это не понравится.

– Паша, Паша. Теперь на Паше свет клином сошелся. И потом, откуда он узнает. Мы что, болтушки какие? Правда, Варь?

– Нет, мы не болтушки, – с готовностью подтвердила та. И подумала: «Какая Катя умная. Наверное, правда Пашка ответа ждет. Вот и не появляется». Она знала его с детства и ничего, кроме дружеских чувств, к нему не испытывала. Иногда ей казалось, что Катя к нему неравнодушна, но она гнала от себя эти мысли, потому что была бесхитростной и честной девочкой – раз Катя дружит с Иваном, при чем тут Паша?

Когда Паша получил аккуратно сложенный тетрадный листок и прочел: «Паша, здравствуй. Приходи, пожалуйста, ко мне на день рождения тогда-то... Очень буду ждать. Зоя», – он только усмехнулся. Катя тоже:

– Не больно-то она к тебе страстью пылает. Сдержанная такая в словах.

– А ты что, хотела, чтобы она написала: «Я жить без тебя не могу. Умру, если не придешь»?

– Скоро напишет. Будь спокоен.

– Я и так спокоен. Только не пойму, зачем тебе это нужно?

– Просто поразвлечься. А ты что, боишься?

– Чего мне бояться-то?

– Влюбиться. Потом не отвяжешься.

– Ты что? В нее влюбиться?! Скажешь тоже. Ладно, развлекайся. Только палку не перегни. К тому же ты мне что-то обещала. И я до сих пор не знаю что.

Они сидели в комнате, где жила Катя, на стульях. Друг напротив друга. Паша повернул свой стул спинкой вперед и опирал подбородок на подставленные кулаки.

Вечером все были у Вани. Паша ушел первым. И долго сидел на лавочке в темноте возле Катиного дома. Видел, как Иван проводил ее, что-то долго говорил, поцеловал коротко в губы и ушел, несколько раз обернувшись. Видел, как Катя зажгла свет и, отогнув занавеску, встала у окна, глядя во двор. И тогда он пошел к ней. Мама была на дежурстве, они сидели и болтали. И им было хорошо вдвоем.

– Обещала. Но что, скажу попозже. Например, после Зоиного дня рождения. Пойдем на праздник? – Она встала и прошла по комнате мимо парня.

– Пойдем. – Он нагнулся и поймал ее за руку. Она остановилась. – Слушай, может, к черту Ивана. Я же тебе нравлюсь, а не он. Неловко друга обманывать.

– Он мне тоже нравится. Больше, чем ты.

– А что же ты тогда со мной кадришься?

– Я?! Ты сам пришел. Я тебя не звала. – Катя вырвала руку.

Паша было вскочил, но сел обратно. Это стоило ему больших усилий. Катя ему нравилась. Очень. И только чувство долга по отношению к другу не давало ему обнять ее и поцеловать. Особенно трудно стало сдерживаться последнее время, когда Катя явно давала ему понять, что он ей не безразличен. Ну почему Иван первый с ней познакомился? И, кстати, не так уж давно.

Сестра привела из школы симпатичную подружку, и Иван не растерялся. Влюбился в Катю с первого взгляда. Да разве можно в такую не влюбиться? Но Иван не для нее. Слишком уж он правильный какой-то, хоть и вращается среди блатных. Кате с ним скучно. Может, эта небольшая забава с очкастой дурочкой продвинет их отношения, хоть как-то сблизит их. И когда между ними что-то произойдет, можно будет поговорить с Ваней. Он должен понять.

Зойку, правда, жалко немного. Влюбилась уже по-серьезному. Ну ладно, придумаю что-нибудь. Тихо и безобидно сведем все на нет. Уеду куда-нибудь. И все забудется.

Да, Кате бы такого папу и квартиру, как у этой Зои. Такая красавица не должна жить в обшарпанной конуре. Да и у меня не лучше. Ну ничего. Все будет. Только бы Катя была со мной.

– Так когда мы идем в гости к моей «возлюбленной»? – спросил он.

– В следующее воскресенье.

– Давай бумагу, буду ответ писать.

– Пиши. Только отдавай не сразу. Заподозрит еще чего.

– Ну она же не такая хитрая, как ты.

* * *

Через два дня Иван передал Зое очередное послание: «Как раз в эти дни я буду свободен. Обязательно приду. Думаю о тебе все время».

Собака

Москва. 200... год

Несмотря на ранние сумерки на рынке было не протолкнуться. Катя стала ходить по рядам. Живых, не на картинке, собак и кошек, купить хотелось всех сразу. Теперь по поводу бульдога закрались сомнения. Нет, он ей не разонравился. Он оказался еще смешнее, чем в книге. Но, подержав на руках щеночка отвергнутой из-за длинной шерсти волосатой собачки с серьезным названием лхасский апсо, ей уже хотелось возиться с ним и чесать его целыми днями. А заглянув в грустные и голодные глаза спаниеля, хотелось бросить все и обнимать и кормить это трогательное животное. Маленькие черненькие щеточки – скотч-терьеры привели Катю в такое умиление, что простояв рядом с ними минут сорок, она чуть было не купила одного, самого шустрого. Совершенно потерявшись в водовороте обаятельных морд, она приняла решение – тридцать минут на раздумье. Если никого не выберет сама, загадает на монетках. Десять копеек – бульдог, двадцать – апсо, пять – скотч. И так далее, на сколько монеток хватит.

Идя в задумчивости по совсем уже темному дальнему ряду, еле освещаемому чахлым фонарем, Катя вдруг услышала разговор и остановилась.

– Не возьмете щенка?

– Денег не даю.

– Да без денег. Так.

– А коли так, сувай в ящик.

Катя обернулась. Тетка в телогрейке и повязанном по-деревенски шерстяном платке пыталась запихнуть в сетчатый ящик долговязого щенка. Запойного вида дед держал поднятой крышку. Щенок упирался и пытался вылезти наружу, грозя раздавить длинными телячьми лапами других собачьих малышей, которые уже мирно спали, но пробудились от неожиданного вторжения.

– Давай, давай, милый, полезай. Ишь, не хочет, – уталкивала его баба в платке. – Я-то сама дворничиха. Недалеко тут прибираю. В подъезде пригрелась одна в прошлую зиму, да так и осталась. Привязалась я к ней. Выходила, молоком поила. Помирала собачка-то. Хорошенькая такая. Марусей ее назвала. Так пропала она недавно, а потом принесла. Троих. Потопить не могу. Двоих добрые жильцы взяли. А третьего куда. И так некоторые недовольны, что приблудная собака в доме живет, будто детей укусит. А она сроду никого не кусала. Ласковая такая.

Сына Маруси уже упаковали в ящик, и он, обдирая лапы и зубы, пытался прорвать железную сетку. Другие собачки снова приняли прежние позы калачиком и заснули.

– Ну что ж ты, милой? Все так и будешь рваться?

– Ничего, порвется да перестанет. Они, коли их не кутятами приносят, все поначалу так, а потом ничего.

– Ну успокойся, милой. Успокойся. Возьмут тебя добры люди.

– Хорошо, коли возьмут. А коли нет, так мне придется на душу грех брать. Сами потопить не могут. Несут мне, вошкайся тут с ими. Вон сегодня ни одного не взяли. Торчу на морозе. А выгоды нема. Я-то по доброте душевной. На хлеб дадут, и будя. Сам на пенсию живу, так и этих троглотов кормить надо. А где деньги? Вот больших и топишь. А че с ними. Деньги-то где? Кормить, прибирать... Никто и не возьмет ни за рупь. Маленьких еще прибирают. А большой, да дворовый, кому нужен-то.

Щенок устал и, приткнув морду к сетке, тихонько поскуливал.

– Ой, пойду я. Сердце-то не камень. А то заберу. А нельзя. Жильцы, порядок. И так одна уже ждет, Маруська-то моя... – Говоря сама с собой, тетка ушла, только однажды повернувшись.

– Дедушка.

Собачник повернулся.

– Папирос нету.

– Мне не надо.

– А коли не надо папирос, так чего? Денег, что ли?

– Щеночка хочу купить.

Старик подозрительно прищурился. Открыл крышку:

– Выбирай.

– Я вот этого. Большого.

– На бутылку дашь?

– Да-да, конечно. – Катя порылась в кошельке, достала все имевшиеся бумажные деньги. Дала деду.

Тот заботливо пересчитал купюры, сложил стопочкой, протянул обратно.

– Бери взад. Много. – Недовольно отвернулся. То ли думал, что издевается, то ли работал честно и за дворовую собаку брал столько, сколько считал, она стоит.

– Берите, берите. Щенков покормите, – сказала Катя.

– Ну, спасибо, девка, коли так. Уважила старика. Дай Бог тебе счастья. Жаних-то есть? – Положил денежки в пакетик, перемотал резинкой, спрятал во внутренний нагрудный карман пальто. – Целее будут.

– Нету жениха.

– Ничаво, будет. Собачку не забижай.

– Да ну что вы.

Она достала из ящика уже смирившегося со своей печальной судьбой пса и запихнула его под куртку.

– Смотри, зассыть, – предупредил дед.

– Ничего. Ну, спасибо, мы пошли.

– Давайте. – Он махнул вслед морщинистой рукой. – Хорошая девка, уважительная. А вы чего морды повысовывали? Спать всем! Мы домой. Вот и ужин у нас сегодня хороший будет. А завтра, может, и вам повезет.

Катя шла, улыбаясь и прижимая к себе костлявое дрожащее тельце. «Вот тебе и бульдог, – счастливо думала она. – Вот он, настоящий мой друг. Никаких сомнений. Самый лучший, самый любимый. Как же его назвать?» Пока ехали в троллейбусе до метро, щенок отогрелся, лежал теплой тушкой в сложенных люлькой руках. Потом взял, да и ткнул мокрым кожаным носом новоявленную хозяйку в щеку – о чем задумалась? Катя посмотрела в его глаза, полные доверия, преданности и любви. Так же и сама когда-то смотрела на Сергея. «Назову его Джонни».

День рождения Зои

Москва. 1946 год

Гости собирались к пяти часам. Владимир Михайлович хотел пригласить Наташу с дочкой, но та отказалась. Зачем травмировать девочку в ее праздник. Успеют еще пообщаться. Так что ожидалась одна молодежь. И он решил, что посидит с детьми немного (хотя какие они уже дети), да и пойдет с Полиной прогуляться. Пусть хоть пару часиков побудут без присмотра.

Няня расстаралась. Напекла пирожков с вареньем. Кое-что принес доктор с работы. В общем – настоящий день рождения.

Именинница с утра не находила себе места, и когда Владимир Михайлович зашел на рассвете к ней в комнату, чтобы положить рядом с ее кроватью подарок, дочка уже не спала. Неожиданности не получилось, но сюрприз все равно удался.

– Ну что, девочка моя, волнуешься?

– Очень, папулечка.

– А я тебя поздравить зашел. Вот, смотри. Надеюсь, будут впору. – И он поставил на кровать коробку.

– Туфли! Папочка! Ой, я и не мечтала о таких! – Она вскочила и повисла на отце. Потом вытащила обнову и стала восхищенно разглядывать. – Где же ты такие взял?

– Ну, это мое дело. Ты меряй.

Девочка надела туфли. Красные, блестящие, на тоненьком маленьком каблучке – они были прекрасны, но ужасно сжимали ногу. Но Зоя в этом никогда не признается. Если надеть на чулок, будет легче.

– Ну, как?

– Отлично. Папочка, дорогой, спасибо тебе. – И опять повисла на его шее. – Я пока сниму, чтобы не испортить, а когда все придут – надену.

– Давай, давай, – засмеялся довольный отец.

– Пап, а можно я еще очки сниму? Я ведь дома. Вот тебя вижу хорошо.

– Посмотрим.

– Ну, пожалуйста, папулечка, любимый!

Владимир Михайлович понимал, что Зоя уже не та маленькая девочка, какой была. Ей хочется быть нарядной и хорошо выглядеть. И эта первая влюбленность. Он понимал, что дочка его, к сожалению, не красавица. Хотел ей помочь, чтобы она меньше страдала. Для него она была самой лучшей. Но парни в основном смотрят на другое. Паша вроде парень хороший, но с Зоей вряд ли у него чего выйдет, кроме дружбы, а девочка надеется. Как быть? Была бы жива Наденька, обо всем бы поговорили между собой. Есть Наташа, но Зоя воспринимает ее в штыки. А зря. Наташа очень хорошая – помогла бы ей советом и поддержкой. Я мужчина, что с меня взять. Что я могу посоветовать молоденькой девушке, в которую так быстро превращается моя дочь?

– Ну ладно, попробуй.

– Ура! Я прямо сейчас начну тренироваться.

Зашла Полина. Поздравила воспитанницу. Потом пили чай, завтракали. Было хорошо, весело. В окно светило яркое мартовское солнце. Таяли сосульки. И во всем чувствовалось приближение весны.

Зоя встречала всех в новых туфлях, в маминой шали. Отсутствие толстых уродливых очков ее красило. Сначала она хотела оставить волосы распущенными, но подумала, что это слишком нескромно, и сделала сзади корзиночку. В отдалении все у нее расплывалось, но зато вблизи было более-менее видно.

Гости ввалились всей гурьбой. Помимо основной компании – Катя, Варя, Иван и Паша, – была еще Лена. Последнее время Зоя почти перестала с ней общаться, но на день рождения пригласила. Лена смущалась симпатичных взрослых ребят, красивую уверенную Катю и вела себя довольно скованно. Вслух старания Зои оценила только Варя. Катя и Паша отметили про себя каждый свое. «Ишь ты, вырядилась, влюбленная дура. Все равно страшила. Ничего ей не поможет», – подумала Катя. «Надо же, даже очки сняла. Интересно, видит она что-нибудь?» – размышлял Паша.

Все направились к столу, сопровождаемые приглашениями папы и няни. Сидели, говорили, ели. Заводилой был Владимир Михайлович. Паша ему вторил. Зоя чувствовала себя совершенно счастливой. Потом взрослые ушли. Ненадолго воцарилась неловкая тишина. Нужно было что-то говорить. День рождения все-таки. Но Зоя первый раз осталась один на один с гостями, да еще с такими, и не знала, что теперь делать. Наверное, нужно предложить какую-нибудь игру.

Катя тем временем незаметно подмигнула Паше, и в ее глазах блеснул хулиганский огонек.

– Зоя, ты такая сегодня нарядная.

– Мне папа туфли подарил, – неуверенно улыбнулась Зоя.

– Красивые. И без очков тебе лучше. Ты что так в школу не ходишь?

«Катя же знает, что я плохо вижу, почему спрашивает?»

– Я вдалеке плохо вижу.

– Так в школе все близко. Зря ты эти очки носишь. Они тебя портят. Я-то тебя без них и не видела, а теперь вижу. Тебе очень плохо в них.

Зоя чуть не плакала. Еще и при Паше. Зачем она так? За подругу вступилась Варя:

– А мне кажется, что ничего они Зою не портят. Ей и так хорошо, и так.

Катя не ожидала, что Варя будет против нее, и не нашлась сразу, что ответить. Зато нашелся Иван, которому весь этот разговор переставал нравиться.

– Зоя, а может, ты нам покажешь, как кукол делают?

– Я бы показала, но папа закрывает мастерскую. Пойдемте ко мне в комнату. Я вам своих любимых кукол покажу. И в лото можно поиграть.

Кате вскоре наскучили восторги одноклассниц и пустая болтовня ребят. Ей была противна и сама Зоя, влюбленными подслеповатыми глазками взирающая на Пашу. Такая нелепая в этих новых туфлях, которые гораздо лучше бы смотрелись на ней – Кате. Ей хотелось обидеть, уничтожить Зою. Как в стае у сильных зверей изгоем становится слабый, так и Катя не могла простить Зое ее слабость и мягкотелость вкупе с квартирой, папой, куклами и прислугой. Боже, как ей надоела их тесная каморка в бараке, куда ее мать еще умудряется периодически водить мужиков.

– Я на минутку. – С деланым смущением Катя направилась к двери.

– Тебя проводить? – спросила возбужденная разговорами с подругами и присутствием Паши именинница.

– Сама выход найду, что я, маленькая?

* * *

В коридоре было несколько дверей. Это гостиная, кухня... а это что? Катя остановилась в изумлении. Мастерская, а это была именно она, почему-то оказалась открыта. Она оглянулась. Никого. Тихонько проскользнула внутрь и прикрыла за собой дверь.

Полки, коробки, разноцветная материя. Несколько фарфоровых голов с пустыми глазницами в полумраке комнаты смотрелись жутковато. От нагретых за день на солнце тяжелых портьер пахло пылью. К этому запаху примешивались десятки других: дерева, ткани, бумаги, клея. Рассмотрев все вокруг, девочка приблизилась к столу. Только бы никто ее не хватился. Да они так там заняты, что им не до нее. Осторожно открыла одну коробку – глаза! Голубые, карие, с ресницами, соединенные железной дужкой. В другом ящичке волосы. Катя едва прикоснулась к ним – словно настоящие. Краски, кисточки, мягкие ткани, нежный фарфор. Почему эти сокровища достались этой неуклюжей дуре? Будь у меня все это, мне вообще никто не был бы нужен. Никакой Паша. Катя чувствовала себя в этой комнате необыкновенно хорошо. Ей не хотелось никуда уходить. Ей хотелось оставаться здесь, проводить время среди этих коробочек, сундучков, завернувшись в красивую шаль Зоиной мамы, пить чай из фарфоровой чашки в фиалках и ложиться спать в своей отдельной комнате в красивую кровать. А что ее ждет в действительности? В лучшем случае угол в коммуналке и работа у какого-нибудь ткацкого станка.

Ладно, надо идти. Она еще раз обвела взором комнату. На самом верху, почти под потолком, стояла черная деревянная шкатулка с выточенной сбоку красной розой. Из маленькой скважины торчал ключик. Любопытство пересилило. «Я быстро!» – подумала она и ловко и тихо приставила лестницу. Шкатулка была пыльная, но хранила недавние следы чьих-то пальцев. Девушка повернула ключ, подняла крышку и не поверила своим глазам.

В этот момент внизу открылась дверь...

Комната страха

Сколько времени она уже здесь? Три дня, а может, месяц. Окон тут нет, и свет сюда не проникает. Ей дают непонятную еду в алюминиевой посуде и банку, в которую она ходит в туалет. На ее простыне капли крови. Последний раз мутные глаза долго смотрели на нее, а потом хриплый голос произнес: «Ты не видела, что произошло с твоей матерью? Я сейчас тебе покажу. С тобой мне это делать будет еще приятнее».

Господи! Что могло произойти с мамой?

Потом две руки, дрожащие от возбуждения, костлявые, но очень сильные, зачем-то потянулись вытаскивать сундук, который стоял за кроватью, и она его видела, когда несколько раз вставала. Она научилась делать это очень осторожно, знала, если что, то ее убьют сразу, и она очень этого боялась. Потому что еще не сдавалась, надеялась спастись и хотела жить.

Они долго тянули огромный сундук из-под полки, и тот почти уже целиком вылез, но у палача внезапно начались приступы кашля. Небольшие ошметки кровавой мокроты вылетали из ненавистного рта на пол: «Ладно, тварь. Скоро вместе сдохнем. Но я успею еще поглумиться над тобой».

* * *

Москва. Наступление 200... года

Мама искренне удивилась, когда узнала, что дочь будет не одна. А когда Катя сообщила, что это друг Сергея, покачала головой на своем конце трубки:

– Эх, покатилась по наклонной. Говорила я, что не доведет тебя этот Сергей до добра.

– Мам, почему же по наклонной?

– Пошла по рукам. Сначала Сергей, потом его друг. Что-то будет дальше?

– Ты выпила, что ли, уже с утра?

– Нет, но хочу. Когда доча такие номера откалывает... Надо пойти полечиться. К тому же праздник. Ничего дурного.

– Мама, у тебя праздник постоянно, я тебя очень прошу, не начинай. Мне будет стыдно.

– За себя ей не стыдно, а за мать родную стыдно.

– Значит, так, если ты выпьешь хоть рюмку, хоть каплю, я вообще не приеду. Поняла?

– Что ты так со мной разговариваешь?!

– Мать, я очень прошу. Если тебе плохо после вчерашнего, попей чаю и ложись спать. И жди нас. Пожалуйста.

– Ну, хорошо, хорошо. Уж и пошутить нельзя.

Мама продолжала еще что-то говорить, но тут раздался звонок.

– Все, мам, Стас приехал. Надо открыть.

– Хоть парень-то хороший?

– Хороший, хороший, увидишь. Ну все, давай, пока.

Стас, бодрый и румяный с мороза, возмутился, что Катя еще в халате. Велел ей срочно отправляться в ванную, по-хозяйски снял с вешалки поводок и ушел гулять с Джонни, который без промедления понесся за ним.

Вернулись они к свежезаваренному чаю и поджаренному на сковородке белому хлебу с маслицем, сахарком и в молочке. Пока завтракали, составили план действий, который Стас озаглавил девизом: «Нас ждут великие дела!», и, вооружившись оптимистичным лозунгом, они поехали на рынок закупать все необходимое для ночного чревоугодия.

* * *

Мама встретила их при полном параде, трезвая как льдинка. Это еще ни о чем не говорило, но надежду давало.

Спутник дочери явно снискал ее одобрение. Уже через десять минут после встречи они болтали как старые знакомые, что, учитывая коммуникативные способности друга, Катю вовсе не удивило. Он со всеми находил общий язык.

– Я, как единственный джентльмен за этим столом, предлагаю открыть шампанское и проводить старый год, – предложил Стас.

В светских разговорах, разглядывании альбомов, дегустации салатов, время незаметно подошло к двенадцати.

– Дорогие дамы! – Пробка вылетела с громким хлопком, золотистые струи полились в хрустальные фужеры, в них отражались огоньки зажженных на столе свечей. Белая воздушная пена, переливаясь через край, соскальзывала с прозрачных стенок и застывала у пальцев, издавая едва улавливаемое нежное потрескивание, как угли в камине, только в сотни раз тише. – Ура!

* * *

Люди все хотят придумать вечный двигатель, а он уже есть. Это время. Оно движется и движется. И никогда не остановится. Не будет нас, ничего не будет, а время останется. Как же незаметно прошел год, как незаметно пролетели последние часы. Катя готовилась. Хотела загадать желание. И не знала какое. Сначала чтобы Сергей вернулся. Она не переставала любить его и не хотела себя обманывать. Потом чтобы когда-нибудь у нее родился ребенок. Или чтобы мама перестала пить и, уж если быть совсем банальной, познакомилась с хорошим мужчиной. И вот время шло, приближалось к заветному мигу, когда желания попадают в особую копилку мира, которую потом вытряхивают там, на небесах, и если повезет и в течение наступившего года добрые ангелы успеют добраться до тебя, то оно, это желание, сбудется. А если не успеют, то так и жди до следующего мига и загадывай опять. Если оно, конечно, тебе надо. Катя так и не определилась, что же загадать. И вот, в тот самый волшебный момент, она неожиданно для себя подумала: «Чтобы Стас никуда не пропадал». И, удивившись себе, добавила: «Спасибо». Даже покраснела. А с экрана телевизора раздались позывные «Голубого огонька».

Признания

Москва, 1946 год

Катя вздрогнула. Руки невольно захлопнули шкатулку.

– Ты с ума сошел! – Она облегченно вздохнула, увидев, кто вошел. – Как ты меня напугал!

Паша стоял внизу, у самой лестницы, и смотрел на нее. Катя спустилась и повернулась к нему. Так они стояли несколько секунд, пристально глядя друг другу в глаза, пока Паша не выдержал, провел пальцами по ее волшебным волосам, запустил в них руки и поцеловал ее. Сначала нежно, едва касаясь, как соприкасаются лепестки роз, потом все сильнее, и они без слов поняли, что существуют на этом свете только друг для друга, что всегда будут вместе и ничто не разлучит их, кроме смерти. Это была любовь, которую они узнали сразу, как только увидели друг друга, но осторожность мешала им сделать главный шаг к пониманию того, что происходит между ними. Они долго целовались, потом смотрели друг другу в глаза и не могли насмотреться. И думали о том, что упущено так много времени, но, несмотря на это, все еще впереди. И в этот момент снова тихонько скрипнула и через несколько секунд сильно захлопнулась дверь.

Иван шел за пропавшими друзьями по коридору и увидел неяркую полоску света, пробивающуюся из-под двери. Он приоткрыл ее, увидел, как его лучший друг целуется с его любимой девушкой и, повинуясь первому порыву, просто захлопнул дверь, еще до конца не поняв в чем дело, и пошел прочь из квартиры.

Паша кинулся было за ним, но тут же остановился, посмотрел на Катю.

– Ладно, пойдем, – сказала она, приглаживая растрепавшиеся волосы. – Потом разберемся.

– Куда это Иван убежал? – Они зашли в комнату вместе и заговорили одновременно. И совершенно невозмутимо. Как будто и не было этих пяти минут, изменивших их жизнь. – У тебя тут заблудиться можно.

– А мы собираемся танцевать, – радостно заявила Зоя. – Вот пластинки.

И она завела медленное, но ритмичное танго. Посмотрела на Пашу и покраснела. Это не укрылось от Кати. После сделанного ею открытия в мастерской, она наблюдала за Зоей неотрывно, не переставая поражаться, как удивительна жизнь и как все может встать с ног на голову за одну секунду. И еще не до конца осознавая происшедшее между ней и Пашей, хотя и была к этому готова.

– Так, кавалер остался у нас один, следовательно, первым он достается имениннице.

Зоя благодарно посмотрела на Катю, а Паша подошел к имениннице и пригласил ее. Он был гибкий, красивый, высокий, а Зоя неуклюжая и некрасивая. Туфли жали ей, и от этого она стала неловкой вдвойне. Она чуть не плакала от боли и от радости одновременно. А Катя – такая же красивая, как Паша, – смотрела на нее и думала: «Теперь я не завидую тебе, Зоя. Теперь я тебя жалею. В том, что так вышло, нет ничего странного. Это должно было случиться. Ты никто, ты жалкое существо. Все должно доставаться таким, как я. Все так и получилось. Мне остается только пожалеть тебя. Я постараюсь тебя сильно не обижать». Так размышляла Катя после того, как увидела содержимое черного ящичка, уносясь под ритмы тягучего и одновременно рваного танго в другой мир, туда, где обещали сбыться все ее мечты.

Паша танцевал с Зоей, но не замечал этого. Он думал о Кате, смотрел, как она сидит на диванчике, поджав ноги, и находится вроде в комнате, а на самом деле где-то далеко. Может быть, со мной – предполагал он. И незаметно протанцевал с Зоей все танго. Зоя даже почти вошла в ритм. Варя с Леной танцевали друг с другом. Пластинка закончилась. Все молчали, и казалось, просто никто не смеет нарушить Катино уединение. На самом деле они не хотели, чтобы прервалось счастье их подруги. А Зоя загрустила немного, что танец прекратился, но пребывала в полном блаженстве. Паша тоже находился в оцепенении, но по другой причине. Так тихо было какое-то время. Девочки встали у окна и смотрели на темную улицу. Паша продолжал держать Зою за руку, и она приписывала это не тому, что было на самом деле. А Катя, полностью погрузившись в грезы, пребывала в своих мыслях. И тут в двери завозили ключом, и пришли взрослые.

Гости встрепенулись и стали собираться. Все (кроме Кати) пытались выглядеть естественными и веселыми, но это им плохо удавалось. Фразы получались неловкие, движения тоже – шапочки, шарфы, варежки и ботинки валились из рук. Катя же была спокойна, как никогда. Она очень вежливо, с улыбкой, попрощалась с Владимиром Михайловичем и почтительно с Полиной, пока те зазывали всю компанию на чай. И как кошка, легко и грациозно, вышла за дверь. За ней вывалились Паша с девочками. Раскрасневшаяся Зоя кудахтала в коридоре благодарности и приглашения, полная смущения, совершенно сбитая с толку Пашиным поведением.

* * *

– Ну, дочка, я смотрю, праздник удался?

– Папочка, это был самый лучший день в моей жизни. Спасибо тебе.

– Не за что, котенок.

Полина умиленно взирала на воспитанницу, сложив руки замочком на груди. «Ну надо же, совсем выросла», – и качала головой.

– Девочки мои, а пойдемте-ка пить чай. Там наверняка что-нибудь вкусненькое осталось. Вам небось не до еды было.

Зое действительно было не до еды. Ни до этого, ни сейчас. Она практически и не слышала, о чем говорил папа. Кивала на всякий случай. А думала о Паше. И ей скорей хотелось закончить эти разговоры и чаепитие, чтобы уйти в свою комнату и думать о нем. Вспоминать несчетное количество раз, как они танцевали, как он держал ее за талию и молчал. И как закончилась пластинка, а Паша не сразу это понял. Неужели это правда, думала Зоя, и не могла поверить. Но то, что происходило, заставляло ее верить. Она же не совсем с ума сошла. Ей же не показалось все это. И когда она осталась одна, села на своей кроватке, ее воображение услужливо стала подкидывать одну картинку за другой: как они с Пашей встречаются, как женятся, как у них рождается девочка. Обязательно девочка. Как хорошо они заживут, и папа поможет Паше поступить в институт и стать врачом. А она будет сидеть дома, воспитывать дочку, готовить вкусную еду, ухаживать за своим мужем. Мужем... Боженька, пожалуйста, сделай так, чтобы Паша стал моим мужем! – подумала Зоя и покраснела, по мере своего знания представив то, что за этим последует.

* * *

Девочки жили ближе, поэтому Паша сначала проводил их. Потом Катю. Сначала они просто шли молча рядом. Потом взялись за руки. И так, переплетя пальцы и пустив по ним потоком свои чувства, дошли до Катиного дома. В окне комнаты горел свет, и они, ни говоря друг другу ни слова, стали целоваться на крыльце.

– Катя, я люблю тебя! Уходи от Ивана! – Он обнял ее и сильно прижал к себе. – Я все, все для тебя сделаю. Все, что ты захочешь. Я заработаю много денег. Тебе не придется жить так, как ты живешь сейчас.

Катя посмотрела на него своими огромными серыми глазами:

– Я должна кое-что сказать тебе.

– Не надо. – Паша испуганно посмотрел на нее и прикрыл ей рот пальцами. – Не говори ничего. Не принимай быстрых решений. Подумай. Ты ведь тоже любишь меня. Я это чувствую всем сердцем. Всей душой.

– Люблю, – тихо сказала Катя и обожгла этими словами Пашину руку. Но он не отдернул ее. Этого ожога он ждал больше всего на свете. Он снова прижал ее к себе. – Я уйду от Ивана... – Паша не дал ей договорить и опять стал целовать ее. – Подожди, Паш, подожди... Это важно.

– Что может быть важнее тебя?

– Это про меня.

Паша отстранился.

– Моя мама выходит замуж, – сообщила Катя.

– Я знаю. Я понимаю, ты не захочешь жить с ними в одной комнате. Я придумаю что-нибудь. Клянусь тебе. Еще до того, как это произойдет, тебе будет где жить.

– Да, будет. Но тебе не придется для этого ничего делать. Моя мама выходит замуж за Зоиного папу.

– Да пусть она хоть за черта лысого выходит. Я сделаю все для того, чтобы тебе было хорошо.

– Паш, ты меня не слышишь? За Зо-и-но-го папу. Понимаешь? За Зо-и-но-го.

– Кать, ты чего, серьезно?

– Мне не до шуток. Мы теперь сестрички. Уродина и красавица. – Она глухо засмеялась.

– Ты уверена?

– Так же, как в том, что ты сейчас передо мной стоишь.

– Но откуда ты знаешь?

– Мать постоянно говорила про какого-то доктора. Я думала, она так, несет чушь. А потом нашла фотографию у Зойкиного папаши в шкатулке. Сопоставила некоторые факты, и получилось, что скоро мы будем жить в большой квартирке и кушать колбаску из папочкиных заказиков.

– Кать, я не могу в это поверить...

– Придется. Я вот поверила.

– Но все может получиться не так, как ты хочешь.

– А как? Они что, меня здесь оставят? Тем лучше.

– Кать, я, пожалуй, пойду. Мне надо подумать.

Она не стала его удерживать. Понимала, что отныне он будет воспринимать ее совершенно по-другому. Раньше он мог защитить ее и помочь ей. А теперь что он сможет сделать для «докторской дочки»? Катя назвала себя так, не сомневаясь, что так и выйдет. Но ей было все равно. Сегодня она поняла, что любит Пашу. Хочет быть с ним. Она, как и Паша, чувствовала сердцем, что полюбила по-настоящему. Первый раз в жизни. И они будут вместе, несмотря ни на что. Отказываться от своей любви Катя не собиралась.

* * *

Засунув руки в карманы, Паша медленно шел по темной улице, и безрадостные мысли крутились в его голове. Если то, что говорит Катя, правда, не видать ему ее, как собственных ушей. Здесь он только может постараться сделать все, чтобы она была с ним. Ясно одно – эти игры с Зоей надо прекращать. Завтра же он все ей скажет. Как бы Катя к этому ни отнеслась.

* * *

Он знал, что разговор будет тяжелый. Но, когда Зоя открыла дверь и он увидел ее глаза, мгновенно наполнившиеся счастьем, горло его сжалось, и он понял, что может случиться так, что он вообще не выдавит из себя и слова. Она пригласила его в гостиную. Владимира Михайловича не было. Няня, выскочившая на неожиданный звонок, сделала вид, что ничего не слышала, и тихонько вернулась на кухню. Паша, не раздеваясь, зашел, взял Зою за руку и решительно сказал:

– Зоя, нам надо поговорить.

– Да, конечно. Только я сделаю тебе чаю и бутербродов. Хочешь бутерброд? У нас есть.

– Да нет, Зой, прошу тебя. Я ничего не хочу. – Он почти силой усадил ее на диван.

Она неуклюже плюхнулась на скрипнувшие пружины. Он встал перед ней на колени и взял ее красноватые ладошки с немного потрескавшейся кожей в свои. У Кати такие гладкие, бархатные руки, подумал он машинально.

– Зоинька, прости меня. Я должен сказать тебе... – Он поднес ее сухую ладошку к своим пересохшим губам и осторожно поцеловал.

– Паша, за что. За что простить?

– Прости, пожалуйста, Зоя. Пойми меня. Ты очень, очень хорошая. Очень. Но я не люблю тебя. – Он произнес самую главную фразу, и стало легче. – Я люблю другую девушку. Я должен был сразу тебе сказать. Я думал, ты сможешь со мной дружить. Но ничего не получилось. Ты мне нравишься, но только как подруга. Мы можем с тобой дружить долго. Всю жизнь. Если ты, конечно, захочешь. Если ты сможешь меня простить.

Зоя сначала не понимала, а потом стала такая жалкая. Ее плечи, и без того круглые, ссутулились, и вся она стала похожа на маленькую сморщенную старушку. Она низко опустила голову, и слезы закапали ей на толстые стекла очков, делая мир вокруг расплывчатым и далеким. Пашин голос пробивался к ней будто сквозь вату, и она чувствовала себя в этот миг самым несчастным, самым заброшенным существом на свете. Все, о чем она мечтала, рассыпалось в секунду, превратилось в прах, облачилось в страшные слова «не люблю», «люблю, но другую», «прости, если сможешь», и еще она услышала «я ведь никогда тебе ничего не обещал». Ничего не обещал.

А как же записки, а как же день рождения, на котором они так долго танцевали? И это означает дружбу? Зоя рыдала, сидя на диване, ничего не видя вокруг, не слыша Пашу. Потом ее поили водой, укрывали пледом. Няня ласково гладила по голове, говорила какие-то успокаивающие слова. И Зоя заснула.

* * *

Зоя не видела Пашу уже несколько дней. Все это время в школе она намеренно не подходила к девочкам. Старалась держаться в стороне, чтобы ни с кем не общаться. Даже просто говорить ей было сейчас невыносимо трудно, а больше всего она боялась, что девочки спросят о Паше. Но они не спрашивали, и Зоя сама все сильнее хотела узнать что-нибудь о нем. Сегодня она решилась подойти к Кате и присоединилась к подругам после уроков, чтобы идти вместе домой. Она старалась казаться веселой и ничем не озабоченной. Самое главное, чтобы вопрос про Пашу прозвучал как можно естественнее. И, когда Зоя наконец решилась и спросила, как Паша, Катя ответила с равнодушным лицом, что она ничего не знает и давно его не видела.

– А что? – добавила она. – Разве вы не общаетесь? На дне рождения у вас прям любовь была.

– Катя, девочки, – Зоя старалась сдержать слезы. Но она уже не могла носить эту боль в себе, и ее прорвало, который раз за эти дни. – Паша бросил меня. Он сказал, что любит другую. – И, рыдая, бросилась бежать.

Варя рванулась за ней, но подруга ее остановила.

– Не надо. Пусть поплачет. Может, ей полегчает.

– А если с ней что-нибудь произойдет?

– Ничего не случится. Сейчас домой прибежит к няньке своей и утешится.

– Кать, как же так? – Варя ужасно расстроилась. – Только на днях он ее обнимал и всю пластинку с ней протанцевал – и на тебе.

– Всякое бывает.

– Кать, тебе что, все равно. Тебе ее не жалко?

– Жалко. Ну а что поделаешь? Неужели ты серьезно думала, что Паша может влюбиться в такую каракатицу?

– Кать, как ты можешь?!

– Ну это ведь правда.

– А что он тогда...

Катя перебила ее.

– Что тогда, что? Ну потанцевал, ну пообщались немного. Он же ей ничего не обещал, ничего не говорил. Сама Зойка все придумала, вот и все. Скоро успокоиться. Вот дошли уже до тебя.

– Ну ладно. – Настроение у Вари стало хуже некуда. Ей было безумно жаль Зою. Но и в словах Кати чувствовалась жестокая, но правда. Она и сама, честно говоря, удивлялась, как это такой красавчик влюбился в Зою, а не в Катю, например. Но уговаривала себя, что Зоя очень хорошая и Паша полюбил ее за душевные качества.

