Джоди Пиколт

ХРУПКАЯ ДУША

Посвящается Марджори Роуз, в руках которой распускаются цветы, которая док чадывавтп мне свежайшие cttnsffinu с другого конца мира и знает, что к любому наряду идет зеленая сумка.

Ты — моя лучшая подруга навеки.

Благодарность

Что может быть банальнее слов «Я не смогла бы написать эту книгу одна», но и что может быть правдивее? Прежде всего мне бы хотелось поблагодарить родителей, чьи дети больны остеопсатирозом, за то, что они позволили мне наблюдать за их жизнью вблизи, и самих ребятишек, которые смешили меня и каждый день напоминали, что сила — это не просто физическая мера. Лори Блейзделд и Рейчел, Тарин Макливер и Мэтью, Тони и Стейси Мосс и Хоуп, Эми Фелпс и Джонатан — спасибо вам. Спасибо моей бесподобной команде медиков — Марку Брезинскому, Дэвиду Таубу, Стиву Сардженту. Спасибо моим орлам от юриспруденции — Джен Стерник, Лиз Айвон, Крису Китингу и Дженнифер Сарджент. Я в неоплатном долгу перед Дебби Бернштейн, поведавшей мне историю своего удочерения и позволившей эту историю позаимствовать. Я многим обязана Донне Бранса, которая ради меня воскресила очень болезненные воспоминания и честно ответила на все мои вопросы. Спасибо Джеффу Флюри, Нику Джакконе и Фрэнку Морэну, которые помогли мне создать живой и яркий образ полицейского. За полезные сведения в других областях я выражаю благодарность Майклу Голдмэну (также одолжившему мне фантастическую надпись со своей футболки), Стиву Элспачу, Стефани Райан, Кэти Хеменуэй, Яну Шайнеру, Фонсаке Мальян, Кевину Лавину, Эллен Вилбер, Синди Баззелл и Фреду Клоу. Чудовищным упущением было бы не поблагодарить сотрудников «Атриа Букс», которые помогли мне достичь успеха в писательском деле. Я назову их поименно: Кэролин Рейди, Джудит Керр, Дэвид Браун, Кэтлин Шмидт, Меллони Торрес, Сара Брэнхем, Лора Стерн, Гэри Урда, Лиза Кайм, Кристина Дюплессис, Майкл Селлек. Я люблю вас всех. Отдельная благодарность работникам отдела продаж: благодаря вашим усилиям мои книги попадают с прилавков магазинов прямиком в умы и сердца читателей. Большое спасибо тебе, Камилла Мак Даффи! Ты не только выдающийся издатель, ты мое секретное оружие против тоски. Спасибо Эмили Бестлер, с которой я всегда чувствую себя звездой (и все другие относятся ко мне соответственно). Спасибо Лоре Гросс, с которой я отпраздновала двадцатую годовщину: наш союз для меня не менее дорог, чем законный брак. Спасибо моей маме Джейн Пиколт, которая первая в меня поверила, а потом смеялась и плакала в самых подходящих моментах.

Дабы не перевирать факты, я должна заметить, что в Омахе таки проводилась конвенция остеопатологов, но дату в тексте романа я изменила. Также я слегка исказила процедуру отбора присяжных в штате Нью-Гэмпшир: нет, их не отбирают лично, но ведь так читать гораздо интересней!

Напоследок я заготовила два особенных «спасибо». Первое из них уходит к Кэти Десмонд, моей названной сестре, которая является автором всех рецептов, приписанных в книге Шарлотте О’Киф. Если вам когда-нибудь посчастливится получить приглашение к ней на обед, бегите туда бегом! Второе «спасибо» достается Каре Шеридан, способной вселить веру даже в отчаявшихся. Она занимается изучением психологии подростков с физическими недостатками. Она сама спортсменка — пловчиха, побившая не один рекорд. Она собирается замуж за чудесного парня. И кстати, у нее остеопсатироз третьего типа. Спасибо тебе, Кара, за то, что открыла мне мир, в котором преграды созданы, чтобы их преодолевать, в котором о человеке не судят по его болезням, в котором нет ничего невозможного.

И еще я хочу в который раз поблагодарить Кайла, Джейка и Сэмми, которые неизменно дарят мне надежду, и Тима, который обеспечивает счастливый финал всем моим историям.

Но получил ли ты от жизни, что хотел? Я получил.

Пролог

Чего же ты хотел? Именовать себя Любимым, Чтобы меня любили на Земле.

Раймонд Карвер. Поздний фрагмент

Шарлотта

14 февраля 2002 г.

Всё на свете ломается: машины, ногти, деревья. Бьется стекло, крошатся картофельные чипсы, рвутся связи. Можно побить рекорд, разбить купюру, выбить из седла. Можно развалить целую страну. Встречаются люди-ломаки, дома назначают на слом, против лома нет приема. Ломаются голоса, проламываются черепа, море бьется о волноломы. Люди куда-то ломятся, люди переламывают себя, люди проявляют вероломство. Войска разбивают противника, одна карта бьет другую.

В последние два месяца беременности я составляла список таких вещей в надежде облегчить твое появление на свет.

Бьются надежды.

Бьются сердца.

В ту ночь, когда ты родилась, я приподнялась на кровати, чтобы пополнить этот список. Пока я нащупывала карандаш и бумагу на тумбочке, Шон теплой ладонью коснулся моей ноги. «Шарлотта, — спросил он, — ты в порядке?»

Не успела я ответить, как он крепко прижал меня к себе. И я заснула в его объятиях, полностью успокоенная. Записать свой сон я забыла.

Лишь несколько недель спустя, когда ты уже была с нами, я вспомнила, что разбудило меня в ту ночь: линии разлома. Это те места, в которых земная кора идет трещинами. Там зачинаются землетрясения, оттуда проклевываются вулканы. Иными словами, мир рушится под нами, а твердая почва, на которой мы привыкли стоять, — всего лишь иллюзия.

* * *

В этот мир ты прибыла во время бури, которой никто не ожидал. Северо-восточный ветер, как позже объяснили синоптики, должен был дуть к северу, в сторону Канады, а вместо этого обернулся лютым бураном и ожег всё побережье Новой Англии. Редакторы новостей пренебрегли сюжетом о школьной парочке, что встретилась вновь уже в доме престарелых и наконец поженилась, и даже экскурсом в историю сердечка как символа влюбленных ради непрекращающихся погодных сводок и репортажей о тех местах, где ледяной стихией повредило линии электропередачи. Амелия за кухонным столом вырезала «валентинки» из цветной бумаги, а я наблюдала за вихрями, что отчаянно бились в стеклянную заслонку. По телевизору показывали, как машины скатываются с трасс.

Заметив голубую вспышку патрульной машины, я всмотрелась в экран — проверить, не Шон ли сидит за рулем.

От внезапного стука в стекло меня подбросило на месте.

— Мамуля! — испуганно вскрикнула Амелия.

Обернувшись, я увидела, как град наносит еще один залп по окну: на месте удара осталась пробоина с мой ноготь величиной. У нас на глазах эта пробоина разрослась паутиной трещин, занимая площадь уже в кулак.

— Папа потом починит, — сказала я.

В этот момент у меня отошли воды.

Амелия уставилась на пол.

— Мама, а ты оскандалилась.

Кое-как доковыляв до телефона, я позвонила Шону на мобильный, но он не взял трубку. Тогда я набрала номер диспетчерской.

— Вас беспокоит жена Шона О’Кифа, — представилась я. — У меня начались роды.

Диспетчер сказал, что может выслать «скорую», но на это понадобится время: весь транспорт в данный момент занят на устранении последствий многочисленных аварий.

— Ничего страшного, — сказала я, вспоминая, как долго рождалась твоя сестра. — Мне не к спеху.

И тут меня согнуло первой схваткой. Не выдержав боли, я выронила трубку. Глаза у Амелии округлились.

— Все хорошо, — соврала я и улыбнулась так широко, что заболели щеки. — Трубка скользкая…

Я подобрала телефон и на сей раз позвонила Пайпер, которой всегда могла доверить свое спасение.

— Ты не можешь рожать! — возмутилась она, хотя уж ей ли не знать: помимо лучшей подруги, она также исполняла роль моего гинеколога. — Кесарево запланировано на понедельник.

— Наверное, ребенку не сообщили! — задыхаясь, процедила я. Вторая схватка набежала волной, и я скрипнула зубами.

Она не стала произносить того, о чем мы обе думали: что я не смогу родить тебя естественным путем.

— А где Шон?

— Я… не… зна… Пайпер!

— Дыши, — автоматически скомандовала она, и я запыхтела, как меня учили. — Я сейчас позвоню Джанне и скажу, что мы выезжаем.

Джанна — это доктор Дель Соль, специалист по внутриутробному развитию, всего восемь недель назад выписанная Пайпер лично.

— Мы?

— А ты хочешь сама повести машину?

Через пятнадцать минут я, откупившись от расспросов Амелии ее любимым мультсериалом, уже сидела на диване в пуховике твоего отца: в свою куртку я давно не влезала.

Когда я рожала первый раз, у двери меня ждала сумка со всем необходимым. Я составила список пожеланий к персоналу и записала кассету с музыкой, которая должна играть в родильном отделении. Я знала, что будет больно, но в награду мне полагалось дитя, которого я так ждала. Первые роды были событием счастливым и волнительным.

Но теперь я окаменела от ужаса. Внутри ты была в безопасности, снаружи тебе угрожало многое.

Дверь распахнулась, и весь дом, казалось, заполнился яркорозовым пуховиком Пайпер и звуком ее уверенного голоса.

Следом вошел ее муж, Роб, державший на руках Эмму, которая мяла в ладошках снежок.

— «Следствие ведет Блу»? — удивился он, усаживаясь возле твоей сестры у телевизора. — Это, между прочим, моя любимая программа… после шоу Джерри Спрингера, конечно.

Амелия! Я даже не подумала, кто присмотрит за ней, пока я буду рожать тебя.

— С каким промежутком? — деловито спросила Пайпер.

Схватки накатывали каждые семь минут. Когда меня накрыло очередным приливом боли, я ухватилась за подлокотник кресла и досчитала до двадцати. Взгляд мой был прикован к трещине в стекле.

Из точки, куда угодила градина, разбегались морозные лучики. Это было прекрасное и одновременно жуткое зрелище.

Пайпер присела рядом и взяла меня за руку.

— Шарлотта, все будет хорошо, — пообещала она.

И я, дура, поверила ей.

В приемной было не протолкнуться от людей, пострадавших в авариях из-за бурана. Мужчины прижимали к головам окровавленные полотенца, дети беспомощно барахтались на носилках. Пайпер протащила меня мимо них прямиком в родительное отделение, по коридорам которого уже металась доктор Дель Соль. В последующие десять минут мне успели сделать анестезию и увезти в операционную на кесарево сечение.

Я развлекала себя незатейливыми играми. Если на потолке окажется четное число флуоресцентных лампочек, Шон приедет вовремя. Если в лифте мужчин будет больше, чем женщин, прогнозы врачей не оправдаются. Не дожидаясь, пока я попрошу, Пайпер надела больничную робу, заместив Шона на посту моего «дыхательного тренера».

— Он успеет, — заверила она.

В операционной все предметы отливали безжизненным металлом. Зеленоглазая медсестра — лица ее я не видела под маской, волос не разглядела под шапочкой — приподняла мне сорочку и смазала живот бетадином. Когда стерильная занавеска опустилась, меня охватила паника. А вдруг мне вкололи недостаточно обезболивающего и я почувствую, как скальпель взрезает мою плоть? Вдруг ты разобьешь мои надежды и, едва появившись на свет, умрешь?

Во внезапно распахнувшуюся дверь с холодным дуновением зимы влетел Шон. На лице у него уже была повязана маска, зеленая больничная рубашка кое-как заправлена в брюки.

— Подождите! — закричал он. Приблизившись, он погладил меня по щеке. — Солнышко мое, прости. Я приехал, как только узнал…

Пайпер похлопала Шона по плечу.

— Вы и вдвоем управитесь, — сказала она и отошла, успев на прощание сжать мою руку.

И Шон оказался совсем рядом, и ладони его согревали мне плечи, и гимны его слов отвлекали меня от происходящего. Доктор Дель Соль тем временем занесла скальпель.

— Ты так меня напугала! О чем вы с Пайпер вообще думали, когда помчались сюда сами?

— О том, что ребенок не должен рождаться в кухне.

Шон покачал головой.

— Могло случиться что-то ужасное…

Меня дернуло по ту сторону занавески — и я, затаив дыхание, отвернулась. Тогда-то я и увидела увеличенный снимок УЗИ, сделанный на двадцать седьмой неделе, увидела семь твоих сломанных косточек, рогалики твоих тоненьких конечностей, загнутые внутрь, как панцирь улитки. «Что-то ужасное уже случилось», — подумала я.

А потом ты кричала, хотя тебя держали осторожно, словно облачко сахарной ваты. Ты плакала, но не так, как положено плакать обычным младенцам. Ты плакала от чудовищной боли — словно тебя рвали на части.

— Аккуратней, — велела доктор Дель Соль акушерке. — Нужно поддерживать весь…

Послышался щелчок, словно от лопнувшего пузырька, и, хотя я сама не могла в это поверить, ты заплакала еще громче.

— О боже… — прошептала акушерка, готовая впасть в истерику. — Что это сломалось? Это я виновата?

Я пыталась рассмотреть тебя, но видела только красную полоску рта и рубиновое полыхание щек.

Врачебный консилиум, созванный тут же, не смог тебя успокоить. Наверное, до того самого момента, когда ты зарыдала, я отказывалась верить всем этим УЗИ и анализам, врачам и медсестрам. До того самого момента, когда ты заплакала, я сомневалась, что смогу тебя полюбить.

Шон заглянул через плечи столпившихся докторов.

— Она — просто идеал, — сказал он, оборачиваясь ко мне, но его слова заискивающе помахивали хвостиком, как собака, ждущая одобрения хозяйки.

Идеальные дети не кричат так истошно, что у тебя разрывается сердце. Идеальные дети кажутся идеальными внешне и являются идеальными внутри.

— Не трогайте ее за руку, — пробормотала медсестра.

Вторая возразила:

— Как же я ее тогда спеленаю?

Тут их спор прервался твоим воплем — ты взяла неслыханную ноту.

«Уиллоу», — прошептала я. Мы с твоим папой сошлись на этом имени, хотя его пришлось довольно долго убеждать. «Мне не нравится, — упорствовал он. — Уиллоу — это «ива», а ивы плачут». Но я хотела, чтобы в твоем имени содержалось доброе пророчество, чтобы тебя защищало дерево, которое гнется, однако никогда не ломается.

«Уиллоу», — прошептала я снова, и ты услышала меня сквозь какофонию галдящих медиков, гул аппаратов и слепящую боль во всем теле.

«Уиллоу», — сказала я уже громче, и ты повернулась на звук, как будто я смогла обнять тебя своим голосом.

«Уиллоу», — сказала я, и в тот же миг ты перестала плакать.

Однажды, когда я была на пятом месяце, мне позвонили из ресторана, где я раньше работала. Мать главного кондитера сломала ногу, а в тот вечер к ним должен был пожаловать ресторанный критик из газеты «Бостон Глоуб». И как бы нагло и неуместно ни прозвучала эта просьба, не могла бы я заскочить на минутку и быстренько испечь шоколадный «наполеон», тот самый, с мороженым со специями, авокадо и банановым крем-брюле?

Признаюсь, я поступила как законченная эгоистка. Мне, неповоротливой толстухе, захотелось напомнить себе, что когда-то я могла не только резаться в картишки с твоей сестрой и сортировать белье перед стиркой. Поручив Амелию няньке-школьнице, я поехала в «Каперсы».

За время моего отсутствия кухня почти не изменилась, разве что новый шеф-повар навел свои порядки в кладовых. Быстро расчистив себе рабочее пространство, я взялась за тесто. Увлекшись процессом, я обронила кусок масла и нагнулась поднять его, пока никто не поскользнулся и не упал. Но на этот раз, подавшись вперед, я осознала тот факт, что больше не могу свободно сгибаться в пояснице. Я сдавила тебе дыхание — и ты в ответ сдавила мне. «Прости, малышка», — сказала я, выпрямляясь.

Сейчас я вспоминаю об этом и думаю: не тогда ли сломались семь костей в твоем теле? Заботясь о ком-то постороннем, не искалечила ли я тебя?

Родилась ты в начале четвертого, но увидеть тебя я смогла лишь к восьми вечера. Шон возвращался каждые полчаса с последними известиями: «Ей делают рентген. Взяли кровь на анализ. Похоже, у нее и лодыжка сломана». В шесть часов он принес самую радостную весть: «Третий тип. Семь заживающих переломов и четыре новых, но дышит она нормально». Я не могла сдержать улыбки — наверное, единственная женщина во всем роддоме, которую можно было порадовать такой новостью.

Мы уже два месяца знали, что ты родишься с ОП — остеопсатирозом, болезнью несовершенного костеобразования, «стеклянной костью». Эти две буквы станут впоследствии твоей второй натурой. Из-за дефекта коллагена кости становятся такими хрупкими, что могут поломаться, если человек споткнется, резко дернется или чихнет. Существует несколько типов этого заболевания, но только два из них проявляются во внутриутробных переломах — а именно их и показало УЗИ. Тем не менее рентгенолог не мог определить, второй у тебя тип (с ним не живут) или третий (тоже очень серьезный и прогрессирующий). Теперь же я знала, что в ближайшие годы у тебя сломаются еще сотни костей, но это не имело значения: главное — ты будешь жить, у тебя впереди — целая жизнь на сращение переломов.