* * *

Зоя, не разбирая дороги, прибежала домой. Она постаралась как можно тише открыть дверь, чтобы няня не услышала, бросилась в свою комнату, упала на кровать, накрылась подушкой и ревела без остановки. Няня слышала, как воспитанница вошла, но поняла, что девочка не хочет общаться, и не стала ей мешать. Пусть проплачется – легче станет. Только ругала Пашу на чем свет стоит за то, что задурил девчонке голову. Надо было пресечь это знакомство на корню. Сразу было ясно, что ничего путного из него не выйдет. Но самое главное: на кухне у Полины резалось и крошилось, месилось и лепилось, шкворчало и кипело, потому что Владимир Михайлович позвонил ей утром и сказал, что наконец-то уговорил Наташу принять его предложение, и она дочку приведет сегодня вечером знакомиться с Зоинькой. А девонька в таком состоянии. Ну, ничего, все ж вечером будет. Может, и пройдет к тому времени. С гостями и развеется. Наташа женщина хорошая, любезная такая и вроде добрая. Владимир Михалыч плохую бы не взял – успокаивала себя няня.

* * *

Настроение у Кати тоже было не ахти. С одной стороны, ей было приятно, что Паша так поступил, хотя, размышляла она, в отношении Зои это сделать не сложно. Вот если бы была какая-нибудь богачка-красавица. А то – уродица. Бросить такую просто. К тому же никакой любви с его стороны не было, сплошная забава. С другой – она не любила резких движений, не знала, что он там себе надумал, после того как узнал о ее планах на жизнь. Она не видела Пашу долгое время. И призналась себе, что сильно скучает.

Мать оказалась дома. Катя разозлилась. Хотела посидеть одна, разобраться с мыслями. А тут на тебе. Неурочное явление.

– Ты что это не на работе?

– Я приняла предложение нашего доктора. Вечером идем знакомиться с твоей будущей сестрицей. Тебе она вряд ли понравится, но что же делать, старайся быть хорошей девочкой. – Мать была очень красивая. Она сидела перед зеркалом и прихорашивалась. И ироничный тон придавал ей еще больше стервозного очарования.

Катя постаралась сдержать нахлынувшие эмоции. Наконец-то свершилось! О Боже! Наконец-то! И так быстро. Ну что же, держись Зойка! Бедная уродица. Сможешь ли ты это вынести? А уж когда узнаешь про Пашу... Не наложи на себя руки.

– Мамочка, я буду очень хорошей девочкой, – пообещала она с милой улыбкой невинного ангелочка.

– Ну вот и славно. – Она повертела дочку. – Заплетем косички, оставим школьную форму. Мы бедные, но аккуратные.

Катя дивилась на мать и думала о том, чтобы не забывать удивляться как можно естественнее.

* * *

К назначенному часу лицемерки стояли в дверях при полном параде. Причем младшая у дверей сказала старшей: «Ой, мне кажется, я тут была». Та ничего не успела ответить, потому что послышались шаги, и она стала машинально поправлять прическу. Отец не говорил расстроенной Зое, что придет Наташа, помня их предыдущую встречу и видя ее нынешнее состояние. Он просто попросил дочку выйти к гостям, которые должны прийти. Та обещала.

Когда Владимир Михайлович открыл дверь, он даже подумал сначала, что ему это мерещится. Перед ним стояла Зоина подруга, которая сделала радостно-изумленные глаза: «Владимир Михайлович, это вы!»

– Как, вы уже знакомы?

– Так Катенька Зоина подруга. Она бывала у нас в гостях.

– Катя, что же ты не сказала?

– Мам, я начала говорить, но не успела. Ты меня не слушала.

Няня, ставшая свидетелем этой сцены, не могла надивиться на чудеса, которые иногда устраивает жизнь.

– А где же Зоюшка? Полина, позови-ка ее. Вот сюрприз будет, – сказала доктор.

«Сюрприз так сюрприз», – подумала Катя, которой Владимир Михайлович помогал снимать пальто. И вслух добавила:

– Я сама ее позову.

– У Зоиньки что-то настроение не очень. Пусть правда Катюша позовет. Зоя ее любит.

– Ну надо же, как хорошо, Катенька, что вы оказались подружками. Просто удивительно, какие в жизни совпадения бывают.

– Очень, очень хорошо, мамуля.

Зоя лежала на кровати, свернувшись клубочком. Услышав, что кто-то вошел, она приподняла от подушки заплаканное лицо:

– Катя? Ты?

– Я. Кто ж еще? Я что, сильно изменилась?

– Нет. Просто я удивилась, увидев тебя.

– Сегодня день удивлений. Все только и делают, что удивляются.

– А кто еще?

– Мама моя изумилась, узнав, что мы с тобой знакомы.

– А что в этом такого?

– Ничего особенного, если учесть, что сейчас она со мной у вас в гостях.

– Правда! – Девочка, улыбаясь, подскочила на кровати. – Так что же папа сразу не сказал. Пойдем быстрее. Я очень хочу познакомиться с твоей мамой.

– Ну, пойдем, если хочешь.

Зоя подбежала к зеркалу, быстрее прибрала волосы, оправила платье и взяла Катю за руку.

– Пошли!

Владимир Михайлович облегченно вздохнул, увидев сияющую Зою, вошедшую в гостиную за руку с Катей. Наташи не было, она вызвалась помогать Полине.

– Ну вот, ребенок. Я так и знал, что ты обрадуешься, когда увидишь наших гостей.

– А где же Катина мама? – Зоя оглядела комнату. – Я хочу с ней познакомиться.

– Котенок, ты с ней уже знакома. А вот и она! – С кухни возвращалась Наташа, несущая в руках супницу. – Вот, ребенок, это Катина мама.

Предсказания

Москва. 200... год

Мама тогда, на Новый год, как того и боялась Катя, умудрилась набраться. Каким образом – непонятно. Наверное, припрятала заначку на кухне. Она вдруг воззрилась на Стаса мутными глазами и толкнула речь на тему «все мужики козлы, сначала твой дружок Катьку попортил, а теперь и тебе того же надо». Потом внезапно умолкла – голова упала на грудь, и она неожиданно громко захрапела. Стас приподнял ее, и она повисла на нем, как рыболовные снасти, он сгрузил ее на диван.

– Ладно, Катюш. Если тебе ничем больше помочь не надо, я поеду. Поздно уже. – Стас потрепал за ухом спящего Джонни. Пса семейные катаклизмы не коснулись. – Пока, приятель.

Больше всего Кате хотелось разреветься и попросить его остаться, но она сдержалась:

– Спасибо. Ничего не нужно. Прости, что так вышло.

– Бывает. – Он чмокнул ее в щеку и ушел.

И только тогда она уселась в кресло, поджав ноги, и зарыдала что было сил. Джонни глянул сонным глазом, вздохнул и заснул опять.

Вот и все. Будто и не было ничего – ни приездов в больницу с цветами, ни яичницы, ни собаки, ни приготовлений к Новому году. А на что она рассчитывала, когда не знает ни номера его телефона, ни где он живет. Почти ничего о нем не знает. Мама права, даже для этого она не сгодилась. В таком случае все должно было быть легко и просто. К чему ему геморрои в виде больниц и тещи-алкоголички. Кому она нужна, ведь даже детей у нее не будет.

Катя сдвинула два кресла, свернулась на них калачиком и заснула, а когда рассвело, встала, убрала со стола и вместе с Джонни поехала домой. Город спал.

Девушка с собакой ехала в пустом вагоне метро. Дорога была долгой, Катя задремала. «Станция «Алтуфьево». Поезд дальше не пойдет, просьба освободить вагоны», – раздалось сквозь сон. Они вышли из метро и не стали ждать автобуса, а пошли пешком. Не хотелось сидеть дома в первый день нового года одной.

В квартире все напоминало о Стасе, и Катя старалась не думать о том, что в очередной раз ее бросили. Поэтому решила позвонить Ленке. У той стоял дым коромыслом.

– Немедленно приезжай! – кричала подруга в трубку, стараясь переорать музыку. Как еще звонок услышала? – И пса бери.

Настроение немного улучшилось. Уж там ей точно грустить не дадут. Катя накормила собаку, приняла душ. Пока мылась, звонил телефон – небось Ленка хочет, чтобы я что-нибудь по дороге захватила. Но связаться с ней перед выходом уже не удалось – было беспрерывно занято. Кошелек, ключи, новогодний подарок – все на месте. Мобильный специально оставила дома, чтобы не расстраиваться из-за его душераздирающего молчания.

– Пошли, Джонни! – Пес неохотно поднялся со своей подстилки – уж он-то готов провести дома вдвоем со своей хозяйкой всю жизнь. – Здорово, что тебя можно взять – наверное, зависнем у Лены на пару дней.

Хотелось подольше не возвращаться домой. Одиночество, особенно в праздники и в компании елки, украшенной Стасом, ощущалось бы здесь особенно сильно.

Вопреки ожиданиям у Лены оказалось тихо. Она открыла дверь вся какая-то торжественная и загадочная. Джонни прошмыгнул вперед. Потянув носом, стал беспокоиться, покружил на одном месте, что-то ворча, и, свернувшись в углу холла, замер.

– Чувствует. – Лена уважительно погладила пса.

– Да, индийскими благовониями у тебя пахнет на всю квартиру.

– При чем тут благовония? У меня гадалка. Самая настоящая. Ну как, ты готова?

– К чему?

– К гаданию. В общем-то, я для тебя все это замутила.

– Да ты что? Лен, ну зачем? Не верю я в это. Скажет про жениха хорошего и попросит ручку позолотить.

– Дура ты, – обиделась подруга. – Про жениха у Киевского вокзала будешь слушать. А эта денег вообще не берет. Говорю тебе, настоящая гадалка.

– А чего она тогда тут делает?

– Это, между прочим, мой тебе подарок на Новый год.

– Спасибо, Лен. Ну правда, как-то страшно все это. А потом, говорят, судьбу прогадаешь.

– Не говори ерунды. Я вон всех разогнала. – И она мотнула головой в сторону пустой гостиной. – Давай, настраивайся на нужную волну. Только не вздумай смыться. Я первая. – И Лена, постучав в дверь собственной комнаты, заглянула туда, а потом зашла и плотно прикрыла за собой деревянную створку с матовыми стеклами.

Спорить с ней было бесполезно. Катя прошла на кухню. В разных местах замечались следы новогодней гулянки, но в целом было довольно чисто. Вскипятила чайник, заварила чай и встала с чашечкой у окна. Почему-то вспомнилась больница, как они так же стояли и разговаривали со Стасом. И вот он пропал.

Лены не было почти час, и вышла она с круглыми от удивления глазами.

– Мама дорогая! – только и произнесла она, кивнув Кате – иди, мол. И подруга поняла, что сейчас ее расспрашивать бесполезно.

В полумраке, мерцании свечей и вьющихся дымках от ароматных палочек Ленину «девичью» было не узнать.

Женщина сидела посреди комнаты прямо на ковре, в позе «по-турецки» и жестом пригласила девушку сесть напротив. Глаза постепенно привыкали, Катя поняла, что гадалка молода, и образ ее никак не вязался с созданным воображением. Короткая мальчишеская стрижка, светлые волосы. Одета она была в брюки и симпатичную модную кофточку. «К чему тогда этот спектакль со свечами, нарядилась бы, что ли».

– Свечи и запах помогают расслабиться, создают нужную атмосферу. Сидение на полу друг напротив друга сближает. Одежда большой роли не играет. Главное, чтобы было удобно, – просто, без изысков объяснила «колдунья».

Но какой у нее был голос! Как у русалки, зовущей в море, в самую глубину, в самую пучину. Как у Сирены, зазывающей Одиссея. «Она читает мысли», – туманно подумала Катя и послушно протянула руку за только что распечатанной колодой карт, без слов понимая, что ее надо взять и подержать.

Гадалка приняла карты из рук очарованной девушки и стала раскладывать их по мягкому ковру среди оплывающих свечей. Увидела там что-то, подняла глаза и внимательно посмотрела на Катю. Потом снова принялась класть – вышел красивый геометрический рисунок. Колода закончилась. Гадалка быстро пробежала взглядом по раскладу. Зазвучал ее удивительный голос.

– Ты могла бы оставить своего ребенка. – Катя от неожиданности хотела сказать что-нибудь в свое оправдание, но не успела. Только сердце сжалось. – Иногда нам кажется, что выхода нет, что по-другому нельзя. И мы, не имея возможности заглянуть в будущее, совершаем непоправимые ошибки. – Гадалка немного помолчала, внимательно рассматривая карты. – А этот парень еще даст о себе знать. Не ищи встречи с ним. Ничего хорошего она тебе не принесет.

Свечи горели, дымок от благовоний стремился вверх, к потолку. Кате стало казаться, что она не в квартире подруги, а в каком-то чудесном месте – в теплой степи летней ночью стоит шатер, на полу его разложен ковер, и молодая цыганка, вся в монистах и цветных одеждах, говорит ей о будущем. А стоит выйти – над головой раскинется небо с миллионами звезд.

– Один человек любит тебя. Прими его предложение. – Катя хотела спросить какой, но гадалка, снова прочитав ее мысли, продолжала: – Сама все поймешь.

Потом говорила что-то о работе, о здоровье. Ничего особенного. Катя расслабилась, внимая чудесному голосу. Боже, долгожданный момент: «Ребенок у тебя еще будет». Душа радостно встрепенулась. «Если... если...» – И тревожно замерла в ожидании. «Если что?»

Лицо гадалки стало напряженным. Она несколько раз пересмотрела карты, нараспев шепча себе под нос: «Странно... странно. Не может быть. Не понимаю», – приговаривала она и перекладывала туда-сюда уже разложенные карты. Что может помешать родиться ее ребенку? После всего услышанного Катя уже верила ей. И ждала.

– Какая-то злая сила ищет тебя. Если ее планы осуществятся – ребенка не будет.

– Какие планы? – выдавила испуганная Катя.

– Сама не понимаю... Страшные карты. Иди, не скажу больше ничего. Будь осторожна.

Катя застыла.

– Я сказала, иди! – крикнула гадалка. Лицо бледное, лоб покрыла испарина.

Катя вышла.

* * *

Когда гадалка вошла на кухню, ее было не узнать. Совершенно обычная девушка, ничего выдающегося.

– Ну что, девчонки, может, чайку? – И голос другой. Совсем обычный.

– Ща, Маш, организуем.

Надо же, просто Маша. Никакая тебе не Виола, не Магдалена. На худой конец – Анжелика. Маша запросто села за стол, налила чаю. Волосы у нее были влажные.

– Может, фен дать?

– Ага. Только чайку попью. А бутербродика нет?

– Фен в ванной на полке возьми. Сейчас сделаю что-нибудь. Новогодний салат будешь?

– Да. – Предсказательница за обе щеки стала уплетать банальный оливье.

Катю посетило чувство, будто и не было никаких предсказаний. Что все это Ленкин глупый розыгрыш. Но откуда тогда она знает про ребенка, про Сергея? Нет, все это Ленкины шутки, и довольно злые. Надо будет с ней поговорить еще раз. А Маша просто талантливая артистка.

Все это время Джонни оставался в коридоре. Спал или делал вид, что спит. Когда Маша с высушенными волосами засобиралась домой и оказалась рядом с ним, он приоткрыл глаза и, не вставая, стал тихо, но злобно порыкивать. Катя хотела было пристыдить собаку: «Такое с ним случается крайне редко», но девушка не позволила: «Не надо, это древние инстинкты».

Какие еще древние инстинкты? Что за бред? Катя злилась. Ну не понравилась она ему – и все тут. Хотя удивительно: как только Маша ушла и подруги заняли свои места на кухне, прибежал Джонни и пристроился у ног хозяйки.

– Лен, ну скажи, что ты пошутила.

– Ты дура, что ли? Вот заело пластинку. А давай по шампусику.

– Давай, – вздохнула Катя. – Все равно от тебя ничего не добьешься. Так что она тебе нагадала?

Катя появилась дома только четвертого числа. Лена никак ее не отпускала. То гости, то кино по видику, «уже поздно, куда ты поедешь в такую темень» и всякое такое. Кате было хорошо. И подруга правильно решила, что нечего ей делать одной дома. На Катин рассказ о праздновании Нового года в компании мамы и Стаса Лена сказала: «Наплюй и разотри. Подумаешь, какие мы нежные. Пьяных женщин не видели. Да если хочешь знать, у него мамаша тоже приложиться любит. Он с родаками и не живет, кажется». Катя хотела расспросить подробнее, но Лена ответила, что это ей насплетничала Светка, а Светкина мама дружит с какой-то теткой, которая общается с мамашей... и т.д. и т.п. В общем, за что купила, за то и продала.

Комната страха

И как сработала уловка! Как легко эта дуреха попалась на нее! Пошла, как тупая послушная овца. И теперь остается только правящей рукой (ха-ха-ха) свершить над ней свою власть. Но какая капризная! Я собью с нее эту спесь. Она будет жрать и пить мое варево всю свою короткую оставшуюся жизнь. Пусть попробует отказаться. Какое наслаждение мучить ее. Но сначала... Очередной приступ кашля... Дотянуться до столика с лекарствами, брызнуть большую порцию из баллончика с распылителем, отдышаться... Кровавая мокрота, какая ерунда! Ничего, меня еще хватит ровно настолько, насколько нужно. Да... О чем я? Сначала... сначала она будет писать своему тупому муженьку письмо. О том, какой он урод. Как она изменяла ему. Тьфу, дешевка... Пусть он знает, что такую шлюху любить нельзя. Ей еще повезло... нет, она просто должна быть счастлива, что закончит свою жизнь так, как этого хочу я, а не где-нибудь в публичном доме...

Свадьба

Москва. 1946 год

В доме вовсю готовились к свадьбе.

Девочка вышла из комнаты и увидела какую-то незнакомую женщину, моющую окно. Она стояла на подоконнике и деловито возила мокрой тряпкой по окнам, в стороны летели мелкие брызги.

– Очухалась! – кинула она Зое, как старой знакомой, и продолжила свою работу. Бархатные портьеры лежали большой грудой на полу, и в солнечном свете, хлынувшем сразу из всех окон, над ними плясали пылинки. И тут Зоя все вспомнила. Ведь отец женится на этой ужасной Наташе! И он не передумал. С чего бы затеяли такую уборку.

– А вы кто?

– Лиза я, – будто бы немного обидевшись, что кто-то может ее не знать, ответила незнакомка.

Зоя прошла на кухню. Полина стояла у плиты, помешивая суп в большой кастрюле, и бормотала себе под нос. Заметила вошедшую воспитанницу, замолчала и сложила руки на животе, грустными глазами глядя на свою Зоиньку. Та кинулась к няне, обняла ее.

– Полиночка, ну почему вы мне не верите? Наташа – та пьяная женщина, напугавшая меня в беседке, где я пряталась, когда вы меня потеряли.

– Ангелочек мой ненаглядный, ну мало ли чего привидится в темноте. Я понимаю, тебе не хочется, чтобы папа женился, но он еще молодой мужчина. Ему надо строить свое счастье. Наташа вроде неплохая женщина. И Катя подружка тебе.

– Так она и говорила, что доктора себе найдет, – ревела Зоя.

– Эх... – вздыхала няня в ответ. – Бедная моя девочка. Вон, мне тоже привели Лизу какую-то в помощь. Зачем она мне нужна, эта Лиза? Что я, сама не справлюсь? Это они дают мне понять, что старая я стала. Не нужна никому.

– Что ты, Полиночка, ты мне нужна. И папе. Вот мы его попросим, и он ее выгонит.

– Как же, выгонит. Это Натальи Владимировны тетка. А он теперь только ее и слушает. Да ладно, что уж там. Суп, вон, выкипает. – И она опять повернулась к плите.

Зоя поняла, что никто ей не поверит. Она сделала еще пару попыток поговорить с отцом, но толку из этого не вышло. Владимир Михайлович считал все ее рассказы простым капризом и обидой за маму. Зоя ничего не могла поделать. Она все больше уходила в себя. Разговаривала только с куклами, особенно с Надей. Часами просиживала в папиной мастерской, которую он совершенно забросил, и в школе старалась ни с кем не общаться, особенно с Катей, которая вела себя еще надменнее, чем раньше, но пока никому ничего не говорила. И к Зое тоже не подходила. А Паша вообще пропал. Зоя не хотела спрашивать про него. Она очень страдала, сны перестали ей сниться. Ее мучила бессонница, и когда она под утро засыпала, то проваливалась в черную дыру, где была только пустота. Зоя решила смириться.

Настал день свадьбы. Отец пришел к ней утром.

– Зоя, я хочу тебе еще раз сказать, что всегда буду любить только твою маму. Но жизнь не стоит на месте. Мне нужна жена, а тебе подруга. Наташа хорошая женщина. Ты к ней привыкнешь.

– Папочка, пойми, я не против того, чтобы ты женился, – сделала она свою последнюю попытку. – Я против именно этой свадьбы. Это та женщина, которая...

– Так, дочка, ты уже взрослая девочка, – прервал ее отец. – И я надеюсь, что твои капризы скоро закончатся. – Он поцеловал ее в лоб и встал, показывая, что разговору конец. – В загс с нами можешь не ехать, но вечером будь любезна выйти к гостям в нормальном настроении. Будет узкий круг: мы, Наташин брат и пара коллег с работы. После свадьбы Наталья Владимировна и Катя переедут к нам. Я так решил. – И он вышел из комнаты.

Отец никогда, никогда не общался с ней в таком тоне. Оказывается, он может быть жестким и властным. Наверное, он на работе такой. Зоя даже не могла плакать, и мысли ее были спокойны и рациональны. Ее состояние напоминало то ли легкое помешательство, то ли чувства сами себя защищали от боли, притупляясь под руководством мудрого организма.

Она встала и пошла умываться, причесываться, одеваться. В квартире толпились незнакомые люди, что-то двигали, вносили, выносили. Всеми ловко заправляла Лиза. Полина готовила на кухне. Все было завалено продуктами – и откуда их столько взялось? На плите дымились кастрюли и сковородки. Противни, уложенные еще сырыми пирожками, были покрыты полотенцами. Няня стояла к ней спиной, и Зоя тихонько вышла. Говорить не хотелось. Она снова прошла мимо незнакомых людей, Лизы, которые совсем не замечали ее присутствия, и вернулась к себе в комнату.

Надо готовиться. Вечером свадьба. Хорошо, папочка, я сделаю все, как ты скажешь. Буду красивая и довольная. И пошла в комнату отца.

Со смерти мамы она очень редко здесь появлялась. На туалетном столике пока еще стоял мамин портрет с черной ленточкой наискосок. Она улыбалась на нем, как при жизни. Зоя открыла шкаф, полазила в ящичках столика, осмотрела полки. Большая коробка, которую она искала, лежала в комоде под маминой шалью. Она взяла ее и вернулась к себе.

Косметика, успевшая испортиться за столько лет, издавала странный, неприятный запах. Зоя поплевала на тушь. Повозила по ней засохшей кисточкой – мажет. Помада тоже оставила свой след на ладошке, румяна – на указательном пальце.

Тушь ложилась неровными кусками на детские короткие ресницы и, осыпаясь черным порошком, оставляла на скулах темные тени. Румяна пятнистыми следами покрывали щеки. Старая красная помада никак не хотела нормально ложиться и превращалась в катышки. Зоя стирала ее, наносила снова, и вокруг губ образовались темно-розовые разводы, которые их делали еще больше бесформенными.

Это было лицо урода, странного карлика из шапито, решившего развлечь публику и разукрасившегося нелепым гримом. Никто не заходил к ней. Все были слишком заняты. Она смотрела на себя в зеркало и радовалась собственному безобразию. Злоба и отчаянье овладели ей. Она прислушивалась к этим новым для себя чувствам, стараясь их понять. Будучи хорошей девочкой, странно обнаружить в себе незнакомые и, как она считала, постыдные качества. Она хотела сделать назло, хотела выйти и сказать: «Вот, папочка, видишь, какая я послушная девочка. Я даже накрасилась, чтобы быть красивой на твоей свадьбе!» Еще Зоя обязательно решила накинуть мамину шаль. Пусть папа не забывает, что он однажды уже был женат.

Так прошел час, а может, и больше – Зоя не смотрела на часы. В коридоре раздался шум. «Идут! Идут! Господи! Ничего не успела!» – причитала Полина. Она приоткрыла Зоину дверь. – «Зоюшка! Идут! Пойдем!» – «Я сейчас, Полиночка», – ответила девочка уже исчезнувшей няне. Она медленно встала. Еще раз оглядела себя в зеркале. И осталась довольна. Осторожно поцеловав Надю, она прижала ее к себе и вышла встречать молодых.

В коридоре шумно толпились, шутили и смеялись – очень красивая Катя в новом платье, прекрасная Наталья в новом платье, импозантный папа в новом костюме, несколько гостей из коллег.

Боже! Этого не может быть, не может, не может.

– Папочка! – сдавленным голосом крикнула она. – Папочка! – Слезы покатились из глаз. Отец повернулся к дочери, но она не успела ничего сказать. Глаза его из смеющихся и лучистых мгновенно стали злыми, и он очень сильно схватил Зою за руку и, процедив сквозь зубы: «Немедленно умываться!», потащил ее в ванную.

* * *

Зоя кричала, пыталась что-то объяснить, но большая отцовская ладонь развозила краску по ее лицу, намыливала губы и мешала словам вырваться наружу. Другая ладонь плотно обхватила пальцами шею. К тому моменту, как лицо приняло первоначальный вид, ее истерика постепенно угасла, и она покорно подставляла свою заплаканную физиономию с опухшими от слез глазами отцу. Забрызганная водой кукла Надя валялась на кафельном полу. Отец поднял ее, вручил дочке, не говоря ни слова, провел ее мимо молча сидящих за столом людей и, легко втолкнув в комнату, запер ее там на ключ.

– Извините. – Он вернулся к гостям и жене. – Прости, Наташенька.

Наталья Владимировна посмотрела на мужа взглядом, который выражал полное понимание и сочувствие: «Все образуется, мой родной. Но может, зря ты так?»

– Пусть образумится немного. Это слишком. Разбаловал я дочку.

Катя разглядывала оборки на платье. Брат жены встал с рюмкой и предложил выпить за молодых.

Застолье стало потихоньку набирать обороты. А Зоя стояла все в той же позе, в которой ее оставил отец. Девочка прижимала к груди мокрую Надю, и горячие слезы, словно капли воска, обжигали ее щеки и падали на пол. Она ничего не понимала. Просто стояла и плакала, плакала без остановки. К ночи у нее начался жар, а потом она очнулась в какой-то машине, рядом сидели папа и няня. Отец сжимал ее руку.

– Папочка, куда мы едем?

– В больницу, ребенок.

Это известие не произвело на нее никакого впечатления.

Больница

В больнице было грустно.

Первые дни она стояла у окна целые сутки. Просто смотрела на улицу и ждала. Хоть кого-нибудь. Чаще приходила Полина, реже папа. Однажды она присутствовала при разговоре отца с врачом и сумела понять только, что у нее сильное нервное истощение и ей необходим полный покой и лечение. На ночь ей делали укол, и она тут же забывалась, а утром опять делали укол, и она стояла у окна, а в перерыве давали таблетки. К концу второй недели отец ей стал казаться чужим человеком, и было странно, что он обнимает ее, целует и говорит ласковые слова. Полине она по-прежнему радовалась и ластилась к ней, как котенок. Няня все больше молчала, и они сидели на банкетке в больничном холле обнявшись, пока врач не говорил, что время приема подошло к концу. Зоя шла в палату, а Полина выходила на улицу и пыталась сдержать подступающие слезы. Что она могла рассказать своей воспитаннице, любимой Зоюшке? Что Наташа верховодит в доме и устанавливает собственные порядки, что Лиза командует ею, как уборщицей, что Катя никогда и спасибо не скажет и спит в Зоиной комнате на ее кроватке, а отец целыми днями ездит по делам и слушает во всем свою жену, которая за ужином нежно наглаживает своей ногой его ногу под столом (Тьфу! Срам-то какой!) и на предложение забрать Зою домой лисой отвечает: «Пусть еще немного полежит, полечится для своей же пользы», и тот соглашается и целует ее через стол, и благодарит. Разве могла рассказать Полина это своей деточке, своему ангелочку?

* * *

Когда майским солнечным утром, после трех недель, проведенных Зоей в тоскливых грязно-серых стенах, под больничным бельем, с этими вечными уколами и таблетками, отец забирал ее домой, ему стало не по себе. Это была не его ласковая и добрая девочка. Это был тихий, настороженный и скрытный волчонок. Владимир Михайлович пытался ее развеселить, обнимал, шутил, говорил, что дома ждут Зою куклы, но она молчала или кивала в ответ. И он прекратил свои попытки, подумав, что ей нужно время после больницы, чтобы освоиться, и даже начал жалеть, что вообще пошел на этот шаг. Но не стал глубоко погружаться в эти мысли. В последнее время работы было больше, чем обычно (семья-то прибавилась вдвое – надо крутиться) – и дело занимало все жизненное пространство. Он привез Зою домой, чмокнул в лоб: «Будь умницей, котенок!» – и уехал.

Предложение Стаса

Москва. 200... год

Оставшиеся дни праздников пронеслись незаметно. Вечер седьмого числа Катя проводила в компании Джонни. Накрыла стол: шампанское, пирожные, мандарины. Зажгла свечи. Подошла к зеркалу, чокнулась со своим отражением: «Поздравляю с Рождеством!»

Резкий звонок заставил ее вздрогнуть, рука дернулась, бокал выпал и разлетелся вдребезги. Катя подошла к двери. Сердце отбивало чечетку от внезапного испуга и необъяснимого предчувствия. В это мгновение она почти знала, кто стоит за дверью – и не ошиблась. Но все равно удивилась очень сильно.

– Стас?!

– Катюша, – он влетел в квартиру. – Ну куда ты запропастилась? Я все телефонные провода оборвал. Думаю, телефон сломался. Решил ехать без звонка.

Необъяснимое предчувствие было вполне объяснимым. Ведь несколько дней назад странная гадалка все сказала ей, и Катя сразу поняла, о ком идет речь. Но не разрешала себе поверить в это, так как реальность указывала на обратное.

Скрежет осколков под ногами прервал его речь.

– Это откуда здесь? – Стас нагнулся и стал собирать большие куски. – Принеси веник.

Потом выглянул за дверь на лестничную клетку и водворился обратно все с той же вездесущей бутылкой шампанского и здоровенной охапкой роз.

– Я знал, Катюш, что ты их не очень, но других не было, – вдруг застеснявшись, протянул он букет.

– Стасик, спасибо, спасибо большое. – Катя была смущена не меньше его. – Ну зачем? Зачем? – Взяла букет. Помойное ведро с ссыпанными туда осколками оставалось в другой руке.

Стас потянул за ведро, и Катя еле отцепилась.

– Я хотел с тобой поговорить, я долго думал все эти дни...

Все понятно. Думал и надумал, что на фиг ему не нужна девушка, у которой мамаша-алкоголичка. Вдруг и я такая же. Как говорится, яблочко от яблоньки... Но к чему такие церемонии. Извинения, цветы. Она и так все поняла.

Стас что-то говорил, говорил, но Катя уже не слышала. Уши будто заложило ватой, в глазах стояли слезы. Ну почему все так? Она ведь не тупица, не урод. И все говорят, что очень даже симпатичная, только в себе не уверенная. А это, говорят они же, очень важно. Ну ладно, ей не привыкать. И этот Стас ей не особо нужен. Она ведь и не любит его совсем. Просто симпатию испытывала. Все равно обидно... Сквозь затуманившийся от слез взгляд она увидела, что парень ей что-то показывает... Осколок, что ли, еще один нашел?

– Я тебя расстроил? – отвлекшись от своих мыслей, услышала она. – Тебе не нравится?

Конечно, расстроил. Конечно, не нравится. Как такое может нравится? Но она не покажет виду и будет держать себя в руках. Боже, что это? Кольцо?! При чем тут кольцо? Она только сейчас разглядела в руках у Стаса бархатную черную коробочку, в которой лежало колечко.

Как показывают в кино? Вот приходит Он. Лезет в карман пиджака с загадочным видом. Достает оттуда коробочку, точно такую, как у Стаса на ладони. Она открывает ее, глаза расширяются: «Ах, какая прелесть! Что это?» Как будто не видит. Или: «Это мне?» Как будто не ясно. Нет, не тебе, купил другой своей подруге, хотел с тобой посоветоваться. Но на самом деле отвечает: «Да, дорогая. Прошу тебя стать моей женой».

– Кать, почему ты молчишь? Ты согласна или нет?

– Что согласна?

– Стать моей женой.

И тут Катя не выдержала: она и плакала, и смеялась, это была самая настоящая истерика, а Стас молча обнимал ее.

– Ну что ты, Кать?

– Я от радости, – шмыгая носом, отвечала она.

– Заметно. Значит, по рукам?

«Прими его предложение...» – пронеслось в голове. Быстро сбываются предсказания. Стало немного жутковато.

– Зачем я тебе? У меня и мама, и детей не будет... Может быть.

– Я ведь не с мамой жить собираюсь. И вообще – она очень симпатичная женщина. Только несчастная. А мы ее развеселим. И детей родим. – Они немного помолчали. – Я знаю, Кать, ты меня еще не любишь. Но, как говорится, стерпится – слюбится.

Она не стала отрицать. Зачем начинать отношения с обмана.

– Я даже не знаю, где ты живешь. И телефона твоего.

– Это по недосмотру. Если только это препятствует твоему согласию, можешь узнать хоть сейчас.

– Я шучу. Это мелочи.

– Не бдительная ты. Так каков же будет приговор?

– Я согласна.

Стас облегченно выдохнул:

– Предлагаю обмыть выгодную сделку.

Катя засмеялась. Ей стало легко и весело. «Я обязательно его полюблю».

* * *

Да, на Новый год видно было, как она переживает из-за мамы, и он решил оставить ее одну, чтобы не смущать. Наверное, нужно было остаться и поговорить, но тогда получилось так. А потом он уехал и звонил, когда мог. А ее все не было. Решил, что телефон сломался. А она, смешная, сама с собой шампанское пьет, с зеркалом в коридоре разговаривает. Такая красивая! Будь у нее другой характер, отбоя бы от парней не было. Эта робость и неуверенность во взгляде совершенно меняют ее лицо. Но она такая, какая есть, какая и нужна Стасу. И все сложилось, как он и не мечтал. Может, Катя до сих пор любит Сергея, и, скорее всего, так и есть, но со временем все встанет на свои места – он постарается. Самого главного он добился.

Он бы и с родителями повздорил, будь они против. Но папе Катя понравилась, а всегда всем недовольная мама будет пилить любую невестку.

Угрозы

Москва. 1946 год

Совсем недавно уезжала Зоя из своей родной квартиры, а вернулась в чужой дом. Все здесь вроде было по-прежнему, но уже чувствовался иной дух – холодный и недружелюбный. Она поспешила было в свою комнату, думала скрыться там, но увидела на спинке собственной кровати чужую пижаму. Катина – поняла она. У зеркала на столике обосновались Катины банты и расческа. Куклы беспорядочно валялись друг на друге в углу в корзинке. И только Снежная королева надменно восседала на диване. На письменном столе поселились тетрадки и учебники «сестрички». Зоины же были сложены в стопку на подоконнике. Везде чувствовалось полноправное присутствие новой хозяйки.

Дверь в комнату открылась, и вошла Наталья Владимировна. Оглянулась и, убедившись, что в коридоре никого нет, плотно прикрыла створку и подошла к падчерице совсем близко.

– Значит так, маленькая тварь, – зло зашептала она. – Если ты не сделаешь так, как я тебе велю, я скажу твоему отцу, что ты совсем рехнулась и тебя упекут в психушку надолго. А уж что ты вытворяешь, я легко придумаю. Ты поняла меня? – Она взяла Зою за подбородок и заглянула ей в глаза. – Ну чистый урод! Вся в папочку. Я такого наговорю – и отец твой меня послушает. Он все равно целыми днями на работе пропадает. А я в его глазах святая женщина, как ты успела убедиться. И то, что ты сейчас здесь, а не на больничной койке – благодари меня. Ты все поняла, очкастая уродица?

Сквозь всхлипы девочка выдавила:

– Да. – Она чувствовала себя испуганной, униженной и отвергнутой всем миром, а главное, отцом. Ее любимым папочкой. И она больше всего боялась, что случится так, как говорит мачеха. Она верила, что так и будет, не выполни она ее требования.

– Что мне нужно делать?

– А ты не такая дура, как могло показаться. Будешь послушной девочкой, разрешу тебе жить в этой квартире. – И мачеха довольно усмехнулась. – Слушай. Когда придет твой папаша, скажешь ему, что хочешь оставить комнату Катеньке. Причину придумаешь сама. Чтоб завтра уже спала в каморке. Понятно? Я тебя спрашиваю, понятно?

– Да.

– Вот и умничка. – И она, похлопав Зою по щеке, удалилась.

И когда вечером пришел отец, Зоя так умоляла его, чтобы он разрешил ей переехать в «маленькую комнатку», совершенно искренне уверяя, что ей там будет хорошо и она с удовольствием отдаст Кате свою комнату, где они будут вместе делать уроки, что он, сильно уставший, довольно быстро согласился на причуду дочери. Наташа, которая «искренне» упрашивала Зою подумать и остаться с Катей, и даже намеревалась переселить вместо Зои в каморку свою дочь, на завтра распорядилась, чтобы помещение разобрали и поставили там кровать и письменный стол.

Осталась последняя ночь в когда-то ее комнате. Зоя легла на диванчике. Катя вела себя так, будто «сестры» вовсе не существовало на белом свете. Как ни в чем не бывало она переоделась, напевая, расчесала волосы перед зеркалом, заплела в косу, чтобы не путались, и невозмутимо легла спать. Отец, как обычно перед сном, зашел поцеловать дочку, а потом поцеловал и Катю...

– Спите спокойно, девочки мои, – сказал он и закрыл за собой дверь.

Мои девочки... Он что, каждый раз приходил целовать Катю на ночь, когда я была в больнице? Зоя чувствовала постепенно закипающий в ней гнев. Состояние походило на то, когда она в приступе бешенства красила свое лицо маминой старой косметикой, только многократно усилившимся из-за этих «моих девочек». Картинки перелистывались одна за другой – как отец целует Катю и поправляет на ней одеяло, как утром они все вместе завтракают за одним столом и смеются, как Катю отвозят в школу на папиной машине, на которой ее так редко возили, и все теперь знают, что ее папочка теперь еще и Катин. Как Наталья Владимировна смотрит прямо ей в глаза и называет маленькой тварью. «Я ненавижу вас всех, я вас всех ненавижу. Мамочка, помоги мне. Мне так плохо. Чего бы мне это ни стоило». И в эту бессонную ночь, она поклялась себе никогда больше не плакать, затаиться и ждать, пока судьба – а это непременно случится, должна же быть на земле справедливость, – подарит ей случай доказать всем, что твари они, а она, Зоюшка, – любимая дочка, единственная владелица своей комнатки, и своих кукол, и своих папочки и мамочки, и няни. Конечно, для вида она будет слушаться мачеху, чтобы та ничего не заподозрила. И станет ждать. И однажды этой злобной крысе и ее дочечке достанется по заслугам. Успокоившись, Зоя начала думать о Паше. Она не переставала вспоминать о нем все это время. Она еще ничего не знала об отношениях Паши и Кати.

* * *

Заканчивался учебный год. В школе всем уже все было известно. Катя постаралась будто бы случайно распустить слух среди одноклассников о своем новом статусе и о том, что Зойка только что вышла из психушки. И когда Зоя пришла в класс, она стала больной птицей, на которую тут же слетелась стая стервятников, чтобы пощипать ее тельце. Дети жестоки, им бы только найти повод. А тут повод был – лучше не придумаешь. Но, к их удивлению, Зоя не плакала, не огрызалась, не оправдывалась, а только молчала и так смотрела, что подходить к ней уже не хотелось. Через несколько дней издеваться стало не интересно. Улей поутих, и только кличка «придурошная» прилипла к ней вместо имени.

Дни проходили за днями. А обосновавшаяся внутри нее ненависть все росла и росла, сплетя поближе к сердцу себе уютный домик из терновых веток, иголками которых были поступки ее близких и не близких людей. Ненависть крепла с каждым днем, подпитываемая гостеприимной хозяйкой, зрела, обтесывалась, смаковалась и в один момент оформилась в совершенно взрослую барышню, занявшую своими размерами не только место у сердца в своем колючем домике, а все остальное пространство. Прошло время и постепенно добрая девочка, любящая дочка, славная подруга, ласковая воспитанница начала свой новый жизненный этап. А это, как говорится, уже совсем другая история.

Измены

Москва. 1948—1950-е годы

– Дорогой, мне кажется, что любимая нянюшка заслужила себе отдых. Лиза неплохо справляется со своими обязанностями. А Полина старенькая, ей уже тяжело. Иногда зайду в кухню – она сидит, а еда подгорает. Или смотрю в окно, а она с сумками еле плетется, прям сердце разрывается. А предлагаю отдохнуть – обижается, – сказала как-то Наталья Владимировна мужу, когда они собирались спать.

– Наташенька, Полина уже давно стала членом нашей семьи. Как же я могу ее выгнать?

– Володя, ну кто же говорит про выгнать! Пусть она живет у себя. Ну ты говорил, у нее же есть где-то комната в коммуналке. Во-первых, там соседки, ей не будет скучно, есть с кем поболтать, вечер скоротать за разговором, отдохнуть по-человечески, как ей уже положено, а не то что здесь – посуду намывать. Во-вторых, мы будем продолжать ей жалованье платить, девочки будут ее навещать, и она пусть ходит к нам на все праздники и просто в гости. Володенька, пойми, она уже старый, усталый человек, и ей необходим покой. Кому, как не тебе, врачу, это понимать. Раньше я еще сомневалась. Но после этой недавней истории, – Наталья прикрыла глаза и помотала головой, как бы стряхивая с себя неприятные воспоминания, – я сделала окончательный вывод, что у нашей Полины, как это ни печально, уже происходят умственные возрастные изменения.

Владимир Михайлович вздохнул и взял жену за руку.

– Ты права, дорогая. Я поговорю с ней.

А история произошла такая. Утром Полина приготовила обед и собралась пойти на рынок. На обратном пути навестить свою приболевшую приятельницу, занести ей продуктов, помочь прибраться, чайку попить и вернуться аккурат к возвращению девочек из школы. Благо еда готова и только останется ее подогреть. Отпросилась специально у хозяйки. Уже доехала до рынка, хватилась, а кошелька-то и нет. Сначала подумала, что карманные воришки украли, потом вспомнила, что трамвай был полупустой и за деньгами она всегда следит. Делать нечего – пришлось возвращаться.

Зашла в квартиру и, услышав мужской голос, замерла в размышлении – Владимир Михайлович, что ли, пришел? Вот хорошо, что вернулась. Хоть чаем напоить, устал небось. Прислушалась – не он. Голос раздавался из-за прикрытой двери спальни. Полина тихонько приблизилась, да так и застыла на месте, не в силах шевельнуться. Говорил брат Натальи Владимировна:

– Ну что, шлюха, ложишься под своего однорукого доктора?

– А хотя бы и ложусь, тебе-то что?

– Хорошо с ним? Как он трогает тебя?

– Убери лапы. А если скажу, что хорошо?

– Ишь ты, как заговорила. Дамочку теперь будешь из себя интеллигентную корчить, а суть-то все та же. Было бы хорошо, меня бы не позвала.

Послышалась возня, потом приглушенный скрип кровати и стоны Натальи, не выражающие ничего, кроме наслаждения.

Бедная Полина, не осознавая того, что происходит, нашла в себе силы тихонько выйти из квартиры и на улице, дав волю слезам, как могла быстро побежала к метро, потом от метро на автобус, бегом-бегом к доктору на работу.

* * *

Наташа вся растрепанная, в съехавших чулках и распахнутом халате, с совершенно удовлетворенным видом лица, шествовала в ванную. Но когда она увидела в коридоре пустую корзину, с которой нянька ходит за продуктами, блаженная улыбка исчезла, и мозг заработал на полных оборотах. Эта старая ведьма все знает. Если она ушла, то только к Володе. Вот мразь. Вернулась, прокралась и все подслушала. Ну я тебе устрою. Она ворвалась в спальню. Степан развалился голый на кровати.

– Вот ненасытная стерва! – довольно усмехнулся он. – Еще хочешь?

– Быстро в ванную и одевайся. – Она швырнула ему одежду.

– Да что случилось, дура, объясни!

– Потом. Быстро! – Он ушел, а Наталья стала лихорадочно заправлять кровать.

Пометалась по квартире. Потом, легко шлепнув себя по лбу, словно о чем-то догадалась, побежала на кухню, сняла с антресолей ящик с инструментами. Принесла в гостиную, отодвинула кресло, стамеской отогнула плинтус, аккуратно пережала клещами электропровод и надломила его. Включила свет – не горит. Отлично! В довершение ко всему притащила стремянку, поставила под люстру. Степан вошел, увидел Наталью с инструментами:

– Ты чего задумала, извращенка?

– Заткнись, идиот. Нянька слышала, чем мы здесь занимались. Садись и чини провод.

Она едва успела выйти из ванной, по-домашнему прибранная, как в квартиру влетел Владимир Михайлович с рыдающей и прячущейся за его спиной Полиной. «Брат» заканчивал заматывать провод изолентой.

– Володенька, дорогой. – Кинулась к нему удивленная жена. – А ты раньше освободился? Вот и хорошо, пообедаем вместе. Сейчас как раз девочки из школы придут. Ты представляешь, – тараторила она, не давая вставить слова оторопевшему мужу, – включаю свет, а он не горит. И лампочки проверяла, чуть со стремянки не свалилась – все исправные. Пришлось Степку вызывать. Мальчишку с улицы попросила сбегать. Он тут искал, искал в чем дело, еле нашел.

Степан поднялся с корточек, нажал на выключатель – лампочки загорелись.

– Ну вот, порядок! А вы это кресло особо не двигайте. А то шарашите его туда-сюда. Оно тяжелое, вот провод и перебился. По потолку прошелся – вроде в порядке все. Пришлось плинтуса отгибать. Вот – нашел. Здравствуй, Владимир Михалыч! – Он бодро протянул руку хозяину.

– Полиночка, а ты что ж вернулась, кошелку бросила и убежала? Даже не сказала ничего. – Наташа вдруг осеклась на полуслове. Посмотрела на них будто повнимательнее. – Что это с вами? Что-то случилось? Володенька, говори, что произошло? Что-то с девочками?

– Полина, что все это значит? – Доктор недобро взглянул на онемевшую няню. – Здравствуй, шурин. Извини, тут недоразумение вышло. – И опять повернулся к Полине. – Я жду объяснений.

Та стояла ни жива ни мертва. Снова принявшись рыдать, она клялась и божилась, что все до единого слова, что она сказала, – правда. Ей нет резона обманывать своего благодетеля, своего доктора, в котором она души не чает, которому всю жизнь верой и правдой служила и будет служить. Только Владимир Михайлович оставался строг.

– Не ожидал от тебя, Полина, не ожидал.

– Какая правда, что за правда? Вы о чем? – делала круглые глаза Наталья.

– Потом поговорим, – отрезал муж, и тут в дверь позвонили. – Девочки вернулись. Давайте обедать. Накрывай, пожалуйста, Полина.

За столом сидели молча. У каждого был свой повод молчать: хозяин обдумывал сложившуюся ситуацию; Наталья изображала легкое недоумение и недовольство, что ей ничего не объяснили; «брат» тактично не лез в дела семьи; Зоя последнее время вообще предпочитала ни с кем не разговаривать («сестры» даже из школы возвращались в молчании); а Кате было все равно – ну молчат и молчат – тем лучше. Полина незаметно тихо подавала блюда.

После обеда все разошлись, и Владимир Михайлович поведал жене о сегодняшнем происшествии. Та выразила такую неподдельную обиду и негодование, что оставалось усомниться только в честности или разуме (что, вероятнее всего, в ее-то возрасте) Полины, чем подвергнуть недоверию репутацию Наташи.

* * *

Разговор состоялся недолгий. Полина ждала этого и сказала, что уйдет жить к себе, только просила разрешения видеться с Зоей. Доктор пообещал. Вызвали шофера, погрузили вещи. Зоя смотрела в окошко своей каморки на удаляющуюся машину.

У подъезда Полининого дома Владимир Михайлович все же не удержался, хоть и обещал себе этого не делать:

– Полина, я только одного не пойму, зачем ты все это придумала, сорвала меня с важной лекции?

Та грустно посмотрела:

– Я не врала. Скоро сами во всем убедитесь.

Доктор досадливо мотнул головой. Донес до комнаты вещи и, молча поцеловав няню в седые волосы, пошел вниз по лестнице.

Так Зоя осталась совсем одна.

Паша уходит

Москва. 1948 год

– Кать, а меня в армию забирают. – Паша взял подругу за руку. Она молчала и смотрела в пол. – Кать, ну что ты молчишь?

– Надолго?

– На два года.

– Понятно. – Снова замолчала.

– Кать, ну что ты снова молчишь?

– А что говорить?

– Ну не знаю. Что будешь ждать, писать. Что там еще говорят в таких случаях?

– Буду ждать. Буду писать. – Катя подняла на него глаза, полные слез.

Первый раз Паша видел, чтобы она плакала.

Все это время они встречались в бывшей Катиной комнате в бараке. Вернувшись домой из школы, Катя обедала и уходила гулять «с подружками». А сама со всех ног неслась к своему старому дому, где Паша уже ждал ее.

Катя и не думала, что может вот так влюбиться. Она боялась своих чувств и старалась не показывать виду. Но теперь, узнав, что ей придется расстаться со своим любимым, единственным важным и дорогим для нее человеком, она не смогла сдержаться, хоть и пыталась. Ей стало страшно оставаться одной.

– Катюш, ты чего? Ты из-за меня?

Она помотала головой и шмыгнула носом:

– Да.

– Катенька, ну что ты? Любимая моя, Катенька, ну не надо. – Он встал перед ней на колени, улыбался и гладил ее ноги. Ему было приятно, что Катя плакала из-за него. А он-то думал, что она не любит его и для нее это все так, развлечение. – Я же вернусь, родная моя. А ты как раз школу закончишь. Вернусь, и мы поженимся. И у нас будет куча детишек. А хочешь, поженимся прямо сейчас?

Катя рыдала уже не на шутку. Но засмеялась.

– Дурак, кто же нас поженит? Надо беременной быть. Я маленькая еще.

– Так мы тебя сейчас беременной и сделаем.

– Вот дурак! – и добавила: – Я стану ждать тебя и буду только твоей.

Катя встала и начала медленно раздеваться. Несмотря на то, что они встречались почти каждый день, между ними ничего, кроме поцелуев, не было. Катя была готова, но Паша не пользовался этим. Он хотел, чтобы все было по-настоящему. Чтобы настоящая любовь, настоящая свадьба, чтобы вместе жить. Катя в белом платье. Вот была его мечта. Просто так, в этой обшарпанной комнате, ни за что!

И сейчас, когда Катя, такая красивая, стояла перед ним совершенно раздетая и лицо ее еще было мокрым от слез, он понял, что все произойдет именно в этой обшарпанной комнате, без свадьбы, без белого платья, но с любовью. Что может быть важнее? Важнее Катиной любви.

Он обнял ее, и кожа, белая, атласная, была лучше самого прекрасного платья, и ее губы были сухие и мягкие. Они касались друг друга, едва дыша. И даже грубый, деревянный, неотесанный пол, на котором они стали любить друг друга, не в силах перейти на другое место, не нарушил их нежности.

Новая кукла

Паша исчез из Зоиной жизни так же, как и появился – неожиданно. Она ничего не слышала о нем уже несколько месяцев. И ни у кого не могла спросить. Скорее откусила бы себе язык, чем стала узнавать о нем у Кати.

Ей приходилось довольствоваться воспоминаниями – тем вечером, когда она сидела на подоконнике и впервые увидела Пашу, прогулками по ночным улицам, днем рождения, их единственным танцем и последним разговором, когда он сказал, что любит другую.

Вспоминая свою прошлую жизнь, а она теперь разделилась на жизнь до больницы и после, Зоя начинала в бешенстве колотить подушки и потом шла в мастерскую и, пропадая там по несколько часов, а иногда и всю ночь, – лепила, шила, клеила и красила. Всех это устраивало.

Закончив очередной этап работы, Зоя заворачивала свое творение в большой кусок ткани, тихо проносила к себе в каморку и прятала в сундук. Она создавала куклу в таком странном состоянии, что к следующему разу уже не помнила, что делала в прошлый. Будто бы это была вовсе и не она. И когда кукла оказались готова, Зоя по-настоящему испугалась.

Она вспомнила день, когда говорили про какое-то Наташино платье, которое пропало. Зое, конечно, тоже устроили допрос, но она ничего не могла ответить, кроме того, что ничего не брала и не видела. Теперь это платье красовалось на кукле. И кукла эта была ее мачеха.

Она получилась достаточно большая, но не размером с человека. Поэтому платье, перемотанное много раз на талии пояском, болталось на плечах, свисало с ног и волочилось по полу. Будто хозяйка его внезапно усохла. От этого несоответствия стало еще страшнее. Уменьшенная в размерах мачеха в собственном огромном платье.

Зоя завернула куклу в тряпку и понесла в свою каморку. Ощущение страха прошло, и появилось злое саркастичное спокойствие. Она положила мачеху в сундук и стала внимательно разглядывать. Как ей удалось сделать эти черные прямые волосы, это красивое, но злое лицо? Девочка провела пальцами с обгрызанными круглыми ногтями по алым холодным губам. «Тебя я уничтожу первую».И легла в кровать. Засыпая, она благодарила свою маму за помощь.

Слежка

Няня сильно сдала за это лето. Постарела от переживаний. Они сидели с Зоей в комнате за круглым столом, пили чай, ели варенье. Обсудили каникулы, занятость отца. Помолчали. Каждая понимала, что говорят не о том. Полина первая начала разговор.

– Ну, как тебе там, деточка моя?

Зоя нахмурилась и опустила глаза.

– Это уже не мой дом. Папы нет, тебя нет, и мамочки тоже нет. Катька меня в упор не видит. И Наташа тоже. Полиночка, – девочка посмотрела на няню. – Я ее ненавижу. И мама все лето ко мне не приходила.

Полина вздохнула.

– Ты знаешь, почему меня доктор-то выгнал? – Она впервые назвала Владимира Михайловича официально. – Ну что я будто бы Наталью оклеветала. Так я скажу тебе, Зоинька, что это правда чистейшей воды. Вот тебе крест. – Она встала и широко перекрестилась на иконку, стоявшую в углу. – Не сойти мне с этого места.

– Нянечка, я верю тебе, только что же делать?

– Выследить ее. Наверняка они встречаются где-то в другом месте.

* * *

К концу сентября Зоя заболела и слегла с животом. Девочку осматривали разные врачи, выписывали лекарства. Она их выкидывала. Симптомы не проходили. Поскольку дочка никогда не страдала умением и желанием симулировать, то отец подвоха не заподозрил. Решил – возрастные изменения, и через недели через три действительно все прошло.

За эти три недели удалось выяснить, что Наташка уходит из дома всегда по вторникам в районе двенадцати. И иногда в другие дни недели. Но важно было то, что по вторникам и в дни, не попадающие под определенный распорядок, она одевается с особой тщательностью и, оставляя за собой шлейф духов, исчезает часа на три-четыре, не вызывая при этом водителя. Возвращаясь домой, переодевается, умывает лицо, облачается во что-нибудь непритязательное и забирается на диванчик с книжечкой, встречая мужа с работы – сама добродетель.

Падчерица сделала вывод, правда, еще не окончательный, что шлейф духов остающийся в коридоре – верный признак того, что Наташка пошла к любовнику. Ненависть и желание отомстить крепли с каждым днем.

– Ну, уродина, недолго тебе осталось шляться к своему «братику». Скоро тебе конец, – говорила она. Раскрывала сундук и, развернув куклу-мачеху, поглаживала ее по лицу. И самые грубые слова находились непонятно откуда в голове у когда-то самой кроткой и доброй девочки.

В первый же день, когда Зоя вышла в школу, они встретились с няней. Договорились, что та в ближайший же вторник подойдет к их дому и постарается проследить, куда ходит папина жена.

* * *

Утром назначенного дня Полина стояла неподалеку от дома, выбрав место, откуда хорошо был виден подъезд. Она чувствовала себя очень неловко в роли сыщицы и все время порывалась уйти. И только желание помочь любимой воспитаннице и доктору заставляло ее стоять и ждать.

Около двенадцати Наталья Владимировна, вся напомаженная и нарядная, сбежала по парадной лестнице и, оглядевшись, двинулась в сторону трамвая. Няня отправилась за ней. Ей повезло – женщина явно спешила и не смотрела по сторонам, иначе она бы точно заметила семенящую сзади и неуклюже прятавшуюся за стены домов Полину. Трамвай был переполнен, и это тоже было няне на руку. Первая вошла в переднюю дверь, вторая в последнюю. Всю дорогу няня приходилось вытягивать шею, чтобы выйти вовремя. Народ толкался и ругался на бестолковую старуху, которая занимала место у двери. А та только молилась, чтобы Наталья ничего не заметила. И наконец-то она вышла, почти на конечной остановке, и направилась к баракам. Дошла до своего бывшего жилища и скрылась за дверью. Через несколько минут постучался Степан.

Бедная няня ожидала, что произойдет что-то подобное, но все равно расплакалась, поехала обратно и, утирая слезы, рассказала Зое, которую дождалась у школы, о коварстве мачехи. Решив, что надо убедиться в регулярности происходящих встреч, они взяли еще несколько недель, чтобы потом привести к бараку Владимира Михайловича.

Теперь Полина была осторожна. В очередной вторник она сразу приезжала к бараку, пряталась и ждала. Завидев приближающуюся Наталью – незаметно уходила.

И вот в один из дней сообщницы решили, что пора звать отца. Зоя приехала к нему на работу. Владимир Михайлович очень удивился. А когда услышал причину прибытия дочки – страшно разозлился.

– Прекрати молоть чушь! – прервал он дочь. – Я понимаю, что Полина тебе дорога, она была рядом с тобой все детство, часто заменяла мать. Но она стара. У нее происходят необратимые изменения в мозгу. Да еще дает знать обида за то, что мы отказались от ее услуг. Не ожидал от нее. Сварливая старуха. Надо же такое придумать.

Но Зоя решила не сдаваться. Схватила отца за рукав и пообещала устроить истерику на весь институт, если он ее не выслушает. Доктору пришлось сдаться. Она рассказала про то, как они с Полиной караулили обманщицу около дома и возле бараков и видели, как туда приходил Степан. Как расфуфыривается Наталья в эти дни. Она умоляла отца в один из вторников раскрыть этот подлый обман. И он согласился!

Комната страха

– Итак, займемся чистописанием. – В руках оказались деревянная доска, бумага и ручка.

– Пиши! «Дорогой муженек!»

Девушка подняла удивленный взгляд.

– Пиши! Что непонятного? «Дорогой муженек. Даже не хочется называть тебя по имени, как ты мне противен. Давно хотела тебе сказать, но не решалась. Зато сейчас, когда я ушла от тебя насовсем... когда я ушла от тебя насовсем... хочу тебе сказать, что всю жизнь я тебя ненавидела».

– Я не буду этого писать.

– Будешь, иначе сдохнешь прямо сейчас.

– Я не могу это написать. Он ни в чем не виноват. Зачем вы просите меня делать это? – Она отложила доску в сторону.

– Будешь, еще как будешь. Ты! Мразь! Ты за все ответишь. Таких тварей любить нельзя...

Близко, у самого лица, прямо перед глазами открывался и закрывался мерзкий рот, клацали желтые зубы, брызгала слюна ...

Девушка протянула руки, в надежде отстранить это ужасное существо: «За что я должна отвечать?! Я ничего не понимаю? Что вы говорите? Подождите, ну подождите же...»

Полоумные глаза отстранились.

– Пиши! – И щека загорелась болью от резкой пощечины...

Слезы брызнули из глаз. Она слишком слаба, чтобы сопротивляться. Потом, когда она выберется отсюда, она все объяснит, скажет, как любит его, когда он ее спасет. Он обязательно ее найдет и спасет... А пока напишу... деваться некуда. И она написала, какой он урод, и как ее тошнит от него в постели, и что у нее любовник, самый красивый и умный. Ужасный размеренный голос диктовал какие-то тупые, шаблонные, но ужасно злые фразы, девушка писала, сердце у нее разрывалось, слезы текли сами по себе, и ей не хотелось жить... Наконец узловатые восковые пальцы взяли письмо, безумные глаза удовлетворенно пробежали по строчкам. Завтра оно отправится к адресату.

Обман

Москва. 1948 год

Владимир Михайлович, няня, Зоя и водитель сидели в машине неподалеку от дома и ждали, когда выйдет Наташа. И она вышла – в красивом платье, на каблуках, обернулась по сторонам по привычке и побежала к остановке, кутаясь в шерстяную накидку. На улице уже стояла глубокая осень, все чаще заряжали дожди, но желтые листья пока не успели облететь.

– К баракам, где жила Наталья Владимировна, – бросил отец шоферу и всю дорогу смотрел в окно, не говоря ни слова. – Тут останови.

Водитель затормозил у соседнего дома. Сидели молча с полчаса, потом отец вышел и, ни на кого не посмотрев, направился к знакомой двери. Зоя с Полиной пошли за ним.

В коридоре горела тусклая лампа. Из комнаты жены раздавались сдавленные всхлипы. Светланов распахнул дверь. Женщина вскочила, улыбка на мгновение осветила ее лицо, потом в глазах, обрамленных размытой тушью, мелькнули удивление и замешательство, но на одну долю секунды, пока она не увидела за спиной мужа Полину и Зою. Мгновенно оценив происшедшее, она подбежала к доктору:

– Володенька! Дорогой мой! Ну, наконец-то! Дорогой! – она взяла его лицо в свои ладони и стала покрывать поцелуями. – Полина! Ну что же ты так долго тянула. Стряслось что?

Полина и Зоя стояли как громом пораженные, став участниками этого спектакля и ничего не понимая. А главная актриса продолжала свой монолог. Она отстранилась от мужа, посмотрела на его попутчиц:

– Ой, а почему вы вместе? Володя, объясни, что такое?

– Нет, милая, это ты мне объясни, что здесь происходит? – Он жестко отстранил ее руки.

– Я ничего не понимаю. – Голос Натальи дрогнул. – Что я должна объяснять? Что ты имеешь в виду, когда спрашиваешь меня об этом?

– Я хочу знать, что ты делаешь в этом месте, в выходном платье, накрашенная, с прической, – он вытянул один завиток, накрутил его на палец и отпустил. Тот подпрыгнул и лег обратно. – Среди бела дня.

– Как что, Володя? Как что? – Наталья практически рыдала. – Разве Полина тебе ничего не передала? Полиночка, ну что ж ты молчишь? Ты передала Володе мою записку?

– Какую записку? – Бедная няня вся побледнела.

– Ты что, Полина, совсем рехнулась? Володенька, прости за грубые слова, но у меня других нет. Записку, что я просила тебя передать Владимиру Михайловичу.

Няня не выдержала, слезы текли по ее сморщенным щекам. Она хотела что-то ответить, но голос не слушался, застревал внутри. Рука стала хвататься за стену, потом за сердце, и Полина упала. Все кинулись к ней. Доктор схватился за пульс и выскочил на улицу за водителем. Полину увезли в больницу. Зоя очень просила разрешить ей быть вместе с няней. Но отец, не говоря ни слова, захлопнул дверь машины, едва не ударив ее по лицу. Сказал водителю везти дочку домой и вернуться за ними.

– Потом поговорим.

* * *

– Володенька, что же это такое? Я ничего не понимаю. – Наталья Владимировна смотрела в окно отрешенным взглядом. Они сидели вдвоем на заднем сиденье автомобиля, и муж обнимал ее за плечо.

– Наташенька, а я? Расскажи мне, что все-таки произошло?

Та немного помялась:

– Не знаю с чего начать. – Весь ее вид говорил о том, что она смущена. – Ладно, скажу как есть. Я подумала, что последнее время мы с тобой стали очень мало видеться, что ты очень много работаешь. Иногда даже мелькали мысли, что ты себе кого-то нашел. – Она кокетливо взглянула на доктора, и тот не смог, хоть и старался, сдержать довольную улыбку. – Я подумала, что нам нужно как-то, ну не знаю, оживить, что ли, наши отношения. Ой, Володь, ну мне немного стыдно об этом говорить.

– Ты вспомни, что ты вытворяешь, когда мы остаемся в спальне вдвоем, и подумай, за что тебе сейчас может быть стыдно.

– В спальне я себя не контролирую. – Обманщица стыдливо опустила глаза. Доктор притянул ее к себе и попытался поцеловать, но она увернулась. На самом деле ей было противно, и Наташа сказала: – Дорогой, сейчас приедем и тогда-а-а-а. Но не тут! – она кивнула в сторону водителя. – И вообще, мне надо закончить.

– Извини, дорогая. Я слушаю.

– Ну вот, обновить, значит, отношения. Я подумала, как это лучше сделать? И придумала. Решила – передам с Полиной записку для тебя. А кому еще можно доверить такое интимное дело? И потом, няня наверняка подумала, что мы ее отвергли, выгнали. Ей не понять, что мы это сделали ради нее. Я решила заодно, доверив ей такое дело, показать, что все обстоит иначе, нежели кажется. Ну вот, передала записку, что во вторник жду тебя в своей квартире. Для романтики, чтобы сменить обстановку. Помнишь, как раньше, когда мы скрывались ото всех. Приехала, а тебя все нет и нет. Приехала опять. Ты опять не идешь. Думала – занят, будешь в другой раз или Полина забыла письмо передать. Решила – сейчас поеду сюда в последний раз, а потом спрошу у нее или у тебя. Ты-то вообще виду не подавал. И так горько мне стало. Разревелась, не выдержала. И тут вы – все вместе. Подожди, а чего вы приехали? Я же тебя одного звала.

* * *

Зою привезли домой. Она зашла к себе и села на кровать:

– Мамочка, почему ты не приходишь ко мне? Неужели ты не видишь, что происходит? Помоги своей Зое, пожалуйста. Ей не справиться одной. – Девочка открыла сундук. – Видишь, мамочка, эта тварь изуродовала всю нашу жизнь. Помоги мне уничтожить ее. Я не смогу жить, пока есть она. Я не могу больше даже делать кукол. Она отняла у меня все. – Внезапно закружилась голова. Она прикрыла сундук и легла на кровать, обняв фарфоровую куклу в платье в алых розах.

* * *

Сон № 4

Когда Зоя открыла глаза, за окном было уже совсем темно, кто-то легонько тряс ее за плечо.

– Пойдем. Уже пора. Все готово.

Спросонья она не сразу поняла, что ее зовет мать, и разобрала это только, когда присела на кровати и протерла кулачками глаза. Мать выделялась из темноты бледным осунувшимся лицом. Она медленно, шаг за шагом, отходила к двери спиной и звала дочь за собой.

Зоя поднялась, ступила на холодный пол. Вышла из комнаты. Кругом холод, пробирающий до желудка. «Прикройся». Мать дала ей свою шаль, и девочка укуталась в нее. Прошли по темному коридору до ванной. Снизу пробивалась полоска света. Приоткрылась дверь. Вода льется через край. Стучит о кафельный пол. В ванне лежит мачеха. Ее голова закинута на бортик, черные волосы намокли и прилипли к лицу. И белые коленки склонились набок и торчат из-под воды, как два лысых маленьких черепа. На зеркале выведено помадой: «Не могу больше жить с тобой, урод».

– Это она про нашего папу? – только и смогла выдавить Зоя. И, не дождавшись ответа, уже послушно шла дальше, приглашенная в гостиную.

В гостиной царил полумрак. Безупречный порядок нарушали только валяющаяся рядом с распахнутым окном штора и таз с водой на подоконнике. Мать ласково улыбается, зовет Зою подойти поближе, и она подходит. Перегибается через подоконник, почувствовав кожей мокрое, хочет отстраниться, но происходящее внизу заставляет ее забыть о намокшей одежде. Со двора ветер доносит голоса людей.

– И что ей вздумалось на ночь глядя окна мыть? Молодая какая?! Красавица. Так это доктора нашего жена, Владимира Михайловича.

К ним присоединился звук сирены, и в арку въехала «Скорая», за ней милиция. Мачеха в странной позе валялись на асфальте. С тряпкой в руке. Сверху из-за наступившей вечерней темноты не было видно крови, натекшей из-под ее головы.

– Пойдем, сами разберутся, – цепкая рука стянула девочку с подоконника и потащила к спальне. Зоя упиралась, она не желала больше ничего видеть. – Нет, ты пойдешь. Сама хотела. Это последнее. – И Зоя, почувствовав толчок в спину, влетела в комнату.

Халат в драконах весь пропитан кровью. Мачеха лежит лицом вниз. Рядом сидит Степан с ножом в руке и рыдает. Зоя хотела выскочить, но никто не повернулся в ее сторону. – Тебя никто не видит. И ты никого не видишь. Тебе надо только выбрать, и все произойдет само собой.

– Что выбрать?

– Выбрать ее смерть из предложенных вариантов.

– Но я не хочу. Я не хочу ничьей смерти. Пожалуйста, не надо.

– Поздно. Ты попросила. Тебе помогли.

– Нет, пожалуйста, мамочка. Можно я попрошу обратно.

– Все предопределено. Твое желание сбудется.

Зоя хотела схватить ее за руку и просить еще. Но пальцы ее прошли сквозь воздух, матери не было.

– Нет, нет! – закричала она. И увидела перед собой изумленные сонные глаза отца и Наташи.

– Зоя, что ты здесь делаешь? Сколько времени?

– Папочка, извини. Я не знаю. Я уйду.

– Уходи немедленно. Ложись спать.

Зоя кинулась к себе. «Что со мной? Что это было?» – спрашивала она. Сердце трепетало и выскакивало из груди, тревожные мысли бились в голове, как неистовые птицы. Она закрыла дверь, села на кровать. Жарко, как жарко. Пот градом лил со лба. Скинув шаль, в которую куталась, она упала без сил на кровать.

* * *

– Володя, прости, но она совсем не в себе. Мне страшно оставаться с ней в одной квартире.

– Наташенька, душа моя, спи спокойно. Ну что тебе сделает маленькая девочка. Просто у нее стресс. Но я обещаю, что обязательно серьезно займусь ее душевным здоровьем.

Арест

Но «позаботиться» о Зое у него не получилось. Отец ушел на работу и не вернулся ночевать. А на следующий день рано утром раздался звонок и в квартиру вошло несколько человек. Они перевернули вверх дном гостиную и набрали каких-то бумаг из ящиков комода (откуда они вообще там взялись под полотенцами да скатертями?), заставили соседей расписаться в протоколе. Зоя проснулась, услышав шум, и теперь молча стояла у раскрытой двери. Она видела, как курила Наташа, сидя на диване в распахнутом халате, как высокий военный с узкими губами разговаривал с соседями, которые потом тихо ушли, перешептываясь и стараясь не глядеть на Зою. Кати не было, наверное, спала.

– А где папа? – смогла наконец спросить Зоя у тонкогубого, решив, что он самый главный.

– Разбираться будем с твоим папой. – И с двумя другими, что были не в военной форме, сбежал вниз по лестнице, не закрыв за собой дверь. Только нахально подмигнул мачехе. Или Зое это показалось.

* * *

Девочка ничего не понимала. Она только чувствовала, что случилось что-то очень плохое. Конечно, думала она – во всем разберутся. Но в чем?

Ответ на этот вопрос нашелся в школе. В начале первого урока Зою и Катю вызвали к доске.

– Твой отец, Зоя, и твой отчим, Катя, арестован за связь с иностранцами и распространение антисоветской литературы. Вы, девочки, должны знать, что Владимир Светланов сотрудничал с иностранной разведкой, и вы, как честные комсомолки, должны отречься от него, чтобы не становиться на одну ступень с врагами народа и не позорить своей сопричастностью великое дело товарища Сталина. Безусловно, нас всех постигло сильнейшее разочарование... – Дальше Зоя не слышала, все слова слились в единый гул, и только Катино четкое, не несущее и тени сомнения: «Этот человек для меня никто. Я отказываюсь носить фамилию предателя», – звонко разбавило общий гул. Зеленые круги, черные мошки зарезвились, заскакали перед глазами, затылок больно ударился о что-то твердое (наверное, доску), и Зоя потеряла сознание.

* * *

Череда дней превратилась в сплошную линию отчаянья. Зоя не считала, сколько времени она лежала на кровати и плакала, думая об отце. Иногда она проваливалась в глубокое тревожное забытье, но снов не помнила. Иногда появлялась Полина, пыталась чем-то кормить ее или давала попить. Зоя через силу делала несколько глотков и вновь отворачивалась к стене. Молчала и не хотела говорить. Лежала, плакала или просто смотрела. И все время думала, что папа скоро вернется.

Полина вышла из больницы. От нового удара, когда она узнала, что Владимир Михайлович арестован, ее спас страх за свою воспитанницу, которую могла поддержать только она.

Когда она пришла к Светлановым, ей открыла Лиза. Имевшая каплю милосердия, она пустила ее к Зое, только просила сидеть тихонечко, не злить хозяйку. Если бы не Полина, девочка, наверное, умерла бы в своей каморке. В школе Катя сказала, что Зоя больна, и все про нее забыли. Наташа, уже не стесняясь, водила в дом Степана и налаживала личную жизнь. Ей не только до Зои, но и до Полины не было никакого дела. Девочка лежала уже почти месяц. Полина выхаживала ее, кормила с ложечки, и однажды весенним утром Зоя выбрала жизнь.

День рождения Гриши

Москва. 200... год

На дне рождения Гриши народу было много. Слишком много для такой маленькой квартиры. Сигаретный дым стоял сизым туманом. Громыхала старая A-ha, заглушая разговоры. Но всем, похоже, было по барабану. Гости разбились кучками и общались, стараясь перекричать музыку. На краешке стола стояли закуски «проще не бывает» – сыр, колбаса, овощи, фрукты. Основное пространство занимали поднос со стаканами и рюмками, а также горячительные и не очень напитки. Под столом разместились пакеты с соком и бутылки с водой.

Стас мало кого знал лично. Некоторые лица были знакомы по институту. Катя же не знала никого, кроме пары человек. И поэтому, когда Гриша стал просить выйти курить на лестницу и открыл окно проветрить квартиру со словами: «Ребят, в комнате не курите больше, сейчас Ладка с пузом придет», – она сразу не поняла, о ком идет речь. Может, из Гришкиных баб кто беременный, с него станется. И лишь потом, когда она увидела вошедших Сергея и девушку с фотографии в его квартире с большим животом – все стало ясно.

– О, Катюш, и ты здесь. – Сергей будто ничуть не удивился. Она даже ответить не успела, он уже не смотрел на нее и занимался Ладой. Ему и не нужен был ее ответ.

У них будет ребенок. И Сергей не против. Наоборот, как он ухаживает за ней, как смотрит. Стало невыносимо больно, когда он положил Ладе ладонь на живот и говорил ей что-то ласковое, улыбался, глядел в глаза. Нет, Катя не желала ей зла, не завидовала. Это просто была боль, засевшая занозой в душе навсегда. Боль по потерянному малышу, по утраченной любви. И никакие другие радости мира не смогли бы вынуть эту занозу. Увиденное напомнило обо всем, расшевелило деревянную колючку, растревожило рану.

Самое плохое было то, что Катя, увидев Сергея, да еще с беременной считай уже женой, поняла, что не только не ненавидит его, но позови он ее снова, она пойдет. Она обязательно докажет ему, что достойна его. Только бы представился шанс... И ей стало страшно. За себя, за Стаса, за их будущее.

Стас стоял на кухне среди веселящейся компании и не подозревал о буре в Катиной душе. Улыбнулся, увидев ее, и помахал рукой.

– Кать, ну ты даешь. Я все последним узнаю. Ну поздравляю, поздравляю. – Бывший возлюбленный обнял ее и чмокнул в щеку. Стас сиял, как начищенный самовар.

Катя старалась казаться веселой, но это давалось ей с трудом. Видеть Сергея и Ладу вместе было невыносимо.

Свадьба. До и после

Москва. 200... год

Это был чудесный день. Один из тех редких апрельских дней, когда кажется, что еще немного, и набухшие почки раскроются, вылезут из-под слоя залежалой листвы первый подснежник и мать-и-мачеха, и асфальт, и земля станут сухими и теплыми. На самом деле все это будет в мае, а уже завтра солнце скроется за серыми тучами и будет дуть промозглый и холодный ветер.