Когда непогода улеглась, Шон поехал домой забрать твою сестру, чтобы и она с тобой познакомилась. Я смотрела, как доплеровский локатор прослеживает уход бурана на юг, где он обернется ледяным дождем и парализует аэропорты Вашингтона на три дня. В дверь постучали, и я попробовала привстать, хотя свежие швы обжигали тело огнем.

— Привет, — сказала Пайпер, входя в палату. — Я уже слышала новости.

— Знаю. Нам так повезло.

На долю секунды замешкавшись, она все же улыбнулась и кивнула.

— Ее сейчас принесут, — сказала Пайпер, и в этот момент появилась медсестра с каталкой.

— А вот и наша мамочка! — пропищала она.

Перевернувшись на спину, ты крепко спала в покатом поролоновом лотке, который устроили в пластиковой кроватке. Твои крошечные ручки и ножки были обмотаны бинтами.

Когда ты выросла, твой диагноз стал очевиден: знающие люди сразу замечали, как искривлены твои конечности, как заострено треугольное личико, какого ты неестественно маленького роста, — но в тот момент, невзирая на повязки, ты казалась самим совершенством. Кожа твоя была бледно-персикового оттенка, ротик походил на малюсенькую ягодку малины. Золотистые волосы торчали непослушными кустиками, ресницы были длиной с ноготь у меня на мизинце. Я протянула руку, чтобы коснуться тебя, но тут же опомнилась.

Я была настолько занята заботами о твоем выживании, что совсем не подумала о тех трудностях, с которыми тебе предстоит столкнуться. Я родила девочку прелестную, но уязвимую, как мыльный пузырь. И я, твоя мать, должна была тебя оберегать. Но вдруг моя забота причинит тебе вред?

Пайпер с медсестрой переглянулись.

— Ты ведь хочешь взять ее на руки, правда?

С этими словами она запустила руку под поролон, а медсестра приподняла его края — две крылатые параболы, — чтобы поддержать твои ручки. Медленно, осторожно они возложили драгоценную ношу на изгиб моего локтя.

— Привет, — прошептала я, прижимая тебя.

Ладонь моя уперлась в грубые выступы подкладки. Сколько должно пройти времени, прежде чем я смогу носить этот сверточек, ощущать тепло твоей кожи на своей? Я вспоминала, как плакала новорожденная Амелия, как я укладывала ее в кроватку и засыпала, стиснув ее в объятиях, и всегда переживала, как бы не придавить ее во сне. Но с тобой все иначе — тебя опасно было вынимать из колыбели. Опасно даже гладить по спинке.

Я подняла глаза.

— Может, ты ее подержишь… — сказала я Пайпер.

Она села рядом со мной и провела пальцем по восходящей луне твоей головки.

— Шарлотта, — сказала Пайпер, — она не разобьется.

Мы обе знали, что это неправда, но прежде чем я успела ее уличить, в палату ворвалась Амелия. На ее варежках и шерстяной шапочке виднелись не успевшие растаять снежинки.

— А вот и она, а вот и она! — пропела твоя сестра.

Когда я впервые сказала ей, что у нас появишься ты, она спросила, не управлюсь ли я к обеду. Я ответила, что ждать нужно еще около пяти месяцев, и она решила, что это слишком долго, и стала притворяться, будто ты уже родилась. Носила всюду свою любимую куклу и обращалась к ней «Сисси». Иногда, заскучав или отвлекшись, Амелия роняла куклу вниз головой, и твой отец смеялся: «Хорошо, что это тренировочная версия».

Как только Амелия взгромоздилась Пайпер на руки, чтобы вынести вердикт, в дверях возник Шон.

— Она слишком маленькая, чтобы кататься со мной на коньках, — заявила Амелия. — И почему она одета как мумия?

— Это не бинты, а ленты, — сказала я. — Подарочная упаковка.

Это была моя первая ложь в твое спасение, и, будто почувствовав это, ты проснулась. Ты не плакала, ты вообще не шевелилась.

— Что у нее с глазами?! — в ужасе воскликнула Амелия, и мы все уставились на визитную карточку твоей болезни: белки, которые были не белыми, но ярко-голубыми.

В двенадцать часов медсестры вышли на ночную смену. Мы с тобой крепко спали, когда в палату вошла женщина. Я медленно выплыла из сна в явь, сосредоточившись на ее халате, именном значке и рыжих кудрях.

— Погодите, — сказала я, предупреждая ее движение, — будьте осторожны с ней!

Она снисходительно улыбнулась.

— Не волнуйтесь, мамочка. Я меняла подгузники каких-то десять тысяч раз в жизни.

Но я тогда еще не умела быть твоим голосом. Разворачивая пеленку, она слишком резко дернула за край. Ты перевернулась на бок и завизжала — не захныкала, как прежде, когда была голодна, а исторгла пронзительный, свистящий звук, которым сопровождалось твое рождение.

— Вы сделали ей больно!

— Ей просто не нравится просыпаться среди ночи…

Я не могла представить ничего ужаснее твоих воплей, но тут твоя кожа поголубела под цвет глаз, а дыхание превратилось в череду судорожных глотков воздуха. Медсестра склонилась над тобой, сжимая в руке стетоскоп.

— В чем дело? Что с ней? — требовательно спросила я.

Она, нахмурившись, прослушивала твою грудную клетку, когда ты вдруг обмякла всем тельцем. Медсестра нажала на кнопку за изголовьем кровати.

— Экстренная ситуация! — объявила она, и в тесную палату, несмотря на поздний час, мигом набилось множество людей. Слова пролетали, как реактивные снаряды: «Гипоксия…

Газ в артериальной крови… Сорокашестипроцентный SО_2… Ввод FIО_2…»

— Начинаем закрытый массаж сердца.

— У нее ОП.

— Лучше жить с переломами, чем умереть с целыми костями.

— Понадобится портативный грудной ап…

— Когда это началось, в левой стороне не было слышно дыхания…

— Незачем ждать рентгена, у нее в плевральной области может оказаться воздух…

За мелькающими столбами их тел я поймала проблеск иголки, входящей тебе между ребер, а через несколько секунд чуть ниже погрузился и скальпель. Красная капелька крови, зажим, длинный шланг, ведущий к сердцу… Я наблюдала, как они пришивают змеившуюся из твоего бока трубку.

К тому моменту, как приехал Шон, вне себя от волнения, с вытаращенными глазами, тебя уже отвезли в реанимацию.

— Ее разрезали, — всхлипывая, сказала я, не найдя других слов.

И когда он сжал меня в объятиях, я наконец дала волю так долго копившимся слезам.

— Мистер и миссис О’Киф? Меня зовут доктор Родс.

В палату заглянул парень, похожий на старшеклассника. Шон стиснул мою ладонь.

— Что с Уиллоу? — спросил он. — Мы можем ее увидеть?

— Не сейчас, но скоро сможете, — заверил нас врач, и тугой узел у меня внутри распустился. — Рентген грудной клетки показал перелом ребра. Несколько минут в мозг не поступал кислород, а это привело к прогрессирующему пневмотораксу, смещению средостения и кардиопульмональному шоку.

— Ради бога, говорите по-английски! — вспылил Шон.

— Мистер О’Киф, она несколько минут была лишена кислорода. Ее сердце, трахея и основные сосуды сместились на противоположную сторону тела, поскольку грудную полость заполнило воздухом. Плевральная дренажная трубка вернет органы на место.

— Лишена кислорода… — пробормотал Шон так, будто слова эти липли к горлу. — Это же означает церебральные нарушения!

— Не исключено. Нам еще предстоит это выяснить.

Шон так крепко сжал кулаки, что побелели костяшки пальцев.

— Но ее сердце…

— Сейчас ее состояние оценивается как стабильное, хотя кардиопульмональный шок может повториться. Мы точно не знаем, как организм отреагирует на меры, принятые для спасения ее жизни.

Я расплакалась.

— Я не хочу, чтобы с ней опять это делали! Шон, я не позволю…

Врача явно обескуражила моя истерика.

— Вы можете подписать отказ от реанимации, он прикреплен к личному делу Уиллоу. Тем самым вы запретите врачам восстанавливать ее жизненные функции, если что-либо подобное произойдет вновь.

В последние недели беременности я готовилась к самому худшему, но, как оказалось, понятия не имела, что такое «самое худшее».

— Подумайте об этом, — сказал врач.

— Может, — сказал Шон, — она и не должна быть здесь, с нами. Может, на то воля Божья…

— А моя воля кого-нибудь интересует? — спросила я. — Я хочу, чтобы она жила. Я так ее ждала!

Мои слова его уязвили.

— Думаешь, я не ждал?

В окно я видела покатый склон больничного двора, засыпанный ослепительным снегом. Белый свет резал по глазам, никто бы уже и не догадался, что всего пару часов назад над городом неистовствовала буря. Предприимчивый отец вынес своему сыну поднос из кафе, и мальчишка с хохотом покатился с горки, вздымая снежные брызги. Съехав, он помахал в больничное окно вроде моего, откуда кто-то, должно быть, за ним наблюдал.

Наверное, его маму положили сюда, чтобы она родила ему братика или сестричку. Вполне вероятно, что она сейчас в соседней палате смотрит, как ее сын катается на подносе.

«А моя дочь, — рассеянно подумала я, — этого никогда не сможет».

Держась за руки, мы с Пайпер смотрели на тебя в палате интенсивной терапии. Через твои раздробленные ребра змеилась дренажная трубка, на руках и ногах по-прежнему белели повязки. У меня задрожали колени.

— Ты в порядке? — спросила Пайпер.

— Да что обо мне волноваться… Нам предложили подписать отказ от реанимации.

Глаза у Пайпер поползли на лоб.

— Кто?

— Доктор Родс…

— Он же ординатор! — Это слово она произнесла с таким отвращением, с каким могла бы обозвать его фашистом. — Он еще не знает, где у нас столовая, а тем более — как разговаривать с матерью, чей ребенок пережил сердечный приступ у нее на глазах. Ни один педиатр не предложит отказа, если у новорожденного не обнаружено необратимых травм мозга…

— Я видела, как ее разрезают, — запинаясь, сказала я. — Я слышала, как у нее ломаются ребра, когда они пытались возобновить сердцебиение…

— Шарлотта…

— А ты бы на моём месте подписала?

Не дождавшись ответа, я обошла кроватку с другой стороны — и ты очутилась между нами, зажатая и беспомощная, наша общая страшная тайна.

— Значит, теперь я всегда буду жить так?

Пайпер молчала. Мы вслушивались в симфонию окружавшей тебя аппаратуры. Ты вдруг проснулась, поджала пальчики на ножках, расставила ручки будто для объятия.

— Не всегда, — наконец ответила Пайпер. — Но пока жива Уиллоу — да.

Ее слова эхом отдавались у меня в голове весь день. Не смолкали они и в тот момент, когда я подписывала отказ от реанимации. Этот документ был отчаянной мольбой о помощи, но стоило вчитаться между строк — и становилось ясно: я впервые солгала и признала, что не хотела давать тебе жизнь.

I

Почти все на свете может разбиться, не исключая сердце. Уроки жизни сохраняются не в мудрости, но в шрамах и мозолях.

Уоллес Стегнер. Птица-наблюдатель

термообработка — постепенное, медленное нагревание.

При слове «термообработка» большинство из нас представляет себе металлы и сплавы. Но и кулинары могут повышать прочность своих ингредиентов, если не пожалеют времени. В яйца, к примеру, небольшими порциями добавляют кипяток, чтобы температура их возросла, но желток не свернулся. В результате мы получаем заварной крем, который можно подавать как отдельный соус или же включать в состав сложных десертов.

Вот вам интересный факт: консистенция конечного продукта не зависит от жидкости, с помощью которой его нагревали. Чем больше вы кладете яиц, тем гуще и насыщенней получится конечный продукт.

Иными словами, исход всего предприятия определяет вещество, с которого вы начинаете.

CRÈME PATISSERIE

2 чашки цельного молока.

6 яичных желтков комнатной температуры.

5 унций сахара.

1^1/2 унции кукурузного крахмала 1 чайная ложка ванили.

Доведите молоко до кипения в кастрюле из нереагирующего материала. Взбейте желтки с сахаром и крахмалом в миске из нержавеющей стали. Проведите термообработку с помощью горячего молока. Поставьте полученную смесь на огонь и, продолжая помешивать, дождитесь, пока она загустеет. Перемешивайте еще быстрее, а после кипения уберите с огня. Добавьте ваниль и вылейте в нержавеющую миску. Посыпьте сахаром и накройте крем целлофаном. Поставьте в холодильник и как следует охладите перед употреблением. Крем можно использовать как начинку для фруктовых пирожных, «Наполеона», буше, эклеров и т. п.

Амелия

Февраль 2007 г.

За всю свою жизнь я ни разу никуда не ездила на каникулы. Я даже за пределы Нью-Гэмпшира не выезжала — не считая той поездки в Небраску вместе с тобой и с мамой. Но даже ты не будешь спорить, что три дня смотреть старые серии «Тома и Джерри» по больничному телевизору, пока у тебя берут анализы, — это не то же самое, что валяться на пляже или любоваться Большим каньоном. Так что можешь представить, как я обрадовалась, когда узнала, что мы всей семьей отправляемся в Диснейленд. Ехать мы собирались на зимних школьных каникулах. Посреди нашей гостиницы должен был ходить поезд-монорельс.

Мама начала составлять список аттракционов, которые нам нужно будет посетить. «Мир тесен», «Летающий слоненок Дамбо», «Полет Питера Пэна».

— Но это же для детей! — пожаловалась я.

— Это самые безопасные аттракционы, — сказала она.

— Может, «Космическая гора»? — предложила я.

— «Пираты Карибского моря», — ответила она.

— Отлично! — воскликнула я. — Впервые в жизни поеду на каникулы, а удовольствия никакого не получу!

С этими словами я вихрем вылетела из комнаты. И хотя не слышала их разговоров со второго этажа, общий смысл я могла представить: «Амелия опять капризничает».

Странно, но когда такое случается (а случается оно почти всегда), мама даже не пробует что-то исправить. Она слишком занята тобой и поручает это папе. Вот и еще один повод для зависти: тебе он родной отец, а мне всего лишь отчим. Своего родного отца я не знаю. Они с мамой расстались еще до моего рождения, и она клянется, что лучшего подарка, чем исчезнуть из нашей жизни, он и придумать не мог. Шон меня удочерил и ведет себя так, будто любит меня не меньше, чем тебя. Только в голове у меня типа как сидит здоровенная черная заноза: я всегда помню, что этого не может быть.

— Мел, — начал он, зайдя в мою комнату (я только ему разрешаю так себя называть, потому что это слово напоминает мне о школе), — я понимаю, что ты уже готова кататься на «взрослых» горках. Но мы не хотим, чтобы Уиллоу скучала.

«Ведь если Уиллоу заскучает, станет скучно всем нам!» Ему даже не пришлось произносить это вслух, я и так услышала.

— Мы просто хотим провести эти каникулы одной дружной семьей, — сказал он.

Я немного подумала и сказала:

— «Чашки».

Как будто это слово сказал кто-то другой.

Папа пообещал отстоять мою заявку, и хотя мама поначалу ни в какую не соглашалась — ты же можешь удариться об толстую штукатурку внутри чаши! — ему все же удалось ее убедить, что мы будем кружить, зажав тебя посредине, и ты не ушибешься. После переговоров он с такой гордостью улыбнулся мне, что я не нашла в себе сил сказать, насколько мне безразличны эти дурацкие «чашки».

Вспомнила о них я только потому, что несколько лет назад смотрела передачу о Диснейленде. Фея Колокольчик плыла по Волшебному Королевству, как комарик, прямо над головами посетителей. Одна семья, в которой дочки были примерно нашими ровесницами, пошла кататься на «чашки» в виде Безумного Шляпника. Я глаз не могла от них оторвать: у старшей дочки волосы были коричневые, как у меня, а отец, если прищуриться, был похож на нашего папу. Эта семейка выглядела такой счастливой, что у меня заболел живот. Я знала, что люди в этом ролике не были настоящей семьей, что «мама» и «папа» — это, скорее всего, два одиноких рекламных актера, а «детей» своих они впервые увидели утром перед съемками, но мне очень хотелось, чтобы они таки были семьей. Я хотела поверить, что они искренне смеются и улыбаются, когда их бешено крутит в аттракционе.

Выбери десять человек с улицы, посади их в одну комнату и спроси, кого им больше жаль, меня или тебя. Мы обе знаем, что ответ очевиден. Сложно заметить что-то за твоими шинами и повязками; сложно думать о чем-то другом, когда тебе пять лет, а выглядишь ты на два. Когда твои бедра так странно выгибаются, если тебе вообще удается пойти. Я не хочу сказать, что тебе пришлось проще. Я хочу сказать только то, что мне пришлось труднее. Ведь когда я думаю, что мне не повезло, я смотрю на тебя — и мне становится еще хуже из-за того, что я так подумала.

Можешь примерно представить себе, как я живу.

«Амелия, не прыгай на кровати: поранишь Уиллоу».

«Амелия, сколько раз я просила тебя не разбрасывать носки по полу? Уиллоу может споткнуться».

«Амелия, выключи телевизор».

Хотя я смотрела его всего полчаса, а ты по пять часов таращишься в экран, как зомби.

Я понимаю, что говорю, как законченная эгоистка, но, с другой стороны, это же все правда, я действительно так себя чувствую. Мне, может, всего двенадцать, но этих двенадцати лет хватило, чтобы понять: наша семья не такая, как другие семьи, и никогда такой не станет. Наглядный пример: какая семья собирает целый чемодан^4бинтов и гипса «на всякий случай»? Какая мама целыми днями ищет информацию о больницах в Орландо?