Но сегодня с утра было тепло, воздух звенел и доносил из лесов, отгороженных от Москвы широкой кольцевой дорогой, божественный запах, исходящий от задышавшей после долгой зимы земли. Запах новой жизни, молодой травы и умерших старых листьев. Такой неповторимый, узнаваемый и долгожданный – запах Весны. Земля возрождалась, пила талый снег, сама поила деревья и обещала всем любовь и счастье и вдобавок мир во всем мире.

В этот день в голубом небе летали птицы, и если бы мы оказались в сказке, то они взяли бы в клювики шлейф Катиного белого платья, краешки фаты и, перебирая крылышками на одном месте (потому что обычно молодожены не передвигаются быстро, а птицы летают стремительно), подстраивались бы под Катин шаг, передвигаясь веселой стайкой. Некоторые из них держали бы в клювах цветы.

Но это была самая обыкновенная свадьба, каких сотни. Только с той небольшой разницей, что если в восьмидесяти из ста случаев женились по любви, то эта свадьба относилась к оставшимся двадцати, которые случались по другим причинам.

Катя очень привыкла к Стасу. Она относилась к нему с большой нежностью, но все же не любила. Зато он любил ее сильно и безоговорочно. Ему уж точно не требовалось ничего доказывать, не из-за чего было мучиться и переживать. И Катя не отдавала себе отчет, что, видимо, это спокойствие не вызывало у нее эмоций, к которым она так привыкла с детства. Со Стасом было скучно. Но кто знает, иногда думала она, может быть, это тоже любовь. Ведь, кроме Сергея, Катя ни к кому не испытывала серьезных чувств, так что и сравнить не с чем. И все же она понимала, – нет, это что угодно – дружба, уважение, понимание, – но не то, из-за чего сочетаются брачными узами счастливые влюбленные. Она все еще надеялась его полюбить. И весь праздник стал похож на этот обманный день, лишь обещающий тепло и цветение. Но если у природы хоть в мае, но весна точно наступит, любовь – не обязательно.

На свадьбе присутствовали родители Стаса, мама Кати и друзья. Свидетели – Гриша с Леной – очень быстро нашли общий язык, и им было не до молодых. «Ну и что, что Гриша бедный. Зато красивый, веселый и подающий надежды. А деньги у меня есть», – пояснила подруга Кате, хоть та и не задавала вопросов.

Сначала ездили в загс, потом, как водится, к Вечному огню, потом в ресторан. Будущий свекор постарался на славу. Стол ломился от яств. Как заметила бы Катина мама – все как у людей. Но мама в этот день отказалась и от комментариев, и от спиртного. Слишком была счастлива за дочь. Она быстро подружилась с немногочисленными родственниками Стаса, а его папа радостно и удовлетворенно смотрел на Катю и после регистрации называл ее не иначе как дочкой.

Все было хорошо. Все было замечательно у этих добрых, милых, веселых людей. «О, боже, что я делаю? – думала Катя, наблюдая за ними. – Я обманываю их всех. А главное, Стаса. Нет, я не обманываю, я полюблю его, обязательно», – в который раз повторяла она себе.

Стас разговаривал с ребятами. Почувствовав, что Катя смотрит на него, улыбнулся, махнул головой, мол, «чего?». Катя, уже теперь жена, помотала в ответ «ничего», мол, «просто так». Он улыбнулся еще раз и продолжил разговор с друзьями. «Успокоился... Раньше бы побежал ко мне по первому взгляду. Ну, будь спокоен. Я постараюсь, чтобы ты был счастлив».

* * *

Сергея на свадьбе не было. Он давно уже ушел из их жизни. По очень плохой причине. Катя заставляла себя об этом не вспоминать. Но если тебе говорят не думать о красной черепахе, о чем ты подумаешь в первую очередь? Мало того, Катя считала себя виноватой в этой истории. Как она страдала тогда, на том Гришином дне рождения, где были счастливые Лада и Сергей. Как она старалась не думать о том, что ее ребенка больше нет и виноват в этом он. Отгоняла от себя все нехорошие, недобрые мысли. Но красная черепаха возвращалась снова и снова. И коротким корявым пальцем с длинным ногтем и морщинистой чешуйчатой кожей выводила Катины раздумья: «Как несправедливо. Боже, как несправедливо. Господи, ну сделай же что-нибудь. Почему я должна страдать, а им так хорошо? Господи, ну пожалуйста». Что сделать, она и сама не знала. Или знала, но это даже черепахе не удалось извлечь на поверхность. Одна половина Кати пыталась бороться за нравственность и смирение; вторая хотела восстановить справедливость.

Катя могла поклясться, что она не желала зла ребенку.

Когда они со Стасом собрались уходить, Сергей выразил желание проветрить Ладу и предложил выйти вместе. И они пошли. Вниз, по лестнице, на улицу. Кто-то разлил на ступеньках вино, а сверху неслись мальчишки. Они смеялись, что-то кричали друг другу. Из какой-то квартиры орала бабка: «Вот я вам устрою, паршивцы!» Наверное, хулиганили, звонили в двери и убегали, как всегда убегают нашкодившие мальчишки. Они собрались отойти, но Лада была неповоротливой. Сергей попытался отдернуть ее, но парень все-таки сильно задел Ладу, и она, поскользнувшись на красноватой луже, упала на лестницу, и еще немного съехала вниз по каменным ступенькам. И глаза ее (Катя видела их, потому что шла впереди и обернулась на мальчишку, который пробегая крикнул: «Извините!») были полны животного страха, и руки инстинктивно обхватили живот. Но руки не помогли. Слишком сильный был удар. Стас ринулся за пацаном, но понял, что смысла нет в этом никакого. Надо спасать Ладу. Он рванул наверх к Грише вызвать «Скорую». А Сергей только обнимал ее и повторял: «Ладочка, не волнуйся, моя хорошая. Все будет отлично. Сейчас приедет врач. Все будет хорошо...» А Лада полулежала, беззвучно плакала, слезы катились ручейками по ее щекам, размывая тушь. И уже вся ее юбка и ноги были в крови, и она повторяла два слова: «Мой ребенок. Мой ребенок».

Катя, вжавшаяся в стенку, твердила про себя как заклинание: «Господи, прости, это не я. Я не хотела. Господи, прости, это не я...» Потом ее увел Стас. Было несколько дней шока. И все забылось, как это обычно бывает, когда случается не с тобой. А помнят все только те люди, с которыми это произошло. И будут помнить всегда. Катя о своем не забыла, и Лада тоже не забудет. Но шок прошел. Она узнала от Стаса, что Ладу выписали из больницы и они поедут к родителям Сергея на море.

– А почему мы не ходили ее навещать?

– Она никого не хотела видеть. Сергея тоже.

– А свадьба у них была?

– Не знаю, Катюш. Не спрашивал. Может, расписались, и все.

Такой состоялся между ними разговор. Сергея они больше не видели.

* * *

Она не находила себе места, думая, что виновата в том, что произошло с Ладой. А потом, в начале лета, Стас сказал Кате, что Сергей получил диплом и завтра они с Ладой уезжают в Германию. Визы уже получены, они хотят начать какой-то бизнес и сидят на чемоданах.

Все! Это все! Отчаянью Кати не было предела. Она потеряла его навсегда.

Прошло время. Катя закончила институт. Ушла с работы. Ей не хотелось ничего делать. Она занималась домом и ездила помогать в больницу – это было единственное, что давало ей успокоение и переключало мысли в другое русло. Отношения со Стасом у нее были очень хорошие, но время не лечило, она лишь перестала ждать, перестала надеяться, успокоилась, и любовь к Сергею жила внутри маленьким неугасающим угольком.

С помощью отца Стас разменял родительскую большую квартиру, и они переехали из своих съемных. И все считали их чудесной парой.

А потом наступило то самое утро, и голос в трубке спросил:

– Привет, Катюш, узнала?

Как она могла его не узнать?

«Надо все-таки сказать Стасу, что мы встречались. А то позвонит Сергей, позовет снова куда-нибудь, все выяснится, и муж обидится. Боже, ну зачем ты появился? Ну кто тебя просил?» Ответ пришел изнутри – ты сама просила. Все эти годы. И, услышав это, Катя по-настоящему испугалась. Время ничего не вылечило.

Родственник

Москва. 1948 год

Она проснулась поздно. Яркий солнечный свет заливал комнату, за окном пели птицы, и веточки тополя, покрытые молодыми клейкими листочками, постукивали по стеклу. Она села на краешек кровати и улыбнулась. Рядом была Полина, которая не смогла ничего сказать и только заплакала. И впервые за много дней не няня утешала свою девочку, а наоборот.

И тут раздался звонок в дверь.

– Открою! – крикнула Лиза. Последнее время Степан повадился к ним ходить, иногда бывал очень пьян. Мачеха пускала его всегда, а Лиза старалась выгнать. Иногда он засыпал на лестнице и ждал Наталью.

Но в этот раз на пороге стоял совершенно неизвестный мужчина. В руке он держал небольшой чемоданчик. Лиза вопросительно смотрела на него.

– Разрешите войти?

– А вы к кому, собственно?

– Простите. – Незнакомец приподнял шляпу и представился: – Алексей Дмитриевич Светланов. Троюродный брат Владимира Михайловича.

– Ну что ж, – Лиза подозрительно поджала губы. – Проходите, но обождите здесь минуточку.

Она приоткрыла дверь в Зоину каморку.

– Поля, очень кстати вы сегодня. Там какой-то брат доктора. Знаете?

– Неужели Алексей Дмитрич? Не может быть?! Господи, сколько лет-то прошло. Я уж думала, вас и в живых нет. – Полина вышла в коридор.

– Полина! Дорогая моя! Мы еще поживем. Нежданный гость крепко обнял ее. – Север не погубил, войну прошли, в Сибири такое понастроили – ого-го!

– Ну пойдемте! Пойдемте. Не по-людски в коридоре-то разговаривать.

– Да, чайку с дороги я бы не отказался выпить. Прости, что не предупредил. Думал, все – разошлись пути-дорожки. Все друг про друга забыли. Сколько лет ни весточки. Будто и не родственники!

Он вел Полину, держа за плечо, в сторону кухни. В гостиной остановился, огляделся.

– Почти все как прежде. А я, как на вокзале вышел, сердце так и потянуло – иди да иди. Ну, я водителя отпустил да пешком! Давай-ка сядем и поболтаем. Ох, простите, – обратил он наконец внимание на стоявшую рядом Лизу. – Не представился. Полина Сергеевна, познакомьте меня с дамой.

– Лиза. Теперь вот вместо меня. А я уж отдыхаю. Владимир Михайлович так решил.

– Ну и правильно, Полиночка. И хорошо. Но живешь-то ты здесь?

– Нет.

Гость замолчал на секунду, увидев в Полинином лице грусть, и предложил:

– Лиза, раз ты тут главная, сделаешь нам чаю?

Лиза пожала плечами, выражая таким образом «ну ладно, один раз так и быть, но вообще я не по этой части – чаи неизвестно кому подавать». Правда, Алексей Дмитрич был к тому же и обаятельный мужчина.

Сели.

– Володя когда будет? Надюша? А Зоинька? В школе давно небось учится?

Лиза хлопотала у плиты к ним спиной, и Полина, как могла, показала выражением лица, что лучше бы при ней разговор не начинать.

– Владимир Михайлович не скоро будет, – лишь сказала она. Алексей Дмитриевич понял: что-то неладно, и не стал настаивать, начал про себя.

– А я, значит, как тогда в экспедицию уехал, думал – пропал. Полгода корабль наш во льдах простоял. Почти все погибли. Вспомнить страшно. Чудом нашли нас какие-то оленеводы, когда мы, взяв последние припасы с корабля, в никуда идти решили. В местной больнице лежал, которую и больницей-то назвать язык не поворачивается. Половина лекаря да одна медсестра. Травами лечили. Выжил я да еще пара человек. Но там, откуда мы пришли, нас уже похоронили.

Лиза подала чаю. Села сама. Все молчали. Ждали продолжения истории.

– Остался я там. На медсестре той и женился. Хорошо жили, дружно. Я охотиться стал. Рыбу научился ловить. Такие простые, бесхитростные люди меня окружали. Мудрости многой я у них научился. Самолет к ним прилетал иногда с продуктами – сахар, соль, мука. Я с «большой землей» связь начал налаживать. Письма слал разные, а только один ответ казенный получил, что нет больше отца. И его не похоронил, и на «большой земле» стал никому не нужен. Списанный товар. Тяжело было на душе. К маме на могилу только после войны попал. Она-то еще до отца умерла. Война когда пришла, мы с женой сразу на фронт. С первым продуктовым самолетом. Каждый тогда сгодился. Погибла она в сорок втором. Хорошо, дети у нас не пошли. Я в самое пекло кидаться стал. На передовую. Ничего не страшно было. Ради чего, думаю, теперь жить.

– Может, выпьете чего? – Лиза расчувствовалась. Няня шмыгала носом и утирала слезы платочком.

– Не пью я. Спасибо. Вот чаю бы еще. Ну что ты все, Полина Сергеевна, реки распускаешь?

– Рассказывайте уж дальше, простите, Алексей Дмитрич, расклеилась.

– Так вот, все пулю свою искал. А находил только ордена да медали. Звания за званиями. В Сибири на стройках после войны работал, потом руководил. Большое назначение в Москву сейчас получил, переводят, значит. Вот приехал к новому месту присмотреться. С людьми познакомиться. Да потом и насовсем. Вот и вместе мы, наконец!

Еще немного посидели, и Полина засобиралась.

– Давай, Полина Сергеевна, провожу тебя. А вы, Лиза, если не трудно, пристройте чемоданчик мой куда-нибудь. Я с Володей повидаюсь, а потом в гостиницу, чтобы никого не стеснять.

Зоя так и не вышла посмотреть, кто пришел. После того дня, когда в квартире был обыск, она вообще старалась не выходить из своей комнаты.

* * *

На улице было сухо и солнечно. Алексей взял свою спутницу под руку.

– Ну, выкладывай!

И Полина рассказала ему все, что приключилось с их семьей за последнее время.

* * *

Алексей был поражен тем, что узнал от няни. Слишком неправдоподобно выглядели эти рассказы со стороны. Оставалось верить на слово. Как одна обычная медсестра смогла так перевернуть жизнь всей семьи? Ну что же. Придется во всем разобраться. Прежде всего с непонятным арестом Володи.

Кроме того, что Владимир Михайлович Светланов был арестован по обвинению в антисоветской деятельности, – выяснить ничего не удалось. Всплыли старые довоенные связи с неким немецким профессором Клаусом, были найдены бумаги (не подшитые к делу!), порочащие звание советского врача – что-то про увлечение оккультными науками и чуть ли не колдовство. Но все было расплывчато, непонятно, натянуто.

Да и не смогли бы они помочь ему в любом случае. Потому что, прежде чем прочитать все эти документы, он узнал, что Володя скончался от сердечного приступа во время допроса.

Что теперь говорить девочке? Как он посмотрит ей в глаза?

Своих детей у него не было. И Алексей не знал, как с ними общаться и о чем говорить. А в такой ситуации? Понятно только, что нужно оформлять опекунство. Девочка не останется одна. Оба они, получается, сироты, надо держаться друг за друга. А если все, о чем говорила Полина, правда, Зою быстро со свету сживут.

Не теряя времени, Алексей задействовал все свои связи, узнал про необходимые документы. И прямо к ужину прибыл в квартиру своего брата. Точнее, бывшую квартиру брата.

* * *

За столом сидели двое – как догадался Алексей, Володина жена и ее дочка. Зои не было. Лиза, открыв дверь, заспешила в гостиную, предупредить хозяйку. Гость зашел, познакомились, Наталья распорядилась подать для него ужин.

– А что же Зоя не кушает с вами?

– Девочка плохо себя чувствует. Целыми днями лежит в своей комнате. Вы, наверное, знаете. У нас такое несчастье.

– Ну и хорошо, что ее нет. К сожалению, я вам принес не радостную весть. Не буду тянуть. Владимир Михайлович умер.

Наталья и Катя одновременно ахнули. Первая побледнела.

– И что же теперь?

– Надо как-то сказать об этом Зое, боюсь, для девочки это станет очень сильным ударом!

– А что будет с нами? – капризно спросила Катя. Видно было, что для нее это точно не трагедия. Алексей заметил, как мать пихнула дочь под столом ногой.

– Ладно, я пошла уроки учить. А то сейчас еще что-нибудь выяснится.

– С вами? С вами будет все в порядке, если это можно так назвать. Вы, как вдова Володи, останетесь в этой квартире и ваша дочь, конечно же, тоже. А я, как единственный известный из имеющихся родственников, оформляю опекунство над Зоей и переезжаю жить к вам. – И он посмотрел прямо в глаза Наталье.

Глаза забегали, нервозность невозможно было скрыть.

– Не нервничайте, Наталья Владимировна. Я понимаю и уважаю ваши переживания. Одна, с двумя девочками. Положитесь на меня. – Алексей прикрыл ее холеную руку своей ладонью. Наталья не сдержалась и отработанным кокетливым взглядом, который, по ее мнению, действовал на мужчин безотказно, взглянула на него из-под красивых бровей. Наталья не сомневалась в себе. Пока нечего переживать, решила она. Попадется на удочку так же, как его братец. Да к тому же Зойка ему не родная. Можно будет и общего ребеночка родить. А почему бы и нет?! Только надо быть осторожной. Настроение улучшилось.

И Алексей Дмитриевич понял, что выбрал правильную линию поведения. Главное – не переборщить.

– Ну, а где же Зоя? Мне бы поговорить с девочкой.

Наталья опять замялась.

– У себя в комнате.

– Проводите меня к ней.

* * *

Алексей зашел в тесную комнатенку, огляделся. Полина говорила ему про то, что девочку переселили чуть ли не в кладовку. Тогда он отнесся к словам няни с недоверием... Присел на краешек стула. Зоя не спала. Просто лежала.

– Здравствуй, Зоюшка! – Алексей Дмитриевич ласково улыбнулся. – Может, тебе принести что-нибудь поесть или чаю?

– Я не хочу. А вы кто?

– Я, дорогая моя Зоюшка, брат Владимира Михайловича. Ты меня видела совсем малышкой, не помнишь уже.

– Вы знаете что-нибудь про папу?

– Вот именно об этом я и хотел с тобой поговорить. Не знаю только, как начать.

– Папа ведь ни в чем не виноват, его скоро отпустят? – Она чувствовала необъяснимое доверие к этому человеку. Он показался ей добрым и хорошим. Может быть, из-за того, что ее никто давно не называл Зоюшкой.

«Нечего тянуть. Будь что будет».

Алексей взял девочку за руку.

– Зоя, папы больше нет. – Он посмотрел в ее недоумевающие глаза. – Его вообще нет. Он умер. Вот такие дела, – не зная, что еще сказать, нелепо прибавил он. Не имея сил смотреть в лицо ребенку, потерявшему сразу двух родителей, потерявшему в сущности все – любящую и любимую семью, дом, заботу, детство, любовь и ласку, он подошел к окну и, глядя в никуда, стал говорить без остановки: – Зоинька, не бойся, я тебя не оставлю. Я стану тебе за отца и за мать. Я понимаю, что их не заменишь, но у меня нет детей, ты будешь моей дочкой. Я переезжаю в Москву. Буду жить с тобой. Никто не сможет тебя обидеть. Я стану заботиться о тебе. Ведь у меня тоже никого не осталось. Мы будем вместе. Я, правда, много работаю, но я постараюсь, очень постараюсь. Я какой-никакой, а дядька тебе. Полину вернем. Все будет хорошо. А я тебе потом все про себя расскажу. – Он повернулся. Зоя лежала в той же позе, даже не плакала. И только спросила, можно ли будет сходить к папе на могилу. Алексей Дмитриевич уже подумал об этом. Тело брата давно сгорело в печи крематория. Он решил, что поставит на могиле Надежды Александровны фото брата и скажет Зое, будто он сам не знал, что Володю похоронили, а другие ей не сказали, потому что не хотели расстраивать. И они вместе сходят к нему попозже. Зоя не возражала. Попозже так попозже. Она, наверное, еще не до конца осознала происшедшее, но то, что этот внезапно появившийся человек сразу постарался успокоить ее и стать близким, очень помогло ей в этот момент.

– Полина сказала, вы с папой делали чудесных кукол? – Нужно было как-то возвращать девочку к жизни. И правда, Зоя улыбнулась:

– Хотите, покажу?

– Ну, конечно.

И племянница достала корзинку и принялась увлеченно показывать и рассказывать. Не показала она только одну куклу – мачеху, лежащую в сундуке.

– У нас и мастерская есть. Пойдемте?

– Конечно, ребенок. – Он сам не знал, что назвал ее так же, как называл отец. Он все больше и больше проникался к отзывчивой девочке и в который раз твердо обещал себе, что не оставит ее.

В мастерской опять все покрылось пылью. Но Зоя сейчас точно знала, что это временно, и испытывала необыкновенный прилив радостного волнения, несмотря на постигшее ее ужасное горе. Видно, отпущенная ей доза несчастья за последнее время сделала Зою привычной к этому состоянию.

– Давно ты тут не была.

– Давно. Наталья Владимировна хотела сделать здесь гардеробную, но сначала папа не давал, а теперь она не успела.

– Девочка моя, если тебе нравится делать кукол, надо этим заниматься. Начинай. У меня план такой. Неделю сидишь дома, поправляешься. Потом в школу. Мне кажется, у тебя там не все идет гладко. Так я схожу, все улажу. Скоро лето, я тебя в какой-нибудь хороший лагерь отправлю. На море хочешь?

– Хочу. – Зоя не верила своим ушам. Ей так хотелось, чтобы все это оказалось правдой.

– Ну и поедешь. А мне надо вернуться домой, завершить дела по переезду.

– Вы уезжаете? – Она чуть не расплакалась. Ей стало страшно сразу потерять только обретенное чувство нужности кому-то и защищенности.

Алексей Дмитриевич обнял ее:

– Ребенок, я ненадолго, всего на пару недель. Ничего не бойся. Никто не посмеет тебя обидеть. Ну а теперь, поскольку в школу ты у нас пока не идешь и вовремя ложиться спать не нужно, можешь остаться здесь, но можно и в кровать. Выбирай!

– Я останусь здесь.

– Ну, спокойной ночи. Я в гостиной заночую. Буди, не стесняйся, если что.

* * *

Зоя уже знала, что будет делать. Она стала доставать с полок старые большие коробки – одну, вторую, третью...

...Это ты мне помогаешь, мама? – сказала девочка вслух. Какое странное свойство у этой комнаты. Будто ее охраняет кто-то невидимый. Мачеха почти не строила на нее никаких планов. И обыск здесь не провели. Лиза не спешит в ней убираться. Катька не суется. Такое впечатление, что все о ней забыли. Ее будто нет в нашей квартире.

И я подолгу не появляюсь здесь. Каждый раз снимаю коробки, заново покрытые толстым слоем пыли, и никогда не захожу сюда просто так. Вот и сейчас умер папа... Ты, наверное, уже знаешь...

Мягкая ткань впитала пыль. Открыты крышки. Несколько фарфоровых заготовок головок смотрят на нее пустыми глазницами.

– ...Отец хотел делать кукол. Смотри, мама, как он подготовился. Теперь их делаю я. Все пригодилось. Как у меня получается – я не понимаю. Он же успел показать мне совсем немного. Какая-то сила ведет меня. Управляет моими движениями.

Другая коробка с руками и ступнями. Побольше, поменьше, потоньше, погрубее. Гипс, проволока, места для креплений...

Тела... Без рук, без ног...

Дальше... Волосы, глаза, краски, кисти, нитки, иголки, клей, ресницы, иглы...

– Где он все это брал? Привез Клаус? Купил в театре кукол? Сделал сам?

Куски ткани, мягкие, жесткие, золотые, прозрачные, шерстяные. Иглы.

– Иглы в сердце. Иглы в душе. Но я не буду плакать. Не буду вас расстраивать, дорогие мои родители. Как же так, мой милый, добрый, любимый папочка?! Ты ушел на работу, а потом умер. И я даже не успела сказать, что люблю тебя и прощаю. И больше я тебя не увижу. А может быть, ты тоже станешь приходить ко мне? Если я тебя сделаю, ты будешь приходить ко мне?

Это слишком велико, это нет, тоже нет. Подходит. Так. Глаза, какой цвет? Нет, не то, вот. Ресницы – пушистые, короткие, белесые. Как у меня. Рассуждая вслух, Зоя всмотрелась в стоящее на столе зеркало.

– Боже, ну что это за головы. Сходства, конечно, не будет. Залысина, как делать залысину?

Постепенно она вошла в состояние отрешенности и, забыв обо всем, механически совершала действия, создавая новую куклу. К утру, когда луч света нашел в плотных тяжелых шторах маленькую щель и заглянул в нее, он увидел девочку, которая спала, сидя на стуле и положив голову на руки. Рядом на столе стояла голова немолодого уже мужчины, с мягким взглядом орехового цвета глаз, с небольшой залысиной, тусклыми волосами, похожими на девочкины, и легким румянцем на щеках.

* * *

Алексей Дмитриевич открыл глаза. Было тихо. Он подошел к дверям комнаты племянницы. Тихонько постучал. Ни звука. Приоткрыл дверь. Кровать была пуста. Он нашел спящую Зою в мастерской. Сразу увидел сделанную за ночь работу и удивился, даже мурашки пробежали по спине. Володя... Девочка очень одаренная. Надо придумать что-нибудь, чтобы талант не пропал даром.Нежно потряс Зою за плечо, разбудил.

– Иди поспи, ребенок.

Ничего не соображающая Зоя встала и ушла к себе в комнату, где упала на кровать и долго спала.

Алексей занял ее место. Сегодня вечером ему нужно уезжать. Как сделать так, чтобы в его отсутствие Зою никто не трогал и не обижал? Во-первых, зайти в школу, поговорить с учителями. Что-то сказать Наталье, но чтобы это не выглядело подозрительным. Видишь, брат, какая девочка у тебя? А ты ее оставил. Но не ты виноват, я верю. И обещаю, что не дам Зою в обиду. Пока он разговаривал с вылепленной головой своего брата, квартира начала потихоньку просыпаться. Хлопнула дверь в туалет. Вода застучала о чугунную ванну. Негромко то тут, то там поскрипывал старый паркет. Он тихонько закрыл дверь, ключ положил рядом со спящей Зоей на сундук. Она приоткрыла глаза и улыбнулась.

– Видел, видел твое произведение. Просто великолепно. Ты что, сама так научилась?»

– Папа немного успел показать.

– Я сейчас уезжаю. Машина внизу ждет. Ну, ну, не расстраивайся, скоро вернусь. Заеду в школу, обо всем договорюсь. И вот, на тебе на карманные расходы.

– Ой, что вы, спасибо, не надо. – Зое первый раз давали свои деньги. Она вскочила с кровати.

– Бери, я настаиваю. Купишь себе чего-нибудь. Кстати, у меня есть знакомые, можно обратиться в кукольный театр, если чего нужно. Приеду – встретимся, поговорим. – Он улыбнулся, положил деньги рядом с ключом и крепко обнял ее. – И навестим папу. А сейчас поспи... дочка.

И пошел справиться о завтраке.

* * *

Вскоре все собрались за столом. Наташа сидела в своем шикарном восточном халате и вовсю флиртовала с Алексеем. О смерти Володи никто и не вспоминал. «Хоть бы проявили осторожность, притворились, что ли. Пожалуй, подыграю им. Сделаю вид, что и меня это заботит не сильно», – подумал он.

– Ну что, девушки. Я сегодня вечером уезжаю. Чтобы вернуться через пару недель насовсем. Буду жить у вас. Надеюсь, не потесню. Да и вам нужен защитник и добытчик. Вас хоть и четверо, а думаю, на хлеб заработать все равно трудно. Вы не против?

– Что вы, Алексей Дмитриевич, мы очень даже за.

Катя промолчала.

– Ну что ж, это уже неплохо. Думаю, мы притремся.

– Без сомнений, притремся, – весело отвечала Наташа.

– Ну, поскольку я теперь ваша защита и опора, имею право и управлять некоторыми делами, до коих у вас по неопытности руки не доходят. На сегодня это Зоя. У девочки большая потеря.

Наталья делано вздохнула и с трагическим выражением лица покачала головой:

– Бедная девочка!

– Да, девочка действительно несчастная. Но не может же она целыми днями теперь дома сидеть. Надо учиться, общаться, быть в коллективе. Мы с ней разговаривали и решили, что эту неделю ей еще можно провести дома. А потом в школу. Она обещала, так что до моего приезда проблем возникнуть не должно. Вы уж ее не трогайте пока, пусть делает, что хочет. С куклами своими ковыряется, в общем, восстанавливается.

– Что она делает в этой мастерской? Я ни разу там не была.

– Да что может делать девчонка? Тряпки, иголки – ничего путного. Но раз уж у нашей Катеньки-красавицы большая комната – пусть у Зои будут две, но маленькие. Ну да ладно, пора. Да! Чуть не забыл. – Алексей вытащил из кошелька несколько купюр. – Это вам, Наталья Владимировна, на мелкие расходы. Конечно, вам пенсию и все, что положено, оформят, но это так, на всякий случай. На продукты и на себя, если что надо.

Комната страха

Девушка с трудом встала и попыталась открыть сундук. Крышка его была очень тяжелая. Несколько раз она вырывалась из пальцев и корябала их. Когда было больно, девушка садилась на кровать, отдохнуть. Зеленые круги плавали перед ее глазами. Но ей очень хотелось увидеть, что там. Когда крышка наконец подалась и с тяжелым стуком откинулась, ей стало очень страшно – вдруг услышат за стеной. Все мысли были поглощены мыслями, как выбраться отсюда. Ничто другое больше не задевало. Веры в спасение не было, но истощенный организм только из одного безумного желания спастись пытался сделать для этого все необходимое.

В сундуке лежала кукла. Лицо было красивое, но все в каких-то грязных разводах, и ростом она оказалась практически с человека. Пленница провела рукой по черным волосам. Ощущения были странные. Показалось на секунду, что они с этой женщиной-куклой невероятно близки. На миг румянец на фарфоровых щеках стал живым, алые губы дрогнули. Девушка испугалась и быстро положила ее обратно, с трудом постаралась закрыть крышку как можно тише и легла на свое место. Пыль! – стукнуло в ее голове. Она же стерла пыль. Потом вспомнила, что сундук уже пытались достать, так что, может, и не будет заметно... Она решила, что начнет действовать после следующего посещения. А муж, наверное, уже получил письмо. Анализировать и предполагать, как он на него отреагировал, сил не было.

Через час перед ней стоял поднос с невыносимой едой и двумя бокалами с вином. «Скоро у нас праздник. Давай отметим». Хотелось отказаться от пойла, слишком хорошо запомнился ей последний раз, но она поняла: если хочешь спастись – лучше не перечить. Выпила, опустила голову на подушку, и все поплыло. «Удастся ли вообще выжить, не то что дотянуть до следующего визита?» – мелькнула последняя мысль.

Снова Сергей

Москва. Наше время

С трудом всунутый в мусоропровод букет стоял, поломанный и засохший, посреди круглого стола учительницы. В комнате царил полумрак, и только свет настольной лампы под темно-бордовым абажуром с кисточками падал на них, придавая белым осыпавшимся розам несколько зловещий облик. Кате стало не по себе.

– А что у вас делают эти цветы?

– Катенька, ну что тебе, жалко? Ты все равно их выкинула, а такая красота умирает. Я пошла после нашего урока мусор выносить – смотрю, торчат в мусоропроводе. Жалко, когда красота пропадает. Надо, думаю, взять. Да ты садись. Начнем занятия.

В голову ничего не лезло.

– Катенька, вы что же, совсем меня не слушаете? – прервала ее размышления учительница. – Думаете о своем красавце?

– Да при чем тут Сергей? – Куда она лезет? Катя так опешила от вопроса, что на автомате выпалила его имя.

– Ну-ну, Катюша, не горячитесь. Вы не думайте, что если я не совсем молодая, так ничего не понимаю. Я как-нибудь потом про себя расскажу. Давай на сегодня закончим. Вижу, заниматься сейчас бесполезно.

Катя вернулась домой в совершенно подавленном настроении. Так нельзя, надо все обдумать и успокоиться. Она налила себе чая, села на диван, поджав ноги, и стала себя уговаривать.

Сергей, скорее всего, больше не позвонит. Прошло уже несколько дней. Любопытство унял, и хватит. Что она так разволновалась? Уже начала придумывать, что скажет Стасу. А говорить ничего и не придется. И вообще, надо приготовить ему сегодня что-нибудь очень вкусное и необычное. Телефон зазвонил так неожиданно, что Катя выронила чашку. Надо лечиться, сделала она моментальный вывод и нарочито медленно пошла к разрывающемуся телефону. Она уже знала, кто звонит. Все ее медитации потерпели крушение. Через полчаса она, съедаемая чувством вины, уже бежала на встречу с Сергеем.

* * *

Сергей жил в Дюссельдорфе. Они с Ладой нашли очень симпатичную и уютную квартиру недалеко от центра и постепенно встали на ноги. Лада у него молодец. Не прогадал он, когда бросил преданную рохлю Катю и женился на ней. Обе девушки были красавицы, но по остальным параметрам отличались принципиально. Вот жизнь ждала бы его, оставь он того ребенка и женись на Кате. Сидел бы где-нибудь в офисе и бегал за памперсами. Работа, дом, работа, могила. Совесть, конечно, мучила, но только поначалу. А потом он засунул ее подальше и в круговерти учебы, оформления документов и заработков на жизнь приучил себя не думать об этом. Ну мало ли девиц делает аборты. Подумаешь, трагедия. А когда случилось это несчастье – на Гришином дне рождения, – он решил, что расплатился сполна, и совсем выкинул из головы неприятные воспоминания. Лада тогда здорово сдала. Приехала из больницы и несколько дней не выходила из комнаты, ничего не ела и никого не хотела видеть. Но она герой. За то он и выбрал ее спутницей жизни. Поубивалась какое-то время, а потом взяла себя в руки. Решили уехать и стали готовить документы на выезд.

* * *

И ни разу Сергей не пожалел о своем выборе. Жизнь закрутилась. Образование хорошее пригодилось. И язык. Пробовали работать то там, то сям и сошлись на том, что лучше всего возить вещи в Москву и продавать. Тяжело, но очень прибыльно. Шмотья в Раше тогда совсем не было. На хороших и недорогих для Германии вещах можно было накрутить о-го-го. Сначала работали вдвоем, потом постепенно набрали сотрудников. Лада теперь только выбирала вещи, он ездил на переговоры, а остальные занимались, что называется, «черной» работой.

Однажды они с женой сидели в своем любимом кафе на берегу Рейна. Лада, всегда оживленно обсуждавшая их дела, на этот раз загадочно молчала. Сергей не торопил. Она допила кофе, закурила сигарету и, выпустив дым в сторону летающих над рекой чаек, сказала:

– Мне кажется, пора открывать в Москве магазин.

– Я тоже давно об этом думаю.

– Дорогой, я тебя люблю. Пока поедешь один. Наведешь мосты. А у меня и тут много дел. Только не живи у тети Тани. Сними себе приличную квартиру. Я все-таки буду тебя навещать.

И вот он в Москве. Дел – куча. И с друзьями надо повидаться. Может, и с Катькой даже. Интересно, растолстела небось под заботливым крылом у Стасика.

Он знал, что Катя согласится на встречу с ним, но чтобы так быстро. Эх, не померкла, видно, старая любовь. Сергей сразу отметил, что она была все так же хороша собой. Даже еще больше расцвела. Формы стали попышнее. И язвить стала в меру. Это ему понравилось. Одета, правда, как всегда, «скромненько, но со вкусом». Поболтали о том о сем. В жизни ее, как и следовало ожидать, никаких глобальных изменений не произошло. В общем, вполне невинное свидание оказалось. Подарил цветы, проводил до дома, пообещал ресторан. Джентльменская программа-минимум. Когда ехал обратно, планов не строил. Зачем дважды входить в одну и ту же воду? К тому же Ладе он изменять не собирался. Пока. Вечером договорился встретиться с Гришкой, и тот обещал сводить его в какой-то модный клуб. Интересно посмотреть! Может, и снимут там пару симпатичных девчонок, оттянуться по старой памяти. Ну, и достаточно. Это ведь за измену не считается.

Гришка, казалось, знал в клубе всех. Постоянно здоровался и болтал с кем-то из местных посетителей. Сергея тоже успел с половиной перезнакомить. Девчонки смотрели на него с нескрываемым интересом. В Германии, за работой и женой, он уже забыл, что бывают такие красавицы и модницы.

– Да-да, – наблюдая за выражением Сережиного лица, разглагольствовал Гриша. – Жизнь в Москве сильно изменилась. Только почти все эти девушки охотницы за мужьями и кошельками. Развлечения на одну ночь могут потянуть на крупную сумму денег. Тут и не такие, конечно, есть, но эти все уже пристроенные. Так что я предпочитаю своих постоянных девочек. Тоже накладно, но там хоть душа имеется. Тебя любят, о тебе заботятся. А это, знаешь, как необходимо в тяжелых трудовых буднях. – Заканчивалась вторая бутылка хорошего итальянского вина, и Григория явно потянуло на философию и душевные разговоры. – И тебе, друг, советую обзавестись такой же.

– А я Катюху сегодня видел.

– Да ты что? Ну, чего молчишь, рассказывай.

– А чего рассказывать? Так, поболтали. И все.

– Я сто лет ни ее, ни Стаса не видел. Ну что, изменилась она? Была хороша, конечно, только дура. Стас, блин, ушлый перец. Быстренько нарисовался и к рукам девку прибрал, а то б я ее точно тогда трахнул.

– Ну ты не перегибай!

– Да ладно, ты ж ее бросил. Чего из себя праведника строить. Ну че, хочешь с ней замутить?

– А что, Гриш, ты хорошую мысль мне подкинул. Я как-то об этом не подумал. Во-первых, внешне она вполне. Приодеть еще – совсем отпад будет, девицы все эти размалеванные от зависти попадают. Во-вторых, ничего про Ладочку сказать не хочу плохого, но она бой-баба, и мне в ней это нравится, но иногда хочется, чтобы тебе в рот смотрели, а Катенька наша из таких. Проблем с ней не будет – главное лапши побольше про любовь на уши навешать. И – никаких тебе болезней и неожиданностей, да и Ладе она ничего не скажет, потому что не подлая, как мы с тобой.

Степан

Москва. 1948 год

Катя ушла гулять. Наталья сидела в кресле, курила папиросу и размышляла, периодически удовлетворенно разглядывая себя в большое зеркало. Похоже, эта маленькая уродица ничего ему не рассказала. Боится – это хорошо. Алексей немного смешал мои планы, но если он окажется такой же дундук, как и его братец, то не помешает. Он, между прочим, ничего себе. Не то что этот рыхлый Володька. Фу. И как только я с ним в постель ложилась. Если бы не Степан...

Степан пропадал где-то уже несколько дней, и Наталья тревожилась, хоть такое часто бывало. Она действительно любила его, но не хотела жить вместе, желая комфорта и обеспеченности. А с ним этого гарантировать нельзя. Куда же он пропал? Может, завел себе кого? При этой мысли сердце ее часто забилось, и она почувствовала, как кровь приливает к лицу. Но у Степана разговор был короткий: «Не хочешь со мной жить, спишь с другим мужиком – так и я могу делать, что заблагорассудится. Не нравится – до свидания». И Наталья мирилась с этим. Она хотела избавиться от назойливого мужа, чтобы быть со Степаном, и ей это удалось. А теперь братец нарисовался. Похоже, он занимает неплохой пост. Надо будет поговорить с Анатолием. И этот, кстати, пропал. Обещал прийти, все рассказать. Как там мой муженек в камере сидел. Похоже, все получилось так, как надо. Придется, правда, расплатиться. Ну да ладно, не девственность теряю. Надо будет расспросить его про Лешеньку. Анатолием звали того военного, которого видела Зоя, когда в квартире устроили обыск. А может, ну его, этого Степку. Алексей мне нравится. Да и я ему, судя по всему. Как вообще я могу не понравится?! Денег оставил – немалую сумму. Только если эти две твари – нянька с уродицей – пообвыкнутся да наболтают лишнего – они это любят, – придется выкручиваться. Мне не впервой, но зачем лишний раз нервничать. Надо будет их припугнуть. Ладно, успею за пару недель. А пока, – она улыбнулась и подсчитала полученные деньги, – в ГУМ. Вера сказала, там в закромах родины шикарные туфли меня ждут. Что ни говори, а очень, очень вовремя братец появился. У меня свои денежки, конечно, отложены, но зачем же их тратить.

* * *

Еще одна мысль вместе с двумя другими – об аресте папы и о его смерти – не оставляла Зою: мысль о Паше. Она не видела его уже очень давно. Частые воспоминания о давнем разговоре сначала приносили ей невыносимые страдания. Но постепенно Зоя стала думать: пусть он любит другую, я буду любить его просто так, без ответа. Когда-нибудь Паша поймет, что никому он не нужен так, как мне. Человек, который знал о Паше все, был совсем рядом. Но девочка об этом даже не догадывалась.

Каждый день Катя бегала на почту, где довольно часто находила письма до востребования. Хватала немного потрепанный конверт, разрывала и начинала читать письмо уже на ходу. Потом садилась на лавочку во дворике за почтой и прямо здесь по несколько раз перечитывала строки и отвечала тут же, разложив листок на портфеле.

Лето: «Катенька, ну как ты там? Я очень по тебе скучаю...» Осень: «Очень тебя люблю. Считаю дни...» Зима: «Уже прошло полгода. Скучаю невыносимо. Хочу тебя обнять...» Весна: «Ну вот еще столько же – и домой».

Катя писала о своих чувствах, погоде, учебе – обо всем отвлеченном. На тему Зои у них было поставлено табу.

* * *

Утром на следующий день после отъезда Алексея Дмитриевича раздался звонок в дверь. Сначала Зоя не обратила на него никакого внимания, но потом вдруг подумала, что это, может, что-то забыл и вернулся дядя – побежала открывать. Она выскочила в коридор и увидела того самого военного, который был при обыске. Он разговаривал с мачехой.

– А ты что здесь делаешь? Это по делу отца. Ну-ка марш к себе. И не слушай взрослые разговоры, – закричала мачеха. – Проходите лучше в гостиную, – обратилась она к утреннему гостю, убедившись, что Зоя ушла.

Но девочка лишь хлопнула дверью, сделав вид, что отправилась в комнату, а сама спряталась за выступом стены. Когда пара уединилась, она на цыпочках подкралась к двери и, затаив дыхание, стала прислушиваться. Лизы на счастье не было, и никто не мог ее застать.

– Ну что, Наталья. Разреши без расшаркиваний и на «ты». Мы с тобой теперь крепко повязаны, так что нам не до церемоний, – четко рубил низкий мужской голос. – Пришла пора расплатиться.

– Не волнуйтесь, Анатолий, я не собираюсь вас обманывать.

Тот засмеялся, и в интонациях его смеха угадывалось: «Еще бы ты попробовала меня обмануть».

– Я и так была не прочь вступить в отношения с таким видным мужчиной. Скажу напрямую – вы мне даже нравитесь. Но для начала мне бы хотелось узнать, как все было. И еще: вы, наверное, в курсе, что непонятно откуда объявился родственник Владимира. Мне кажется, этот человек может нам все испортить. Да и женаты вы, – уже кокетливо добавила она.

– Мне нравится твой подход. Люблю деловых умных женщин.

Ненадолго воцарилось молчание, и несколько минут раздавались какие-то шорохи. Потом снова раздался Натальин голос – довольно взволнованный.

– Сначала расскажи мне все. И про мужа и про его так называемого братца. А этим можно заняться в спальне. При закрытых дверях.

– Я хочу тебя здесь. Прям у окна.

– Да подожди же ты. Успеешь. Рассказывай.

Военный прокашлялся.

– Ну ладно. Терпение, как говорится, приумножает удовольствие. Алексей Дмитрич хоть и большой начальник, а ничего не узнает, потому что все хоть что-то значащие бумаги и документы уничтожены. А поскольку, как ты верно заметила, я женат, встречаться мы будем так, чтобы никто нас не видел. Когда и где, я скажу. Или я не разведчик? Вову твоего, как ты знаешь, приговорили за измену Родине благодаря заботливо подложенным тобой в этот самый буфетик книжечкам по оккультным наукам на враждебном нам немецком языке. Умер он, как ты и просила, на допросе от разрыва сердца. По-моему, неплохо. Долго не мучился. Пару дней допросов, пару ударов куда надо, кое-какие медицинские средства – и инфаркт налицо. Ну, и реабилитация посмертно. Чтобы имя ваше было кристально чистым и пенсия как вдове. Не очень маленькая, между прочим. Ну как?

Зоя сначала даже не поняла, что это говорят об ее отце, о ее любимом папочке. А когда до нее дошло – тело вдруг стало ватным, в голове застучали миллионы маленьких молоточков, стены отъехали, тошнота и слезы одновременно подступили к горлу. Стало душно. Душила кофта, душила лента на голове. Она вцепилась в нее и стала стаскивать, пока не сорвала и не скинула на пол. Разум все же пришел на выручку, и, поняв, что больше слушать не в состоянии, а они могут выйти в любую минуту и увидеть ее, Зоя на непослушных ногах пошла в свою каморку.

Она медленно прикрыла за собой дверь и, не в силах идти дальше, оперлась на нее. Стояла, не зная как справиться с нахлынувшим ужасом и болью. Самая страшная правда, какую она слышала за всю свою недолгую жизнь, открылась ей в это утро, и признать ее не хватало сил. Даже когда умерла мама, даже когда Алексей Дмитриевич сказал, что нет больше папы – ей не было так плохо, как теперь, когда она услышала этих двоих. Маленькая часть души барахталась, как только что родившийся слепой кутенок в пруду, с камнем на шее, барахталась, надеясь выжить, надеясь, что этот пруд и этот ужас – неправда, страшный сон. Он пройдет, и снова станет тепло и спокойно, как у мамы в животике. Но в один миг жуткий удар разрушил эти последние жалкие остатки веры. Такой сильный, что Зоя отлетела к стене. В проеме двери стояла настоящая ведьма – разъяренная ведьма с черными всклокоченными волосами, горящими ненавистью глазами, бледными щеками и с Зоиной голубой лентой в трясущихся руках.

– Тварь! Ты подслушивала! – орала мачеха, тряся лентой перед лицом девочки. – Сука! Маленькая лживая сука! Жаль, что я не могу убить тебя прямо сейчас. – Она схватила Зою за волосы и больно стукнула головой о стену. – Но если ты хоть кому-нибудь скажешь о том, что узнала, – ты сдохнешь. Запомни. Как твой ублюдочный папаша и как твоя придурошная мать. Вся ваша семейка сгниет в земле. Ты знаешь – я на все способна. Поняла? Хоть одно слово – и ты сдохнешь. – Она швырнула ленту на пол и вышла, захлопнув за собой дверь.

Зоя с ничего не выражающим лицом подошла к сундуку, открыла его, достала железную баночку с иголками и нитками. Долго перебирала иголки. Не выбрав ни одной, отложила их и достала ножницы. Подошла к кукле-мачехе, лежащей в глубине под тряпками, и, медленно сняв их, с силой воткнула ножницы ей в то место, где должно было находиться сердце: «Сначала сдохнешь ты!» Аккуратно сложила иголки и коробочку на место, закрыла крышку, легла на кровать и стала падать в глубокую черную бездну. Наступил сон. Она не слышала, как мачеха тихо открыла дверь, и, убедившись, что Зоя спит, встала рядом и смотрела на нее, а перед тем, как выйти, сказала: «А засуну-ка я тебя в психушку, моя дорогая! Это будет проще простого. Дорожка-то уже накатана».

* * *

Было очень тихо. В этот предрассветный час ни звука не доносилось даже с улицы. Мир будто замер, и только одна маленькая некрасивая девочка двигалась в этой застывшей картинке. Тишина разбудила ее, заставила встать с постели, пройти по прохладному деревянному полу через коридор в гостиную. Зоя ничего не видела в кромешной темноте квартиры, но чувствовала чье-то незримое присутствие в этой паузе, возникшей вдруг внезапно на границе ночи и рассвета. Она подумала, что если раскрыть шторы в гостиной, то она увидит оцепеневшего с метлой в руках дворника, остановившуюся посреди полета раннюю птичку и узнает, как очень-очень медленно распускаются цветы на клумбе во дворе.

Она раздвинула тяжелые занавеси, и серый липкий сумрак, неприятно окрашенный в гнойно-желтоватый оттенок тусклым светом уличных фонарей, вполз в комнату. Зоя смотрела на улицу и внезапно ощутила, что кроме нее в комнате кто-то есть. Она резко обернулась. На диване, рядышком, будто примерные школьники, сидели мама и папа. Их бледные лица выделялись на фоне серо-желтого тумана, затянувшего комнату. И улыбки на их лицах были кривыми ухмылками смерти.

Зоя оцепенела. Страшно, очень страшно. Почему они молчат? Стал сильно болеть низ живота, тошнило, тянуло под ложечкой. Она прошла через всю гостиную маленькими шажками. Протянула руку к отцу. Почувствовала кончиками пальцев твердое холодное тело. Увидела, как медленно поднимается его рука, и он, смотря на нее невидящим взглядом, как слепой, стал гладить ее по волосам и по лицу. Нестерпимо болел живот, и, если бы мать не вцепилась ей сейчас в плечо, она бы осела от боли на пол и, свернувшись калачиком, лежала. Боль была такая сильная, что, когда она услышала голос матери, он звучал далеко, и только тонкие полуистлевшие губы шевелились рядом, у самого ее лица. Она сильно давила на плечо, заставляя Зою лечь, и та, не в силах сопротивляться, легла к отцу на колени, а он продолжал гладить ее по голове.

Мать присела рядом и шептала Зое на ухо слова, которые доходили до ее сознания через вязкий фильтр серо-желтого мрака.

– Сегодня был последний день. Мы больше не сможем быть рядом с тобой. Настало время, и нам пора уходить. Но у тебя появятся силы для того, чтобы жить одной. – Мать на секунду прервалась и дышала ей в ухо прерывисто и глухо. Пальцы отца сухими ветками водили по лицу. – Чтобы жить одной и воплощать свои желания. Те, исполнения которых ты будешь желать всеми силами. Но только всеми, понимаешь, всеми. – Звук хриплого, срывающегося голоса щекотал уши, и по телу пробегал легкий озноб. – Ты больше не невинное дитя. У тебя будет сила. – Женщина положила свои костлявые кисти на живот Зое, и ее пронзила нечеловеческая боль. – Все. Мы уходим. – И она двинулась к окну, плавно превращаясь в размытую тень. Зоя смотрела вслед глазами, полными слез от боли.

Девочка продолжала лежать на коленях у отца. Тот гладил ее, его рот был искажен в полубезумной улыбке, он качал головой из стороны в сторону, как умалишенный, и покачивал коленями, убаюкивая свою девочку. Ему не хотелось расставаться с ней. Но она стала взрослой и теперь сможет все сделать сама. Зачем он ей нужен – в рваной полосатой тюремной робе, с отбитыми легкими и печенью, наполовину уничтоженным электрическим током мозгом и разорвавшимся на части сердцем?

Зоя покачивалась на родных коленях, ей снилось детство – игры и разговоры с отцом, усатый немец Клаус, вот папа учит ее мастерить первую куклу, а вот они с мамой достают котенка... Боль постепенно прошла, все растворилось, наступили темнота и сон.

* * *

Она проснулась, когда сонная Лиза, шаркая тапками и зевая во весь рот, шла на кухню. Вскочила и почувствовала боль в низу живота и влагу. Посмотрела, потрогала пальцы – кровь. Откуда? Что это? В голове сразу всплыли отрывки сна. Лиза, заслышав шум, остановилась и удивленно уставилась на Зою.

– А ты что тут делаешь?

– Лиза? – жалобно спросила девочка, протягивая домработнице перемазанные в крови пальцы. – Что это такое?

Та раздвинула пошире занавески.

– Ох ты боже ж мой! Теперь так каждый месяц будет. – Зоя заплакала. – Ну не бойся, не бойся. У всех баб так. Это значит, ты не девочка уже, а женщина. Только смотри, с мужиками поаккуратней. Не принеси в подоле.

– Как это в подоле?

– Теперь, если спутаешься с каким мужиком, можно и ребеночка заиметь. – Критично оглядела Зою с головы до ног. – Хотя с кем ты спутаешься? Кто на тебя позарится? Ладно, шут с тобой. А диван-то весь изгадила. Ну-ка, быстро вставай. Будем оттирать. А-то того гляди Наталья Владимировна проснется.

Остервенело трущих диван Лизу с Зоей оглушил пронзительный звонок. С утра в дом ввалился пьяный Степан. Когда удивленная домработница открыла дверь, он стоял, облокотившись на косяк:

– Ну что, не ждали? – наглая ухмылка кривила его лицо. – А это я! – И, отбив пару ударов чечетки, он отстранил Лизу рукой: – Разрешите пройти. – Не дождавшись ответа, направился к спальне Натальи, отмахиваясь от пытавшейся удержать его женщины, как от назойливой мухи, и в конце пути захлопнув дверь перед ее носом.

Девочка все это время шла за ней, и, когда Лиза, желающая явиться на зов хозяйки сию секунду, осталась стоять у спальни и прилипла к двери, Зоя притаилась рядом.

* * *

– Степан! – Наталья подскочила на кровати, прикрываясь одеялом. – Где ты ходил все это время? Я совсем извелась. Да ты совсем пьяный!

– Где ходил, там уже нету. Соскучился я по тебе. – И он, похотливо улыбаясь, направился к подруге.

– Стой где стоял! – Степан, сделав еще шаг, махнул рукой – ну и хрен с тобой, – и сел на плюшевый малиновый пуфик. – Ишь ты, какой прыткий нашелся. Шляется неизвестно где, а потом раз – и в постель. Откуда я знаю, с какими ты бабами якшался? Может, подцепил чего. – Она встала, надела роскошный китайский халат на роскошное тело и закурила. – Чего пришел?

– Мне нужны деньги.

– Похмелиться? – Она хмыкнула и полезла в кошелек. – Докатился. – Протянула ему потрепанную купюру.

– Мне нужно много денег. Я в карты проиграл. Если не отдам, меня убьют.

* * *

Зоя почувствовала, что она совершенно мокрая. И пошла к себе в комнату. Все тряпки, которые Лиза заставила ее запихнуть себе в трусики, были насквозь пропитаны кровью. Никто не объяснил ей, что для девочки в ее возрасте это совершенно нормальное явление, и пришлось делать выводы самой из Лизиных слов и последнего сна, эпизоды которого всплывали в ее памяти. Она стояла, держа в руках алые куски ткани, и несколько минут думала, что с ними делать.

«У тебя будет сила... Твои самые заветные желания исполнятся... Главное очень захотеть...»

«Я хочу, чтобы сдохла эта тварь», – для Зои теперь подобные мысли и слова стали совершенно естественны. Они исходили из другой ее сущности, которая постепенно брала власть над прежней кроткой и доброй Зоей, постепенно превращая ее в жестокую, хитрую и грубую мстительницу.

Она сложила чистые куски ткани, сделала аккуратно прокладочку, будто бы делала это всегда. «Эта кровь – сила, которую мне дали родители. Теперь я ничего не боюсь». Потом она с остервенением терла старыми использованными тряпками по лицу куклы-мачехи. «Умойся моей кровью, ведьма. Теперь мы посмотрим, кто сильней». Гипсовое лицо, все в грязных разводах и мазках, смотрело на девочку неподвижными, широко раскрытыми глазами, а судьба в другом конце квартиры уже начала ткать узор нового поворота страшных событий. Ибо желания наши имеют несчастье сбываться.

Москва. 200... год

Катя решила играть в строгую и неприступную даму:

– Что за аттракцион невиданной галантности?

– Соскучился по тебе, Катюша. Хочу с тобой серьезно поговорить.

Чтобы занять руки и скрыть напряжение, Катя пила сок и чуть не поперхнулась, однако от комментариев воздержалась. Ждала.

– Я понимаю, – он растягивал слова и делал между ними паузы, – то, как я поступил с тобой, не заслуживает никакого прощения. Вообще удивительно, как ты согласилась со мной встретиться. Но, поверь... я думал о тебе постоянно. Случившееся тогда с Ладой на Гришином дне рождения – наказание мне за то, что я сделал. Может быть, я заплатил сполна за тот поступок отсутствием детей, не очень удачным браком. Но это чувство вины... Оно не проходит.

– Разве твой брак неудачный?! Все только и говорили, как вы счастливы вместе.

– Безоблачным его не назовешь. Понимаешь, тогда я во что бы то ни стало хотел сам пробиться, стать богатым... Думал, это сделает меня счастливым. Надеялся, что полюблю Ладу, но на самом деле любил только тебя. Прости меня, Катя, если сможешь. – Он взял ее руку и поднес к своей щеке. – Нам с тобой, конечно, тогда и папа мой мог помочь, но я всего хотел добиться сам.

– Господи, ну при чем тут папа? Такое впечатление, что мы голодали и жили на улице?! Ты позвал меня, чтобы попросить прощения?

– Не только. Хотел сказать, что я люблю тебя. Что все время думал о тебе. И сделал все для того, чтобы приехать в Москву и быть с тобой. Я просто хотел другого будущего. А если бы мы тогда завели ребенка, то осели бы в этом болоте. У меня ничего бы не получилось, и мы бы все равно разошлись.

Катя не нашлась, что сказать, и промямлила:

– Но у меня семья, Стас.

– Я не прошу тебя оставлять Стаса. Пока не прошу. Но мы же можем встречаться. Я снял квартиру.

– Но это предательство по отношению к Стасу. Ты гнусно поступил со мной, а он меня спас, всегда был рядом, и он по-настоящему меня любит.

– А я? Я? – Сергей так вошел в роль, что даже вскочил со стула в порыве вдохновения. – Я тебя по-настоящему не люблю? Я же вернулся. Я придумал открыть магазин, чтобы быть с тобой здесь, всегда. Я же раскаиваюсь, Катя. Ну прости, хочешь, я встану на колени. Я был молод, глуп, ну нельзя же всю жизнь мне это припоминать. И потом, ты же его не любишь. Разве это не предательство по отношению к себе? Думаю, Стас понимает, что ты не любишь его. Или я не прав?

Она молчала. Продавливала вилкой борозды в салфетке.

– Кать, ведь ты меня любишь. До сих пор. Несмотря ни на что. Ты меня все еще любишь?

В некоторых местах мягкая бумага пыталась вернуться в свое первоначальное состояние, в некоторых рвалась. Где тонко, там и рвется.

– Да.

– Катенька, Катюша... я знал, я верил. – Он опять вскочил, подвинул стул, сел рядом с ней и посмотрел в глаза. – Спасибо тебе, спасибо, солнышко мое. Ты такая, такая... Ты добрая. Да, ты очень, очень добрая. И мы постараемся сделать так, чтобы Стас ничего не узнал. А потом придумаем, как быть, чтобы его не обидеть. Я тоже не хочу причинять ему боль.

– Мне надо подумать.

– Я не буду тебя торопить. Мне главное знать, что ты меня любишь. Что я не зря к тебе ехал. Думай, сколько надо. Вот тебе мой телефон. – Белый прямоугольник визитки упал в карман Катиной куртки.

Сели в машину, и он довез ее до дома. Букет она попросила оставить.

– Поставь у себя в новой квартире.

– Да. Он будет напоминать о тебе.

Гроза

Москва. 1948 год

Степан сидел на полу, обхватив голову руками, и плакал. Наталья выгребла все имеющиеся у нее сбережения; прикинула, сколько могут стоить украшения, если их заложить или продать. Но этих денег было недостаточно.

– Этого мало! Не хватит оплатить даже половину долга. Найди еще. Я верну, клянусь тебе. Мы поженимся, я устроюсь на работу и никогда больше не буду играть. Пойми, они найдут и убьют меня. Я пытался их обмануть, оттянуть срок, скрывался, но меня нашли и пригрозили жестоко расправиться, если я не верну деньги.

Наталья никогда не видела Степана в таком жалком состоянии. Унижаться перед кем бы то ни было не входило в его правила. Внутренняя сила переливала в нем через край, он гордился ею и выставлял напоказ. Эта сила притягивала Наталью, она сама такая, и ей сложно было найти похожего человека. Слабаков она презирала. Ей хотелось их уничтожать, что она и делала. А Степан всегда лез на рожон, по-глупому, на пустом месте испытывая судьбу. Теперь судьба решила испытать его, и он сломался.

Перед Натальей сидел жалкий человек. Они не виделись всего пару недель, а как он изменился! Черные, яркие, смелые глаза потускнели, в каштановых грязных волосах она увидела седину, весь грязный, заросший, худой и сгорбленный. Ни следа от прежнего мужчины – красивого, высокого и рискового. Но странно! Возникшее поначалу чувство брезгливости прошло, Наталье стало жаль его, сжималось сердце, и больше всего хотелось помочь, найти эти проклятые деньги. Он обещал на ней жениться. Сейчас они отдадут долг, квартира у них есть. А о Зое и ее дядьке она подумает потом.

Наталья выскочила из комнаты. Она стала обшаривать каждый закуток квартиры. Каждый сантиметр, по порядку. Все шкафчики, все ящички, шкатулки и полочки. Она вышвыривала вещи, перетряхивала каждую тряпку. Не может быть, чтобы здесь ничего не осталось. Ведь где-то хранил деньги этот докторишка! Но денег действительно не было, «докторишка» все тратил на ее наряды и украшения. Лишь камень, огромный ярко-красный рубин, доставшийся в наследство от матери Зои, был спрятан под самым носом. Но ей только предстояло об этом узнать.

Дверь в мастерскую оказалась закрыта. Она подергала ручку, обернулась, увидела Зою, которая стояла и спокойно наблюдала за ней, рявкнула: «Открой дверь!» Девочка развернулась, пошла к себе в комнату, взяла ключ и протянула его обезумевшей мачехе. Трясущимися руками та открыла дверь, вошла, обвела комнату глазами. На полках стояли коробки: «Что там?» – «Разные вещи, чтобы делать кукол: глаза, волосы, ресницы...» – «Я сама проверю». Взяла лестницу, стала проверять. Со дна коробок на нее смотрели фарфоровые глаза, тянулись маленькие ручки... Ей стало немного не по себе. Впрочем, всегда проходя мимо этой комнаты и задерживаясь на секунду, она испытывала чувство дискомфорта и ни разу не решилась зайти сюда. «Действительно, дрянь одна. Надо будет выкинуть, – сказала она, чтобы себя успокоить. – Тебе отец ничего ценного не оставлял?» – «Что вы, Наталья Владимировна, все у вас с Катей. У меня только эти коробки, если вы, конечно, разрешите мне их оставить?» – прозвучало издевательски в ответ. «Да хоть навсегда тут запрись! Но не думай, я не забыла, что мне нужно позаботиться о твоем будущем. – Она захохотала и похлопала девочку по щеке. – Я же тебе мать как-никак? Отвечай! Да или нет?» Она взяла Зою за подбородок и посмотрела ей в глаза. Равнодушный, холодный взгляд. Сейчас в нем мелькала еще и издевка. Нет, надо срочно что-то делать с этой девкой. Но сначала Степан.

Степан продолжал в обреченной позе сидеть на полу. Наталья ходила взад-вперед по комнате. Внезапно она остановилась:

– Я знаю, что надо делать! Мы потрясем одну тупую бабку. Наверняка у доктора что-то было припасено на черный день для своей уродицы. И прятать это может старуха.

– Когда, Наташенька?

– Надо проследить, когда она уйдет из дома, и навестить ее. Думаю, завтра или даже сегодня. А пока ложись, отдохни. Пойдем, я тебя приласкаю. – И повернула в замке ключ.

* * *

Наташа решила не терять времени зря. Как только любовник заснул, она отправилась к Полине. Они несколько раз приезжали сюда с бывшим мужем, завезти бабке деньги (вот идиот!), и дорога была ей знакома. «Дождусь, пока старая ведьма уйдет, и обшарю всю комнату. Наверняка в этой халупе что-нибудь да припрятано».

Ей повезло. У подъезда старого трехэтажного дома сидели старушки в ситцевых платьях.

– Скажите, бабушки, а Полина Сергеевна дома? – Наталья могла быть милой и приветливой, когда хотела.

– Только на рынок пошла. А тебе что, милая?

– Родственница я ей.

– Может, и догнать успеешь. Она только за угол повернула.

Повезло, очень повезло.

– Да нет, бабушки, спасибо. Я дома тетю Полю подожду. Второй вроде у нее этаж? – спросила наугад.

– Второй, милая. Квартира четвертый номер. Три звонка позвони. Тебе Зинка откроет. Она всегда дома. Детей нарожала от кого ни попадя. Все разные мужики к ней ходют. Сорванцы вон по крышам носятся. – И общительная старушка указала куда-то в сторону бараков. – А она с малыми сидит. – Но Наташа уже не слушала ее, каждая минута была на счету. Старушка переключилась на своих товарок, и они по сотому разу принялись обсуждать жизнь непутевой Зинки.

* * *

Комната няни была бедна, но Наталья и не ожидала увидеть ничего другого. Старуха честна и не потратит на себя ни копейки, все сбережет для этой дуры. Интересно, кстати, на что она сейчас живет, когда хозяина не стало. На рынок вон ходит. Пенсии, что ли, хватает? Или подрабатывает где? Ну да ладно, меня это не касается.

Старая кровать с железными спинками, круглый стол у окна, старый буфет, вешалка с одиноко висевшим потертым пальто за дверью да чемоданчик с вещами – вот и вся обстановка. Долго рыться здесь не придется, если хитрая нянька не перепрятала ценности еще куда-нибудь. Она перерыла тряпье в чемодане – ничего не обнаружила. Потом стала искать в ящиках буфета. Сначала она не обратила внимания на старые письма – треугольнички с фронта лежали в отдельной коробочке. Но потом, не найдя ничего путного, вернулась к ним. Достала и села на краешек стула читать. Бегло скользя по строчкам, она уже начинала злиться. Сплошная лирика. Но тут ее взгляд наткнулся на странные слова: «...Надино сердце хранит то, что вам поможет, в случае, если меня не станет. Будь внимательна. Зоиньке сообщи обо всем по своему усмотрению. Надеюсь, Полинушка наша родная, что ты позаботишься о дочке в случае чего. Письмо лично для нее шлю отдельно, а про это не говори.

Душой всегда с вами. Владимир».

Наталья не сразу поняла, о чем идет речь. Но чувства подсказывали – вот оно. Сердце забилось чаще, и она перечитала отрывок несколько раз. Потом кинула письмо в сумочку, коробку – в ящик буфета и понеслась домой. Мимо удивленных старушек – бегом, скорее. Мелькали улицы, дома, каблуки стучали в такт с одним словом, звучавшим в голове: нашла, нашла, нашла. Начал накрапывать дождь, который становился все сильнее и сильнее, и, когда Наталья влетела в подъезд, разразилась уже настоящая гроза.

Зоя стояла у окна, смотрела на бегущие по грязному окну ручейки воды, слушала раскаты грома, видела влетевшую в подъезд мачеху. Она ждала ее. И повернулась в сторону распахивающейся двери. Мачеху трясло; волосы, лицо и одежда ее промокли насквозь.

– Где кукла? – почти заорала она.

– Какая из них? – улыбнулась Зоя.

– Та, что похожа на твою мать.

– А вы поищите, Наталья Владимировна. Может, и найдете.

– Ты издеваешься, тварь? Ну, подожди. – Она отшвырнула в сторону сумку и заметалась по комнате, залезла под кровать, перевернула корзину, повышвыривала вещи из маленькой тумбочки, служившей Зое шкафчиком.

А гроза не проходила, на улице становилось все темнее и темнее. Молнии разрезали свинцовое небо на части. Поднялся настоящий ураган. Деревья под окном гнулись под ветром, и треск обламывающихся веток смешивался с раскатами грома.

Мачеха рванула к сундуку и попыталась открыть его крышку, обламывая под корень длинные ногти.

– Если вы ищете Надю, то я спрятала ее в тайник над окном.

– Где? – Обезумевшая женщина схватила Зою за волосы. – Где?! Показывай.

– В гостиной.

Наталья потащила девочку за волосы в гостиную.

– Где?!

– Здесь. Вон в том ящике для продуктов.

Над одним из окон в гостиной, сбоку от форточки, был приколочен ящик, в который зимой складывали мясо на мороз. Наталья не подумала о том, как маленькая девочка могла дотянуться до него и спрятать туда куклу. Она сама-то с трудом дотягивалась до него. Чаще продукты оттуда доставались или складывались доктором или высокой Лизой. Это доставляло некоторые неудобства, и можно было бы прибить этот ящик внизу, но когда его устанавливали, решили, что лучше иногда залезть на подоконник, чем закрывать вид из окна.

Ее разум совершенно помутился. Наталья взобралась наверх, распахнула окно. Тяжелые шторы надулись под бешеным ветром, как паруса. Грозовой воздух наполнил комнату. Наталья не видела, как вышла и затем быстро вернулась Зоя. Она пыталась одной рукой держаться за раму, а другой дотянуться до ящика. Есть, вот она нащупала кусок ткани, еще немного… Может, взять палку и подвинуть куклу? Теперь не было сомнения, что сердце, о котором писал уродливый докторишка, здесь. Это бриллиант, точно. Это же сколько денег! Не обращая внимания на хлеставшие ее плети дождя, она повернула голову в сторону комнаты в поисках чего-нибудь, что помогло бы ей подцепить куклу. И увидела... увидела себя, сидящую на диване в пропавшем когда-то платье, с ничего не выражавшим, перемазанным кровью застывшим лицом и стеклянными глазами, смотрящими в никуда, а рядом сидела приветливо улыбающаяся Зоя. Ошеломленная Наталья на секунду разжала пальцы, и этого мгновения оказалось достаточно – она сорвалась со скользкого подоконника и с перекошенным от ужаса лицом и отчаянным криком полетела вниз. А в ящике над окном остались лежать старые тряпки, в которые зимой заворачивали сало.

Зоя медленно подошла к окну. Все, как тогда во сне – мачеха лежит, раскинув руки, с неестественно заломленной головой рядом с цветочной клумбой.

– Вот и все. Мое желание исполнилось. Надо только очень захотеть.

Зоя взяла куклу и пошла к себе в комнату. Аккуратно положила ее в сундук, заперла, спрятала ключ. Увидела Натальину сумочку, открыла и нашла письмо, в котором отец писал про сердце. Сумочку отнесла в прихожую, письмо оставила себе. А где же Надя? Кукла лежала под кроватью, скрытая от глаз маминой шалью. Девочка поняла, в ней отец схоронил нечто очень ценное, что должно ей помочь в жизни. Она наконец поняла, о каком сердце в своих снах не раз предупреждала ее мать. Но пока она не будет куклу тормошить. Ей ничего сейчас не надо. У нее все хорошо. Зоя покрепче обняла Надю и заснула. Гроза постепенно затихла.

Тело Натальи обнаружили быстро. Пришла милиция. Арестовали Степана. Зое задали всего несколько вопросов, но та ничего не понимала, она спала, когда произошло несчастье. Милиция оставила в покое удивленную девочку, прижимающую к груди куклу. В протоколе написали, что Наталья полезла за продуктами и сорвалась со скользкого подоконника из-за сильной грозы. Заключение составили исходя из Лизиных предположений. Дело закрыли.

«Бедный ребенок, еще не пожила, а уже потеряла столько близких», – тихо переговаривались между собой соседи. Откуда-то из глубины квартиры раздавались приглушенные Катины рыдания.

Узнав о случившемся, срочно прилетел Алексей Дмитриевич.

Народу на кладбище было мало. Степана отпустили за недостачей улик, но на похороны он не пришел. (Его потом убили, но никто из нынешних жителей квартиры семьи Светлановых об этом не узнал.)

* * *

Несколько гвоздик на свежеперекопанную землю могилы – совсем небольшая благодарность за то, что теперь я – это Я, – думала на поминках Зоя, девочка с двумя тонкими косичками, одетая в коричневое платьице от школьной формы. – Раньше я была просто малышкой, дочкой обожающих меня родителей. Потом – папиной и няниной любимой девочкой. Пришло время – и я стала никем – ничтожеством с убогой фигурой, прыщами по бледному, дряблому телу и с толстыми стеклами очков. Жалким косолапым пугалом, поводом для насмешек и издевательств. Не любимой никем, забитой уродиной с ненавистью в сердце. Чудесная личинка, беленький кокон, мерзкая гусеница... и по закону природы, если гусеница не умрет, если ее не раздавят, тогда бабочка. И все изменилось. Теперь Я – это Я. Бабочка.

И меня зовут не Зойка. Ненавижу это имя. За фальшивое мачехино Зоинька, за простецкое одноклассниц – Зойка, за редкое папино Зоюшка, а сводная сестра вообще ее никак не называла, надменно игнорируя. В новой жизни должно быть новое имя. Ариадна. Это я придумала еще давно, а назвать себя так могу только сейчас. Правда, потрясающее имя? Так певицу одну зовут, очень красивую. Пока никто не знает о моем новом имени, но это неважно. Когда-нибудь...

Мне ничуть не стыдно, что я убила эту тварь. Ваше место в аду, уважаемая Наталья Владимировна. Я точно так же могу прикончить и твою дочку, но пусть поживет. Мне теперь абсолютно все равно, что она рядом. Пусть живет, пока я этого хочу.

А я буду хорошей, очень хорошей девочкой. Пусть мамочка с папочкой радуются за меня. И Алексей Дмитрич – такой добрый. Я не должна его расстраивать. Я буду само воплощение кротости, лучшей ученицей, благодарной племянницей. Дяде не придется стыдиться меня».

Теперь Зоя снова жила в своей бывшей комнате. Это Алексей Дмитриевич так распорядился. А Катя переехала в бывшую спальню Натальи Владимировны. Зоя отчистила, отстирала, привела в порядок всех своих любимых кукол и Королеву – она взяла ее обратно себе – и Герду с Каем. И конечно же, Надю. Как в старые времена, рассадила их на диванчике. Папу она так и не доделала. А сундук с мачехой поставила за шкаф. Сказала, что там старые мамины вещи, и попросила, чтобы его не трогали.

Мама и папа совсем ей не снились, и это ее не огорчало. Она считала, что их души сделали свое дело, помогли ей и нашли свое место. С Катей они не разговаривали. Дружила она с Варей и Леной. Они вместе делали уроки, гуляли, играли, читали и обсуждали книги. Учителя ее хвалили, дядя очень любил. Только Паши не было рядом. Но она не забыла. Она его ждала...

И дождалась...

Зоя заканчивала восьмой класс. На днях они разговаривали с дядей о ее будущем, и она сказала, что не хочет больше оставаться в школе. Он обещал подумать, а потом сообщил ей, что есть возможность пойти учиться в театр кукол подмастерьем, а параллельно в училище, в театральном был специальный курс. «У тебя талант. Надо его развивать и совершенствовать. Как ты на это смотришь?» Как она на это смотрит?! Ну что за вопрос?! Она кинулась дяде на шею и сказала, что это ее самая большая мечта. «Ну, тогда вперед. Я с тобой съезжу, представлю кому надо, обо всем договоримся. Летом отдохнешь, а осенью приступишь к обучению».

Впервые за долгое время Зоя была по-настоящему счастлива. В этот день в школе она все время думала о своей будущей жизни и после уроков летела домой как на крыльях. Ей не терпелось поскорее зайти в мастерскую, где она так долго не появлялась, снова раскрыть шторы, в очередной раз стереть пыль с коробок и полок, погрузиться в работу. Ей хотелось как следует подготовиться к знакомству с этими наверняка важными и серьезными людьми, дядиными знакомыми. Хотелось продемонстрировать им свое умение, показать свои творения. Что за кукла будет на этот раз, она пока не знала, но решила, что придумает прямо там, в мастерской.

Она уже проходила через двор, когда увидела, как из подъезда выскочила Катя. (Кстати, Зоя совсем не думала о ней последнее время и не испытывала по отношению к «сестренке» никакого зла. Да, они жили вместе, но существовали в параллельных мирах, почти не соприкасаясь. После такой нелепой (ха-ха-ха) смерти Зоиной несчастной мачехи и появления чудесного Алексея Дмитриевича жизнь ее стала совсем другой, и Катя ей совершенно не мешала.)