Наконец наступил день отъезда. Пока папа загружал багажник, мы с тобой сидели за кухонным столом и играли в «камень-ножницы-бумага».

— Раз, два, три! — выкрикнула я, и мы обе выбросили «ножницы».

Я могла бы догадаться: ты всегда выбрасываешь «ножницы».

— Раз, два, три, — снова отсчитала я и теперь показала «камень». — Камень ломает ножницы, — сказала я и стукнула тебя по руке кулаком.

— Осторожней! — предупредила меня мама, хотя смотрела в другую сторону.

— Я выиграла.

— Ты всегда выигрываешь!

Я засмеялась.

— Потому что ты всегда выбрасываешь «ножницы»!

— Ножницы изобрел Леонардо да Винчи. — сказала ты.

Ты вообще знаешь кучу всего такого, о чем не знает больше никто и на что всем другим наплевать. Ты же все время читаешь, или лазишь в Интернете, или смотришь по каналу «История» передачи, от которых меня клонит в сон. Люди всегда удивлялись, встретив пятилетнего ребенка, которому известно, что сливной бачок звучит нотой ми-бемоль, а старейшее слово в английском языке — town, «город». Но мама говорила, что многие дети с ОП рано выучиваются читать и вообще у них «хорошее чувство языка». Я думала, это вроде мышцы: мозгами ты пользовалась чаще, чем остальными частями тела, которые могли сломаться. Неудивительно, что ты говорила, как маленький Эйнштейн.

— Я все взяла? — спросила мама, обращаясь к самой себе, и в стотысячный раз прошлась по списку. — Письмо! Амелия, нам нужна справка от врача.

Она имела в виду письмо от доктора Розенблада, в котором подтверждалось очевидное: ты больна ОП, ты лечишься у него в больнице — «для экстренных случаев». Прикольная формулировка, учитывая, что у тебя экстренный случай шел за экстренным случаем. Письмо лежало в бардачке вместе с документами на машину, инструкцией по эксплуатации от фирмы «Тойота», рваной картой Массачусетса, чеком из автомастерской и жвачкой без фантика, успевшей порасти плесенью. Я уже проводила инвентаризацию, пока мама расплачивалась за бензин.

— Если оно в машине, почему ты не можешь достать его по дороге в аэропорт?

— Потому что забуду, — объяснила мама.

В комнату вошел отец.

— Мы готовы, — провозгласил он. — Ну, что скажешь, Уиллоу? Поедем в гости к Микки?

Ты расплылась в довольной улыбке, как будто Микки Маус — это настоящая гигантская мышь, а не девочка-подросток в костюме, вынужденная подрабатывать летом.

— У Микки Мауса день рождения восемнадцатого ноября, — объявила ты, пока мы помогали тебе слезть с кресла. — Амелия выиграла у меня в «камень-ножницы-бумага».

— Это потому, что ты всегда выбрасываешь «ножницы», — заметил папа.

Мама, нахмурив брови, в последний раз заглянула в список.

— Шон, ты не забыл «мотрин»?

— Два флакона.

— А фотоаппарат?

— Черт, я его достал и положил на тумбочку… Солнышко, — обратился он ко мне, — сбегаешь за ним? А я тем временем усажу Уиллоу в машину.

Я кивнула и побежала вверх по лестнице. Спускаясь с фотоаппаратом, я увидела, что мама осталась в кухне одна. Она медленно обернулась на мои шаги, и я прочла на ее лице растерянность: она словно не знала, что делать, если Уиллоу нет рядом. Она выключила свет и заперла входную дверь, а я вприпрыжку бросилась к машине. Отдав папе фотоаппарат и пристегнувшись, я наконец позволила себе признать: пускай это и глупо для двенадцатилетней девушки, но я ужасно хотела скорее попасть в Диснейленд! Я мечтала о лучах солнца, о песнях из диснеевских мультфильмов и монорельсах посреди гостиницы… Я и думать забыла о письме доктора Розенблада.

А значит, во всем, что произошло, была виновата я.

Мы даже не добрались до этих идиотских «чашек». Пока мы прилетели и доехали до гостиницы, дело шло уже к вечеру. Только мы ступили на Главную улицу, с которой открывался вид на замок Золушки, как началась гроза. Ты сказала, что проголодалась, и мы свернули в старинное кафе-мороженое. Папа стоял в очереди, взяв тебя за руку, а мама как раз несла салфетки к столику, за которым сидела я.

— Смотри! — воскликнула я, указывая на громадного Гуфи, который пытался неуклюже погладить по голове кричащего младенца.

Б тот миг, когда мама выронила одну салфетку, а папа выпустил твою руку, чтобы достать кошелек, ты помчалась к окну — и поскользнулась на крохотном бумажном квадратике.

Мы все, словно в замедленной съемке, наблюдали, как у тебя подкашиваются ноги и ты с силой падаешь назад. Ты посмотрела на нас, и твои белки сверкнули голубой вспышкой — как бывало всегда, когда ты что-нибудь ломала.

Люди в Диснейленде как будто ожидали чего-то такого. Не успела мама объяснить мороженщику, что ты сломала ногу, как в кафе вбежали двое санитаров с носилками. Повинуясь маминым указаниям — она всегда указывает врачам, что им делать, — они кое-как взгромоздили тебя на носилки. Ты не плакала — с другой стороны, ты не плакала почти никогда. Однажды я сломала мизинец, играя в тетербол на школьной площадке, и закатила страшную истерику, когда палец покраснел и раздулся. Но ты не проронила ни слезинки даже тогда, когда сломанная кость в руке проткнула тебе кожу.

— Тебе не больно? — шепотом спросила я, пока санитары устанавливали носилки на колеса.

Прикусив нижнюю губу, ты кивнула.

У ворот нас уже ждала машина «скорой помощи». В последний раз взглянув на Главную улицу, на вершину металлического конуса, где примостилась «Космическая гора», на детей, которые вприпрыжку бежали внутрь, а не наружу, я забралась в машину, которую вызвали для нас с отцом, чтобы мы могли поехать вслед за «скорой» в больницу.

Мне было странно очутиться в другой приемной. В нашей больнице все тебя знали, а врачи слушались маму. Здесь же всем было на нее наплевать. Они сказали, что переломов в бедре может быть два, а из-за этого часто открывается внутреннее кровотечение. Мама пошла с тобою на рентген, а мы с папой остались сидеть на зеленых пластмассовых стульях в приемной.

— Мне очень жаль, Мел, — сказал он, но я только пожала плечами. — Может, перелом несложный и завтра мы сможем вернуться в парк.

Мужчина в черном костюме, которого мы встретили в Диснейленде, сказал, что даст нам какие-то «контрамарки», если мы вернемся на следующий день.

Был вечер субботы, и на людей, которые приходили в больницу, смотреть было куда интереснее, чем в телек. Два мальчика, которым уже пора было поступать в колледж, смеялись каждый раз, когда смотрели друг на друга: у обоих текла кровь по лбу, из одного и того же места. Старичок в расшитых блестками штанах схватился за правый бок, а девушка, говорившая только по-испански, еле удерживала на руках орущих близнецов.

Сквозь двойные двери справа от нас вдруг молнией вылетела мама, а за ней медсестра и еще какая-то женщина в полосатой юбке и красных туфлях на высоких каблуках.

— Письмо! — сквозь слезы выкрикнула мама. — Шон, куда ты дел письмо?

— Какое еще письмо? — спросил папа, но я уже поняла, о чем она. И в этот момент меня начало тошнить.

— Миссис О’Киф, — сказала женщина в красных туфлях, — пожалуйста, не при людях!

Она тронула маму за руку, и мама, иначе не скажешь, буквально сложилась пополам. Нас отвели в комнату с потрепанным красным диваном, маленьким овальным столиком и искусственными цветкми в вазе. На стене висела фотография с двумя пандами, и я старалась смотреть только на них, пока женщина в красных туфлях — она представилась Донной Роман из Департамента по вопросам семьи — разговаривала с нашими родителями.

— Доктор Райс связался с нами, поскольку его встревожил характер полученных Уиллоу травм, — сказала она. — Искривление руки и рентгеновские снимки показывают, что это не первый ее перелом.

— Уиллоу больна остеопсатирозом, — сказал папа.

— Я уже говорила ей! — вмешалась мама. — Но она и слушать не желает.

— Не имея на руках врачебного свидетельства, мы вынуждены более подробно изучить этот случай. Это простая формальность, ради защиты детей…

— Я хотела бы защитить своего ребенка! — Мамин голос резал, как бритва. — И я бы хотела вернуться к своему ребенку, чтобы сделать это.

— Доктор Райс — профессионал в своей области…

— Если бы он был профессионалом, то знал бы, что я не вру! — парировала мама.

— Насколько я поняла, доктор Райс пытается связаться с лечащим врачом вашей дочери, — сказала Донна Роман. — Но в субботу вечером выйти на связь довольно тяжело. Пока что я бы попросила вас подписать разрешение на полное медицинское обследование Уиллоу. Ей проверят все кости, сделают необходимые неврологические анализы… А мы тем временем можем побеседовать.

— Меньше всего Уиллоу нужны сейчас какие-то анализы, — сказала мама.

— Послушайте, мисс Роман, — вступился папа, — я офицер полиции. Неужели вы думаете, что я стал бы вам лгать?

— Я уже поговорила с вашей женой, мистер О’Киф, и непременно поговорю с вами… но сейчас меня интересует сестра Уиллоу.

Я открыла рот — и тут же закрыла, не сумев ничего сказать. Мама пристально смотрела на меня, как будто пыталась передать свои мысли, а я глядела в пол, пока передо мной не выросли красные каблуки.

— Ты, должно быть, Амелия, — сказала она, и я кивнула. — Давай-ка немного пройдемся. Что скажешь?

Когда мы выходили, путь нам перегородил полицейский, похожий на папу, когда он надевает форму.

— Пусть отвечают порознь! — скомандовала Донна Роман, и он кивнул. Затем она отвела меня к автомату со сладостями в конце коридора. — Чего ты хочешь? Лично я — поклонница шоколада, но ты, возможно, из тех девчонок, что дня не проживут без чипсов?

Сейчас, без родителей, она показалась мне гораздо приятнее. Я тут же указала на батончик «Сникерс», решив, что надо воспользоваться моментом.

— Ты, наверное, совсем не так представляла себе каникулы? — Я покачала головой. — С Уиллоу уже случалось что-то похожее?

— Конечно. У нее часто ломаются кости.

— А как это происходит?

Эта тетка вроде бы должна была быть умной, но явно не производила такого впечатления. А как вообще ломаются кости?

— Ну, она падает. Или ударяется обо что-то.

— «Ударяется»? Или же ее «ударяют»?

Однажды какой-то мальчик сбил тебя с ног во дворе детского сада. Ты, в общем-то, неплохо умела уклоняться, но в тот день бежала слишком медленно.

— И это бывает.

— А кто был рядом с Уиллоу, когда она сломала кость в этот раз?

Я вспомнила, как вы с папой стояли, держась за руку, у кассы.

— Мой папа.

Она поджала губы и скормила еще несколько монет в автомат, который теперь выплюнул бутылку воды. Открутила крышку. Я хотела, чтобы она предложила мне попить, но стеснялась просить.

— Он был в плохом настроении?

Я вспомнила папино лицо, когда мы мчались в больницу вслед за «скорой». Вспомнила его руки, сжатые в кулаки, пока мы ожидали известий о новом переломе Уиллоу.

— Да. В очень плохом настроении.

— По-твоему, он сделал это потому, что злился на Уиллоу?

— Сделал что?

Донна Роман опустилась на корточки, чтобы смотреть мне прямо в глаза.

— Амелия, ты можешь мне обо всем рассказать. Обещаю, тебя никто не тронет.

Тут-то я и догадалась, что она имеет в виду.

— Папа не злился на Уиллоу! Он ее не бил. Произошел несчастный случай!

— Таких несчастных случаев можно избежать.

— Нет… Вы не понимаете… Это из-за Уиллоу…

— Что бы ни делали дети, это не оправдывает жестокого обращения с ними, — вполголоса пробормотала Донна Роман, но я все-таки расслышала ее слова. Потом она встала и зашагала обратно, даже не пытаясь услышать меня. — Мистер и миссис О’Киф, — сказала она, — мы вынуждены поместить ваших детей под опеку с целью защиты.

— Давайте просто поедем в участок и обо всем поговорим, — предложил папе полицейский.

Мама обхватила меня за плечи.

— «Опека с целью защиты»? Это как?

Донна Роман твердой рукой — правда, не без помощи полицейского — попыталась нас разъединить.

— Мы хотим гарантировать детям безопасность, пока вопрос не разрешится. Уиллоу переночует здесь.

Она попыталась вывести меня из комнаты, но я ухватилась за дверь.

— Амелия?! — закричала мама как безумная. — Что ты ей наговорила?!

— Я хотела сказать правду.

— Куда вы ведете мою дочь?

— Мама! — завизжала я, протягивая к ней руку.

— Идем, солнышко, идем, — приговаривала Донна Роман и все тянула меня.

Как я ни кричала и ни отбивалась, меня все же выволокли из больницы. За пять минут борьбы у меня онемели пальцы. Только тогда я поняла, почему ты не плачешь, когда тебе больно. Поняла, что бывает такая боль, которую не выплакать.

Я слышала выражение «приемная семья» по телевизору, встречала его в книжках, но мне всегда казалось, что туда отдают сирот и детей из гетто — ну, знаете, таких, у которых родители торгуют наркотиками. Я и не думала, что это имеет отношение к нормальным девочкам вроде меня, которые живут в милых домиках, получают кучу подарков на Рождество и никогда не ложатся спать голодными. Но, как выяснилось, миссис Уорд — хозяйка этого временного приюта — могла быть обычной мамой. И судя по фотографиям, облепившим всю свободную поверхность в доме вместо обоев, когда-то она и была обычной мамой. Она встретила нас на пороге в красном халате и тапочках, похожих на розовых поросят.

— Ты, наверное, Амелия, — сказала она, приоткрывая дверь.

Я ожидала увидеть целый выводок детей, но никого, кроме меня, там не оказалось. Миссис Уорд отвела меня в кухню, где пахло моющим средством и вареными макаронами, и поставила передо мной стакан молока и блюдце с шоколадным печеньем.

— Ты, должно быть, проголодалась, — сказала она, и хотя это было правдой, я помотала головой. Я не хотела у нее ничего брать: это значило бы, что я сдалась.

В моей спальне стоял комод, небольшая кровать, накрытая стеганым одеялом в вишенку, и телевизор с пультом. Родители никогда не поставили бы мне в комнату телевизор: мама говорит, что телевидение — это Корень Зла. Я сообщила об этом миссис Уорд, и она рассмеялась.

— Может, так оно и есть, — сказала она. — С другой стороны, бывают в жизни случаи, когда серия «Симпсоны» — лучшее лекарство.

Она достала из выдвижного ящика чистое полотенце и ночную рубашку на несколько размеров больше, чем нужно. Интересно, откуда это у нее? И давно ли тут спала девочка, которая носила эту рубашку и вытиралась этим полотенцем?

— Моя дверь — прямо по коридору, — сказала миссис Уорд. — Тебе еще что-нибудь нужно?

Да, нужно.

Мне нужна моя мама.

Мне нужен мой папа.

Мне нужна ты.

Мне нужно попасть домой.

— И долго, — выдавила я, — мне придется тут жить?

Это были первые слова, которые я произнесла в ее доме.

Миссис Уорд грустно улыбнулась.

— Я не знаю, Амелия.

— А мои родители… они тоже в приюте?

— Вроде того, — неуверенно ответила она.

— Я хочу увидеть Уиллоу.

— Завтра утром мы первым делом отправимся в больницу. Годится?

Я кивнула. Мне очень хотелось ей поверить. Обняв это обещание, как дома обнимала плюшевого лосенка, я могла проспать до утра. Я могла убедить себя, что все обязательно будет хорошо.

Улегшись, я попыталась вспомнить всю ту чушь, которую ты бормочешь перед сном, пока я кричу тебе: «Да замолчи же!» Чтобы проглотить пищу, лягушки закрывают глаза… Одного карандаша хватает на непрерывную линию длиной в тридцать пять миль… «Аргентина манит негра» — это палиндром…

Я, кажется, начала понимать, зачем ты таскаешь с собой эту ненужную информацию, как другие дети — любимые одеяла: повторяя эти факты вновь и вновь, я ощущала себя в безопасности. Почти. Только не знала почему. То ли потому, что приятно быть хоть в чем-то уверенной, когда вся жизнь вокруг состоит из вопросительных знаков, то ли потому, что это напоминало мне о тебе.

Я до сих пор чувствовала голод — а может, пустоту внутри, непонятно. Когда миссис Уорд ушла в свою спальню, я осторожно встала с кровати и на цыпочках прокралась в коридор. Включила свет, прошла в кухню, открыла холодильник. Мои босые ноги обдало холодом. Я уставилась на нарезки, запаянные в пластик, на груды яблок и персиков в нижнем отсеке, на солдатские шеренги апельсинового сока и молока. Услышав, как мне показалось, скрип половицы, я схватила все, что поместилось в руках: буханку хлеба, тарелку спагетти, горсть шоколадного печенья — и побежала обратно в комнату. Закрыв дверь, я разложила свои сокровища на постели.

Сначала — только печенье. Но тут живот заурчал, и я съела спагетти — брала я их руками, так как вилки не было. Потом я отщипнула хлеба, потом еще и еще. Не успела я опомниться, как остался один целлофан. «Что со мной? — подумала я, поймав свое отражение в зеркале. — Кто вообще способен есть буханку хлеба целиком?!» Я и внешне была довольно мерзкая: мышиного цвета волосья, вьющиеся в дождь, далеко посаженные глазенки, кривой передний зуб, жирная задница, торчащая из джинсов, как тесто из кадушки, — а внутри стала еще противнее. Я представила, что внутри у меня — громадная черная дыра, вроде той, о которой нам рассказывали на уроках физики. Эти черные дыры засасывают в себя всё. Учительница называла их «пылесос пустоты».

Все, что во мне было хорошего и доброго, всё, что мне приписывали люди, всё это было отравлено одним-единственным желанием, притаившимся в самом темном уголке моей души: желанием родиться в другой семье. Настоящая «Я» мечтала, чтобы ты вообще не рождалась на свет. Настоящая «Я» смотрела, как тебя грузят в «скорую», и хотела сама остаться в Диснейленде. Настоящая «Я» — бездонная яма, которая может проглотить буханку хлеба за десять минут и в ней еще останется свободное место.

Я ненавидела себя.

Даже не знаю, что заставило меня пойти в ванную (розочки на обоях, мыльце в форме зверюшек) и засунуть два пальца в горло. Может, я чувствовала, как по моим венам течет яд, и хотела выплеснуть его наружу. Может, я хотела себя наказать. Может, я хотела управлять той частью себя, которая управлению не поддавалась, и тогда, надеялась я, все остальное тоже вернется в норму. «Крыс никогда не рвет», — однажды сказала ты, и я вспомнила твои слова в тот момент. Одной рукой придерживая волосы, я блевала до тех пор, пока не опустела, пока, насквозь вспотев, не откинулась на спину и не подумала с облегчением: «Да, хотя бы это я могу, хотя бы тут я не напортачила, пускай мне и сделалось еще хуже». Желудок сводило в спазмах, на языке горчила желчь, ощущения были отвратительные — но теперь я, по крайней мере, могла найти этому физическую причину.

На подкашивающихся ногах я кое-как забралась в чужую постель и нащупала пульт. По глазам как будто прошлись наждачной бумагой, горло драло, но заснуть я не могла. Вместо этого я листала кабельные каналы, натыкаясь то на передачи об интерьерах, то на мультики, то на ночные ток-шоу, а то и на состязания поваров. На двадцать второй минуте «Шоу Дика Ван Дайка» показали рекламу Диснейленда — как будто дразнили меня, шутили надо мной, делали мне предупреждение. Кто-то будто пнул меня в живот: вот она, фея Колокольчик, вот эти счастливые лица, вот это довольное семейство, только что, наверно, слезшее с «чашек».

А если родители не вернутся?

Вдруг ты не выздоровеешь?

Вдруг мне придется остаться здесь навсегда?

Из глаз потекли слезы, и я закусила угол наволочки, чтобы миссис Уорд не услышала моих всхлипов. Выключив звук, я смотрела, как незнакомое семейство в полной тишине кружит на аттракционах Диснейленда.

Шон

Интересно получается: человек может быть на сто процентов уверен в своем мнении насчет чего-то, пока оно не коснется его лично. Взять те же аресты. Люди, не связанные с системой правосудия, возмущены возможностью ошибки. Если ошибка допущена, человека отпускают и говорят ему, что просто выполняли свою работу. Лучше рискнуть, чем позволить злоумышленнику разгуливать на свободе, я неоднократно повторял эти слова. И пусть все эти правозащитники, которые преступника, столкнувшись с ним нос к носу, не узнают, катятся к черту. Вот во что я верил душой и сердцем, пока меня самого не отвезли в полицейский участок Лэйк Буэна-Виста по подозрению в жестоком обращении с детьми. Стоило врачам взглянуть на твои рентгеновские снимки, на десятки срастающихся переломов, на изгиб твоей правой лучевой кости, которая вообще-то должна быть прямой, и они мигом забили в набат и вызвали замначальника местной полиции. Доктор Розенблад еще несколько лет назад выписал нам справку, которая должна была выпустить нас из любой тюрьмы: многих родителей, чьи дети болеют ОП, обвиняют в жестоком обращении, не располагая историей заболевания. Шарлотта всегда хранила эту справку в машине, но сегодня, забегавшись, забыла ее взять. И нас обоих потащили в участок на допрос.

— Что за дерьмо! — вопил я. — Моя дочь упала на глазах у людей. Это видело человек десять, не меньше! Почему вы их не вызовете? Вам что, настоящих преступлений не хватает?

Я колебался, какую предпочесть роль: хорошего или плохого полицейского, — но, как оказалось, ни та ни другая не годится, когда допрос ведет другой полицейский из незнакомого ведомства. Суббота, около полуночи — а значит, связаться с Розенбладом и всё разъяснить удастся, возможно, лишь к понедельнику. Шарлотту я не видел с того момента, как нас сюда привезли: в случаях вроде нашего полиция разделяет родителей, чтобы у них не было возможности сфабриковать объяснения. Проблема заключалась в том, что даже правда звучала неправдоподобно. Ребенок поскользнулся на салфетке и сломал оба бедра в нескольких местах? Чтобы почуять неладное в таком рассказе, необязательно служить в полиции девятнадцать лет. А я прослужил именно столько.

Я мог себе представить, каково сейчас приходится Шарлотте. Мало того, что она не с тобой, когда тебе больно, так еще и Амелию куда-то забрали! Я все вспоминал, как Амелия отказывалась засыпать в темноте, как я, бывало, среди ночи пробирался к ней в комнату и выключал лампу, когда она уже спала. «Ты боишься?» — спросил я однажды. Она ответила: «Нет. Просто не хочу ничего пропустить». Мы жили в Бэнктоне, штат Нью-Гэмпшир; это маленький городок, где можно ехать по улице — и люди сигналят тебе, узнавая машину. В нашем городке, если ты забыл кредитную карточку, кассирша разрешит забрать купленную еду и заплатить позже. Это не значит, что мы не получили свою долю мерзостей жизни. Нет, полицейским случается заглядывать за белые штакетники и полированные двери, а там чего только не увидишь: местные заправилы лупят своих жен, студенты-отличники колются наркотой, школьные учителя хранят на своих компьютерах детское порно. Но в мои обязанности как офицера полиции входило оставлять всю эту дрянь в участке и позволять вам с Амелией расти в блаженном неведении. А что происходит теперь? У тебя на глазах полиция Флориды уводит твоих родителей прямо из приемного покоя, а Амелию тащат во временный приют. Глубокие ли шрамы оставит на ваших душах эта жалкая попытка семейного отпуска?

После двух полноценных допросов следователь наконец оставил меня в покое. Я понял, что таким образом он дает мне передышку, надеясь в перерывах собрать достаточно информации, чтобы выбить из меня признание.

Где же сейчас Шарлотта: в этом же здании, в соседней комнате, в камере? Если они хотят оставить нас тут на ночь, придется нас арестовать, и основания, притом вполне веские, у них имеются. Новая травма была нанесена здесь, на территории штата, а этого, вкупе со старыми переломами, выявленными на рентгене, должно хватить — пока хоть кто-то не подтвердит наши показания. Да ну его к черту! Я устал ждать. Ты и твоя сестра нуждались во мне.

Я встал и постучал в зеркало, сквозь которое, как я догадался, следователь за мной наблюдал.

Он вернулся в кабинет. Тощий, рыжеволосый, в прыщах, на вид не больше тридцати. Я весил двести двадцать пять фунтов (сплошные мускулы), рост — шесть футов три дюйма. Последние три года я неизменно побеждал на неофициальных чемпионатах по пауэрлифтингу, которые проводятся у нас в отделении в рамках ежегодной проверки физической формы состава. При желании я мог бы переломить его пополам. Что, собственно, и напомнило мне, почему он меня допрашивает.

— Мистер О’Киф, — сказал следователь, — давайте еще раз обсудим случившееся.

— Я хочу увидеть свою жену.

— В данный момент это невозможно.

— Но вы хотя бы можете сказать, как она?

На последнем слове голос у меня дрогнул, и этого хватило, чтобы следователь смягчился.

— Она в полном порядке. Сейчас с ней ведут беседу.

— Я хочу позвонить.

— Ну, вы же не арестованы.

— Ага, верно! — рассмеялся я.

Он указал на телефон на своем столе.

— Выход в город через девятку, — сказал он и, откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди, давая понять, что на конфиденциальность разговора рассчитывать не приходится.

— Вы знаете номер больницы, где лежит моя дочь?

— Вы не можете ей позвонить.

— Почему? Я же не арестован, — повторил я его слова.

— Уже поздно. Родители, которые заботятся о своих детях, не станут будить их среди ночи. С другой стороны, вы, Шон, о своих детях заботиться не привыкли, ведь так?

— Родители, которые заботятся о своих детях, не бросят их одних в больнице, когда им страшно и больно, — парировал я.

— Давайте закончим все наши дела — и вы, возможно, еще успеете поговорить с ней до отбоя.

— Я не скажу ни единого слова, пока не услышу ее голос, — начал торговаться я. — Продиктуйте мне номер больницы — и я расскажу, что на самом деле случилось сегодня.

Он смерил меня долгим взглядом. Я знаю эту уловку. Когда проработаешь копом столько лет, сколько проработал я, научишься считывать правду по глазам. Интересно, что сквозило в моих? Разочарование? Скорее всего. Я, офицер полиции, не смог тебя уберечь!..

Следователь взял трубку и набрал номер. Назвав номер твоей палаты, он о чем-то шепотом договорился с медсестрой и протянул трубку мне.

— У вас ровно одна минута.

Голос у тебя был сонный: должно быть, медсестра тебя разбудила. Мне показалось, что я могу взять твой крохотный голосок и унести в кармане.

— Уиллоу, — сказал я, — это папа.

— Где ты? Где мама?

— Мы скоро тебя заберем, солнышко. Завтра же приедем за тобой. — Я не знал, правда ли это, но меньше всего мне хотелось, чтобы ты думала, будто мы тебя бросили. — От одного до десяти?

Это наша игра, в которую мы играли, когда ты что-нибудь ломала. Я предлагал тебе оценить боль по десятибалльной шкале, и ты должна была показать, какая ты храбрая.

— Ноль, — прошептала ты.

Меня как будто ударили с размаху в живот.

Я должен тебе кое в чем признаться: я никогда не плачу. Я не плакал с тех пор, как умер мой отец, а мне тогда было десять лет. Случалось так, что слезы наворачивались на глаза, не скрою. К примеру, когда ты родилась и чуть не умерла. Или когда я увидел, с каким выражением лица ты, двухлетний ребенок, учишься ходить заново, проведя пять месяцев в гипсе на сломанном бедре. Или сегодня, когда у меня на глазах забрали Амелию. Дело не в том, что мне не хочется плакать, — напротив, очень хочется. Просто кто-то должен оставаться сильным, чтобы сильными не пришлось быть всем вам.

Поэтому я прокашлялся и взял себя в руки.

— Расскажи мне что-нибудь интересное, крошка.

Это тоже такая игра: я приходил с работы, а ты делилась со мной новой информацией, полученной за день. Честно признаюсь, никогда не видел, чтобы ребенок так жадно поглощал знания! Тело, возможно, и предана до тебя на каждом шагу, но мозги отдувались за двоих.

— Медсестра сказала, что сердце жирафа весит двадцать пять фунтов, — сообщила ты.

— Ого! — ответил я. А сколько, интересно, весит мое? — А теперь, Уиллс, ложись и хорошенько отдохни, чтобы завтра, когда мы придем, ты была бодрая и полная сил.

— Обещаешь?

Я сглотнул ком.

— А как же. Спокойной ночи, зайка!

Я вернул трубку следователю.

— Как трогательно! — равнодушно процедил он. — Ну что же, слушаю вас.

Я уперся локтями в разделявший нас стол.

— Мы только приехали в парк и увидели возле входа кафе-мороженое. Уиллоу проголодалась, и мы решили зайти туда перекусить. Моя жена отошла за салфетками, Амелия села за столик, а мы с Уиллоу встали в очередь. Амелия увидела что-то интересное в окне, и Уиллоу побежала взглянуть, но поскользнулась, упала и сломала оба бедра. Она больна так называемым несовершенным остеогенезом, или остеопсатирозом, отчего кости у нее чрезвычайно хрупкие. С этой болезнью рождается один ребенок из десяти тысяч. Что еще, мать вашу, вы хотите знать?!

— Точно такие же показания вы дали час назад. — Следователь раздраженно отшвырнул ручку. — Я думал, вы расскажете мне, что произошло на самом деле.

— Я и рассказал. Только это оказалось не то, что вы хотели услышать.

Следователь встал.

— Шон О’Киф, — сказал он, — вы арестованы.

В семь утра в воскресенье я, свободный человек, уже метался по приемной полицейского участка, ожидая, пока выпустят Шарлотту. Дежурный сержант, выпустивший меня из камеры, смущенно ходил следом за мной.

— Уверен, вы сможете нас понять, — бормотал он. — Учитывая обстоятельства, мы просто выполняли свою работу…

Я еле сдерживался.

— Где моя старшая дочь?

— Ее уже везут сюда.

Мне сделали, так сказать, профессиональное одолжение и сообщили, что Луи — диспетчер в полицейском участке Бэнктона, подтвердивший мое трудоустройство, — рассказал им о твоей странной болезни, но тебя все равно отказывались выпустить, пока не получат информацию от дипломированного медика. Поэтому полночи я молился, хотя, если честно, Иисус поучаствовал в нашем освобождении явно меньше, чем твоя мать. Шарлотта посмотрела достаточно серий «Закона и порядка», чтобы знать: как только ей зачитают права, она имеет право на один телефонный звонок. Как ни странно, позвонила она не тебе, а Пайпер Рис, своей лучшей подруге.

Мне Пайпер очень нравится. Да я просто обожаю эту женщину, которая — уж не знаю как — вызвонила-таки Марка Розенблада в три часа ночи в выходной и уговорила связаться с твоей больницей. Я обязан ей даже своим браком, ведь это они с Робом познакомили меня с Шарлоттой. Тем не менее Пайпер порой… перегибает палку. Она умна и своенравна и почти всегда, к сожалению, оказывается права. Большинство наших с Шарлоттой ссор возникало из-за тех или иных мыслей, которые она вбила ей в голову. И дело тут в том, что мысли, которые Пайпер преподносит уверенно и дерзко, Шарлотте попросту не идут — она становится похожа на девочку, напялившую мамин наряд. Твоя мама — женщина скромная, загадочная, ее сильные стороны нужно открывать самому, постепенно, они не бросаются в глаза. Если Пайпер — это женщина, которую ты в любой компании замечаешь первой (еще бы — коротко стриженная блондинка, бесконечно длинные ноги, широченная улыбка), то Шарлотта — та, которую ты не можешь забыть, уйдя из этой компании. С Другой стороны, этот свойственный Пайпер напор, который подчас ужасно утомляет, только что помог мне выйти из тюрьмы. Значит, в планетарном масштабе я перед ней в долгу.

Тут дверь отворилась, и я увидел Шарлотту — усталую и бледную, с выбившимися из «хвоста» каштановыми кудрями. Она отчитывала своего конвоира:

— Если я досчитаю до десяти и Амелия не вернется, клянусь…

Господи, как же я люблю твою мать! Когда нужно, мы с ней мыслим совершенно одинаково.

В этот момент она заметила меня и не сдержала слез.

— Шон! — выкрикнула она и бросилась мне в объятия.

Мне бы очень хотелось, чтобы ты познала это чувство, когда недостающая частица тебя наконец находится и ты становишься сильнее, крепче. Для меня этой частицей была и остается Шарлотта. Она совсем малютка, пять футов два дюйма ростом, но под этими крутыми изгибами (которых она вечно стесняется, ведь у Пайпер, поди, четвертый размер!) скрываются мышцы, о которых окружающие и не подозревают. Эти мышцы она накачала, таская мешки с мукой в свою бытность поваром, а после — когда носила всюду тебя и твое снаряжение.

— Ты в порядке, малышка? — пробормотал я, уткнувшись ей в волосы.

От нее пахло яблоками и лосьоном для загара. Она всех нас заставила намазаться им, не успели мы вылететь из аэропорта. «На всякий случай», — сказала она тогда.

Вместо ответа она лишь кивнула, не отлипая от моей груди.

Со стороны двери донесся чей-то вопль, и мы едва успели поднять головы, чтобы увидеть летящую на нас Амелию.

— Я забыла! — рыдала она. — Мамочка, я забыла взять справку! Прости меня! Простите меня, пожалуйста!

— Никто ни в чем не виноват. — Я присел на корточки и смахнул слезинки с ее щек. — Идем отсюда.

Дежурный предложил отвезти нас в больницу на патрульной машине, но я попросил его вызвать такси: пускай лучше помучаются из-за своей дальновидности, чем попытаются ее искупить. Когда такси приехало, наша троица — в ногу, единым семейным фронтом — двинулась к выходу. Я пропустил Амелию и Шарлотту вперед, после чего уселся сам и велел шоферу ехать в больницу. Прикрыв глаза, я опустил голову на мягкий валик сиденья.

— Слава Богу, — сказала твоя мама. — Слава Богу, все закончилось.

Я даже не открыл глаз.

— Это еще не конец, — возразил я. — Кто-то за это поплатится.

Шарлотта

Скажем так: домой мы ехали не в лучшем настроении. Тебе наложили кокситную повязку — одно из самых совершенных пыточных устройств, изобретенных докторами. Гипсовая створка ракушки закрывала тебя от колен до ребер, вынуждая постоянно находиться в полупоклоне: в такой позе кости срастаются быстрее. Ноги тебе приходилось широко расставлять и выворачивать ступнями наружу, чтобы не искривились бедерные суставы. Вот что нам сообщили в больнице:

1. Ты проносишь этот гипс четыре месяца.