Так вот, Катя обернулась по сторонам, будто боялась, что кто-то ее увидит, и пошла быстро-быстро. Она была очень красивая. Распустила свои вьющиеся пшеничные волосы и перевязала голубой лентой. Надела нарядное платье. И улыбалась. Ее лицо просто светилось от счастья. Интересно, что случилось? И Зоя, забыв про свои планы, движимая любопытством, пошла за ней.

Они дошли до остановки, Зое пришлось подождать за углом дома. Подошел трамвай. В нем было много народа, и она решила, почему бы и нет, если Катя ее заметит, она сделает вид, что они встретились случайно. Ехали долго и сошли на конечной почти у самой окраины Москвы. Катя ничего не замечала, нужды у нее прятаться не было. Местность оказалась знакомая. Точно, она направляется к себе, идет к своему старому дому. Но почему так светится ее лицо? Неужели мама-покойница воскресла?

И тут Зоя увидела Пашу.

Он стоял посреди двора и курил. Она сначала не узнала его. Кудрявые волосы острижены почти наголо, солдатская форма, рюкзак за спиной... Почему Варя не сказала ей, что он вернулся? Может быть, он только приехал? Что он делает в этом дворе? В голове возникли тысячи вопросов. И она не могла, как хотела, броситься к нему, потому что тогда бы удивилась Катя. Но тут вместо Зои бросилась к нему именно она. Эти двое стояли посреди двора обнявшись, и Зоя видела слезы у него на глазах. Сначала она ничего не понимала, но прошло какое-то время, а они все стояли, обхватив друг друга руками – Катя держала его за талию, а он ее за плечи, – и потом пошли к ней. И в тот миг стало ясно, что слова, сказанные им ей тогда на диване в гостиной, «я люблю другую», относились к Кате.

И Зоя все поняла! Хотя нет, не все. Были ли они вместе, когда Паша писал ей записки? Если да, то зачем тогда он это делал? Это что, была игра? Зная Катю, можно поверить в это, она на такое способна. Поразвлечься, посмеяться над глупой дурнушкой. Просто посмеяться и ничего больше.

Неожиданно для себя Зоя оказалась у Катиного окна, набралась смелости, привстала на цыпочки и осторожно заглянула в комнату. Они стояли посредине и целовались. Ее трясло, они не могла их видеть, но не могла и оторваться. Оцепенение сошло в тот момент, когда Катя подошла к окну и задернула штору. Зоя резко отпрянула, но Катя, скорее всего, ничего бы и не заметила, продолжай она стоять так и дальше. В эти минуты ничего и никого, кроме Паши, не существовало для нее.

* * *

Зоя шла и не видела яркого солнца, не чувствовала наполненного запахами наступающего лета воздуха, птицы щебетали и распускались цветы для каких-то других, счастливых людей

Только тоска, только боль, только серые краски. Вся жизнь, все чувства подавлены и растоптаны. Она бродила, не разбирая улиц, думала, пыталась понять, когда и как это все произошло, и решила – Паша не мог так поступить. Не могли врать его глаза, когда он смотрел на нее; его руки, когда он держал в них ее; его слова. Все случилось потом. Это Катька соблазнила Пашу специально. Она просто ей завидовала, хитрая и расчетливая, как и ее мамаша. Бросила Ивана и принялась за Пашу. Она его околдовала, поэтому он так себя ведет.

– Но Паша мой, только мой. Слышишь, дорогая сестренка? И он будет со мной, – крикнула она в фиолетовые сумерки.

Она стояла в совершенно незнакомом месте. Солнце уже зашло, но еще не стемнело окончательно. Прохожих было мало. Все уже разбрелись по домам. И ей тоже пора. Она знала, кто станет ее новой куклой.

Комната страха

Приоткрылась дверь. Она увидела в щель фрагмент знакомой комнаты. Услышала звуки телевизора. Прокатилась обжигающая волна надежды на спасение. Кричать! Очень громко звать на помощь. Но она смогла издать только слабый стон, и по ту сторону раздался голос:

– Хотела меня перехитрить? Думала, тебя кто-нибудь услышит? Ну разве что они! – Щелкнул выключатель, и зажглись лампы, подсвечивающие полки. Десятки гипсовых лиц уставились на нее. Пестрые одежды, надменные губы – она готова была поклясться, что слышала, как они смеются над ней. Комната закружилась, свет погас, лица пропали, наступила тишина.

– Ты очень плохо поступила, когда собралась кричать. И будешь за это наказана. Пока просто останешься без воды. – Дверь захлопнулась.

Она осталась лежать в окружении кукол. Казалось, они сейчас сойдут с полок, подойдут к кровати. Воображение рисовало картинки из книги о Гулливере, которую она никогда не любила. Что они будут с ней делать? Начнут ходить по ней? Смотреть внимательно в глаза? Заглядывать в уши? Они будут делать ей больно. Щипать своими маленькими твердыми пальчиками и смеяться.

«Сколько же дней я здесь? Наверное, я еще в сознании только потому, что лежу. Как это все связано со мной?»

Думать получалось медленно и как-то неправильно. Слезы катились из глаз сами по себе. Она боялась кукол, окружающих ее, боялась этого окончательно свихнувшегося человека. Боялась умереть и что никто никогда ее не найдет. Огромная тоска черной тяжелой пиявкой присосалась к сердцу. Она вдруг вспомнила молоденькую гадалку. Неужели сбывается предсказание?

Первая ссора. Письма

Москва. Наше время

– Катюш, у нас что, холодильник к продаже готовится? Мужа не встречаешь? Где горячий ужин, тапки и газета?

Вопрос мужа поставил ее в тупик. По голосу слышно, что он шутит. Стас никогда не обременял ни себя, ни ее проблемами быта. Нет ужина – не вопрос – пожарит сам себе яичницу. В другой раз Катя ответила бы в том же духе, и они мирно сели бы уплетать бутерброды с чаем, Стас рассказывал бы о работе, а потом они пошли бы прогулять Джонни. Но сегодня этот невинный вопрос показался ей претензией, издевательством. Кате было совсем не до того.

– Я тебе что, кухарка? – неожиданно для себя рявкнула она из комнаты.

Стас появился в проеме двери ошарашенный.

– Катюш, случилось чего?

– Да что ты все заладил, Катюш да Катюш? Бесит уже. Возьми и приготовь себе яичницу. Ты что, меня попрекаешь за то, что я дома сижу? Я так и знала. Прикидывался святым, а сам всегда считал меня нахлебницей.

– Кать, что с тобой? Ты прекрасно знаешь, что это не так. Я просто думал, что раз ты все равно дома, я имею право после работы рассчитывать на ужин. Но я не в претензии – не хочешь готовить, не надо.

– Завтра же начну искать себе работу. Не в претензии он – по голосу не слышно. Давай, вспоминай мне теперь до конца жизни, что я живу на твои деньги да еще никак их не отрабатываю.

– Катя, ты что такое говоришь?

– Мне уже и свое мнение высказать нельзя?

Катю несло. Она не могла остановиться. Голова работала сама и яростно придумывала причины и оправдания, почему ей можно встречаться с Сергеем.

Стас молча надел на Джонни ошейник, взял поводок, и они ушли.

Катя посмотрела им вслед. Спокойствие Стаса напугало ее. Лучше бы он орал и ругался. Она взбешенно топнула ногой. «Подумаешь, святой, мать твою!» – и, сорвав с пальца кольцо, швырнула во входную дверь. Кольцо ударилось о косяк, отлетело и с тихим звоном улеглось на полу. А Катя рыдала на кровати. Что с ней творится? Она никогда не швырялась, не ругалась и не испытывала таких чувств. Неужели она настолько не любит Стаса, что готова вот так с ним вести себя? Она столько лет заставляла себя любить этого человека, и теперь эмоции нашли выход? Но муж ведь ни в чем не виноват. Что же делать? «Господи, помоги мне, пожалуйста», – сквозь непрерывно льющиеся слезы повторяла она. Когда почувствовала, что проваливается в сон, подумала, что надо пойти поднять кольцо, пока Стас не пришел, но не успела даже додумать эту мысль, как заснула.

Стасу тоже было невесело. Он никак не мог понять, что произошло с его любимой и доброй женой. А когда, вернувшись, увидел валяющееся на полу кольцо, понял, что все серьезно. «Зачем же она вышла замуж, если так меня ненавидит?» Он поднял кусочек золота, сдул с него пыль и положил на полочку для ключей. Прикрыл Катю пледом, посмотрел на ее заплаканное лицо и лег спать на маленьком кухонном диванчике. Они поссорились первый раз за столько лет. Все произошло слишком неожиданно. Пока он не хотел ничего анализировать. Он обладал счастливой особенностью быстро засыпать, когда на душе тяжело.

Катя проснулась утром. Услышала, как Стас собирается на работу. Она заметила, что свет, пробивающийся сквозь шторы, тосклив и сер. И, вспомнив то, что произошло вчера, не смогла заставить себя встать и выйти. Она услышала, как Стас подошел к ее комнате, и быстро закрыла глаза. Он тихо вошел, немного постоял, прикрыл ее получше пледом. Сейчас поцелует... Нет, не поцеловал. Странно. Вот он надевает ботинки. Закрывает входную дверь.

Катя вскочила и на цыпочках тихонько вышла в коридор. Прислушалась. Уехал лифт. Она включила свет. Взгляд машинально упал на полку для ключей. Кольцо! Боже мой! Она совсем о нем забыла. Вчера оно валялось на полу. После прогулки он поднял его и положил сюда. Что она делает? Надо срочно позвонить ему. Извиниться. Придумать что-нибудь. Еще рано. Он не доехал до офиса. Голова была тяжелой, и на душе так же серо и тоскливо, как за окном. Катя сварила себе кофе. И села у телефона, чтобы в девять часов набрать номер. Какой? Тот, что черными блестящими цифрами выпукло и нагло напечатан на визитке, которая машинально исчезла между книг на полке, как только Стас открыл вчера входную дверь. Не надо ждать. Надо быстрей позвонить мужу, извиниться, помириться и устроить романтический ужин. И все будет хорошо. Ему много не надо. Он ее любит. А вот она его? До сих пор ничто не заставляло ее задуматься над этим вопросом. Но теперь, когда Сергей сказал, что любит ее, что думал о ней все это время и затея создать магазин в Москве осуществляется только ради нее, когда просил прощения и предложил быть с ним, что делать теперь? Как жить дальше?

Абонент временно недоступен... Станислав еще не подошел... Станислав вышел... Перезвоните через час. Он на встрече. И она решила, что ей ничего не остается, как достать из-за переплета белый прямоугольничек. Часы показывали 10.30. Наверное, он еще спит. Позвонить очень хотелось. Но было страшно. Она понимала, что от этого звонка зависит ее дальнейшая жизнь. Или Сергей передумал? Может, он пошутил? Как алкоголик, мечтающий завязать, она безуспешно оттягивала момент принятия решения, зная, что он все равно наступит. И тогда понесется.

Она заставила себя долго гулять с Джонни. И специально не взяла на прогулку мобильный. Потом еще раз набрала Стасу. Тот до сих пор находился на встрече. И вот, наконец, эти блестящие черные цифры одна за другой перебрались на дисплей телефонной трубки.

* * *

– Ты можешь мне объяснить, что это?

Катя только что вошла в квартиру. Было достаточно поздно, Стас уже пришел с работы. Он встречал ее в коридоре и протягивал ей обрывок какого-то странного листка. Текст на нем был вырезан и составлен из букв старой пожелтевшей газеты. «Ты знаешь где была сегодня твоя жена?» Неровные куски газетной бумаги залезали друг на друга, и слова скакали перед глазами.

– Я не понимаю. Где ты это взял?

– В почтовом ящике. И уже не первый раз.

Стас залез в свой портфель и достал оттуда несколько похожих записок.

– Вот. Бережно храню.

Катя дрожащими руками взяла бумажки. Текст везде был одинаковый, только буквы плясали по-разному.

– Катя, у тебя кто-то есть?

На мгновение ей показалось, что она попала на съемки какого-то дешевого сериала. Только это была жизнь. Ей захотелось сказать, нет, даже закричать: «Да, у меня кто-то есть! И ты его знаешь!» Ей уже давно хотелось сказать Стасу, что она встречается с его бывшим другом, но стоило заговорить об этом с Сергеем, как тот начинал злиться и отговаривать ее, напирая на то, что Катя бессердечная, зачем так расстраивать мужа.

Честно говоря, после его признания и их первых встреч Катя думала, что они будут вместе. Но прошло несколько месяцев, а их отношения продолжали ограничиваться двухчасовыми встречами на квартире у Сергея. Она уже не была подчинена себе. Звонил Сергей, предлагал увидеться через час, и она неслась, бросая все свои дела.

Кате совсем не так представлялось общение двух любящих людей. Но, когда она пыталась обсуждать это, Сергей оправдывал все своей «безумной занятостью»:

– Катюш, если уж я придумал замутить это дело ради тебя, между прочим, надо все устроить так, чтобы потом можно было просто контролировать процесс. Тогда и время появится на личную жизнь. Не забывай, я все делаю для нас. Подожди немножко, все устроится.

И Катя ждала.

И больше всего ей хотелось обо всем рассказать Стасу. Она совершенно не любила его теперь. Все чувства, которые возникли за эти годы, растворились. Осталось только чувство вины – Стас так много для нее сделал, а она его обманывает. Мало того, в душе поселилось постоянное раздражение, ей казалось, что Стас мешает ее счастью с Сергеем.

Несколько раз Сергей звонил Кате во время занятий английским, и ей пришлось даже воспользоваться услугами своей преподавательницы. Поначалу она пыталась шифроваться. «Подруга заболела, срочно в институт вызывают (хотя какой там институт)». Та кивала, загадочно улыбалась и говорила: «Катенька, не оправдывайтесь, езжайте, я все понимаю». Потом, когда Катя привыкла к тому, что англичанка и так обо всем догадывается, она вообще стала просить ее сказать, если муж позвонит, что она была у нее на уроке, и даже оставляла ей деньги. Та не возражала.

* * *

Катя усилием воли сделала каменное лицо.

– Я не знаю, что это за бред. А обиднее всего, что ты в это все веришь и еще собираешь эти бумажки. Я могу хотя бы снять обувь?

Стас кинул записки на стул и ушел в комнату. Катя чуть не расплакалась.

Кто мог написать эту гадость? Какой-то бред. Бред, бред... Что же делать вообще и со Стасом в частности? Он лег спать в комнате, а Катя на кухне. Они не разговаривали друг с другом второй раз за несколько лет жизни. И второй раз за прошедший месяц.

Старый Кукольник

Москва. 1950 год

Старик сидел в старом кресле с высокой спинкой. Темно-бордовый бархат стерся от времени. Его мастерская была не похожа на остальные помещения в театре. В других комнатах, расположенных по бокам длинного коридора, сиял яркий свет и сидело по несколько человек. Стояли одинаковые столы и верстаки. А в комнате Старика царил полумрак. Он работал при свете свечей. Был и художником, и скульптором, сам шил наряды и создавал механизмы. Его творения становились живыми, и никто не знал секретов гениального мастерства.

Старик не любил мир, не любил людей. Они казались ему глупыми, жадными и склочными созданиями. Общаться с ними все равно, что копаться в помойке с мусором, откуда неожиданно может выскочить крыса и укусить тебя за палец. А люди не любили Старика, считая его заносчивым и злым. Говорили, что он колдун, что по ночам ходит на кладбище и ловит души умерших, чтобы потом поселить их в своих кукол. Его боялись. И никто не знал, сколько ему лет. Те, кто давно ушел на пенсию, может быть, и знали, как его зовут, да еще директор театра, а остальные звали его Стариком. Его не касались перемены в мире, он давно жил в театре, в своей стране кукол. В глубине его мастерской находилась дверь, которая вела в небольшую квартирку, где он и проводил время. В основном время сна. Продукты ему оставляли у входа по распоряжению директора. В городе у него имелось жилье, но ему оно было без надобности. Старик обладал недоступным простым смертным магическим знанием, и люди, общения с которыми он не желал, сами опасались тревожить его.

Практически никто из работников театра не заходил в таинственную комнату. Иногда народ пытался выразить недовольство, мало ли талантливых мастеров работает в театре, а ему одному такие привилегии. Но эти разговоры заканчивались там же на месте обычным завистливым обсуждением. Всем вновь пришедшим быстро становилось известно от старожилов, что директор никогда не пойдет против старого Кукольника. Ведь даже средние спектакли проходили с аншлагом, если в них участвовали куклы Старика. А они участвовали почти во всех спектаклях.

Во время представления он садился на дальний балкон и сам отбирал актеров, с которыми будут работать его куклы. Именно так он и говорил, не актеры с куклами, а куклы с актерами.

Старик сидел в своем кресле и думал о том, что скоро он покинет этот мир, а так и не нашлось человека, которому можно было бы передать свое мастерство. Что это за Кукольники? Просто роботы. Такое впечатление, что они стоят за конвейером и отливают железные болванки. За всю жизнь ни одной души, которую он мог бы научить и оставить вместо себя в этом мире.

Тихий стук в дверь прервал его размышления. Старик не любил вторжений на свою территорию и знал, что зря его беспокоить не станут.

– Что скажете, Мастер? – Директор достал из коробки куклу.

– Снежная королева?! – Рука с длинными пальцами и вздувшимися венами, но твердая и одновременно нежная, бережно взяла куклу. – Хороша, – решил Кукольник, внимательно рассмотрев каждую деталь. – Очень хороша, но нет души. Откуда? Неужели в нашем театре появился человек, который станет делать более-менее приличных кукол после моего ухода. – Он вернул Королеву назад.

– Пришла одна девочка. Совсем молоденькая. Хочет у нас работать и учиться.

– Девочка? Ну что ж. Совсем неплохо для девочки. Главное, чтобы те, кто ее окружает, не повернули ее... не скажу талант, уместнее умение, вспять.

– Может быть, вы... – директор не успел договорить.

– Пожалуйста, оставьте меня. Я хочу побыть один. И куклу оставьте, – сказал Старик.

Дверь неслышно затворилась, и он взял Снежную королеву. Сердце учащенно забилось. Вот оно. Переплюнуть через плечо три раза. Что люди знают о суевериях? Многие вообще не верят в ритуалы. А если б верили, может, и жилось бы им лучше? Все в руках судьбы. Ты подумал, решил, распланировал – а тебе раз – и что-нибудь неожиданное подкинут. Вежливость по отношению к фортуне – первая вещь. Плюнуть через плечо, постучать по дереву. Даже такой мелочи достаточно, чтобы показать высшим силам, что ты их уважаешь, что все зависит от них, и в тебе нет глупой человеческой самонадеянности. Главное, сделать это осознанно, понимая для чего, а не по пустой привычке, как глупые людишки.

Вот оно! Это мастерство! Настоящий талант. Только надо научить ее делать их живыми. Интересно, что же это за девочка? Откуда она взялась? Кто стал ее учителем? Старик рассматривал зеленые глаза, кружевное платье, длинные белые волосы, подстриженные идеально ровно, бледное лицо без единого изъяна. В ней нет души, я не соврал. Но Снежной королеве она и не нужна. Ее суть – холод и безупречность. Мы с этой девочкой созданы друг для друга. Я буду учить ее.

Старик поднялся, прошел в темную дверь в углу мастерской. Впервые за много месяцев его душа обрела покой. Он согрел молока и, выпив его, заснул. Кажется, его мечта сбылась – можно будет спокойно умереть. Нельзя уходить из этого мира, не передав свой дар достойному, избранному. Таков закон. Перед тем, как окончательно провалиться в сон, он трижды постучал по деревянной спинке кровати и улыбнулся в темное пространство комнаты.

* * *

Когда Старик появился в дверях мастерской, где работала Зоя, многие из кукольной бригады даже не сразу заметили, как подошел этот человек в простой белой блузе, прямых, но довольно широких бархатных брюках и мягких туфлях. Подкрался, будто тигр на неслышных лапах, и стоит, наблюдает цепкими, глубоко посаженными карими глазами. Вынюхивает что-то своим тонким орлиным с горбинкой носом. Седые, еще густые и немного вьющиеся волосы убраны назад, блестят от бриолина. На безымянном пальце руки, которой он оперся о косяк двери, сверкнул драгоценный камень тяжелого перстня.

По комнате тяжелой волной прокатился шепот. Уже никто не мог работать. Смотрели с тревожным ожиданием – зачем этот колдун вылез из своей каморки, что случилось? Лишь Зоя разрисовывала чью-то голову.

– Я пришел за тобой. – Люди впервые услышали его голос. Он оказался низкий, мягкий, гипнотизирующе спокойный.

Зоя продолжала увлеченно рисовать, когда соседка толкнула ее локтем в бок. Кисточка вильнула, и на лице появилась ненужная полоска. Девочка вскочила, расстроенно вскрикнула: «Вы что?!» Коллега показала ей взглядом на дверь.

Кукольник, наблюдавший забавную для него сцену, сразу узнал Зою. Никакого убогого человеческого любопытства. Ушла в работу с головой. Без этого нельзя создать что-то стоящее. А эти все как вороны. Раскрыли клювы. Еще неделю найдется о чем поговорить. Что они могут создать? Деревянных болванов на болтах?

– Я пришел за тобой.

– За мной?

Молчание.

– А вы кто? Куда я должна идти?

Волна зарокотала – иди, иди, не спорь, иди. Волна стала подталкивать ее к двери. Зоя пошла за Стариком.

Она вошла в комнату, куда был разрешен доступ лишь нескольким людям. В комнату, где окна были задрапированы тяжелыми бархатными шторами и горели десятки свечей. Где на стенах висели потемневшие от времени картины в больших деревянных рамах. Где прекрасные куклы не болтались на гвоздях, как во всех театральных мастерских, а сидели на красивых полках. Здесь стоял массивный стол из дорогого дерева с крепкими изогнутыми ногами. На нем в художественном беспорядке были накиданы дивные разноцветные ткани. Нитки и иголки расположились в отделах красивого сундучка. Настольная лампа с абажуром из цветных витражных стекол отражала мерцание свечей, умножая огоньки и делая их разноцветными, мягко окрашивала комнату в темно-красные, темно-желтые и темно-синие цвета. Целую стену занимал стеллаж с выдвижными ящиками. Все детали, из которых создаются куклы, лежали в них. Об этом говорили металлические таблички. На них чеканной полукруглой прописью значились названия частей. Ни одна не валялась на виду. Верстак был старинный, резной и совершенно чистый. Ни одной стружки, ни одной проволочки. Словно выстроили по заказу декорацию. Сфотографировали. И разобрали.

У стола возвышалось кресло. Восхищенная Зоя подошла и погладила потертый бархат. На кресле сидела ее Снежная королева.

– Я люблю эту ткань. Она живая, теплая.

Девочка вздрогнула и отдернула руку. Старик прервал ее забытье.

– Что ты хочешь, Зоя? Что ты хочешь сделать?

– Я мечтаю создать идеальную, совершенную куклу.

Мастер остался доволен ответом.

– Я помогу тебе в этом. По высшей воле ты должна стать моей ученицей.

– Почему я?

– Ты избранная. Тебе я передам все свои знания. Кто твой учитель?

– Папа. А его учил старый немец Клаус.

– Клаус умер. Это один из немногих великих Кукольников в мире. А что с твоим отцом?

– Его больше нет.

– Значит, жизнь распорядилась передать тебе умение через отца. Видно, ты еще была мала?

– Да, мне было лет шесть. А потом началась война.

– Принеси все, что у тебя есть. А сейчас иди домой. И не ходи больше туда, где сидела. Нечего тебе там делать. Теперь твое место здесь. И нам предстоит провести много времени вдвоем.

Она привезла все, кроме мачехи Наташи.

* * *

Потекли дни, недели и месяцы, которые потом Зоя считала самыми прекрасными в своей жизни. Она приезжала рано утром в мастерскую Кукольника и выходила из нее поздним вечером. Все ее существо прониклось этим чудесным обучением. Раньше она просто уходила в себя и делала очень красивую игрушку. Теперь же все стало иным. Она читала историю кукол, волшебные сказки и легенды про них. Старик помогал ей осваивать огромные учебники на разных языках с огромным количеством схем и рисунков. Зоя изучала тончайшие механизмы, которые приводят куклу в движение. У Кукольника была целая библиотека, и сам он был целый мир. Фантастический мир, такой далекий от реальности. Он знал десятки языков. Но самое главное, чему он учил ее – это создавать кукол живыми. В собрании его книг хранились древние фолианты с ритуалами и заговорами, которые надо произносить во время рождения новой куклы.

– В этих книгах собраны старинные магические заклинания и ритуалы. С помощью них ты можешь оживлять души кукол. Эти слова обладают огромной потусторонней силой. И теперь ты знаешь их. Но никогда, слышишь, никогда ты не должна использовать их во зло. Они служат для того, чтобы дать творению душу. Люди, увидев игру твоего создания, будут плакать или смеяться. Они ни на минуту не должны усомниться, пока длится действие, что твоя кукла живая. Я учу тебя доброму колдовству, но в этих книгах есть и дьявольские ритуалы, которые служат темным силам.

– Эта кукла, похожая, как ты говоришь, на твою мать, уже стара и потерта. Видно, что мастер вложил в нее душу. Эта единственная из принесенных тобой кукол живая. И хоть она ничем не примечательна, я чувствую в ней зло. Но это, наверное, стариковские бредни. Правда, моя интуиция меня до сих пор не подводила. Не пойму, откуда это чувство, но мне кажется, что у нее есть сердце.

Зоя не оставляла Надю в мастерской ни на один вечер, сказав, что она ей очень дорога. Вдруг гениальный Кукольник раскроет секрет.

– Знания, пришедшие к тебе, – большая власть. Твоя воля, как ими распоряжаться после моей смерти. Можешь остаться здесь и всю жизнь работать в театре. Можешь постараться и уехать в Европу. Ты теперь сможешь жить везде. Делай, что хочешь. Но только помни, что зло, совершенное тобой, обернется против тебя.

Однажды Старик снял со стены одну из картин. За ней обнаружилась дверца, сливающаяся со стеной, оклеенная теми же обоями.

– 666. Число дьявола открывает эту дверцу неспроста. Здесь хранятся яды. Когда-то я изучал их и даже изготовлял сам. Одна капля этого, – он достал хрустальную склянку в серебряной кружевной оправе, – делает человека мертвым медленно. Ты не думай, – Кукольник улыбнулся. – Я не проверял это на людях. В молодости мне довелось жить в диких африканских племенах, и я все это видел своими глазами. Да, у меня была интересная жизнь. Ты еще многое узнаешь обо мне. Ну да ладно. – Он осторожно поставил скляночку на место. – Хранится десятилетиями. Очень опасное снадобье. А этот убивает наповал. После капли его медленно умираешь и в гробу лежишь зеленым сморщенным созданием. Ну, эти средства нам с тобой не понадобятся. Я рассказал тебе о своем старом увлечении, чтобы ты получше узнавала иной мир. Правда, иногда я люблю перебирать их, находя удовольствие от имеющейся в моих руках власти. Но очень редко.

Кукольник полюбил талантливую девочку. Он радовался ее успехам. Она создала за время их общения не много кукол, но все они были прекрасны и они были живые. Однако он чувствовал в своей ученице что-то недоброе, что росло, росло, а потом вдруг приостановилось, но зацепилось крепкими корнями внутри и затаилось до случая. Поэтому он неустанно напоминал ей о том, что с ее новыми знаниями в этот мир нужно идти только с чистыми чувствами.

* * *

Процесс создания кукол теперь стал для Зои непрерывной медитацией. Она жила в кукле, отождествляя себя с ней. Она вела себя так, как, возможно, вела бы себя эта кукла, будь она человеком. В ее талантливых руках они обретали черты настоящих людей. Девушка жила в каждом пальчике, в каждом волоске, в каждой ниточке на ткани одежды. Она смотрела на мир глазами куклы, ходила по земле ее ногами и говорила ее губами. Помимо того, что она по настоянию Кукольника учила английский («тебе, девочка моя, предстоит общаться со всем миром»), она еще шептала ритмичные волшебные слова на древнем непонятном языке, и они сливались у нее в длинные красивые баллады и уносили ее во времена колдовства и магии. Она произносила длинные фразы, зная только подстрочный перевод, но они звучали у нее в голове стройными стихами.

Время, проведенное с Кукольником, слилось в одно прекрасное целое. Девушка не замечала, что опали желтые листья, потом шел мокрый снег, который сменили пушистые снегопады, складывающиеся в белые сугробы. Снежные горы растаяли, и потекли весенние потоки, и полили дожди, вновь распустились листья на деревьях, и летом опустел город, к осени опять наполнился людскими ручейками.

* * *

Тогда она забыла обо всем. Забыла об умершей маме и об отце, забыла о ненавистной мачехе, причинившей ей столько горя. Забыла о Кате и о Паше и о том, что она узнала про них. Она ела и спала для того, чтобы жить и делать то, что делала. Дядя обеспечил ей полный комфорт. Его водитель отвозил и забирал Зою на машине. Она не знала, что происходит в мире, и никто не трогал ее. Девушка полюбила старого Кукольника всей душой и впитывала все, чему он учил, жадно, до последней капли. С каждым днем она знала и умела все больше и больше и по-настоящему жила в мире кукол, думая, что так будет всегда. Пока не пошел снег...

В тот вечер Кукольник почувствовал себя плохо. Он лег в кровать и попросил ее сделать ему травяной чай. Зоя принесла Старику чашку дымящегося ароматного напитка, и он, поблагодарив, отпустил ее домой.

– Будь осторожна. Что-то неспокойно у меня на душе.

Она позвонила дяде и сказала, что дойдет до дома сама. Хотелось пройтись. На улице было сумрачно и пустынно. Ей запомнился серый сухой асфальт и колкие острые снежинки, больно секущие лицо. В одном из переулков ей встретилась толпа цыган. Они стояли плотным полукругом, а внутри него была девушка, очень похожая на Катю, только старше. Одна цыганка показывала на Зою, и ей в тот момент стало немного не по себе. Или ей все это показалось. Опустив голову, она быстро прошла мимо.

В подъезд вбежала, уже основательно продрогнув. Лампочка перегорела. Темные тени от лестничных перекладин лежали на освещенных уличными фонарями стенах. Она почувствовала, что не одна в темном подъезде, и неприятное ощущение, чуть колыхнувшееся при встрече с табором, укрепилось и стало расти и обретать какие-то злые формы. Никого не видно. Только дыхание где-то за спиной. Тяжелое, прерывистое. Может, это стучит сердце. Страх встал комком поперек горла. Легкий шорох, на мгновение застыла и проскользнула наверх тень, шепот: «Пора. Иди и убей ее. Я помогу». Воздух превратился в липкую массу. С трудом продираясь сквозь нее, Зоя поднялась на свой лестничный пролет, дрожащими руками нашла ключ, открыла дверь и разделась. Сердце увеличивало обороты, стучало все сильнее и сильнее, как колеса поезда, набирающего скорость. И с искрами и скрежетом по шпалам вдруг затормозил, словно машинист увидел лежащего на путях человека. На диване в гостиной, взявшись за руки, сидели Катя и Паша.

– Зоинька, здравствуй. Как добралась? На улице так метет. Я уж думал, зря согласился, чтобы ты одна домой шла. Всего пять вечера, а на дворе будто глубокая ночь, – сказал дядя.

– Спасибо, хорошо. – Слова были словно вываливающиеся изо рта камни.

– А что со Стариком?

– Немного приболел.

– Ничего серьезного, я надеюсь?

– Нет.

– Ты садись, садись, детка. Сейчас выпьешь горячего чая, поешь картошечки жареной.

Алексей Дмитриевич встал со стула, на котором он сидел напротив парочки.

– С Пашей ведь ты, наверное, знакома?

– Да. Знакома. Можно я пойду к себе? Очень устала, – вываливались слова-камни.

– Зоинька. А мы тут разговариваем. Твое присутствие тоже не помешало бы. Ну побудь с нами немного.

Зоя села.

– А у нас радость. Катенька беременна. Вот думаем, когда свадьбу играть. Нужно все так решить, чтобы никаких разговоров не было. Школу ведь заканчивать весной, а тут такое дело. Конечно, будем рожать. Паша поселится у нас.

* * *

Закончилось все. Вся ее чудесная жизнь. Вот что это была за тень. Это оказалась она сама. Вырвавшееся наружу зло. Сидит ее Паша, и она любит его всем сердцем. Оно не выдержит, если они поженятся. И сидит «сестренка» – ненавистная тварь. Околдовала его своей холодной кукольной красотой. И у них родится ребенок. Пашин ребенок. «Пора. Убей ее». Надо быть доброй и хорошей, чтобы никто ни о чем не догадался.

– Как здорово! Я люблю малышей. – Камни покрылись мягким слоем мха.

– Я знал, Зоюшка, что ты тоже обрадуешься. Станешь тетей.

– Дядя, я ужасно проголодалась. Где твоя картошка?

– Сейчас, котенок. Пойдем на кухню.

* * *

Ее план был до смешного прост. Взять у Старика склянку с ядом, тем, что медленно убивает, и дать выпить Кате под каким-нибудь благовидным предлогом. Захочет Катя попить водички, а Зоя ей принесет. Надо же ухаживать за беременной сестрой! И она медленно умрет, она и ее ребенок. А Паша останется. Ему будет очень плохо, он будет страдать, а добрая Зоя – утешать его. Он привыкнет к ней, проникнется ее добротой и останется рядом навсегда. Теперь нужно только время. Надо сделать это летом. Жарко, продукты портятся, ими легко можно отравиться. Никто ничего не заподозрит. А пока пусть порадуются своему счастью, а ей надо быть хорошей девочкой и заботливой сестрой.

* * *

Лето наступило на удивление быстро. Зоя работала в мастерской, Катин животик округлялся и рос. При помощи дяди они с Пашей расписались, взяв в свидетели Зою и его самого. Свадьбы не играли. Алексей Дмитриевич решил, что это будет слишком для их возраста. И так разговоров полно. Последние несколько месяцев по личной дядиной договоренности Катя доучивалась дома, и экзамены сдавала учителям в частном порядке. Далеко не все к ней относились с пониманием. Но ей было все равно, она радовалась, что есть человек, который решает все проблемы, что есть Паша, они вместе, любят друг друга и у них будет ребенок.

Зоя настолько вжилась в роль хорошей сестры, что сама начала верить, будто все так и есть на самом деле. Зло затаилось. Выдерживалось в глубине сердца, как хороший коньяк в дубовой бочке. Насыщалось и крепло. Любовь к Паше – крепкая жемчужина – хранилась там же. Только раньше она была светлой жемчужиной, а теперь стала черной, впитав в себя источавшиеся рядом коньячные пары зла. Черная дороже и ценнее, за черную надо бороться до смерти.

В тот жаркий день асфальт плавился еще с утра. Горячий и тягучий воздух не давал дышать. И тополиный пух, медленно оседавший на землю, прилипал к влажным от пота лицам прохожих. Зоя шла в театр. Она все больше любила ходить одна и часто отказывалась от услуг дядиного водителя. В конце улицы уже просматривалось здание театра, когда вдруг тротуар под ее ногами стал мягкий и воздух превратился в липкую прозрачную массу, и, как тогда в подъезде, за спиной послышалось тяжелое дыхание и голос: «Убей ее. Сегодня». Зоя стала проваливаться в глубокий бездонный тоннель, пытаясь хвататься руками за липкий воздух. Она очнулась на лавочке, вокруг нее стояло несколько человек, что-то спрашивали про здоровье, какая-то женщина доставала таблетки из сумки. «Сердце, обморок, жара, валидол, проводить, врача». Отрывки чужих слов и фраз жужжали в голове, как мухи.

– Спасибо, все уже хорошо. Жарко очень. Мне недалеко. Я дойду.

Женщина протянула ей таблетку и заставила выпить. «Убей ее. Сегодня».

– Да, да. – Зоя взяла лекарство. – Я сделаю это.

Ее еще покачивало, и немного кружилась голова, когда она зашла в мастерскую. Словно голос забрал часть сил себе.

– Не терплю, когда опаздывают. – Кукольник был не в духе. С ним редко такое происходило в Зоином присутствии. На других он мог производить впечатление угрюмого заносчивого старикана, но с девочкой всегда был спокоен, внимателен и даже добр.

– Простите, я в обморок на улице упала.

– Попей сладкого чая. Я пойду к себе. Беспокоить меня не надо. Работа у тебя вроде есть.

– Да, есть. Работы много, как всегда.

Старик ушел в свою комнату и запер ее на ключ. Он лег на кровать и прикрыл глаза. Сердце с утра пошаливало, и нехорошие предчувствия давили на грудь, словно на ней сидели большие тяжелые жабы. И девочка в обморок упала. Странно все это. Наверное, жара.

* * *

Три шага и три цифры отделяли Зою от заветной склянки. А вдруг Кукольнику взбредет в голову сегодня полюбоваться своими ядами. Внезапно резко заболел низ живота, и она почувствовала, как что-то теплое знакомым ощущением мягко выплескивается изнутри. Быстро вскочив, проверила белье. Так и есть. Кровь! Нет никаких сомнений, ничего старик смотреть не захочет. И не полезет в шкаф, пока она все не вернет на место. И она всегда сильнее, когда идет кровь. Это мамочка посылает ей знак и помогает избавиться от тех, кто стоит на ее пути и ломает ей жизнь. Мама хоть и не приходит больше, но зато подарила ей могущество, чтобы ее девочка не пропала в этом мире. Первая попавшаяся ткань, чтобы ничего не перепачкать, три шага до картины, три дьявольские цифры 666, вот она – хрустальная бутылочка в серебряном переплете, пара капель из которой вернут Пашу и сделают ее счастливой.

Жара

Москва. 1950 год

Щелчок закрывшейся двери звонким отрывистым эхом бряцнул в тишине квартиры. Зоя, не снимая туфель, прямо с сумкой направилась в душ.

– Зайка! (Теперь он называл ее зайка. Они стали лучшими друзьями.) Ты? – громким шепотом спросил Паша, выглянув из дверей Катиной комнаты. – Слушай, Катюше плохо совсем от этой жары. Там глюкоза в шкафчике на кухне. Не растворишь в стакане? Не хочу ее одну оставлять.

– Конечно. Сейчас.

Зайка отправилась на кухню. Не надо ничего придумывать. Все получается само собой.