2. Затем его разрежут пополам, и ты еще несколько недель просидишь в нем, как устрица в разломанной раковине, тренируя ослабевшие мышцы живота, — и только тогда сможешь снова сидеть прямо.

3. Маленький квадратный вырез на уровне живота позволит твоему желудку свободно расширяться во время приема пищи.

4. Прорезь между ног сделали, чтобы ты могла ходить в туалет.

А вот о чем они умолкали:

1. Ты не сможешь сидеть прямо и как следует лежать.

2. Ты не сможешь лететь обратно в Нью-Гэмпшир в обычном самолетном кресле.

3. Ты даже не сможешь прилечь на заднем сиденье обычной машины.

4. Тебе будет неудобно сидеть в своем инвалидном кресле подолгу.

5. Твоя старая одежда не налезет на гипс.

* * *

Из-за этого всего нам пришлось на какое-то время задержаться во Флориде. Мы взяли напрокат автомобиль-«упиверсал» с трехместным диваном и усадили Амелию сзади. В твоем распоряжении оказался весь средний ряд, который мы устелили купленными в «Уолмарте» одеялами. Там же накупили мужских футболок и трусов: благодаря эластичным поясам их можно было натянуть на гипс и закрепить резинками для волос; лишнюю ткань мы сдвинули набок, и, если не присматриваться, можно было подумать, что ты в простых шортах. Не самый модный наряд, но он хотя бы прикрывал твою оголенную промежность.

И мы отправились в долгий путь домой.

Ты сразу уснула: обезболивающее, которым тебя напичкали в больнице, не успело еще выйти из крови. Амелия попеременно разгадывала детские кроссворды и спрашивала, далеко ли еще ехать. Еду мы покупали навынос, потому что ты не могла сидеть за столом.

Часов через семь Амелия заерзала.

— Помните миссис Грей, которая вечно заставляет нас писать, что интересного произошло на каникулах? Я расскажу, как вы пытались усадить Уиллоу на унитаз.

— Не смей, — сказала я.

— Ну, если я не напишу об этом, сочинение у меня будет совсем короткое.

— Мы еще можем повеселиться, — заметила я. — Заедем в Мемфис, в Грейсленд… или в Вашингтон…

— Или просто поедем домой и забудем обо всем, — буркнул Шон.

Я украдкой взглянула на него. В темноте зеленый отсвет от приборной панели ложился маской ему на глаза.

— А может, посмотрим Белый дом? — воодушевившись, предложила Амелия.

Я представила, как жарко и влажно сейчас в Вашингтоне. Живо нарисовала картину, как мы тащим тебя на закорках по лестнице, ведущей к Музею космонавтики. За окном черная лента дороги разворачивалась без конца и края, и мы никак за ней не поспевали.

— Папа прав, — сказала я.

Когда мы наконец добрались до дома, вести о случившемся уже распространились по округе. На кухонной стойке меня ожидала записка от Пайпер — список всех наших знакомых, которые принесли нам запеканки. Всю эту снедь Пайпер сложила в холодильник и оценила по пятибалльной шкале: пять — есть незамедлительно, три — вкусней, чем консервированная лапша, один — чревато кишечными инфекциями. Благодаря тебе я давно поняла, что люди предпочитают помогать не личным участием, а домашней выпечкой. Вручаешь блюдо — и всё, дело сделано. И душевных сил не потратил, и совесть чиста. Еда — это валюта взаимовыручки.

У меня постоянно спрашивают, как я, но на самом деле никому это не интересно. Люди смотрят на твои гипсовые повязки — то защитного цвета, то ярко-розового, то флуоресцентного оранжевого. Смотрят, как я разгружаю багажник машины и собираю твои ходунки с резиновыми набалдашниками на концах, чтобы мы могли кое-как проковылять по тротуару, пока их дети качаются на турниках, играют в выбивного и занимаются прочей детской ерундой, от которой твои кости разбились бы вдребезги. Они улыбаются мне, потому что блюдут вежливость и политкорректность, но сами в этот момент думают об одном: «Слава богу! Слава богу, что она, а не я!»

Твой отец говорит, что я несправедлива к ним. Что некоторые люди действительно хотят нам помочь. А я отвечаю: если бы они действительно хотели нам помочь, то не приносили бы запеканки с макаронами. Вместо этого они бы повели Амелию на каток или собирать яблоки в саду, потому что она нигде не бывает. Или почистили бы желоба в нашем доме, которые вечно забиты палой листвой после грозы. А если бы им вздумалось стать настоящими героями, они могли бы позвонить в страховую компанию и часа четыре поспорить об оплате счетов, чтобы мне этого делать не пришлось.

Шон не понимает, что большинство людей, предлагающих помочь, заботятся не о нас, а о себе. И я, если честно, не виню их в этом. Это такое суеверие: если поможешь семье, попавшей в беду… если бросишь щепотку соли через плечо… если не будешь наступать на трещины в тротуаре, то станешь неуязвимым. И тебе, возможно, удастся убедить себя, что с тобой ничего подобного случиться не могло.

Только не подумай, что я жалуюсь. Люди смотрят на меня и думают: «Вот бедняга, родила увечного ребенка». А я, глядя на тебя, вижу девочку, которая к трем годам уже знала наизусть «Богемскую рапсодию» группы Queen. Девочку, которая забирается ко мне в постель во время грозы, но не потому, что боится, а потому что я боюсь. Девочку, чей смех всегда вибрирует в глубинах моего тела, словно камертон. Я никогда не мечтала о здоровом ребенке, ведь тогда этот ребенок не был бы тобой.

На следующее утро я пять часов проговорила по телефону со страховой компанией. Наш полис не покрывает вызовов «скорой помощи», однако из той больницы во Флориде пациента в кокситной повязке на другом транспорте не выпустили бы. Замкнутый круг, да, но понимала это только я, а потому наш разговор напоминал театр абсурда.

— Позвольте уточнить, — сказала я уже четвертому начальнику за день, — вы говорите, что я не обязана была вызывать «скорую», и, следовательно, страховка вызов не покроет?

— Совершенно верно, мэм.

Ты в это время лежала на диване и разрисовывала гипс фломастерами, голову тебе подпирала груда подушек.

— А что мне, по-вашему, оставалось делать?

— Судя по всему, вы могли оставить пациента в больнице.

— Но вы же понимаете, что гипс снимут только через несколько месяцев. Вы предлагаете мне все это время держать дочь в больнице?

— Нет, мэм. До тех пор, пока не подыщете альтернативный вид транспорта.

— Но единственный транспорт, на котором можно покинуть здание больницы, это карета «скорой помощи»! Такие у них правила! — Твоя нога уже напоминала фруктовый леденец. — Ваша страховка покроет дополнительное время в больнице?

— Нет, мэм. Максимальная продолжительность госпитализации при подобных травмах…

— Да, я знаю, — вздохнула я.

— Мне кажется, — язвительно заметил страховщик, — что, если выбирать между оплатой лишних ночей в больнице и несанкционированным вызовом «скорой», вам жаловаться не на что.

Лицо у меня вспыхнуло.

— А мне кажется, что вы — полный мудак! — выкрикнула я и швырнула трубку на рычаг. Обернувшись, я увидела, что фломастер готов в любой момент выпасть у тебя из руки в опасной близости от диванной подушки. Изогнутая кренделем, ты лежала неподвижной нижней частью вперед, а голову запрокидывала через плечо, чтобы смотреть в окно.

— Ругательная банка… — пробормотала ты. Ты завела специальную консервную банку, обклеенную радужной бумагой, куда Шон бросал по четвертаку за каждое свое ругательство. Только за этот месяц ты накопила сорок два доллара: считала всю дорогу из Флориды. Я достала монету и кинула в прорезь, но ты на меня не смотрела — твое внимание было приковано к замерзшему озерцу. По его поверхности разъезжала на коньках Амелия.

Твоя сестра каталась на коньках лет с… ну, примерно с твоего возраста. Они с Эммой, дочкой Пайпер, дважды в неделю ходили на тренировки, а больше всего на свете тебе хотелось подражать старшей сестре. Но так вышло, что тебе не суждено было никогда — никогда в жизни — попробовать себя в конькобежном спорте. Однажды ты сломала руку, просто притворяясь, что катаешься в носках по кухонному линолеуму.

— С такими языками, как у нас с папой, ты скоро соберешь достаточно денег, чтобы купить билет на самолет и убраться отсюда подальше, — пошутила я, пытаясь тебя отвлечь. — Куда ты, интересно, полетишь? В Лас-Вегас?

Ты оторвалась от окна и взглянула на меня.

— Это было бы глупо, — сказала ты. — Я не смогу играть в блэк-джек, пока мне не исполнится двадцать один год.

А Шон тебя, между тем, уже научил — ив «сердца», и в техасский покер, и в пятикарточный стад. Я была в ужасе, пока не осознала, как скучно тебе резаться в «дурака» часами напролет.

— Тогда, наверное, куда-нибудь в Карибский бассейн?

Как будто ты когда-нибудь сможешь свободно перемещаться по миру. Как будто ты когда-нибудь сможешь поехать на каникулы, не вспоминая о нашей поездке в Диснейленд.

— Вообще-то я думала купить книжек. Доктора Зюсса, например.

Ты уже читала школьную программу шестого класса, пока твои одногодки учили алфавит. Это одно из немногих преимуществ ОП: обездвиженная, ты могла целыми днями корпеть над книгами или лазить в Интернете. Когда Амелия хотела тебе досадить, она обзывала тебя Википедией.

— Доктора Зюсса? Правда?

— Не для себя, конечно. Я хочу отослать их в ту больницу во Флориде. Там совершенно нечего читать! Одни загадки типа «Найди десять отличий». А на пятый-шестой раз разгадывать их становится скучно.

Я буквально потеряла дар речи. Мне хотелось одного: забыть эту идиотскую больницу как страшный сон, наложить проклятие на страховую компанию, с которой нам пришлось сражаться, выкинуть на свалку истории корсет, в котором тебе придется прожить четыре адских месяца. И вот — только посмотрите на нее, маленькую девочку, и не думавшую себя жалеть… У тебя было право жалеть себя, но ты не пользовалась этой возможностью. Порой мне даже казалось, что на тебя, катящуюся в инвалидном кресле или ковыляющую на костылях, глазеют не из-за «ограниченных возможностей», а из-за тех безграничных возможностей, которыми ты была наделена, а окружающие — нет.

Телефон снова зазвонил, и на долю секунды я размечталась, что кто-то из руководства страховой компании решил извиниться передо мной. Но это оказалась Пайпер.

— Я тебя ни от чего не отвлекла?

— Отвлекла, если честно. Перезвони через несколько месяцев.

— Ей очень больно? Ты звонила Розенбладу? Где Шон?

— Да, больно. Нет, не звонила. Шон, я надеюсь, зарабатывает деньги, чтобы оплатить счета за отпуск, который не удался.

— Слушай, я завтра отвезу Амелию на тренировку вместе с Эммой. Хоть одним поводом для беспокойства меньше.

«Повод для беспокойства»? Да я и не знала., что у Амелии завтра тренировка. Фигурное катание не то что играло вторую скрипку — оно вообще не входило в мой оркестр.

— Что еще тебе надо? — спросила Пайпер. — Купить продуктов? Бензина? Привезти тебе Джонни Деппа?

— Я хотела попросить упаковку «ксанакса», но теперь согласна на пункт третий.

— Логично. Ты замужем за парнем, который похож на Брэда Питта, только сложен лучше, а грезишь о длинноволосом утонченном задохлике.

— Ну, трава всегда зеленее… — протянула я, наблюдая, как ты пытаешься установить на коленях старый ноутбук. Ноутбук становиться не желал, сползая по наклону твоего гипса, и я подложила под него подушку. — А мой газон, к сожалению, сейчас в незавидном состоянии.

— Ой, мне пора! Из моей пациентки, кажется, вылезает младенец.

— Если бы ты платила мне по доллару каждый раз, когда…

Пайпер рассмеялась.

— Шарлотта, — сказала она, — попытайся прополоть свой газон.

Я повесила трубку. Ты что-то лихорадочно печатала двумя пальцами.

— Что ты делаешь?

— Открываю почтовый ящик для золотой рыбки Амелии.

— Я сомневаюсь, что он ей понадобится…

— Вот поэтому он попросил об этом меня, а не тебя.

«Попытайся прополоть свой газон».

— Уиллоу, — объявила я, — закрывай ноутбук. Мы идем кататься на коньках.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Но ты же говорила…

А Шон тебя, между тем, уже научил — ив «сердца», и в техасский покер, и в пятикарточный стад. Я была в ужасе, пока не осознала, как скучно тебе резаться в «дурака» часами напролет.

— Тогда, наверное, куда-нибудь в Карибский бассейн?

Как будто ты когда-нибудь сможешь свободно перемещаться по миру. Как будто ты когда-нибудь сможешь поехать на каникулы, не вспоминая о нашей поездке в Диснейленд.

— Вообще-то я думала купить книжек. Доктора Зюсса, например.

Ты уже читала школьную программу шестого класса, пока твои одногодки учили алфавит. Это одно из немногих преимуществ ОГТ: обездвиженная, ты могла целыми днями корпеть над книгами или лазить в Интернете. Когда Амелия хотела тебе досадить, она обзывала тебя Википедией.

— Доктора Зюсса? Правда?

— Не для себя, конечно. Я хочу отослать их в ту больницу во Флориде. Там совершенно нечего читать! Одни загадки типа «Найди десять отличий». А на пятый-шестой раз разгадывать их становится скучно.

Я буквально потеряла дар речи. Мне хотелось одного: забыть эту идиотскую больницу как страшный сон, наложить проклятие на страховую компанию, с которой нам пришлось сражаться, выкинуть на свалку истории корсет, в котором тебе придется прожить четыре адских месяца. И вот — только посмотрите на нее, маленькую девочку, и не думавшую себя жалеть… У тебя было право жалеть себя, но ты не пользовалась этой возможностью. Порой мне даже казалось, что на тебя, катящуюся в инвалидном кресле или ковыляющую на костылях, глазеют не из-за «ограниченных возможностей», а из-за тех безграничных возможностей, которыми ты была наделена, а окружающие — нет.

Телефон снова зазвонил, и на долю секунды я размечталась, что кто-то из руководства страховой компании решил извиниться передо мной. Но это оказалась Пайпер.

— Я тебя ни от чего не отвлекла?

— Отвлекла, если честно. Перезвони через несколько месяцев.

— Ей очень больно? Ты звонила Розенбладу? Где Шон?

— Да, больно. Нет, не звонила. Шон, я надеюсь, зарабатывает деньги, чтобы оплатить счета за отпуск, который не удался.

— Слушай, я завтра отвезу Амелию на тренировку вместе с Эммой. Хоть одним поводом для беспокойства меньше.

«Повод для беспокойства»? Да я и не знала, что у Амелии завтра тренировка. Фигурное катание не то что играло вторую скрипку — оно вообще не входило в мой оркестр.

— Что еще тебе надо? — спросила Пайпер. — Купить продуктов? Бензина? Привезти тебе Джонни Деппа?

— Я хотела попросить упаковку «ксанакса», но теперь согласна на пункт третий.

— Логично. Ты замужем за парнем, который похож на Брэда Питта, только сложен лучше, а грезишь о длинноволосом утонченном задохлике.

— Ну, трава всегда зеленее… — протянула я, наблюдая, как ты пытаешься установить на коленях старый ноутбук. Ноутбук становиться не желал, сползая по наклону твоего гипса, и я подложила под него подушку. — А мой газон, к сожалению, сейчас в незавидном состоянии.

— Ой, мне пора! Из моей пациентки, кажется, вылезает младенец.

— Если бы ты платила мне по доллару каждый раз, когда…

Пайпер рассмеялась.

— Шарлотта, — сказала она, — попытайся прополоть свой газон.

Я повесила трубку. Ты что-то лихорадочно печатала двумя пальцами.

— Что ты делаешь?

— Открываю почтовый ящик для золотой рыбки Амелии.

— Я сомневаюсь, что он ей понадобится…

— Вот поэтому он попросил об этом меня, а не тебя.

«Попытайся прополоть свой газон».

— Уиллоу, — объявила я, — закрывай ноутбук. Мы идем кататься на коньках.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Но ты же говорила…

— Уиллоу, ты чего больше хочешь — спорить со мной или кататься на коньках?

Последний раз я видела тебя такой счастливой еще до отъезда во Флориду. Я надела свитер, обулась и принесла из кладовки зимнее пальто, чтобы закутать твое туловище. Обернув тебе ноги одеялами, я усадила тебя на колени. Без гипса ты весила не больше сказочного эльфа. В гипсе — все пятьдесят три фунта.

Если на что эта повязка и годилась — для чего она была, считай, создана! — так это чтобы удерживать тебя у моего бедра. Ты немного отклонилась, но я все равно смогла обвить тебя одной рукой, совершить все необходимые маневры и вынести тебя на улицу.

Заметив нас, неуклюже, как черепахи, ползущих сквозь снежные заносы и черные полоски гололеда, Амелия застыла на месте.

— Я буду кататься на коньках! — пропела ты, и Амелия вытаращила глаза в немом вопросе.

— Ты же сама слышала.

— Ты привела ее кататься на коньках?! Ты же сама просила папу засыпать пруд! Ты ведь говорила, что это «жестокое и несправедливое наказание для Уиллоу»!

— Я пропалываю газон, — объяснила я.

— Какой еще газон?!

Я подоткнула одеяла снизу и осторожно опустила тебя на лед.

— Амелия, — сказала я, — теперь мне понадобится твоя помощь. Глаз с нее не своди, поняла? А я пока схожу за коньками.

Я побежала обратно в дом, остановившись лишь раз, на пороге, проверить, присматривает ли сестра за тобой. Мои коньки лежали на самом дне корзины в кладовой, я и не помню, когда последний раз их доставала. Шнурки сплели их воедино, как верных любовников. Перекинув коньки через плечо, я подхватила легкое офисное кресло. Уже на крыльце я перевернула его, водрузив сидение, как поднос, на голове, и самой себе напомнила африканскую женщину, которая, нацепив яркую юбку, несет корзины фруктов и мешки риса домой на ужин.

Дойдя до пруда, я поставила кресло на лед и подправила спинку и подлокотники, чтобы ты влезла туда в своих гипсовых доспехах. Потом подхватила тебя и умостила в уютном гнездышке, а сама присела завязать шнурки.

— Ну, держись, Вики! — крикнула Амелия, и ты цепко ухватилась за подлокотники. Нависая над тобой со спины, она покатила тебя по ледяному зеркалу. Одеяла у тебя под ногами раздулись, как паруса, и я велела твоей сестре быть осторожнее. Но Амелия и так была осторожна. Перегнувшись через спинку кресла, она придерживала тебя одной рукой, набирая скорость. Затем она быстро разворачивалась, чтобы смотреть на тебя, и тащила кресло за подлокотники, пятясь задом.

Ты склонила головку набок и зажмурилась, когда Амелия прочертила круг. Темные кудри твоей сестры вырывались из-под полосатой вязаной шапочки; твой смех повис над катком ослепительно-ярким флагом.

— Мама, — крикнула ты, — посмотри на нас!

Я встала, но колени у меня подкашивались.

— Подождите меня! — попросила я, и каждый мой шаг был уверенней предыдущего.

Шон

Когда я вернулся на работу, первым, что я увидел, был мой портрет с подписью «Разыскивается!», приклеенный возле вешалки со свежей, только из химчистки, формой. Лицо моё пересекало выведенное красным фломастером слово «ЗАДЕРЖАН».

— Очень смешно, — пробормотал я, срывая плакат.

— Шон О’Киф! — сказал мой коллега, протягивая другому воображаемый микрофон. — Вы только что выиграли Суперкубок по американскому футболу! Что вы планируете делать в дальнейшем?

Тот вскинул кулаки в воздух и торжественно воскликнул:

— Для начала съезжу в Диснейленд!

Все расхохотались.

— Кстати, звонили из турбюро. Сказали, что забронировали гебе билеты в Гуантанамо на следующий отпуск.

Капитан велел всем замолчать.

— Не сердись, Шон, ты же знаешь — мы просто шутим. А если серьезно, как Уиллоу?

— Нормально.

— Если мы можем тебе чем-то помочь… — Конец предложения растаял как дым.

Я улыбнулся, как будто меня это нисколько не задело. Как будто мог шутить над самим собой, а не просто служить посмешищем.

— Вам что, заняться больше нечем? Вы же не во Флориде.

Отсмеявшись, ребята разошлись, и я остался в раздевалке один. Первым делом я врезал кулаком по железной дверце своего шкафчика, распахнув его настежь. Оттуда вылетела бумажка — еще один мой портрет, только теперь с пририсованными ушами Микки Мауса. Внизу была приписка: «Мир тесен».

Вместо того чтобы переодеться, я отправился в диспетчерскую и схватил с полки телефонную книгу (там хранится целая стопка). Я просматривал рекламные объявления, пока не нашел нужную фамилию — фамилию, которую слышал множество раз в ночных роликах: «Роберт Рамирез, адвокат истца: Потому что вы достойны лучшего!»

«Да, достоин, — подумал я. — И моя семья достойна».

Я набрал номер.

— Здравствуйте, — сказал я. — Я бы хотел назначить встречу.

В своем доме я исполнял обязанности ночного сторожа. Когда вы обе уже спали, а Шарлотта только укладывалась, приняв душ, я должен был погасить везде свет, запереть двери и совершить последний обход помещения. Пока тебе не сняли гипс, ты спала на диване в гостиной. Я уже выключил было лампу в кухне, когда вспомнил об этом, подошел и, подтянув край одеяла к твоему подбородку, поцеловал тебя в лоб.

После я заглянул к Амелии и наконец пошел в нашу спальню. Шарлотта, обернувшись полотенцем, чистила зубы у зеркала в ванной. Волосы у нее еще не высохли. Подкравшись сзади, я коснулся ее плеч и обернул одну кудряшку вокруг пальца.

— Мне так нравятся твои волосы, — сказал я, наблюдая, как прядь снова заворачивается в спиральку. — У них как будто есть память.

— Не то что память — разум! — сказала она и тряхнула кудрявой гривой.

Склонившись над раковиной, она тщательно прополоскала рот, а когда распрямилась, я ее поцеловал.

— Свежее дыхание.

Она рассмеялась.

— Мы что, снимаемся в рекламе зубной пасты?

Наши взгляды встретились в зеркальном отражении. Я всегда задавался вопросом: видит ли она все то, что вижу я, глядя на нее? В конце концов, заметила ли она, что мои волосы уже редеют на макушке?

— Чего ты хочешь? — спросила она.

— А как ты поняла, что я чего-то от тебя хочу?

— Мы женаты семь лет.

Я прошел за ней в спальню и молча наблюдал, как она сбрасывает полотенце и ныряет в футболку на несколько размеров больше. Я понимаю, что тебе, как и любому ребенку, неловко об этом слышать, но мне ужасно нравилось, что твоя мама — даже семь лет спустя — стеснялась переодеваться передо мной. Как будто я не помнил наизусть каждый дюйм ее тела.

— Завтра я хочу сводить вас с Уиллоу в одно место, — сказал я. — В юридическую контору.

Ошарашенная, Шарлотта опустилась на кровать.

— Но зачем?

Я сомневался, что смогу выразить словами эмоции, которые служили мне объяснением.

— Как с нами обращались… Арест… Я не могу спустить им это с рук.

Она непонимающе уставилась на меня.

— Ты же сам сказал, чтобы мы ехали домой и забыли обо всем. Жизнь, дескать, продолжается.

— Да, а знаешь, как продолжилась моя жизнь сегодня? Весь департамент поднял меня на смех. Я теперь навсегда останусь копом, которого угораздило попасть в кутузку. Они испортили мне репутацию, а репутация — это главное в работе. — Я присел рядом, все еще полный сомнений. Каждый день я сражался во имя правды, боролся за нее, отстаивал ее идеалы — но сам подчас не мог ее сказать. Особенно, если сказать правду означало обнажить душу. — Они отобрали у меня семью. Я сидел в камере, думал о вас, и мне хотелось одного: сделать кому-то больно. Мне хотелось превратиться в человека, за которого они меня приняли.

Шарлотта подняла глаза.

— Кто «они»?

Наши пальцы несмело переплелись.

— Это, я надеюсь, нам объяснит адвокат.

Стены в офисе Роберта Рамиреза были оклеены аннулированными чеками выплат, которых он добился для своих бывших клиентов. Сложив руки за спиной, я не спеша прохаживался по приемной, иногда подаваясь вперед, чтобы прочесть сумму. «В пользу такого-то выплачено триста пятьдесят тысяч долларов». «Один миллион двести тысяч». «Восемьсот девяносто тысяч». Амелия крутилась вокруг кофейного автомата — машины с неожиданно стильным дизайном. Просто ставишь стаканчик и жмешь на кнопку, выбрав нужный вкус.

— Мам, можно я куплю чашку кофе?

— Нет, — ответила Шарлотта. Она сидела на диване рядом с тобой и постоянно поправляла гипс, соскальзывавший по грубой коже обивки.

— А чай? Чай там тоже есть. И какао.

— Я сказала, нет!

Секретарша встала из-за стола.

— Мистер Рамирез готов вас принять.

Я подхватил тебя на руки, и мы гуськом потянулись за секретаршей, которая привела нас в конференц-зал со стенами из матового стекла. Она же открыла нам дверь, но мне все равно пришлось наклонить тебя, чтобы просочиться в проем. Войдя, я сразу же уставился на Рамиреза: не хотел пропустить выражения его лица, когда он впервые тебя увидит.

— Здравствуйте, мистер О’Киф, — сказал он, протягивая руку.

Я пожал ее и представил свою семью:

— Это моя жена Шарлотта и мои дочки — Амелия и Уиллоу.

— Очень приятно, дамы, — сказал Рамирез и попросил секретаршу принести цветные мелки и книжки-раскраски.

Из-за спины послышалось презрительное хмыканье: это Амелия давала понять, что раскраски — развлечение для детворы, а не для девушек, которые уже носят пробные лифчики.

— Стомиллиардный мелок, выпущенный компанией «Крэйола», был цвета «голубой барвинок», — сказала ты.

Рамирез изумленно вскинул брови.

— Интересная информация, — согласился он и представил нам женщину, стоявшую рядом: — Марин Гейтс, моя помощница.

Выглядела она соответствующе. С черными волосами, стянутыми на затылке, и в этом костюме цвета морской волны она могла бы быть симпатичной, но что-то меня в ней отталкивало. Подумав, я решил, что виноват ее рот. Она как будто готова была с минуты на минуту плюнуть какой-то гадостью, а то и ядом.

— Я пригласил Марин на нашу встречу в качестве наблюдателя, — сказал Рамирез. — Прошу вас, садитесь.

Но прежде чем мы исполнили его просьбу, в комнату вернулась секретарша с раскрасками и протянула их Шарлотте. Это были черно-белые книжицы с надписью «Роберт Рамирез, эсквайр» сверху титульных страниц.

— Ты только взгляни, — сказала твоя мама, бросая в мою сторону испепеляющий взгляд, — уже изобрели раскраски на тему вреда, причиненного физическому лицу!

Рамирез ухмыльнулся.

— Интернет — это с трана чудес.

Кресла в этом зале оказались слишком узкими для твоего гипса. После трех неудачных попыток примостить тебя я сдался и усадил тебя к себе на колени.

— Чем я могу быть вам полезен, мистер О’Киф? — спросил адвокат.

— Вообще-то, не «мистер О’Киф», а «сержант О’Киф», — поправил я его. — Я работаю в полиции Бэнктона, штат Нью-Гэмпшир, уже девятнадцать лет. Мы всей семьей только что вернулись из поездки в Диснейленд, и вот что нас к вам привело… Меня никогда в жизни так не унижали. Согласитесь, что может быть безобиднее поездки в Диснейленд? Но нет: нас с женой арестовали, детей взяли под государственную опеку, моя младшая дочь, испуганная до смерти, осталась совсем одна в больнице… — Я перевел дыхание. — Неприкосновенность частной жизни — одна из основополагающих гражданских свобод. И эту свободу у нас бесцеремонно отняли.

Марин Гейтс прокашлялась.

— Я вижу, ваши неприятные воспоминания еще совсем свежи, сержант О’Киф… Мы с радостью вам поможем, но вы должны взять себя в руки и начать с самого начала. Зачем вы с семьей поехали в Диснейленд?

И я ей обо всем рассказал. О том, что ты больна ОП. О том, как мы покупали мороженое и ты упала. Рассказал, как мужчины в черных костюмах вывели нас из парка и сами вызвали «скорую», словно хотели побыстрее от нас избавиться. Рассказал о женщине, которая забрала Амелию, о многочасовых допросах в участке, о том, как мне никто не верил. Рассказал, что надо мной издеваются сослуживцы.

— Мне нужны конкретные фамилии, — сказал я. — Я хочу подать в суд, и как можно скорее. Я подам иск против Диснейленда, против больницы, против Управления по делам семьи. Пускай их, во-первых, уволят, а во-вторых, заставят заплатить нам за пережитые унижения.

Когда я договорил, лицо у меня горело огнем. Я не смел взглянуть на твою маму: не хотел знать, как она отнеслась к моему рассказу.

Рамирез кивнул.

— Иск, который вы предлагаете подать, относится к самым затратным, сержант О’Киф. Любой адвокат сперва произведет оценку рентабельности, и я сразу могу заявить: никакой денежной суммы вам не присудят.

— Но эти чеки в приемной…

— …выписаны тем истцам, которые предъявляли обоснованные жалобы. Судя же по вашему рассказу, работники Диснейленда, больницы и УДС просто выполняли свой профессиональный долг. Врачи по закону обязаны докладывать о подозрительных травмах у несовершеннолетних пациентов. Не получив объяснительного письма, полиция штата была вправе вас задержать. Сотрудники УДС должны защищать детей, особенно когда ребенок еще слишком мал, чтобы самостоятельно рассказать о состоянии своего здоровья. Как офицер полиции, вы сами, отбросив лишние эмоции, сможете увидеть четкую картину: как только из Нью-Гэмпшира поступила подтверждающая информация, детей вам вернули, а вас с супругой выпустили на свободу… Разумеется, вам пришлось пережить немало неприятных моментов. Но стыд — это еще не повод для подачи судебного иска.

— А как же моральный ущерб? — вспыхнул я. — Вы хоть представляете, каково нам пришлось? И мне, и моим детям?

— Уверен, это сущие пустяки по сравнению с эмоциональной нагрузкой, к которой обязывает диагноз вашей дочери. — Шарлотта, насторожившись, подняла глаза. Адвокат сочувственно ей улыбнулся. — Вам, наверное, приходится очень тяжело. — Он нахмурил брови. — Я, если честно, не очень много знаю об этом остео…

— Остеопсатирозе, — тихо подсказала ему Шарлотта.

— Сколько переломов было у Уиллоу?

— Пятьдесят два, — ответила ты сама. — А вы знали, что единственная кость в человеческом теле, которую никто никогда не ломал, катаясь на лыжах, — это кость во внутреннем ухе?

— Нет, не знал, — удивленно откликнулся Рамирез. — Она у вас особенная девочка, не так ли?

Я пожал плечами. Ты была Уиллоу, и всё тут. Ты не была ни на кого похожа. Я понял это сразу, еще в роддоме — как только мне дали подержать тебя, обернутую в несколько слоев защитного поролона. Твоя душа была гораздо сильнее тела. И что бы ни твердили врачи, я всегда верил, что именно поэтому твои кости постоянно ломаются. Разве сможет обычный скелет выдержать сердце размером с целый мир?

Марин Гейтс опять прокашлялась.

— Как вы зачали Уиллоу?

Амелия, о присутствии которой я уже успел забыть, издала неопределенный звук, обозначавший, наверное, высшую степень отвращения.

— Это же мерзко! — фыркнула она, и я строго на нее глянул, приказывая замолчать.

— Зачатие было непростым, — сказала Шарлотта. — Мы уже собирались попробовать искусственное осеменение, когда я узнала, что беременна.

— Мерзко-мерзко, — снова фыркнула Амелия.

— Амелия! — Я передал тебя маме и потянул твою сестру за руку. — Подожди нас в коридоре, — процедил я сквозь зубы.

Когда мы вернулись в приемную, секретарша смерила нас долгим взглядом, но ничего не сказала.

— А что дальше? — Амелия будто бросала мне вызов. — Расскажешь ей о своем геморрое?

— Довольно, — прошипел я, стараясь не взорваться на глазах у секретарши. — Мы скоро закончим.

Уже в коридоре я услышал цоканье каблуков секретарши и ее голос, обращенный к Амелии:

— Хочешь чашку какао?

Когда я вошел в конференц-зал, Шарлотта еще продолжала рассказывать:

— …но мне было тридцать восемь лет. А знаете, что пишут в карточке, когда вам тридцать восемь? «Старородящая». Я боялась, что ребенок родится с синдромом Дауна, а об ОП и слыхом не слыхивала!

— Вам делали амниоцентез?

— Эта процедура не определяет ОП. Его нужно искать специально, если кто-то в семье уже страдал от этой болезни. Но у Уиллоу возникла спонтанная мутация, наследственность здесь ни при чем.

— Значит, вы не знали о болезни Уиллоу до ее рождения? — уточнил Рамирез.

— Узнали, когда второе УЗИ показало кучу переломов, — ответил я за Шарлотту. — Послушайте, мы с вами уже закончили или как? Если вы не хотите браться за это дело, найдутся…

— А помнишь эту странную штуку на первом УЗИ? — спросила вдруг Шарлотта у меня.

— Какую еще «странную штуку»? — оживился Рамирез.

— Лаборантке показалось, что картинка мозга слишком чистая.

— Не бывает «слишком чистой» картинки, — возразил я.

Рамирез и его помощница переглянулись.

— И что на это сказала ваш гинеколог?

— Ничего. — Шарлотта пожала плечами. — Никто и не упоминал об ОП, пока на двадцать седьмой неделе я не пошла на второе УЗИ. Тогда и обнаружились переломы.

Рамирез повернулся к Марин Гейтс.

— Узнай, можно ли диагностировать эту болезнь на внутриутробной стадии, — приказал он и снова заговорил с Шарлоттой: — Вы предоставите нам доступ к своим медицинским карточкам? Мы должны скрупулезно изучить этот вопрос, чтобы понять, имеются ли основания для иска…

— Мы же, кажется, не подаем никакого иска, — удивился я.

— А может, и подаете, офицер О’Киф. — Роберт Рамирез внимательно смотрел на тебя, словно хотел запомнить черты твоего лица. — Вот только не тот, который планировали.

Марин

Двенадцать лет назад я училась на втором курсе и понятия не имела, чем займусь в жизни, пока однажды не села за стол поговорить с мамой (к ней мы еще вернемся).

— Я не знаю, кем мне быть, — призналась я.

Эта фраза, наверное, очень смешно прозвучала из уст человека, который не представлял, кем он уже был. Я с пяти лет знала, что удочерена, — это такой политкорректный способ назвать меня «деревом без корней».