Стакан воды, порошок глюкозы в бумажном маленьком пакетике и две капли из хрустальной скляночки – рецепт счастья. Ей совсем не жалко Катю. Ни тем более ее ребенка. Она его даже не видела. А Паша пусть немного пострадает, ему полезно. Пусть почувствует то, что переживала она. А со временем он все забудет, и они будут вместе. Навсегда. Черная жемчужина оживала, приоткрывала раковину, и чувства, на время спрятанные в твердых створках, возрождались с новой силой.

Рука, несшая стакан, даже не дрожала. Зоя не пугалась больше своего зла, как раньше. Она к нему привыкла и полюбила его. Чувствовать зло доставляло ей удовольствие. Катя дремала, ее красивые волосы (скоро они сгниют в земле) разметались по подушке. Лицо, совсем бледное и оттого еще более красивое (скоро его источат черви), было спокойным и умиротворенным. Паша держал ее за руку. (Скоро он будет держать меня.)

– Заснула, – тихо сказал он. – Поставь на столик. Проснется – выпьет.

Небольшой сбой. Ну, ничего. Проснется – выпьет. Но как-то тревожно на душе. Холодная упругая змея прошмыгнула внутрь и встала поперек горла, свернувшись клубком в районе солнечного сплетения. Наверное, жара. Зоя пошла в душ, смыть с себя этот день, его кровь и липкую влагу. Все пойдет по плану. Иначе и быть не может. Вода принесла успокоение. Стоя под ее струями, она помечтала об их с Пашей будущем. Замотала в полотенце волосы. Критически стала оглядывать себя в зеркало. Конечно, она изменилась с тех пор. Исчезли прыщи, кожа стала гладкая, белая, матовая. Дядя через каких-то высокопоставленных знакомых врачей заказал ей красивые модные очки из-за границы. Они очень ей шли. (Папа бы никогда не додумался до этого.) И фигура вполне. Слегка полноватая, но не толстая. То, что надо. Грудь очень даже красивая. После того, как в первый раз пришла эта кровь, все пошло по-другому. А дальше будет еще лучше. «Он забудет со мной про свою Катьку. Можно в этом не сомневаться. Я ведь очень хорошая, очень добрая и становлюсь симпатичной. Похожей на свою красавицу маму. И ребеночек у нас будет свой». Зоя была готова на все для того, чтобы сначала забрать Пашу себе, а потом сделать его счастливым.

В прекрасном расположении духа, выдержав примерно час времени, она заглянула в комнату. Катя спала. Паша сидел рядом, по-прежнему держал ее за руку. На столе стоял пустой стакан.

– Выпила? Полегче стало? – спросила Зоя. Но тревожная холодная змея щелкнула хвостом, и девушка уже знала, что произошло.

– Я выпил, – усмехнулся Паша. – Надо силы поддержать. Сделаешь еще для Кати? Мне кажется, она скоро проснется.

– Да.

– Зайка, с тобой все нормально? Что-то ты очень бледная.

– Наверное, жара. – Она повернулась и вышла из комнаты. Развела еще один стакан. Голова пока отказывалась вообще думать и соображать. Змея оказалась очень длинной и тяжелой. Доползла до мозга и крепко стиснула его. Сбой. Настоящий сбой.

Зоя прошла в свою комнату и села на кровать, обхватив колени. Она смотрела в окно и наблюдала, как малиново-оранжевый шар солнца постепенно скрывается за скатами раскаленных за день крыш, оставляя на них последние отблески цвета пожара. Потихоньку вернулась способность мыслить, надо было без промедления решить, что делать дальше. Сказать или промолчать? Если скажу, то нам никогда не быть вместе. Все казалось таким простым, а стало таким сложным. Яд действует медленно... Может быть, когда ему станет плохо, вызовут доктора, и тот поможет, промоет организм или что там еще делают в таких случаях? Никто не узнает о том, что это был яд, начнут лечить от другого. Что будет, если Паша все-таки умрет? Как жить? А может, старый Кукольник соврал, или ошибся, или свойства яда притупились за давностью лет? Маленький пузырек, валявшийся на дне сумки, оказался в руках. Умереть вместе с ним? В день смерти Паши выпить яд, и все. Никаких страданий. Перед глазами вдруг встал образ Кати. Нет! Это все из-за тебя произошло. Нас не станет, а эта тварь продолжит жить. Сначала я убью ее. А может, ей плеснуть из бутылочки во второй стакан. Его-то она точно выпьет сама. Нет, это будет слишком подозрительно, если сразу двоим станет плохо. О своей любимой сестричке я позабочусь попозже. Будь что будет. Даже если не станет Паши, сначала умрет она, а потом уже я. Если захочу. Но его спасут, я уверена в этом. И мы будем вместе. Склянка с тягучей бесцветной жидкостью отправилась во внутренний кармашек сумки. Остается только ждать. И, как всегда, быть хорошей девочкой. И она пошла на кухню делать вторую порцию воды с глюкозой. Уже без примеси.

Катя сидела на кровати и улыбалась. Паша что-то увлеченно ей рассказывал. И что я так перепугалась? Возможно, яд вообще не действует. Ну ничего, голубки, все равно не долго вам осталось веселиться.

– Ой, Зой, спасибо. Хочешь водички, Катюш?

Та отрицательно помотала головой, и он поставил стакан на стол.

– Дай мне, я выпью. Полезно. (И никто ничего не заподозрит.)

– Точно, поддерживать силы нужно всем, а не только будущим матерям. Ладно, девчонки, завтра утром заскочу перед работой, а сейчас мне пора. Поздно уже. Ты, Катюш, выспалась, а я чего-то устал. Даже голова немного кружится.

* * *

На следующее утро Паша не пришел. Он появился ближе к вечеру. Бледный, с темными кругами под глазами.

– Катюш, что-то я плохо себя чувствую. Голова кружится, тошнит и вообще...

– Наверное, съел чего-нибудь несвежее. На жаре продукты быстро портятся.

Ему и вправду было совсем худо. Сначала он пытался как-то разговаривать с Катей, но сил не хватало.

– Кать, извини. Мне совсем плохо. – Паша прилег на диван и стал проваливаться в туманное забытье, где рои зеленых мух звенели в ушах, густо наполняли рот и маячили перед глазами.

Когда поздно ночью с работы вернулся дядя, Паша спал. Поговорив с Катей, Алексей потрогал его холодный липкий лоб и решил, что завтра с утра надо непременно вызвать врача.

Зоя за весь вечер ни разу не появилась. Она сидела в своей комнате в полнейшей прострации, слушала редкие приглушенные голоса за стеной и сама не заметила, как ресницы сомкнулись, голова опустилась на подушку, и она провалилась в беспокойный сон, в котором серые тени мачехи, матери и отца сливались и спутывались, пугали ее, протягивая длинные руки, норовя схватить за волосы, за шею, за одежду; заходились громким угрожающим смехом и дышали в лицо с искаженными гримасами. Еще слова. Они постоянно повторялись и оттого запомнились. Они наплывали отовсюду и звенели, как металлические лязгающие предметы, и пробирали до мурашек:

«Мы приготовили тебе сюрприз. Ты останешься довольна».

События, произошедшие утром, казались ей продолжением муторного изматывающего сна. Однако были реальностью. Когда Зоя проснулась, светило солнце, но тишина, стоящая в квартире, была не доброй тишиной. Сам воздух изменился. Стал злым. Приписав возникшее ощущение последствиям сна, она осторожно вышла в коридор, зашла в гостиную, заглянула к Кате в комнату – никого. Хлопнула входная дверь. Зоя выглянула – в прихожей снимала обувь Лиза.

– А где все?

– Беда. Паше плохо совсем стало. Утром захожу в гостиную, а он как мертвец лежит – зеленый весь и холодный. Я его давай тормошить – ни слова, голова болтается только. Я к Алексею Дмитриевичу. Он быстрей шофера своего вызвал – говорит, «Скорую» нет времени ждать, – и в больницу. Доктору знакомому позвонил. Ждет уже их. Пришлось тащить Пашу до машины, даже ходить сам не может.

– А Катя?

– Поехала с ними. Уж уговаривать ее остаться времени не было. Уперлась – и ни в какую.

– И что теперь?

– Остается ждать, когда Алексей Дмитрич позвонит.

* * *

– Гони, гони быстрей! Не видишь, парню совсем худо. – Алексей подгонял водителя.

– Да уж куда быстрее, Алексей Дмитриевич. И так на пределе еду.

Москва задыхалась. Небольшие порции прохлады, которую приносили открытые настежь окна машины, исчезали моментально, как только приходилось останавливаться на светофорах или немного сбавлять скорость.

– Катюш, ты как?

Видно было, что ей тоже совсем тяжело. Она сидела красная, мокрая, но не жаловалась. У нее на плече находилась Пашина голова, которую надо было все время поддерживать. В конце концов Кате самой стало не под силу ее держать, и она устроила ее между животом и коленями.

Теперь Паша полулежал в странной скрюченной позе. Но не испытывал неудобств. Он ничего не чувствовал и ничего не соображал. Он пребывал в полной потере сознания и летел вдаль по черной бесконечной спирали. Сначала в ватной тишине, а потом сопровождаемый далекими ритмичными ударами, стуком сердца своего ребенка.

Уложив Пашу на колени, Катя откинулась на спинку сиденья. Ей становилось все хуже. К горлу подступала тошнота, и ее могло вырвать прямо в машине, потому что не хватало сил даже сказать о том, как ей плохо. Красное лицо постепенно бледнело, и начал нарастать звон в ушах. Она пыталась глубоко дышать.

– Катенька, потерпи, совсем немного осталось. Почти приехали. – Дядя сам вытирал платком пот со лба. – Поднажми еще немного, не видишь, ребятам плохо совсем, – говорил он водителю.

– Да все уже. Вон ворота. Хорошо, открыты. – Водитель прибавил газу, и машина, громко взвизгнув шинами об асфальт, на предельной скорости въехала в поворот, ведущий к воротам больницы.

Яркий луч солнца выстрелил из-за крон деревьев и ослепляющими бликами заскакал по переднему стеклу. Совсем рядом взвыла сирена «Скорой помощи».

Все закончилось через мгновение. Погасло солнце, затихли звуки, мир оделся во тьму. От удара в столб ворот погибли все пассажиры. Паши и Кати не стало, когда не справившийся с управлением водитель «Скорой помощи» врезался в машину сзади. Восьмимесячного ребенка удалось спасти. Это была девочка.

Комната страха

Она снова открыла глаза в этом частном кукольном музее, в маленькой комнате со спертым воздухом, на кровати с железными спинками и сетчатой железной сеткой, точно такой, какие стояли в пионерском лагере. Сначала сознание мутилось от того, что обещание не давать ей воды было приведено в исполнение. Воды не было долго, очень долго. Потом ее снова тошнило от этого ужасного пойла, которое приходилось пить, тошнило от еды, от этих унизительных банок, в которые она ходила в туалет, и непроходящей вони, как в палате лежачих больных, и не было никаких спасительных мыслей в голове, только слезы злости. У нее совсем не оставалось сил, она не знала, какой сейчас день и день ли вообще. Но ей было все равно. У нее не было времени думать о том, что произойдет, если ее застанут врасплох. Она вообще ничего не чувствовала, кроме вселенской ненависти к тому, что с ней происходит. Голова кружилась, и ноги дрожали, она разглядывала этих прекрасных и одновременно ужасных кукол вокруг нее. Те казались живыми. Она смотрела на них и думала, как сделать так, чтобы не она умерла первой. И кажется, придумала. Времени оставалось очень мало, и она была так слаба.

Но ее ненависть дала возможность подняться и дойти до полок с фарфоровыми людьми. Она выбирала тех, у которых длинные волосы. Выдирала сзади по несколько волосков, и нити немного резали пальцы. Выдирала и аккуратно сажала кукол на место. Она плела крепкую тоненькую косичку и планировала, что, когда настанет время очередного визита, она скажет, будто что-то попало в глаз, и попросит посмотреть, и тогда она соберет оставшиеся силы, накинет на старческую шею косичку, затянет ее и будет держать до тех пор, пока хватит сил. Может быть, ей повезет. Ведь везет же пока. Никто не заходит в комнату. Девушка положила косичку под подушку и легла на железную кровать. Ей было невыносимо жарко, сердце долбило в барабанные перепонки. Кто-то из них должен умереть первым.

Больница

Москва. Наше время

Приступы кашля прошли, и на следующей неделе ее уже выпишут домой. Было ранее утро выходного дня. Врачи и медсестры дремали по своим ординаторским. Старуха стояла у подоконника в больничном коридоре. Серые весенние тучи заволокли небо, и моросящий дождь, рисуя тонкие дорожки на стекле, делал изображение за окном расплывчатым. Еще голые деревья что-то корябали своими ветками на грубом полотне пасмурного неба. С кухни доносились запахи пригоревшей каши и дешевого кофе.

– Вот моя жизнь и близится к завершению.

Зоя Владимировна уже давно сделала себе операцию на глазах, и зрение ее не сильно беспокоило, но вот приступы кашля становились все сильнее с каждым годом, и уже несколько раз ей приходилось ложиться в больницу. Из театра она ушла давно. Врачи запретили ей соприкасаться с клеем, красками и почти со всем остальным, с чем была связана ее работа.

Старуха жила в коммуналке на пенсию. Пенсия была хорошая, да и сбережения кое-какие имелись. Что ей нужно? Чай да хлеб. Комната ее напоминала склад. Почти вся она была заставлена сундуками и коробками. Эту больницу ей посоветовала соседка. Очень хвалила врача. Пришлось сунуть медбрату на «Скорой помощи».

– Я так и не совершила то, для чего предназначила свою жизнь. И теперь она мне больше не нужна. Я не жалею, что скоро умру, и не боюсь этого. Я цеплялась за жизнь ради того, чтобы моя цель когда-нибудь осуществилась и чтобы не терять и совершенствовать мастерство. Все мои поиски и ожидания оказались тщетны, и надежды больше нет.

Она смотрела на скучный больничный двор. «Вот и наступает мой час, уже начались видения», – подумала она, когда в конце аллеи увидела свою бывшую одноклассницу, не старуху, схожую с ней, в старухе она бы ее не узнала. По дорожке шла молодая девушка, и ее длинные белые волосы развевались на промозглом ветру. На голове берет, немного сдвинутый набок, глухо застегнутое коричневое пальто и в тон ему сапожки на шнурках, чуть выше щиколотки. Старуха не удивилась призраку из прошлого. Она жила этими мыслями все годы – ничего странного, что они воплощаются в видения.

Когда девушка прошла по двору и вошла в больничную дверь – у старухи гулко забилось сердце. Когда хлопнула створка, ведущая на их этаж, – у нее перехватило дыхание. Она не верила.

Каблучки простучали в ординаторскую. Старуха тенью метнулась и затаилась за дверью.

– О, Катюш, привет! Рано ты сегодня, – раздался сонный голос дежурного врача.

– Собака разбудила с утра пораньше. Стас в командировке. И вот я здесь.

– Хорошая ты, Кать.

Катя приходила в больницу просто помогать. Однажды ей сказали, что у нее никогда не будет детей. Тогда из полного отчаянья ее вытащил Стас. И врач посоветовал обратить внимание на тех, кому тяжелее, чем ей. Временно, пока не станет полегче. Когда заботишься о ком-то другом, грустные мысли отходят на второй план. Эти визиты стали частью Катиной жизни. Почти каждые выходные она приходила заботиться о пожилых людях, которые были никому не нужны. Выслушивала их истории, возила гостинцы, читала книжки. Их лица сменялись, иногда встречаясь снова. Были веселые и ворчливые, добрые и злые на весь мир, но все они ждали и любили ее.

– Как там баба Женя? Опять никто ее не навещал?

– Нет. Тебя ждет.

– Ну пойду быстрей к ней.

«Женя... Это может быть моя соседка. К ней действительно никто не ходит. И она все говорит про какую-то Катю».

Быстро переместившись в палату, старуха легла, повернулась к стене и сделала вид, что спит. Ждать пришлось недолго. За это время у нее в голове отбивала такт только одна мысль: не может быть, не может быть... Но в глубине души она уже знала – это есть, это уже случилось. Оказывается, не зря она жила все эти годы.

Катя старалась не шуметь, но резкий голос няньки, призывавший к завтраку, прорвал тишину, и баба Женя проснулась.

– Катенька пришла. – Морщинистое личико просияло. – А я вот тебе печеньица с полдника оставила. Ты такая худенькая.

– Ой, ну что вы, баба Жень. – Девушка чуть не расплакалась. – Это я вам гостинцы должна носить, ели бы сами. – Старые руки с выступившими венами протягивали горсть печенья, похожего на «Юбилейное».

Старуха на койке у стены недовольно заворочалась и накрылась подушкой.

– Ой! Мы, кажется, кого-то разбудили, – прошептала девушка, а в сторону сказала: – Извините, мы постараемся потише, – и заговорщецки подмигнула своей подопечной. – Все равно уже завтрак, а потом на променад в коридор.

– Эта Зоя сердитая очень. Ни с кем не заговаривает. Никто к ней не ходит. Неприятная женщина. Нелюдь какая-то, – приникнув к Катиному уху, отрывисто докладывала баба Женя.

Старуха хотела во что бы то ни стало разглядеть девушку. Зачем легла к ним спиной? И она придумала уловку – сделать вид, что они ей мешают, перевернуться, закрыть голову подушкой и подсматривать. Полуприкрыв глаза и загородившись подушкой, она жадно впитывала каждую черточку и не верила, что можно быть такой похожей, да еще и с таким же именем. Старуха подсчитала возраст. Дочку не нашла, но зато нашла внучку. Вылитая бабка, такого не бывает. Наверное, для нее природа специально постаралась. Для удовлетворения ее самого главного желания.

Когда принесли кашу, она продолжала делать вид, что спит, и, когда парочка вышла в коридор, она откинула подушку с лица и глубоко вдохнула. Она с аппетитом и неряшливо ела овсянку. Серая масса мазала ей подбородок и иногда падала на байковый потертый халат. Теперь выследить. Пара пустяков – сунуть денег той глупенькой медсестре, что будет вечером. Та, что сейчас, ничего не скажет. А потом за дело.

Когда «девочки» вернулись с прогулки, она уже безмятежно спала, повернувшись лицом к стене, но на всякий случай прикрыв лицо подушкой. Во сне она улыбалась.

Старуха не мелочилась. Тысячерублевая бумажка магически подействовала на молоденькую медсестру с не в меру накрашенными ресницами и неровной голубой подводкой на глазах. Она без лишних вопросов, лишь немного удивившись про себя, порылась в базе и аккуратным почерком записала на белом листочке адрес и телефон Кати.

– Только никому не говорите, а то у меня будут неприятности.

– Могила, – захихикала старуха.

Уже в палате она посмотрела адрес. Ну что ж, пора продавать рубин. Кажется, придется сменить квартиру. В голове у нее уже созрел план.

Похороны. Невеста

Москва. 1951 год

Зоя могла стать гениальной кукольницей, и она ею стала, но выбрала темную дорогу зла.

Когда слез не оставалось, Зоя подходила к зеркалу и изо всех сил хлестала себя по щекам, чтобы хоть как-то избавиться от той страшной боли, что засела внутри. «Жалкая неудачница, урод, ничтожное существо, все, что рядом с тобой, умирает – ненавижу!»

Лиза оставляла ей еду на столике возле комнаты, потому что однажды она зашла и испугалась. Скрючившаяся на полу Зоя рвала на себе волосы и без остановки твердила рычащим голосом: «Мама, помоги мне...» Домработница подошла, потрогала девушку за плечо, попыталась успокоить. Та на мгновение остановилась, внимательно посмотрела на нее пустыми глазами, потом лицо ее исказилось от ненависти, и она, схватив Лизу за руку, до крови впилась в нее зубами.

Еда оставалась нетронутой.

В день похорон Зоя проснулась рано. Сегодня снова надо быть красивой.

Ждать, пока Лиза выйдет из квартиры, оказалось недолго. Мачехина бывшая комната. Трюмо. Вся косметика лежит там, где когда-то лежала мамина. В шкатулке с драгоценностями не осталось ничего, кроме обручальных колец – мамочки и папы. Зоя разглядывала кольца на ладошке, а потом спрятала их в карман и уже знала, что делать.

Она станет настоящей красавицей. Однажды она уже была ею на свадьбе отца. Теперь станет такой же на похоронах и... на собственной свадьбе. Она наденет Паше кольцо своего папы, а себе мамино. Спасибо, мамочка, за подсказку. Как я раньше не догадалась?

Тушь, жирные румяна, пудра. Какую сделать прическу? Девушка с жутким лицом уродливого мима заворачивала, закручивала волосы в разные стороны, когда в комнату вошла Лиза.

– Сотри это немедленно.

– Я должна быть красивой.

– Значит, никуда не пойдешь. Запру дома.

«А вдруг и правда запрет?» Зоя встала, пошла в ванную, долго мылила лицо – щипало глаза, и распущенные волосы намокли. Она терла ладошками кожу и смыла с лица все. Потом вернулась в комнату, сложила в маленькую сумочку косметику, зеркальце и села ждать.

– Так-то лучше, – заметила домработница. – Пойдем, автобус уже внизу ждет.

На дерматиновых креслах сидели какие-то незнакомые взрослые люди и тихо переговаривались. В проеме стояли три закрытых гроба. Другие ехали в машине следом. Зоя старалась не думать, в каком из них Паша.

На процессию, следующую сразу за несколькими ящиками, оборачивались люди. Остановились у могил, вырытых рядом. Пахло свежей землей. Лица у мужчин в костюмах были мокрыми от жары, и они попеременно утирались, кто платками, а кто рукавом. Могилы были вырыты под развесистым дубом. Первым хоронили дядю. Один за другим сослуживцы подходили к гробу, произносили речи.

Зоя тихонечко пробралась сквозь толпу. Зашла за кусты, присела на примогильную скамеечку. Открыла сумочку и старательно повторила утренний ритуал. Мамино кольцо надела на безымянный палец правой руки. Оно было немного великовато. Папино зажала в кулаке. Надвинула на лицо черную косынку, еще посидела, стараясь унять охватившее ее волнение. «Скоро они с Пашей станут мужем и женой. Как она мечтала». И пошла.

Когда она подошла, в землю уже опускали второй гроб. Неужели Паша?! Стало трудно дышать. Нет! Ты не можешь сейчас упасть. Жди.

Она не подходила ближе. Смотрела из-за спин. Сняли крышку. «Паша... Как же он красив. Даже смерть ему к лицу. Если бы не этот яд, он остался бы жив...» Зоя слышала из разговора людей, что катастрофой изуродованы только лица водителя и дяди. Катя ударилась головой и даже оставалась жива еще несколько часов. На Паше следов ударов практически не было. Но никто не остановился на этом, все списали на аварию. Только Зоя знала, от чего его не стало. «А ребенок? Как же она могла забыть про ребенка?! Наверняка его уже нет. А где же он? Может, его похоронили вместе с этой? Как жаль, что она не увидела, как ее закидают могильной землей на съедение червям». Она отвлеклась. К Паше уже подходили люди, прощались. Какая-то женщина без конца целовала его и громко плакала. «Наверное, его мама. Мы даже не были с ней знакомы. Пора!» От волнения руки стали влажными, пальцы, сжимавшие кольцо, дрожали, и Зоя, боясь, как бы оно не выскользнуло, крепче стиснула его.

Невеста медленно подошла к гробу. Она была абсолютно счастлива. Как бывают счастливы девушки, которые выходят замуж в раннем возрасте и по первой взаимной любви – открыто, доверчиво и радостно. Безумие настолько овладело ею, что она искренне верила в это мгновение, что свадьба настоящая и наконец-то ее желание сбылось. Она верила, что Паша не умер, а только покинул свое тело и отправился на небеса. Она верила, что они встретятся. И он будет приходить к ней, как приходили мама и папа. «Мне только надо кое-что доделать здесь, на земле. Скоро мы будем вместе», – прошептала Зоя ему на ухо, низко склонившись. Поцеловала его, оставив на мертвой щеке алый отпечаток, затем взяла холодную руку и надела на окостеневший палец кольцо. «Поздравьте нас!»

Взрослые, которые до этого не обращали внимания на прощавшуюся с парнем девушку – суетились, успокаивали рыдающую мать, тихо беседовали между собой, обсуждая несправедливость этого мира, – оборачивались на это странное предложение и застывали в полном недоумении и замешательстве. Постепенно разговоры смолкли, и на кладбище воцарилась тишина.

Зоя огорчилась, увидев на лицах гостей замешательство. Почему они не радуются? Наверное, считают меня последней тварью, которая увела Пашу у Катьки. Ну и пусть. Главное, мы вместе. Муж и жена. Она улыбалась...

– Что это значит? Кто-нибудь может мне объяснить? – Пашина мама, придя в себя от первого потрясения, беспомощно спрашивала у людей, но они и сами ничего не понимали. «...Она сумасшедшая... Может быть, вызвать врача?.. Ее надо увести отсюда... Не волнуйтесь, сейчас мы уведем ее», – уговаривали несколько человек женщину, которая не хотела никого слушать и изо всех сил вырывалась. Когда ей это удалось, она подлетела к девушке, продолжавшей стоять и витать в своих мыслях над гробом. Накинулась на нее, схватила за одежду, сорвала платок и стала яростно стирать краску с ее лица. Другой рукой она схватила девушку и трясла, выкрикивая: «Ты сошла с ума! Ты что творишь?! Мой сын умер, а ты издеваешься! Свадьбу она устроила! Совсем рехнулась!»

– Я не издеваюсь. Я с ним хочу быть.

Зоины оправдания были не слышны в окрепшем гуле голосов. Она сначала пыталась мягко освободиться, объяснить взбешенной женщине, что совсем не хотела издеваться, что любит Пашу. Но та, размазав краску по ее лицу, трясла Зою, что-то орала, больно царапала, колотила кулачками. Изо рта ее дурно пахло, и сил совсем не осталось. Никто даже не подошел защитить Зою. «За что они так?» – подумала она и растворилась в зеленом вязком тумане. Жара взяла свое. Она упала, подмяв под собой ворох красных гвоздик. Пашина мать рухнула рядом и снова принялась беспомощно рыдать, утирая лицо черным платком не признанной ею невестки.

Ком рвоты настойчиво подступал к горлу. Зоя попыталась поднять голову, но не смогла. Она захотела приоткрыть глаза, чтобы понять, где она, но сил не хватило даже на это. Она пыталась остановить рвотные позывы, но была больше не в состоянии противиться и рвота теплой жижей выплеснулась ей на лицо, резко ударив в нос зловонием. Ей стало хорошо и все равно, где она и кто с ней рядом. Тело расслабилось и погрузилось в звенящую ватную тишину, сквозь которую проступали мужские голоса.

– Слышь, дай быстрее тряпку какую-нибудь. Ну и вонища. Ты посмотри на нее. Наш размалеванный клоун проблевался.

– Слушай, а чего с ней вообще?

– Да двинулась головой. История какая-то запутанная. Мать с отцом умерли. Осталась с дядей и сводной сестрой. Ну, она с ними жила. У сестры был жених, она уже беременная была. Чего-то там с ним случилось. Траванулся, что ли? Поехали в больницу, разбились на машине. Ну и все руки сложили. Правда, ребенок жив остался, девочка. Домработница ихняя сказала. Богатая семейка-то была...

– Да, есть отчего кукарекнуться. А чего она так размалевалась-то на похороны?

– Свадьбу себе устроила с мертвяком.

– Да ну тебя....

Продолжения беседы Зоя уже не слышала. Ребенок остался жив... Ребенок остался жив... Это уже точно. Девочка. Надо найти, обязательно найти ее. Я должна жить. Я должна все сделать, чтобы выжить и найти ее. Отомстить за всех, кого я любила. За Пашу, за мамочку и за папу. Как? Разберется потом. Главное выжить. И она открыла глаза.

– Смотри-ка, оклемалась. Ну что, краса, приедем сейчас в больничку, подлечат тебя маленечко.

– Да, пожалуйста, я очень хочу. Мне так плохо. – В голове стали всплывать эпизоды похорон. – Что со мной было? Я ничего не помню.

– Да так, – медбрату стало жалко убогую девчонку. – Подурковала немножко, с кем не бывает. А кто знает, выйдешь, может, и правда еще свадьбу сыграешь. Только теперь будь хорошей девочкой, а то залечат так, что уж настоящей дурочкой станешь.

– Я буду хорошей. Мне очень надо.

И Зоя сдержала свое обещание. Обручальное кольцо с нее сняли в приемном отделении, и больше оно к ней не вернулось.

Разрыв

Москва. Наше время

За окном сгущались сумерки, свет от фонаря проникал сквозь неплотно задернутую штору, из ванной доносился голос Сергея. Он напевал какую-то песню. Это для него было необычно. И вообще сегодня он совсем другой. Такой, каким он будет теперь всегда. Ведь это не последний контракт, значит, у них все будет хорошо. Днем он позвонил Кате, заехал за ней, наговорил кучу ласковых слов, они вместе поехали в магазин, купили все самое вкусное, бутылку шампанского («Катюша, нам есть что отметить»), и весь вечер Катя купалась в нежностях, поцелуях и его прекрасном настроении. Он рассказывал ей без умолку о тех людях, с которыми будет работать, о волшебных перспективах, которые его ждут. Катя была на седьмом небе и сейчас, когда пришла пора собираться домой, ей стало ясно одно – надо все сказать Стасу. «Сегодня же», – решила она, лежа в постели Сергея.

Потом она улыбалась, причесываясь, одеваясь, и всю дорогу в машине (Сергей предложил довезти ее до самого дома) она тоже улыбалась. «Катюш, ну чего ты у меня такая хорошая, улыбаешься все время». – «Я просто очень за тебя рада. Сереж, а ты Стасу ничего не хочешь про нас сказать, чтобы его не обижать?»

«Вот накатывает иногда на девку». Но сегодня не было настроения пускаться в очередные объяснения, и он ответил:

– Да.

Она тихо вставила ключ в замок и осторожно повернула. В прихожей было темно. Стараясь не шуметь, зашла и увидела пробивающийся через щель комнатной двери приглушенный свет.

– Стас! – негромко позвала она. Никто не ответил. Сняв сапоги, Катя прямо в куртке прошла в комнату.

Мягкий свет исходил от свечей, стоящих на столе. Букет цветов, бокалы, шампанское, какая-то еда на блюде, пирожные, тихий джаз по радио, а во главе этого маленького пиршества сидел Стас и улыбался одной из своих самых любящих и добродушных улыбок...

Он всегда считал себя благополучным и правильным, добрым, умеющим планировать, оптимистом, не зависимым от капризов судьбы, которая, по его мнению, находится в руках человека. Он очень любил Катю и не мог поверить, что все рушится, когда она стала задерживаться и давать какие-то непонятные объяснения своему отсутствию, потом выяснилось, что вернулся Сергей (Кате Стас не сказал, что знает об этом), а потом стали приходить эти письма... Сколько он их получил, корявых приклеенных букв на белых бумажках: «Ты знаешь, где была твоя жена?» «Что она делала сегодня вечером?» «Все развлекается с любовником?» ...Он даже знал с кем... Никак не мог поверить в это. Они с Катей поссорились первый раз, когда он прочитал первое «письмо». И отношения становились все напряженней и напряженней день ото дня. Он страшно мучился, получая эти послания, и не говорил ничего Кате. Он не хотел расходиться с ней. Думал, может, эти отношения с Сергеем быстро сойдут на нет, ведь в итоге он ее обманет... Хотел поговорить с ним, поговорить с ней, но понимал, что это может разрушить их семью, если ее можно так назвать. Он проигрывал разные варианты и иногда ловил себя на мысли, что думает об этом постоянно, что эти размышления стали главной нитью его жизни. Однажды, когда он чуть не попал в аварию, в очередной раз задумавшись в машине по дороге на работу, он остановился и решил: я все ей прощу, я порву все эти письма и не буду их больше читать, сегодня же сделаю ужин, скажу ей, что люблю ее и мне все равно, где и с кем она проводит время, я буду ждать, когда это пройдет. И вот он сидел и ждал среди мерцающих свечей, и носил туда-сюда из холодильника на стол и обратно бутылку шампанского, и, когда свечи наполовину растаяли, в замке повернулся ключ, а потом Катя прямо в куртке вошла в комнату...

* * *

– Что-то отмечаем? – спросила она насмешливо, а про себя смущенно подумала: «Может быть, у нас годовщина, а я забыла?»

– Нет. – Стас вдруг заволновался. Все слова, которые он с такой тщательностью готовил, разбежались, в горле пересохло, сердце колотилось. «Что она скажет? Как отреагирует? Согласится или пошлет»? – Давай выпьем. – Он стал открывать бутылку. Пробка не поддавалась, и руки не слушались.

– Стасик, я тебе хотела кое-что сказать...

– Подожди, давай выпьем. Я тоже хотел поговорить с тобой. – И опять замолчал.

Катя выпила все, поставила на стол пустой бокал, сняла куртку, кинула на диван. Муж молчал и даже не прикоснулся к шампанскому. Катя вдохнула воздуха и на выдохе быстро произнесла:

– Я люблю другого мужчину, а он любит меня.

– Кать, подожди, замолчи, не надо. Не говори ничего. Мне все равно, с кем ты, что и как. Я не хочу ничего слушать. Я просто уверен, что люблю тебя и жить без тебя не буду. Поэтому готов ждать, пока все пройдет, закончится и ты снова будешь со мной. Я принял такое решение. Вот смотри...

Он достал из своего стола стопку листов, на которых ошеломленная Катя узнала приклеенные буквы.

Стас взял эти листы и начал рвать. Они плохо поддавались. Сыпались на пол неровными кусками.

– Я решил, что с этим покончено. Мне неинтересно, кто их посылает. Я буду ждать. – Он продолжал рвать остатки листков, кидал их на пол, топтал ногами. Потом стал собирать в кучу, видимо, чтобы выкинуть.

– Да мне наплевать! Мне наплевать, что ты решил! Слышишь. Я ухожу к другому. – Катя была в шоке, она кричала, ничего не видя перед собой. Ее разрывал на части гнев, и ей было страшно – откуда эти письма, кто их автор? – Подумаешь, какой благородный! Мне не нужно твое сраное благородство! Делай, что хочешь! – орала она в спину уносящему ворох клочков Стасу.

Почему она кричит? Неужели она так меня ненавидит? А ей было просто очень, очень страшно и плохо. Им обоим было страшно и плохо. В тот момент, когда Катя начала рыдать, Стас подошел к ней, обнял и сказал:

– Хорошо, будет, как ты скажешь. Я уйду. Давай в последний раз уснем вместе.

* * *

Катя проснулась, когда хлопнула входная дверь. Боже! Что я наделала?! А вдруг он правда уйдет? И Катя поняла, что не хочет этого. Она могла дать голову на отсечение, что ей было хорошо с ним вчера, когда они «последний раз спали вместе». Может, он вышел с Джонни? Катя выскочила в коридор. Собака лежала у двери, лапы у нее были мокрые. «Уже сходили». Увидев Катю, она застучала по полу хвостом и отправилась на кухню завтракать. Катя на автомате достала пакет с кормом, думая только о муже, и краем глаза увидела на столе листок бумаги. «Взял самое необходимое. Оставшиеся вещи заберу позже». Проклятье! Она поставила корм на пол и, не обращая внимания на Джонни, села на стул с запиской в руке. Ее трясло, но слез не было. Сама этого хотела, вот и получила – в бешенстве говорила себе Катя, вконец запутавшаяся в своих чувствах. Обзывала себя дурой и последней сволочью, набирала недоступный телефон Стаса, начинала писать ему эсэмэски, но не знала, что сказать, и стирала. Потом позвонила Сергею, он не отвечал. И тут резко и громко зазвонил телефон. Катя схватила трубку, уронила аппарат: «Алло! Алло! – кричала она как сумасшедшая и уже готова была бросить телефон и наконец-то заплакать, когда голос учительницы английского вырвал ее из отчаяния:

– Катенька, что с вами? Что же вы так кричите? Вы помните, у нас английский сегодня? Мне опять вас отмазывать, как говорит молодежь, или мы все-таки позанимаемся?

Ох, как некстати, как же она некстати. А может, наоборот. Надо сделать перерыв, а то так недолго сойти с ума. По крайней мере, за час, который я буду у нее, все может поменяться: Стас включит телефон или Сергей позвонит. О боже! О чем, о чем она думает!

– А можно сегодня пораньше? Я прямо сейчас готова.

– Через часик давайте, Катя!

Ну что ж, через часик так через часик. Она рухнула на кровать и дала волю слезам. Стало полегче. За этот час ей никто не позвонил.

Театр

Москва. 1951 год – ...

Что было тогда? Спеленутое тело, странный мир без сновидений, чувство загнанности и тоски. И ледяной тон медсестры, как только она начинала плакать: «Если человек нервничает, по правилам я должна дать ему успокоительное». И сильные руки, и игла, медленно и больно проникающая в плечо.

Она смотрела на мир сквозь матовые окна, не видя за ними даже больничных решеток. Она вдыхала запах хлорки и человеческих испражнений. Лежащие рядом не утруждали себя походом в туалет, а вечно раздраженные няньки – уборкой. Одна душевнобольная почему-то особенно невзлюбила Зою, и по ночам девушка часто просыпалась от истерического хохота рядом и едва успевала вскрикнуть, как та принималась ее душить. Так происходило несколько раз, пока наконец «ведьму» куда-то не перевели. «Я должна отсюда выйти и во что бы то ни стало найти этого ребенка. Что с ним делать, я решу позже». Она понимала, что должна вести себя примерно и очень старалась, но иногда безумно хотелось плакать, и тогда она слышала рядом с собой ледяной голос медсестры.

А через много-много дней (сколько времени прошло, Зоя не знала, оно тянулось очень медленно), когда утром она давилась манной кашей с комками, но ела, потому что в противном случае делали укол, в столовую зашел врач и пригласил ее с собой. Девушка послушно пошла, даже не думая, зачем ее зовут. Она сама стала постепенно превращаться в бессловесную куклу, и ее мечта выйти отсюда становилась с каждым днем все неосуществимей.

Они пришли в кабинет главного врача. За большим деревянным столом, обитым зеленым сукном, сидела женщина лет пятидесяти с усталым лицом. Напротив, на стульях, Зоя увидела Кукольника и его помощницу Татьяну, которая принимала ее документы при устройстве в театр. Врачиха кивнула на третий пустой стул, предложив девушке сесть.

– Вот освидетельствование медицинской комиссии, вот необходимые справки. В общем, все в порядке. Можете ее забирать. – Она протянула папку Татьяне.