— А что тебе нравится делать? — спросила тогда мама, прихлебывая кофе. Она всегда пила черный, я же добавляла молоко и побольше сахара. Это одно из тысячи различий между нами, порождавших немые вопросы: а моя биологическая мать тоже пила кофе с молоком и сахаром? От нее ли мне достались голубые глаза и высокие скулы? Была ли она левшой, как и я?

— Мне нравится читать, — сказала я и, закатив глаза, поспешила добавить: — Какая глупость!

— А еще тебе нравится спорить.

Я лишь ухмыльнулась.

— Чтение и споры… — В этот момент маму осенила внезапная догадка: — Солнышко, да тебе на роду написано стать адвокатом!

Теперь перемотайте девять лет моей жизни, С моим мазком Папаниколау было что-то не так, мне сказали снова сходить на прием. Пока я ждала гинеколога, вся жизнь, которую я не успела прожить, пролетела у меня перед глазами: я увидела детей, которых решила родить попозже, закончив учебу и определившись с карьерой; мужчин, с которыми не встречалась, потому что предпочитала свиданиям лишнюю статью в юридический журнал; домик в деревне, который не купила, потому что слишком много работала и не успевала бы наслаждаться горным пейзажем, открывавшимся с дорогой тиковой веранды.

— Женщины у вас в роду болели раком матки? — спросила врач.

— Я не знаю, — дала я свой стандартный ответ. — Меня удочерили.

И хотя все обошлось и результаты оказались лабораторной ошибкой, в тот день я, кажется, и решила найти своих настоящих родителей.

Я знаю, о чем вы думаете: неужели ей плохо жилось с приемными? Нет, жилось, мне с ними замечательно, иначе к этому решению я пришла бы не в тридцать один год, а гораздо раньше. Я всегда благодарила судьбу за то, что выросла в этой семье; я была абсолютно счастлива и не хотела никаких других родственников. И меньше всего мне хотелось разбивать им сердца своими поисками.

И хотя я всю жизнь понимала, что была для приемных родителей самым желанным ребенком, забыть о том, что биологические родители меня отвергли, я тоже не могла. Мама, разумеется, произносила передо мной шаблонную речь о том, что они были слишком молоды и не готовы обзавестись потомством, и я понимала это умом, однако сердцем чувствовала, что меня попросту вышвырнули. Наверное, мне хотелось узнать, за что. И вот, поговорив с ними обоими (мама обещала мне всячески помогать, но при этом заливалась слезами), я осторожно сунулась в воду поисков, не зная, конечно же, никакого броду. Полгода сомнений остались позади.

Когда тебя удочерили, ты будто читаешь книгу, из которой вырвали первую главу. Ты, может, и наслаждаешься развитием сюжета, и герои тебе симпатичны, но ведь и завязку прочесть было бы интересно. Только вот, принеся книжку в магазин, ты узнаёшь, что на новый экземпляр со всеми страницами ее не обменяют. А вдруг бы ты прочел первую главу и понял, что книжка — дрянь? Вдруг бы ты задел чувства автора? Лучше уж дочитывать свою неполную версию и получать удовольствие.

Архивы агентств по усыновлению закрыты даже для таких людей, как я, умеющих дернуть за нужную юридическую ниточку.

Следовательно, каждый шаг моего расследования был очередным подвигом Геракла, а количество крупных неудач значительно превышало количество мелких побед. За первые три месяца я потратила больше шестисот долларов на услуги частного детектива, который в итоге заявил, что ничего не нашел. Я рассудила, что такие поиски я могу вести самостоятельно и совершенно бесплатно.

Проблема заключалась в том, что моим поискам мешала работа.

Едва мы выпроводили семейство О’Киф из кабинета, я набросилась на своего босса.

Что бы ты знал, подобные иски мне глубоко претят!

— Интересно, повторишь ли ты свои слова, — задумался Боб, — когда мы выиграем самую крупную компенсацию в истории штата?

— Откуда тебе знать…

Он пожал плечами.

— Посмотрим, что покажут медицинские записи.

Иск об «ошибочном рождении» подразумевает, что если бы мать еще во время беременности узнала о заболевании своего ребенка, то предпочла бы сделать аборт. Таким образом, бремя ответственности за инвалидность ребенка перекладывается на акушера-гинеколога. С точки зрения истца, это врачебная ошибка. Для ответчика это вопрос морали: кто вправе решать, какая жизнь слишком трудна, чтобы вообще начинаться?

Во многих штатах подобные иски запрещены. Нью-Гэмпшир в их число не входит. Круглые суммы не раз уже выплачивались матерям, чьи дети родились со спинномозговой грыжей или кистозным фиброзом, а однажды дело выиграли родители мальчика, чье генетическое расстройство на всю жизнь приковало его к инвалидному креслу и не позволило развиваться умственно (хотя эту болезнь раньше вообще не диагностировали, тем паче в утробе). В Нью-Гэмпшире родители должны заботиться о неполноценных детях до самой смерти, а не до совершеннолетия, что служило вполне достаточным основанием для возмещения ущерба. Судьба у Уиллоу О’Киф, конечно, незавидная, нелегко ей, должно быть, в этом гигантском гипсе, но она улыбалась и отвечала на вопросы, когда отец вышел из кабинета и Бобу удалось ее разговорить. Если говорить без экивоков, то она была слишком милой и умной девочкой, чтобы вызвать необходимую дозу жалости у присяжных.

— Если гинеколог Шарлотты О’Киф не соблюдала врачебных стандартов, — сказал Боб, — то мы обязаны привлечь ее к ответственности, чтобы впредь это не повторялось.

Я закатила глаза.

— Нельзя давить на совесть, когда речь идет о нескольких миллионах долларов, Боб. Это скользкая дорожка: если гинеколог решит, что детям с хрупкими костями не место в этом мире, что начнется дальше? Пренатальный тест покажет низкий уровень интеллекта — и нужно будет выскребать зародыша, из которого не вырастет гарвардский студент?

Он похлопал меня по спине.

— Знаешь, мне приятно иметь дело с энтузиастами. Когда люди начинают говорить, что наука заполонила нашу жизнь, я лично радуюсь, что о биоэтике никто не знал во время эпидемий полиомиелита, туберкулеза и желтой лихорадки. — Мы уже готовы были разойтись по кабинетам, но тут он меня остановил. — Ты неонацистка, Марин?

— Что?

— Так я и думал. Но если бы тебе пришлось защищать интересы неонациста в суде, ты бы смогла исполнить свой профессиональный долг, пусть даже и находишь убеждения клиента омерзительными?

— Конечно. Это вопрос для первокурсника юрфака, — не задумываясь, выпалила я. — Но это же совсем другая ситуация.

Боб покачал головой.

— В том-то и дело, Марин, что точно такая же.

Дождавшись, пока он закроет дверь, я наконец перевела дыхание, сбросила туфли на каблуках и уселась за стол. Наша секретарша Брайони оставила мне аккуратную стопку свежей почты, перетянутую резинкой. Я неторопливо перебирала конверты, сортируя их по отдельным для каждого дела кучкам, пока не наткнулась на незнакомый адрес отправителя.

Месяц назад, уволив частного детектива, я послала в окружной суд Хиллсбороу запрос на свое постановление об удочерении. За десять долларов у них можно получить копию оригинального документа. Вооружившись этой копией и названием больницы, где я родилась (Святого Джозефа, город Нашуа), я собиралась хорошенько побегать по кабинетам и вынюхать хотя бы имя своей биологической матери. Я надеялась, что какой-нибудь незадачливый стажер забудет замазать «корректором» имя, данное мне при рождении. Однако мне досталась некая Мэйси Донован, работавшая в окружном суде с тех времен, как на Земле вымерли динозавры, и это ее послание я держала сейчас в трясущихся руках.

Окружной суд Хиллсбороу, штат Нью-Гэмпшир касательно удочерения окончательное решение

Постановлением от двадцать восьмого июля 1973 года, изучив приложенное прошение и материалы слушания, проведя расследование с целью подтверждения изложенной в прошении информации и иных фактов, призванных всесторонне осветить обстоятельства данного удочерения, Суд пришел к выводу, что изложенная в прошении информация является подлинной и удочерение благоприятствует данной особе. Суд постановляет, что ДЕВОЧКА, предложенная для удочерения, должна обладать всеми правами ребенка и наследника Артура Уильяма Гейтса и Ивонн Шугармэн Гейтс и обязана выполнять все полагающиеся обязанности.

ДЕВОЧКЕ присваивается имя МАРИН ЭЛИЗАБЕТ ГЕЙТС.

Я перечитала текст еще раз. И еще. Уставилась на подпись судьи — какой-то Альфред, фамилии не разобрать. За десять долларов мне подкинули сенсацию:

1. Я женского пола.

2. Меня зовут Марин Элизабет Гейтс.

С другой стороны, чего я ожидала? Открытки от мамы и приглашения на семейное торжество? Вздохнув, я открыла шкаф и положила постановление в папку с пометкой «Личное». Затем вынула новую папку и подписала корешок «О’Киф». «Ошибочное рождение», — пробормотала я вслух, чтобы просто проверить слова на вкус. Неудивительно, что они горчили, как кофейные зерна. Я попыталась сосредоточиться на деле, тонко намекающем, что некоторым детям лучше вообще не рождаться на свет, и мысленно поблагодарила свою биологическую мать за то, что она придерживалась иных взглядов.

Пайпер

Формально я была твоей крестной. Это, наверное, означало, что я несу ответственность за твое религиозное воспитание, что само по себе смешно: в церковь я отродясь не ходила (из здорового страха воспламенить крышу), тогда как твоя мать старалась не пропускать ни одной воскресной мессы. Я себя представляла скорее феей-крестной из сказки. Той, которая однажды превратит тебя в принцессу, не прибегая к помощи мышей в кукольных костюмчиках.

Потому я редко навещала вас с пустыми руками. Шарлотта говорила, что я тебя балую, но я ведь не увешивала тебя бриллиантами и не дарила ключей от «хаммера». Я приносила наборы для фокусов, шоколадки и детские видеокассеты, которые Эмма уже переросла. Даже когда приходилось ехать прямиком из больницы, я что-нибудь придумывала по пути — например, завязывала резиновую перчатку, как воздушный шарик, в форме животного. Прихватывала из операционной сеточку для волос. «Когда ты притащишь ей влагалищный расширитель, — говорила Шарлотта, — я официально отлучу тебя от нашего дома».

— Привет! — крикнула я, войдя. Если честно, я уже и не помню, когда последний раз стучала. — Пять минут, — объявила я в спину Эмме, несущейся по ступенькам навстречу Амелии. — Даже куртку не снимай.

Я прошла по коридору в гостиную, где ты лежала на диване, закованная в гипс, и читала книжку.

— Пайпер! — радостно воскликнула ты.

Иногда, глядя на тебя, я перестаю замечать вывихи твоих костей или твой неестественно малый рост, всегда идущий в комплекте с ОП. Вместо этого я вспоминаю, как твоя мама плакала, рассказывая, что и в этом месяце ей не удалось забеременеть.

Вспоминаю, как она вынула у меня из ушей стетоскоп, чтобы тоже послушать биение твоего сердца, напоминавшее шелест крылышек колибри.

Я присела рядом и достала из кармана традиционный подарок. На сей раз это был надувной мяч для пляжных игр — поверь, в середине февраля найти его было непросто.

— Мы так и не дошли до пляжа, — сказала ты. — Я упала.

— Но это не просто надувной мяч! — возразила я и принялась дуть, пока он не стал походить на девятимесячный живот беременной женщины. Тогда я запихнула его тебе между колен, прислонив к твердому гипсу, и постучала ладонью по верхушке. — Это барабан! Там-там, если быть точной.

Ты, рассмеявшись, тоже принялась барабанить. На звук прибежала Шарлотта.

— Ужасно выглядишь, — сказала я. — Когда ты последний раз спала?

— Боже мой, Пайпер! Я тоже очень рада тебя видеть.

— Амелия готова?

— К чему?

— Как к чему? У них тренировка по фигурному катанию.

Она шлепнула еебя по лбу.

— Вылетело из головы! Амелия! — закричала она и объяснила мне: — Мы только вернулись от адвоката.

— И как всё прошло? Шон по-прежнему рвет и мечет и готов засудить весь мир?

Не ответив, она лишь похлопала мяч рукою. Ей не нравилось, когда я высмеивала Шона. Твоя мама была моей лучшей подругой, а вот папа сводил с ума. Если уж он что-то задумал, то хоть ты дерись — он с места не двинется. Окружающий мир Шон представлял исключительно черно-белым, а меня, наверное, можно отнести к тем людям, которые ценят яркие пятна.

— Представляешь, Пайпер, — вмешалась ты, — я тоже каталась на коньках!

Я недоверчиво глянула на Шарлотту, но та кивнула, подтверждая твое странное заявление. Она ведь до смерти боялась вашего пруда, говорила, что он лишний раз тебя искушает. Мне не терпелось узнать подробности.

— Раз уж ты забыла о тренировке, то и о кондитерской ярмарке, поди, тоже?

Шарлотта вздрогнула.

— А что ты испекла?

— Шоколадные бисквиты в форме коньков. Шнурки и лезвия сделала из глазури. Такой, знаешь, белесой, под изморозь.

— Ты испекла шоколадные бисквиты? — переспросила Шарлотта по пути в кухню, куда я за ней последовала.

— От начала до конца. Эти мамаши уже внесли меня в черный список, когда я пропустила весеннюю ярмарку ради медицинской конференции. Теперь я пытаюсь искупить свои грехи.

— И когда ты, интересно, замешивала тесто? Пока накладывала швы на рассеченную промежность? После тридцатишестичасовой смены? — Шарлотта открыла шкаф и, порывшись на полках, наконец извлекла из его недр пачку шоколадного печенья, которую и высыпала в глубокую тарелку. — Если серьезно, Пайпер: тебе обязательно быть такой чертовски идеальной во всем?

Она атаковала беззащитные печеньица вилкой.

— Эй, подруга! Кто нассал тебе в компот?

— А чего ты ожидала? Заявляешься ко мне домой, чуть ли не пританцовывая на ходу, говоришь с порога, что я хреново выгляжу, а потом унижаешь меня этим…

— Ты профессиональный кондитер, Шарлотта. Ты можешь испечь кольца вокруг планеты… Боже, что ты творишь?

— Хочу, чтобы это было похоже на домашнюю выпечку. Потому что я уже не профессиональный кондитер. Я давно перестала ею быть.

Когда мы только познакомились с Шарлоттой, ее как раз признали лучшим кондитером штата Нью-Гэмпшир. Я даже читала журнальную статью, в которой ее хвалили за особый талант — соединять несовместимые, казалось бы, ингредиенты в произведениях кулинарного искусства. Раньше, приходя ко мне в гости, она непременно приносила какие-нибудь сладости: то кексы с сахарной присыпкой, то пироги с ягодами, взрывавшимися, словно фейерверк, то пудинги, которые можно было прописывать как болеутоляющее. Ее суфле по легкости было сравнимо с летними облаками, а шоколадная помадка заставляла забыть обо всех неурядицах. Она признавалась, что когда готовит, то чувствует себя на своем месте, чувствует, что занимается положенным ей делом. Я тогда ей завидовала. Я любила свою профессию, я делала успехи на этом поприще, но у Шарлотты было призвание. Она мечтала открыть собственную кондитерскую и написать кулинарный бестселлер. Пока не родилась ты, я даже не представляла, чем ее можно отвлечь от хлебобулочных изделий.

Я отодвинула тарелку.

— Шарлотта, ты в порядке?

— Ну, давай подумаем вместе. На прошлых выходных меня арестовали. Дочка закована в гипс. Времени не хватает даже на то, чтобы принять душ… Да, всё здорово! — Она вышла из кухни и, остановившись у лестницы, крикнула: — Амелия, идем же!

— Эмма тоже страдает выборочной глухотой, — сказала я. — Клянусь, она специально меня игнорирует! Назло. Я вчера восемь раз просила ее убрать со стола…

— Знаешь, — устало перебила меня Шарлотта, — мне, если честно, абсолютно плевать на твои проблемы с Эммой.

Не успела у меня отвиснуть челюсть (я всегда была ее наперсницей, а не девочкой для битья!), как Шарлотта уже поспешила извиниться.

— Прости, не знаю, какая муха меня укусила… Нельзя срываться на тебе.

— Ничего страшного, — успокоила я ее.

В этот момент старшие девочки, галдя и хихикая, кубарем скатились по лестнице и пронеслись мимо нас. Я коснулась плеча Шарлотты.

— Не забывай об одном, — твердо сказала я. — Ты — самая преданная мать, которую я встречала. Ты пожертвовала всей своей жизнью ради Уиллоу.

Она опустила голову, кивнула и наконец посмотрела мне в глаза.

— Помнишь мое первое УЗИ?

На секунду задумавшись, я расплылась в улыбке.

— Мы увидели, как она сосет большой палец. Мне даже не пришлось ничего вам объяснять. Картинка была ясная как белый день.

— Ага. Как белый день, — эхом отозвалась твоя мама.

Шарлотта

Март 2007 г.

А если кто-то всё же виноват?

Когда мы вышли из адвокатской конторы, эта мысль упала не то что зернышком — пылинкой сомнения куда-то в полость под грудиной. Но она дала свои робкие всходы. Даже лежа под боком у Шона, я слышала, как они колосятся: «а если, а если, а если…» Пять лет я любила тебя всем сердцем, опекала тебя, обнимала, когда ты ломала очередную кость. Я получила именно то, о чем мечтала: красивую дочку. И как я могла признаться — хоть кому-то, а тем паче себе самой, — что ты принесла в мою жизнь не только счастье, но и чудовищную усталость и огорчение?