Кукольник поднялся.

– Едем домой.

Зоя встала, она не верила в происходящее. Обернулась на врачиху.

– Иди, иди, – махнула та головой в сторону двери.

Все трое молча вышли из кабинета.

Зоя первая решилась нарушить молчание.

– Как вам это удалось?

– Деньги многое решают, девочка моя. – И Кукольник улыбнулся.

Вся ее жизнь теперь проходила в театре. В своей импровизированной квартире новый опекун поставил кровать и для своей подопечной. Квартира папы стала коммунальной, и вещи просто сложили в ее комнате и заперли на ключ. Почти вся мебель досталась соседям. С собой в театр Зоя забрала только своих кукол. Бытовые вопросы обходили ее стороной. Она только творила, давала жизнь прекрасным созданиям, которые выходили на сцену под аплодисменты восторженной публики. Бывали они и в Европе. Кукол заказывали даже люди, не имеющие отношения к театру. Партийная элита, например, любила побаловать своих супруг или родственниц каким-нибудь эксклюзивом. Раньше этим занимался Кукольник, но постепенно Зоя стала наследницей его дела, и все заказы Старик передавал ей. Потом люди и сами стали обращаться к новой талантливой художнице.

Ее не оставляла мысль о Катином ребенке. И однажды, собравшись с духом, она завела разговор со Стариком.

– Девочка осталась одна, может быть, нам ее забрать.

Кукольник пронзил ее яростным взглядом, никогда он ни до, ни после не смотрел на нее так.

– Ты думаешь, я не понимаю, что ты причастна к той истории. И помышлять не смей. – Сказал, как отрезал. С ним она решила больше этот вопрос не обсуждать.

Жизнь текла в веренице тканей, похрустывании ножниц по материи, прикосновениях к мягким волосам и фарфоровым лицам. В перелистывании пожелтевших страниц старинных книг, в их магических заклинаниях. В легких касаниях кисточкой белых абрисов лиц и жестких сцепках проволоки и деталей. Зоя жила с пальцами, исколотыми иглой и перемазанными клеем, с ноющей поясницей и с мыслями о том, что когда-нибудь она создаст самую прекрасную в мире куклу и справедливость наконец восторжествует.

Она была не от мира сего, не общалась с людьми, не интересовалась сплетнями, показами, постановками, поездками. Ее побаивались и старались обходить стороной. Ее взгляд навевал страх, и казалось, что она может взять – и раз! – превратить тебя в жабу или в паука. О ней придумывали разные истории, так же как когда-то о Старике, и в коридорах и буфете рассказывали ужасы из ее прошлой жизни. Только молчаливая Татьяна помогала ей, выполняя редкие просьбы. Ее она по-своему любила, а до других ей дела не было. В ней лишь жила благодарность к Кукольнику и мечта. Настолько уже затаенная, что Старик подумал, что она успокоилась. И он успокоился сам и угас, как медленно увядает цветок. Как солнце клонится к закату. Как постепенно зимой засыпает природа. Он ушел с легкой душой, зная, что его жизнь не прошла даром, что дело, которому он отдал всего себя, не разрушится после его смерти, и дом его, как он называл свои комнаты в театре, останется жить.

Кукольник умер зимой. Под Рождество. И наступивший Новый год Зоя должна была встретить одна. Она очень скорбела по Старику, ставшему ей родным. Но она привыкла терять самых близких людей, поэтому для нее его смерть не стала ударом. Искренняя грусть не помешала ей нанять человека (Татьяна не задавала лишних вопросов, а просто выполняла ее поручения), чтобы узнать судьбу Катиной дочери. Новости были для нее неутешительные. В доме ребенка недавно был пожар, и архив сгорел. Девочку, кажется, удочерили и увезли в другой город. Но и это были только предположения некоторых работников того отделения.

И Зоя решила, что судьба сама расставит все по своим местам, даст ей знак, надо только подождать. Она ждала уже много лет. Продолжала жить и работать в театре, лишь иногда заглядывая в свою комнату в коммуналке, где подолгу сидела, перебирая и разглядывая старые вещи.

И вот пришла пора выходить на пенсию. Ей предлагали остаться, но она уже не хотела работать и решила тихо дожить свой век там, где прошло ее несчастливое детство. Пока однажды не встретила вполне материального призрака из своего прошлого.

Новая квартира

Москва. Наше время

Наверняка этот старый пройдоха ювелир ее обманул. Купил у нее камень дешевле, чем тот стоил на самом деле. Сколько ему лет? Она знала его еще со времен работы в кукольном театре, и уже тогда он был стар, как гора Арарат. Она удивилась, что застала его по старому телефону, а он удивился ее звонку. Но камень согласился посмотреть сразу. Долго крутил его под лупой в старческих, немного дрожащих пальцах, прищелкивал языком, разглядывая на свет.

– Я знаю, кому можно его продать, – изрек он после долгого получасового ожидания, и назвал цену, которая должна была покрыть расходы на квартиру. После небольшого торга сумма немного выросла, и денег хватало, чтобы поменять комнату в коммуналке в центре на двушку в Катином удаленном районе, в соседнем с ней доме, да еще немного осталось. Больше старуха торговаться не стала. Зачем жадничать, когда дело всей жизни близится к завершению.

И вот они соседи. Вещи перевезли в два захода. Ко времени переезда во второй комнате плотники по всем стенам соорудили ряды полок. «Никак у старухи обширная и ценная библиотека», – шутили они, устанавливая железную дверь с хитрой системой замков и имитацией под дерево снаружи.

Настал момент, когда она раскрыла один из сундуков, чтобы распределить его содержимое по новеньким стеллажам.

Только ради этого стоило обзавестись второй комнатой, решила старуха, доставая первую куклу. Она бережно расставляла по полкам свои творения. Здесь были и принцессы в пышных платьях, украшенных искусственными разноцветными каменьями, и грустный Пьеро, и клоуны, и фея в остроконечном черном колпаке с ниспадающей на лицо черной вуалью. Был здесь и нищий в лохмотьях, и рыцарь в серебристом плаще с мечом, испачканным кровью. Было множество разных кукол, которых объединяло одно – все они оказались очень похожи на живых людей, и на ликах этих удивительно тонкой работы созданий лежал отпечаток грусти и обреченности, а иногда злости. Среди них не было ни одного светлого лица. Этих кукол она делала для себя.

Потом она достала большие старинные книги, коробки с различными частями кукол, куски тканей, лент, волосы, убранные в аккуратные косички, баночки и кисточки. Старательно распределяла это все по местам. И, наконец, пришел черед маленькой картонной коробки. Старуха села в глубокое потертое кресло, стоявшее посреди комнаты, и водрузила коробку на колени. Она очень устала.

Под крышкой с полинявшими от времени цветами хранилась вся ее жизнь. То, с чего начиналась она, и то, чем закончится. Ее первые куклы. Кай с Гердой, Снежная королева – белое некогда платье пожелтело и краски на лице потускнели. Но взгляд, холодный, застывший, был все тот же. Она действительно гениальная кукольница, и была такой всегда, с самого начала.

И Надя. С безжалостно вскрытым телом, из которого наконец-то она достала сердце, тот самый рубин. Скоро круг замкнется, справедливость восторжествует и можно будет спокойно уйти к маме. К любимой и единственной мамочке, которая уже столько лет ни разу не приходила к ней во сне.

* * *

– Вот ты и попалась на крючок, деточка. – Старуха сидела в своей полутемной комнате за круглым столом. Рядом на полу валялся ворох газет, с вырезанными клоками больших букв из заголовков. – Вот ты уже и меня вплела в свою love story. Учительница английского для начинающих Ариадна Витольдовна! Ловко! – Старуха глухо захохотала в полутьме, подсвечиваемой оранжевым светом абажура. – Вот и имя, придуманное в детстве, пригодилось!!! Скромная дочь греческого царя, помогшая с помощью клубка выбраться герою из лабиринта, «вызывающая почтение», «любящая», но самое главное «правящая». А я накрутила свой клубок и конец веревочки дала тебе, глупой девке. А ты, такая же обманщица, как Катька, купилась, схватилась за него и, наоборот, пошла в самую глубь лабиринта. А отчество-то какое?! Королевское! Такая интеллигентная старушка! – Старуха была очень довольна собой. – Сначала я сделаю твою жизнь невыносимой, а потом ты будешь жить вечно в теле куклы. Самой красивой моей куклы. Самой совершенной. Куклы-мечты!

Ингредиенты

Москва. Наше время

Наступил вечер, но сторож, следуя своей любимой поговорке, уже с утра был свободен. Один из санитаров женился и сегодня проставлялся. Отмечать начали рано, и сейчас все уже были в хорошей кондиции.

– А как бирочку у покойников перепутают по пьянке, что будет? – философски размышлял он, куря на крылечке, когда к нему подошла сгорбленная старушка в платочке, завязанном по-деревенски сзади. Глаза за большими и мутными стеклами очков были красными и слезились.

– Милый, ты кем тут будешь? – спросила она дрожащим голосом.

– Сторож я, мать.

Старуха почувствовала сильный запах спирта. Должно сработать, много выпил.

– Помоги бабушке, родненький. Собачка у меня померла.

– Закопать, что ли?

– Ой, что ты, милый? – Бабка еле сдержала подступившие слезы. Потом продолжила: – Наоборот. Невмоготу мне без псинки. Не могу я ее в землю-то закопать.

– А что мне-то делать, мать?

– Так вот погоди, мне тут на бумажке записали... – порылась в объемистой засаленной сумке. – Продай, родненький, не могу я без Черныша-то. Хочу, чтобы он всегда со мной был. Говорят, можно это.

Сторож дрожащими руками взял листок.

– Осподя! Так это ж все для покойников. Ты что, бабка, с дуба рухнула?

– Христа ради помоги бабушке! – Старуха попыталась встать на колени, но служитель морга эту попытку пресек. Тогда она запричитала, зарыдала, снова полезла в сумку, достала узелок из носового платка, в нем помятые деньги. – На вот, возьми, сынок. Только помоги. Другие вон чучел из своих делают, а я что, не могу, чтоб собачка моя, да она как ребенок мне была, со мною побыла подольше. Не хочу я ее потрошить. Не богоугодное это дело.

Сторож покосился на деньги. А чего не помочь бабке-то. У нас этого добра навалом. А рубли не помешают, хотя у старухи брать последнее дело... А! Была не была!

– Большая собачка-то, бабуль?

– Большая, большая. Прям чуть ли не с человека. Овчаркой... была. – И бабка опять зарыдала.

– Она че, прям дома у тебя трупом лежит?

– Дотащила до ванной. А там уж как-нибудь справлюсь. Сама. Ну не получится ничего, так и бог с ним. Похороню тогда.

– Шприцы нужны, раствор специальный. Сама-то сделаешь?

– Все сделаю, Бог поможет. А если не выйдет, значит, уж все – похороню.

– Ну смотри. Жди тут. Тоже помощника нашла.

Бабка протянула деньги. Сторож постеснялся немного и, махнув рукой, взял. И деньги, и сумку. И, встав на ноги, понял, что очень пьян. Надо аккуратнее, чтобы свои не заметили, да они пьют, чего им.

Через пятнадцать минут сумка, наполненная склянками и банками, стояла рядом с «учительницей английского».

– Тяжелая, мать. Помочь-то не могу. Пост покидать нельзя.

– Милый, родненький, сынок мой, спасибо тебе. Зачтется на том свете. Я сейчас машинку какую нето поймаю. Недалеко живу. Недорого бабку-то довезут. Дотащи до дороги только.

Пришлось помочь. Благо дорога уже за забором была.

Машину поймали быстро. Упав на сиденье, Ариадна Витольдовна сняла с себя платок, запылившиеся старые очки и удовлетворенно рассмеялась.

– Мать, труп, что ли, из морга разделанный везешь, – пошутил парень, заметив, с каким трудом загрузили сумку.

– Почти что, сынок, почти что.

Веселая бабка, подумал шофер и, приоткрыв окно, закурил.

А сторож махнул спирту и сел философствовать дальше: «Ээх, сколько есть людей на свете, а у каждого свое в голове варится, свои причуды-то у всех. Кто свой пол меняет, а эта вот вздумала собачку забальзамировать! Бывает же такое... Но уж лучше собаку дохлую при себе содержать, чем пол менять. Вот уж действительно срамота!» И его мысли плавно потекли в другом направлении.

* * *

– Да и пусть не получится как надо! Все равно скоро умру. Даже если на сколько-то дней она превратится в самое мое совершенное творение, то можно уже спокойно отходить. Страдания уйдут и найдут свое воплощение в этой кукле. Вся моя жизнь будет отомщена и цель достигнута. Не зря же мне она попалась тогда, когда я собралась уходить. И как она похожа на свою бабку. Может быть, это она и есть?

Таксист помог донести ей сумки до подъезда.

Надежда

Стас, конечно, вечером вернулся.

Ужин готовить не стал. Сел на диван и тупо стал переключать каналы. Потом пошел гулять с Джонни. Потом стоял с чашкой чая у окна и смотрел, как напротив зажигаются огни, а просветы между домами становятся совсем темными. Когда часы показали одиннадцать, а Кати все не было, он подумал, что зря, наверное, затеял все эти перемирия и действительно лучше уехать к маме. Достал сумку, посидел еще немного. А потом позвонил Сергею.

– Стас! Здорово! Слушай, хорошо, что позвонил. Я-то совсем тут с работой замотался. Надо бы встретиться. Посидеть, выпить!

Стас прервал балабольство бывшего друга:

– Сереж, Катя не с тобой?!

Тот нашелся довольно быстро:

– Нет. Мы с ней виделись как-то по приезде, в кафешке посидели. Она что, не сказала? Надеюсь, ты не обижаешься. Все чинно, по старой памяти. А чего ты спрашиваешь?

Стасу было тошно от этого вранья, но он пересилил себя. «Кати у Сергея нет, значит, что-то случилось», – пронеслось в голове.

– Нет, Сереж, ее до сих пор нет дома, и она ничего мне не сказала.

«Вот Катюха не промах! А все – люблю, люблю», – подумал Сергей, а вслух предположил:

– Может, она у мамы.

– Сейчас попробую позвонить. Ну ладно, пока.

– Может, увидимся все вместе?!

– Посмотрим. Давай, Сереж. Удачи. Да, и еще, пусть она позвонит, если у тебя появится. – И положил трубку.

У мамы Кати тоже не оказалось. Та тут же занервничала. Стас насочинял чего-то, как мог успокоил ее.

На следующий день обзвонил всех знакомых. Даже Ариадне Витольдовне позвонил. Та покашляла и сказала, что давно Катю не видела, потому что болеет. Стас пошел писать заявление в милицию. «Когда жена пропала?» – молодой участковый с розовым румянцем и белыми бровями многозначительно подмигнул. «Вчера». – «Так может, с подружками?! – И он снова подмигнул. – Вообще-то три дня положено, ну пиши, – сказал он, увидев, что парню не до шуток. – Давай там телефоны знакомых, куда, что, когда, откуда, приметы. Ну, в общем, все как положено. Садись, вот ручка, бумага. Фотография понадобится». И шумно прихлебнул из большой грязноватой чашки. Он-то был уверен, что девчонка загуляла, и совершенно не волновался. Сколько у него таких историй.

Стас написал, что смог. Попросил матери пока не звонить. Хотя бы пару дней. Сбегал за фотографией. Когда выбирал, какую отнести, расплакался. Взял несколько на выбор.

– Ждите, позвоним, – только и сказали ему.

Еще через пару дней, когда о Кате никаких новостей не было, и стало совсем туго, и уже всем звонили из милиции, и все – Сергей, подружки, коллеги с бывшей Катиной работы – перезванивали Стасу, и мама обо всем узнала, примчалась и сходила с ума, еще больше доводя Стаса, и Джонни скулил, чувствуя беду – он достал из почтового ящика письмо... Адрес был написан Катиной рукой. На ходу разрывая конверт, еле попав ключом в замок, он влетел в квартиру.

«Дорогой муженек! Даже не хочется называть тебя по имени, так ты мне противен. Давно хотела тебе сказать, но не решалась. Зато сейчас, когда я ушла из дома насовсем, хочу сказать, что всю жизнь я тебя ненавидела. Я всегда любила Сергея. Он красивый и умный, и мне с ним хорошо. Он был моим любовником. Но возможно, ты удивишься, ушла я не к нему, а к другому мужчине. А тебя я всегда ненавидела, и вышла замуж только потому, что выхода не было. И я тобой просто пользовалась. И меня от тебя тошнило. Уже не твоя, Катя».

– Сука! Сука! – Стас раньше никогда не выражался. Даже в самых неоднозначных и сложных ситуациях никто не слышал от него никакой нецензурщины. Он скомкал письмо и кинул его на пол. Рядом стоял стул, он отшвырнул его ногой. Начал срывать с вешалки одежду и топтал ее. Потом изо всех сил ударил кулаком по стене. Боль немного привела его в чувство. Он поднял с пола скомканное письмо. Разгладил, сел на диван. Стал читать снова. Возникло странное чувство, будто что-то не сходится. Он перечитал его еще и еще раз. Немного успокоился. Какое-то дурацкое письмо. Не могла она такого написать. Какие-то пошлые, идиотские фразы. Катя в принципе не могла этого сделать. Даже если бы она ушла от него, она не такая жестокая, чтобы писать подобные письма. Он на мгновение вспомнил их последний вечер. А может?.. Нет. Катя не могла. Он был в этом уверен. Что-то не так в этом письме. Он долго сидел, вертел листок в руках, и ему чудилось в нем что-то знакомое. Он встал и пошел на кухню. Рядом с мусорным ведром на полу валялся клочок анонимного письма. Он поднял его, понюхал. Запах! Схватил письмо от Кати. И оно так же пахнет. На что же это похоже? Он стал перебирать в памяти разное, что мог напоминать этот запах. Нюхал то письмо, то обрывок анонимки. И понял. Так пахнет в квартирах у одиноких стариков. Точно. Такой специфический запах почему-то всегда витает там, где живут старые одинокие люди. Он сел в кресло, стал вдыхать запах письма и пытался поймать где-то там на задворках мозга бродящую спасительную мысль.

* * *

Сон № 5 – чужой

Дверь в квартиру оказалась открыта. Смесь запахов лекарств, затхлости, неприбранности, слежавшихся вещей, дешевых просроченных продуктов, телесных старческих выделений ударила ему в лицо. Он кинулся в комнату – пусто, сперто, мрачно. Кинулся во вторую – железная кровать, грязное белье, тлеющие свечи, огромная старая книга на полу и... Господи, как их много... куклы, с живыми человеческими лицами, Стас готов был поклясться, что они живые. Белые, бледные, злые, в выцветших нарядах, они начали о чем-то перешептываться между собой на только им понятном языке. Но этот язык был таким зловещим, что оцепеневшему Стасу сделалось дурно, его позвоночник пронзило насквозь холодной стальной иглой. Как будто эти куклы продели нить в иглу, проткнули его и сшили между собой позвонки. Он с трудом развернулся и пошел через первую комнату, по склянкам, пузырькам, пищевым отбросам, с опущенной головой, чуть ли не держась за стены, и совершенно без мыслей и без сил, наткнулся у старого стула на Катины вещи. Сердце забилось так, что стало пульсировать даже в стенах этого ведьминого жилища. Он немного постоял с Катиной водолазкой, принюхиваясь к ней, подошел к ванной и открыл дверь. Среди завешанных тряпьем шкафчиков и зеркал, в ставшем от этого еще более маленьким пространстве, сидела Ариадна Витольдовна, возвышаясь на табуретке, как на троне. Из уголка ее рта текла кровь, брызги которой были и на ее белом воротничке, и на куске белой ткани, выползшем из ванны. Стас, задохнувшись, ничего не смог сказать и только проследил за белым шелком до воды и увидел в ванне мертвую Катю. Резкий, лающий кашель вернул его в сознание, он обернулся на старуху. «Что, нравится?! Это моя самая совершенная кукла, моя лебединая песня. Теперь можно и умереть». Она снова закашлялась и брызгала кровью на Стаса, и сквозь этот кашель пробивались гадкие удовлетворенные смешки. «Я сделала то, что хотела! Теперь моя жизнь закольцевалась, обретя смысл. Я спокойно сдохну наконец. А ты, если ты хочешь – бери ее себе! Как живая будет! Кха-кха-кха! – И уже не отличить, где кашель, где смех. – Ну чего смотришь, ушлепок! А как она тебя обманывала и меня просила ее отмазывать, а сама бежала к своему этому Сереженьке. А ты слабак, дерьмо, подстилка хуже последней б…и...» Она неожиданно вскочила и, набрав полный рот черной крови, харкнула окаменевшему парню прямо в лицо.

* * *

Стас резко очнулся, его бил озноб, но он в чем был побежал к соседнему дому. Как-то раз, когда Катя только начала заниматься английским, они гуляли с Джонни, и она показала ему окно Ариадны Витольдовны. Он забежал за тот дом и вспомнил окно на третьем этаже. Вычислил квартиру. Побежал наверх. Долго звонил и долбился в дверь учительницы. Потом звонил соседям. Никто никогда не общался со странной соседкой. Она никогда ни с кем не говорила, что уж там, даже не здоровалась. Из квартиры почти не выходила. Только когда приехала, таскали сундуки, коробки и рабочие чего-то делали.

– А девушка, девушка светленькая такая приходила? – Никто не помнил, чтобы к ней вообще кто-нибудь приходил. Может, и была. Нет, ничего никто не помнил и ничего про нее не знал. Старуха жила одна – это точно. И ни с кем не общалась. «А что случилось-то? А вы кто ей будете?» Стас не стал отвечать на эти вопросы. Он еще несколько раз позвонил, сильно постучал в дверь и побежал в милицию. Никаких, совершенно никаких поводов так думать, но надо проверить. На всякий случай. Это бред, но надо их уговорить любыми способами пойти к «англичанке».

Комната страха. Ритуал

Старуха в тускло освещенной ванной заканчивала делать свой раствор. Из текущего крана в грязную раковину равномерно капала вода. «Успею, успею. Мамочка поможет. Ничего...» – говорила она, когда ее начинали душить приступы кашля.

Она раскрыла большую книгу с древними заклинаниями. Из тех, что Кукольник научил читать ее, когда мастеришь кукол, и тогда они получались словно живые. Она знала эти странные и красивые латинские слова наизусть. Но в книге имелось еще одно заклинание, которое должно было помочь ввести Катю в транс, чтобы она дошла до ванной. «Не тащить же ее старой больной женщине?!» Бабка шутила. Она пребывала в отличном настроении.

Она никогда не читала его – не было надобности, да и Старик строго-настрого запретил ей связываться с ним. «Оно превращает людей в зомби. Ты обретешь власть, но пострадаешь сама. Особенно это заклинание может обернуться против тебя, если ты сильно разозлишься», – вспомнила она его слова. «Куда уж сильнее? Уже кровью харкаю. Я прочитаю заклинание, она дойдет до ванной, ляжет в воду, и я волью яд в ее чудесный кукольный ротик. Но сначала я опишу ей все, что сделаю с ней».

* * *

– Просыпайся!

Старуха улыбалась. Она была в черном длинном платье, облегающем ее обвислый живот, с расходящейся от того места, где раньше находилась талия, юбкой. С красным кружевным воротником и манжетами. Волосы зализаны назад и собраны в маленький пучок.

– Сегодня самый важный день в моей и, я думаю, в твоей жизни тоже. Садись! – Она больно дернула Катю за руку.

– Ариадна Витольдовна... – мучительно простонала та.

– Я не Ариадна. Я Зоя. – Она открыла сундук. Достала куклу. Посадила на стул. – А это твоя прабабка. Моя мачеха. Она убила мою маму, моего папу и мою душу. А твоя бабка Катя, ее дочь, отняла у меня моего любимого. Я поклялась отомстить и убила их всех. Но случайно умер и Паша, поэтому не было мне покоя. Я хотела заполучить их ребенка, но не нашла его. Зато встретила тебя. Я уверена, это мамочка с небес сделала мне такой подарок перед моей смертью. И это даже лучше. Ты – вылитая Катя. Иногда мне кажется, что ты и на самом деле – она. Теперь ты умрешь. Ты станешь моей самой совершенной, самой красивой куклой. Как удивительно ты похожа на свою бабку. Те же волосы, – она провела дряблой ладонью по Катиной голове, – те же глаза, губы, – погладила сморщенными пальцами веки и лицо. – Даже имя такое же.

Было противно и страшно. Катя осторожно засунула руку под подушку. Нащупала косичку.

– Ариадна Витольдовна... Зоя... Вы не могли бы посмотреть, мне что-то попало в глаз. – Сердце удвоило обороты, и ее затрясло.

– А зачем? Скоро тебе будет все равно. Сейчас я наряжу тебя, прочитаю сказку, потом ты пойдешь в ванную, я намажу твои волосы и лицо благоухающими маслами, дам тебе выпить яд, и ты ляжешь в специальный раствор. Пока яд будет действовать, я немного полюбуюсь на тебя и, может быть, тоже выпью отраву. А может, и умру сама, что-то мне плохо совсем. Кстати, Стасик приходил, долго звонил, стучал, но я не открыла. Догадливый он у тебя. Но когда сюда явится милиция, уже будет поздно. Дозу я тебе дам побольше, чем тогда выпил мой Паша.

Старуха говорила спокойно, улыбаясь, и Катя постепенно осознавала, что этот день может стать последним в ее жизни. Слушая жуткий приговор, она еще пыталась лихорадочно думать, что можно сделать. Потянуть время, вдруг Стас успеет, но бабка не слушала ее, действовала уверенно и методично, по разработанному ею плану. Вскочить и накинуть старухе на шею веревку. Но на это у нее точно не хватит сил. Она еле сидела. «Но я могу не пойти в ванную, сопротивляться. Она же не убьет меня просто так. Может, удастся выиграть время».

* * *

Ариадна вышла, принесла отрез белого невесомого шелка и огромную тяжелую книгу.

– Вставай.

Она расставила и зажгла свечи – на полу, на столе, на полках возле своих творений. Сняла с Кати майку. И стала наматывать на нее ткань, наподобие греческой туники.

– Садись. – Расчесала ей волосы. Удовлетворенно осмотрела. – Нет. Пожалуй, маслом я воспользуюсь сейчас. Оно усилит действие заклинаний. Я тебе не сказала? Есть такие древние заклинания, которые превращают человека в зомби. И ты пойдешь за мной, куда я скажу.

Она принесла флакончики, закрыла дверь на ключ – «чтобы никто не помешал» – и, капая на ладони, стала втирать в Катины волосы, лицо, руки янтарную жидкость. Катя никогда не верила в такие вещи, но сейчас не сомневалась, что все так и будет и она пойдет за старухой. От обряда одевания, который устроила Ариадна, она совсем перестала сопротивляться и только молила Бога, чтобы Стасик успел. Но не верила в то, что он успеет. Молила просто по инерции. В темноте мерцали свечи, затхлый запах перебивали благоухающие ароматы. В них угадывались ноты розы, жасмина, ладана и чего-то восточного. Это могло случиться с кем угодно в книжках, в страшных сказках, только не с ней. Но когда старуха снова разрешила Кате сесть, открыла огромный старый фолиант и стала читать на незнакомом языке изменившимся, тягучим, низким и напевным голосом, по Катиному лицу потекли слезы. Она слушала эти магические завораживающие слова и плакала.

Небеса

Она сидела на краю большой площади, похожей на чашу, которую освещали только луна и звезды. И в середине нее вращался большой столб из снега, дождя, тумана, пыли, ветра и разного мусора. Непроницаемый и закручивающийся куда-то вверх, словно смерч. Но не приносящий разрушения. Словно внутри стен этого урагана скрывался другой мир. Вокруг стояли старые трех-, четырехэтажные дома, с облупившейся темно-бордовой штукатуркой. На решетчатых балконах этих домов сидели люди в полуистлевшей одежде. Ей казалось, что все они внимательно смотрят на нее и переговариваются между собой, но слов она не могла разобрать. Несмотря на то что она сидела на камне, было совсем не холодно. Осмотревшись получше, Катя увидела, что первые этажи домов заняты стеклянными витринами магазинов. В одном она разглядела цветы – серые, синие, темно-фиолетовые, – большие красивые искусственные цветы с тканевыми лепестками и темно-зелеными листьями. В другом магазине, рядом, на витрине была выставлена посуда, тоже вся темных оттенков – синего, зеленого, красного. С другой стороны продавались куклы. Катя стала разглядывать их и узнала – это были куклы Ариадны. Но не удивилась. Напротив игрушечного магазина стоял круглый столик. За ним сидела прабабка. Она узнала ее по белому фарфоровому лицу и красной помаде, совершенно не стершейся, блестящей, будто ее нанесли масляной красной краской и сверху еще покрыли лаком. Дверь в лавку была открыта, и из нее раздавалась негромкая плавная мелодия.

– Здравствуй, деточка. Как я рада тебя видеть. А она даже не сказала тебе, как меня зовут. Мое имя Наталья. Эта дрянная девка вытолкнула меня из окна. Подойди, посмотри, какая рана у меня на голове. Иди, не бойся.

Катя встала и осторожно подошла к женщине. Та схватила ее за руку.

– Как же ты похожа на мою дочку. Такая же красивая, как она. Ты не должна умереть. Умереть должна эта сука. Сгореть и корчиться в синем пламени. Потрогай, потрогай, что у меня теперь с головой. Я даже не могу сделать себе нормальную прическу. – Она все еще крепко держала Катину руку своими костлявыми пальцами с загнутыми синими ногтями и остатками красного лака. Поднесла ее к голове. Катина ладонь уперлась в сбившийся колтун волос, похожий на твердый войлочный шарик. Покойница не унималась.

– Потрогай, потрогай рану. Кровь запеклась. Сухая совсем. Так неприятно. – Отпустила. – Иди погуляй. Я скажу тебе, когда пора. – И Катя пошла через площадь. Несколько раз она обернулась, ее прабабка сидела не двигаясь, смотрела ей вслед. Она зашла в темно-серые дворы, освещаемые светом неба. Луна, движимая рукой невидимого фонарщика, следовала за ней. Ей попадались одинокие люди, женщины и мужчины. Они останавливались, смотрели на нее и провожали взглядом.

Катя долго бродила и зашла в маленький дворик, где увидела фонтан с серебристыми струями воды. На бортике, развернувшись к воде, сидели парень и девушка. Они держались за руки, болтали ногами и смотрели куда-то мимо струй. У девушки были длинные светлые волосы. Катя подошла поближе, ребята обернулись, и Катя увидела копию себя, только тусклую, серую и худую. «Вы Катя?!» – не удержалась она. Та утвердительно кивнула. «А это Паша. Твой дед». Паша был кудряв, улыбчив, но так же бесцветен, и землистая кожа, как пергамент, обтягивала его скулы. Господи, как же мы удивительно похожи! Катя не могла в это поверить. Она протянула руку и стала трогать их, желая удостовериться, что это не галлюцинации. Было очень радостно, она не боялась. Хотелось столько всего у них спросить. Но девушка со светлыми волосами сказала: «Пора уходить. Здесь совсем не так безопасно, как ты думаешь. Скоро будет обход». Они встали и, не попрощавшись, молча ушли.

Катя осталась у фонтана совсем одна. Стремительно темнело. Где же, где же эта площадь? Пару раз ей пришлось прятаться за домами от компаний каких-то жутких мужчин и женщин, с перекошенными, полусгнившими лицами, с черными повязками на оголенных язвенных руках. Они пили какую-то жидкость из бутылок, грубо матерились. У некоторых в руках были длинные ножи. Наверное, это и есть тот самый обход. Что они делают? Ловят людей? Улицы теперь были пусты, окна закрыты ставнями, двери в подъезды наглухо заперты. Неожиданно она все-таки попала на площадь. Никого. Полнейшая тишина. Катю охватила паника, ее трясло. Пьяная брань и крики усиливались. Они слышались уже из каждого переулка. Неужели все они направляются сюда. Стул! Стул, на котором сидела ее прабабка. Он одиноко стоял у одного из закрытых магазинов. Она изо всех сил побежала к нему и стала колотить по ставням. «Это я, Катя, пустите меня, откройте, пожалуйста!» Приоткрылась узкая щель, потом пошире. «Давай, пролезай, поторопись». И когда на площади показались эти ужасные люди, Катя, обдирая плечи, протиснулась в приоткрытое пространство, и ставня захлопнулась.

Она долго сидела на полу и не могла остановить истерику. Наталья стояла рядом и безучастно ждала. Кругом сидели Зоины куклы.

– Кто эти люди? – спросила Катя, немного успокоившись.

– Это обход. Бывшие преступники, убийцы, маньяки. Они главные в нашем мире. Не дай бог появиться кому-нибудь после того, как они выходят на улицы. А они никогда не предупреждают об этом. Я сама не цветок, но их боюсь.

– Но почему вы мне не сказали?

– Обращайся ко мне на «ты». Я же все-таки твоя родная прабабка. Ты должна была встретить Катю и Пашу. А потом пойти обратно. Вот и все. Теперь надо восстановить справедливость. Кстати, Зойка сама этому поспособствовала. Не надо пользоваться тем, чего не знаешь до конца. Вот она и махнула лишнего. Нельзя было применять это заклинание. Я много зла сделала, грешна. Но теперь у меня есть шанс сделать доброе дело. Спасти твою жизнь. – Она посмотрела в зеркало в старой деревянной раме, изъеденной жучками, с побитой амальгамой, из-за которой уже ничего почти в нем не отражалось, только какие-то смутные детали. – Кстати, уже пора. Действуй.

– А что мне делать?

– Теперь сама, сама... Открывай глаза.

Возвращение

Катя снова очнулась в этом страшном частном кукольном музее, в маленькой комнате с воздухом, наполненным ароматами растений, цветов и свечей, на кровати с железными спинками и сетчатым железным дном, точно такой, какие были в пионерском лагере.

Старуха сидела напротив, уставившись в стену за Катиной спиной ничего не выражающим взглядом. Рядом, как и раньше, сидела прабабка. Девушка присмотрелась. Ногти на ее руках были как во сне, длинные, загнутые, с остатками облупившегося лака. Старинная книга валялась на полу. Догорали свечи. Слабости она больше не чувствовала, но все равно ей было жутко. Встать и просто уйти? Ключ у нее в кармане. Вдруг старуха очнется и схватит ее. Катя осторожно достала из-под подушки тонкую косичку, сплетенную из волос кукол, и стала приближаться к ней медленными шагами. Резко останавливаясь, когда ей чудилось, что та шевелится. Всю ее трясло. И хотя между ними было всего пару метров, казалось, что прошел час. И вот косичка обняла старухину шею. «Невероятно, что я сейчас могу взять и убить человека», – думала Катя. Но времени анализировать происходящее не оставалось. Она откинула книгу ногой, чтобы встать поудобнее. Трясло ее так, будто она сидит на электрическом стуле. И ее судят. За убийство. Кончики веревки сомкнулись на высохшей, морщинистой шее. И в ноздри ударил едкий запах дыма. Книга попала на стоящую на полу свечу и горела. Вспыхнул и низ погребальной одежды из шелка. Пленница отпустила косичку и стала руками тушить белую ткань, разматывать и срывать ее с себя. Потом вспомнила про ключ и полезла в карман черного платья с красным воротничком. В этот момент старуха открыла глаза и крепко схватила ее за руку.

– Тварь, воровка, ты не сдохла там в машине.

Катя нагнулась и изо всех сил укусила ее. Зубы уперлись в кость.

– Сука, поганая сука.

Она отдернула руку, и Катя вырвала из кармана свою, с ключом, и рванула к двери. Руки дрожали, и ключ никак не попадал в скважину. Книга полыхала. Старуха встала и пошла к девушке, но вид скукоживавшихся от пламени листов отвлек ее.

– Что ты сделала, тварь? – Она схватила книгу. Ключ попал в отверстие. Катя повернула, достала и снова зажала его в ладони. Она не чувствовала ожогов. Железная дверь открылась, но бабка успела схватить Катю за ногу. Валялась на полу, но держала крепко. Огонь со страниц переметнулся на черное платье. Старуха орала и сжимала еще сильнее Катину голень. И та развернулась и стала бить ее изо всех сил ключом по скрюченной кисти, била и плакала, и драла ее за жидкие волосы, царапала ей кожу. Наконец старуха не выдержала боли и ослабила хватку. Катя выскочила и закрыла дверь с той стороны.

Она спустилась по лестнице босиком, замотанная в обгоревшие лоскуты шелка. Ярко светило солнце, и с крыш капало. А во дворе стояла елка с обвисшим, как пакля, оставшимся с новогодних праздников потускневшим дождиком. «Странные люди, кто же украшает елку весной?» – подумала Катя и упала на влажный холодный асфальт.

Стас сначала даже не осознал, что это идет его жена, а потом, когда понял и увидел, что она осела на тротуар, выскочил из въезжающей во двор милицейской машины и побежал изо всех сил, на ходу повторяя:

– Катя, подожди, ты только не умирай, только не умирай... – Он сел рядом с ней на колени и взял ее за руку. Она медленно открыла глаза и улыбнулась:

– Стасик... Я люблю тебя. Только тебя.

– Я тебя тоже, девочка моя. Все будет хорошо.

Content

Ксения Баженова
Ускользающая темнота

Комната страха

Смерть мамы

Кукла Надя

Звонок

Рубиновое сердце

Комната страха

Начало войны. Морг

Мертвые друзья. Письмо с фронта

Две встречи

Комната страха

Новая подруга

Первая любовь Кати

У Зои в гостях

Встреча в «Парусе»

Свидание

Комната страха

Начало «дружбы»

Беременность

Мачеха. Паша

Комната страха

Другая невеста

Договор

Комната страха

Кулинарные записки

Записки

Собака

День рождения Зои

Комната страха

Признания

Предсказания

Комната страха

Свадьба

Больница

Предложение Стаса

Угрозы

Измены

Паша уходит

Новая кукла

Слежка

Комната страха

Обман

Арест

День рождения Гриши

Свадьба. До и после

Родственник

Комната страха

Снова Сергей

Степан

Гроза

И дождалась...

Комната страха

Первая ссора. Письма

Старый Кукольник

Жара

Комната страха

Больница

Похороны. Невеста

Разрыв

Театр

Новая квартира

Ингредиенты

Надежда

Комната страха. Ритуал

Небеса

Возвращение