Я слушала, как другие жалуются на своих детей: какие они, мол, невоспитанные, обидчивые, угрюмые, как они иной раз даже попадают в неприятности с законом, — и я им завидовала. Когда этим невоспитанным и обидчивым детям исполнится восемнадцать, они будут предоставлены сами себе и начнут отвечать за свои ошибки. Но ты была не из тех детей, которым позволяют выпорхнуть из гнезда. Ведь ты могла упасть…

И что с тобой было бы, если бы я не подхватила тебя на лету?

Неделя сменялась неделей, и я постепенно начала понимать, что юристам вроде Роберта Рамиреза мои тайные желания, должно быть, так же омерзительны, как и мне самой. Тогда я с новыми силами принялась дарить тебе радость. Я играла в «скрэббл», пока не выучила назубок все двухбуквенные слова; я смотрела передачи по «Энимал плэнет», пока не запомнила сценарии от корки до корки. Отец твой к тому времени окунулся в работу, у Амелии начались занятия.

В то утро мы с тобой неуклюже протиснулись в ванную, и, подхватив тебя под руки, я с грехом пополам усадила тебя на унитаз.

— Мешки! — сказала ты. — Мешки мешают.

Одной рукой, пыхтя под тяжестью твоего тела, я поправила полиэтиленовые мешки, обмотанные вокруг ног. Нам самим пришлось методом проб и ошибок выяснять, как человек в кокситной повязке должен справлять нужду; врачи об этом скромно умолчали. От родителей, пишущих на интернет-форумах, я узнала, что можно заправлять мусорные пакеты за края гипса, делая своего рода защитную прокладку, чтобы повязка не мокла и не пачкалась. Стоит ли говорить, что поход в туалет занимал около получаса, а после нескольких неприятных сюрпризов ты научилась заранее предсказывать зов природы и не ждать до последнего момента.

— Каждый год сорок тысяч человек получают увечья на унитазах, — сказала ты.

Я бессильно заскрежетала зубами.

— Я тебя умоляю, Уиллоу: просто сосредоточься, пока их не стало сорок тысяч и один.

— Хорошо. Готово.

Продолжая демонстрировать чудеса эквилибристики, я подала тебе рулон туалетной бумаги и убрала руку, чтобы ты смогла дотянуться к промежности.

— Умница, — сказала я. Смыв, я осторожно потащила тебя сквозь узкий проем двери — вот только зацепилась кроссовкой за край коврика и тут же почувствовала, что теряю равновесие. Извернувшись, я приземлилась первой, чтобы смягчить тебе удар.

Не помню даже, кто засмеялся первым, а когда одновременно зазвонили в дверь и по телефону, смех стал еще громче. Может, пора уже сменить приветствие на автоответчике: «Извините, я сейчас не могу подойти к телефону, потому что держу над унитазом свою дочку, запаянную в пятидесятифунтовый гипс».

Опершись на локти, я поднялась сама и подняла тебя. В дверь продолжали трезвонить.

— Иду-иду! — крикнула я.

— Мамочка! — взвизгнула ты. — Мои штаны!

Ты все еще стояла полуголой после нашего маленького туалетного приключения, а облачение в пижаму заняло бы добрых десять минут. Вместо этого я схватилась за мешок, все еще свисающий с гипсового ободка, и обмотала им нижнюю половину твоего тела, словно черной юбкой.

На крыльце стояла миссис Дамброски — наша соседка, жившая через дорогу. У нее были внуки-близнецы примерно твоего возраста, которые в том году приезжали в гости. Пока бабушка спала, негодники украли ее очки и подожгли кучу листьев. Огонь наверняка перекинулся бы на гараж, если бы к дому не подоспел почтальон.

— Здравствуй, милочка, — сказала миссис Дамброски. — Надеюсь, я тебя ни от чего не отвлекаю.

— Нет-нет, — заверила я ее. — Мы просто…

Я посмотрела на тебя, обмотанную мусорным пакетом, и мы обе снова расхохотались.

— Я только хотела забрать свою миску, — сказала миссис Дамброски.

— Вашу миску?

— Ту, в которой я испекла лазанью. Надеюсь, вам она пришлась по вкусу.

Она, должно быть, имела в виду одно из тех угощений, что ждали нас по возвращении из адского Диснейленда. Съели мы, честно скажу, далеко не всё, а остатки упрятали в морозилку. Этих запеканок, лазаний и макарон хватило бы не на один заворот кишок.

Мне показалось бы наглостью просить вернуть посуду, в которой ты приносишь гостинец для больного человека.

— Давайте я поищу вашу миску, миссис Дамброски, а Шон ее потом занесет.

Она недовольно поджала губы.

— Ну что же. Думаю, с тунцовой запеканкой можно подождать.

На долю секунды я не без удовольствия представила, как повешу тебя на тощие ручонки миссис Дамброски, которая наверняка покачнется под твоим весом, а сама пойду в кухню, отыщу эту чертову лазанью и швырну ее старухе под ноги. Но вместо того я лишь улыбнулась.

— Спасибо за понимание. А сейчас мне пора укладывать Уиллоу, — сказала я и закрыла дверь.

— Я же не сплю днем, — сказала ты.

— Я знаю. Я просто хотела, чтобы она ушла, пока я ее не прикончила.

Корчась и извиваясь, я оттащила тебя в гостиную и усадила на диван, возведя у тебя за спиной башню из подушек. Подбирая с пола пижамные штаны, я заодно нажала на мерцающую кнопку автоответчика.

— Начнем с левой, — сказала я, натягивая широкий пояс на гипс.

«У вас одно новое сообщение».

Управившись с правой штаниной, я поправила резинку, чтобы не морщилась, и прислушалась к голосу на кассете.

«Мистер и миссис О’Киф, вас беспокоит Марин Гейтс из юридической фирмы Роберта Рамиреза. Мы бы хотели обсудить с вами некоторые вопросы».

— Мама! — захныкала ты, когда мои пальцы замерли у тебя на талии.

Я сжала лишнюю ткань пучком.

— Ага, почти готово, — рассеянно пробормотала я. Сердце у меня готово было выскочить из груди.

На этот раз Амелия была в школе, но Уиллоу все равно пришлось взять с собой. И на этот раз они подготовились к нашему приходу: рядом с кофейным автоматом стояли пакеты сока, а возле глянцевых журналов об архитектуре высилась стопка книжек с картинками. Секретарша повела нас уже не в конференц-зал, а в офис, переливавшийся сотнями оттенков белого: снежный паркет мореного дуба, нежно-кремовая обшивка стен, кипенные кожаные диваны. Ты обвела все это белоснежное великолепие изумленным взглядом. Это что, рай? А кто тогда этот Роберт Рамирез?

— Я так рассудил, что на диване Уиллоу будет удобней, — мягко сказал он. — И еще подумал, что мультик смотреть ей будет куда интересней, чем слушать, как взрослые болтают о скучных вещах.

Он указал на ДВД с мультфильмом «Рататуй» — твоим любимым, хотя он не мог об этом знать. Посмотрев его впервые, мы в тот же вечер закатили настоящий пир горой.

Марин Гейтс принесла портативный ДВД-плейер и пару щегольских наушников. Усадив тебя перед экраном, она лично воткнула трубочку в твою пачку сока.

— Мистер и миссис О’Киф, — продолжил Рамирез, — мы решили, что лучше будет не обсуждать это при Уиллоу, но тут же осознали, что присутствие вашей дочери необходимо ввиду ее физического состояния. Идею с ДВД выдвинула Марин. Она же последние две недели посвятила кропотливому исследованию вашей ситуации. Мы просмотрели вашу медицинскую документацию и дали ее на оценку экспертам. Вам знакомо имя Маркус Кавендиш?

Мы с Шоном переглянулись и синхронно помотали головами.

— Доктор Кавендиш — шотландец, один из ведущих мировых специалистов по остеопсатирозу. У него сложилось мнение, что ваш акушер-гинеколог допустила немало врачебных ошибок. Миссис О’Киф, вы, полагаю, помните, каким подозрительно светлым было ваше УЗИ на восемнадцатой неделе… А ваш гинеколог упустила этот момент. Она должна была определить, в каком состоянии находится плод, еще тогда, задолго до того, как ультразвук показал многочисленные переломы. И она обязана была предоставить вам эту информацию вовремя беременности… чтобы вы могли самостоятельно решить дальнейшую судьбу своего ребенка.

Голова у меня пошла кругом. Шона речь Рамиреза, похоже, тоже ошарашила.

— Погодите-ка… — пробормотал он. — О каком иске идет речь?

Рамирез боязливо покосился в твою сторону.

— В юридической практике это называется «ошибочное рождение».

— И что это, черт побери, значит?

Адвокат перевел взгляд на Марин Гейтс. Та смущенно прокашлялась.

— Иск об «ошибочном рождении» позволяет родителям ребенка получить денежную компенсацию за ущерб, нанесенный рождением и содержанием ребенка-инвалида. Подразумевается следующее: если бы врач заблаговременно предупредил вас, что ребенок родится физически неполноценным, вы могли бы сами сделать выбор — продолжать либо прерывать беременность.

Я вспомнила, как огрызнулась на Пайпер пару недель назад: «Тебе обязательно быть такой чертовски идеальной во всем?»

А что, если однажды она все-таки допустила оплошность, и оплошность эта была связана с тобой?

Я была недвижна, как и ты, я даже дышать не могла. Шон заговорил за меня:

— Вы хотите сказать, что моей дочери лучше было вообще не рождаться? — накинулся он. — Что это была ошибка? Я не собираюсь слушать подобный бред!

Я посмотрела на тебя: сняв наушники, ты ловила каждое слово.

Твой отец и Роберт Рамирез встали одновременно.

— Сержант О’Киф, я понимаю, как дико это звучит. Но выражение «ошибочное рождение» — всего лишь юридический термин. Мы не хотим сказать, что вашей дочери лучше было не рождаться, у вас абсолютно очаровательная дочь. Мы просто считаем, что если врач не придерживается положенных стандартов при лечении пациента, кто-то должен за это ответить. — Он сделал шаг вперед. — Это врачебная халатность. Вспомните, сколько времени и денег уже потрачено на заботу об Уиллоу, и подумайте, сколько понадобится еще. Почему вы должны платить за чужую ошибку?

Шон грозно навис над адвокатом, и на миг я заподозрила, что сейчас он смахнет его, как назойливую муху. Но он лишь ткнул пальцем ему в грудь и прохрипел:

— Я люблю свою дочь. Я люблю ее!

Он резким движением подхватил тебя на руки, невольно потянув за провод наушников. ДВД-плейер опрокинулся и сшиб пачку сока, жидкость заструилась по кожаному дивану.

Я вскрикнула и принялась рыться в сумочке в поисках салфеток. Нельзя же уродовать эту божественную мебель!

— Не волнуйтесь, миссис О’Киф, — пробормотала Марин, опускаясь на колени рядом со мной.

— Папочка, но мультик еще не закончился! — возмутилась ты.

— Закончился. — Шон сорвал с тебя наушники и швырнул их на пол. — Шарлотта, идем отсюда, черт побери!

Кипя праведным негодованием, он уже шагал по коридору, пока я вытирала пролитый сок. Осознав, что оба юриста таращатся на меня, я встала.

— Шарлотта! — прогрохотал голос Шона из приемной.

— Ммм… спасибо вам… Простите за беспокойство. — Я обхватила себя руками, как будто мне было холодно или я должна была утихомирить бурю эмоций внутри. — Я просто… У меня один вопрос… — Я посмотрела на адвокатов и набрала полные легкие воздуха. — А что будет, если суд примет решение в нашу пользу?

II

Забрось меня на дно морское.

Облепи меня солью и водой.

Крестьяне не должны вспахать моих костей.

И Гамлет не возьмет меня за челюсть,

Не скажет: шутки кончились

И пусто у меня во рту.

Зеленоглазые доходяги подхватят мои глаза,

Фиолетовые рыбы сыграют в прятки,

И стану я песней грома, рокотом моря

На дне из соли и воды.

Забрось меня… на дно морское.

Карл Сэндберг. Кости

Сбивать — аккуратно подмешивать одну субстанцию к другой с помощью большой металлической ложки или кухонной лопатки.

Когда мы говорим «сбивать» нам обычно представляются сбитые самолеты и сбившиеся механизмы. Применительно к тесту это слово имеет совсем другое значение: вы смешиваете два разнородных вещества, но пространство между ними не исчезает. Правильно сбитая смесь легка и воздушна, ее составные части как будто только знакомятся друг с другом.

Это уже почти готовая комбинация, когда одна смесь поддается другой. Представьте плохую раздачу в покере, представьте ссору, представьте себе любую ситуацию, в которой одна сторона просто сдается.

ШОКОЛАДНО-МАЛИНОВОЕ СУФЛЕ

1 пинта малины, перетертой в кашицу.

8 яиц, желтки отделить от белков.

4 унции сахара 3 унции универсальной муки.

8 унций первосортного горького шоколада, нарезанного кусочками.

2 унции ликера «Шамбор».

2 столовые ложки топленого масла.

Сахар для присыпки формочек.

Разогрейте малиновое пюре в кастрюле до средней температуры. Взболтайте яичные желтки с 3 унциями сахара в большой миске, подмешайте муку и малину и вылейте смесь обратно в кастрюлю.

Готовьте на небольшом огне, постоянно помешивая, пока жидкий крем не загустеет. Ни в коем случае не доводите до кипения!

Снимите кастрюлю с огня и постепенно примешивайте шоколад, пока он окончательно не растает. Залейте ликер. Прикройте образовавшуюся смесь целлофаном, чтобы не образовалась корка.

Смажьте шесть формочек маслом и присыпьте их изнутри сахарной пудрой. Разогрейте плиту до 425 градусов по Фаренгейту.

Взбивайте белки, пока не загустеют, вместе с оставшейся унцией сахара. Тут-то вы и заметите, как две непохожие субстанции объединяются, как белки сольются с шоколадом. И белки, и шоколад пойдут на это слияние неохотно, темнота шоколада станет частью яичной пены и наоборот.

Разложите полученную смесь по формочкам, чтобы до края оставалось не менее одной четвертой дюйма. Немедленно ставьте в духовку. Суфле считается готовым, когда оно поднялось, позолотело сверху, а по краям подсохло; обычно на это уходит порядка 20 минут. Однако не удивляйтесь, когда, достав суфле из духовки, вы увидите, что оно осело под грузом собственных невыполнимых обещаний.

Шарлотта

Апрель 2007 г.

В жизни всё имеет свои последствия, жизнь без влияния на других — невозможна. Это был один из первых уроков, которые преподали нам врачи, когда начали объяснять все тонкости хитрой болезни остеопсатироз. Будьте активны, но ничего не ломайте, потому что если сломаете, то не сможете больше проявлять активность. Родители, постоянно державшие детей в сидячем положении или заставлявшие их передвигаться на коленях, чтобы снизить риск падения, рисковали другим — что у детей не разовьются мускулы и суставы, необходимые для защиты костей.

В твоем случае — Шон пошел на риск. С другой стороны, его обычно не было дома, когда у тебя случался очередной перелом. Он потратил долгие годы, чтобы убедить меня: несколько гипсовых повязок — это скромная цена за настоящую жизнь. Возможно, теперь я смогу убедить его, что два ужасных слова «ошибочное рождение» — это приемлемая плата за твое безбедное будущее. Несмотря на скандальный уход, я все же надеялась, что они мне перезвонят. Я засыпала с мыслями о том, что рассказывал Роберт Рамирез. Я просыпалась с непривычным вкусом во рту — и сладким, и кислым одновременно; лишь через несколько дней я поняла, что это — обыкновенная надежда.

Ты сидела на больничной койке, прикрыв корсет одеялом, и читала книжку вроде «100 бесполезных фактов» в ожидании укола памидроната. Поначалу тебе его впрыскивали раз в два месяца, теперь достаточно было ездить в Бостон дважды в год. Памидронат не способен излечить ОП, но позволяет людям с третьим типом хотя бы передвигаться на ногах, а не в инвалидном кресле.

Без этих уколов у тебя в стопах могли бы образовываться микротрещины даже при ходьбе.

— Сложно в это поверить, глядя на переломы тазобедренных суставов, но Z-показатель у нее значительно улучшился, — сказал доктор Розенблад. — Он сейчас на отметке минус три.

Когда ты только родилась, скан костей показал плотность в минус шесть пунктов. У девяносто восьми процентов населения этот показатель составляет от плюс до минус двух. Кость постоянно рождает новые клетки и поглощает старые; памидронат же снижал уровень, при котором твое тело поглощало костную ткань, позволяя тебе двигаться достаточно активно, чтобы набираться сил. Доктор Розенблад однажды объяснил мне этот принцип на примере обычной кухонной губки: кость — пористое образование, а памидронат хоть немного заполнял ее поры.

За пять лет постоянного лечения ты перенесла более пятидесяти переломов. Я даже не представляю, как бы ты жила без врачебного вмешательства.

— У меня для тебя сегодня припасен очень интересный факт, Уиллоу, — сказал доктор Розенблад. — В крайнем случае врачи заменяют кровяную плазму пастой из кокосовых орехов.

Глаза у тебя округлились.

— А вы это когда-нибудь делали?!

— Думал как раз попробовать сегодня… — Он улыбнулся. — Шучу-шучу. Если вопросов нет, можем начинать концерт.

Твоя ладошка проскользнула в мою.

— Два укола, так?

— Правило есть правило, — ответила я. Если медсестре не удастся с двух попыток поставить тебе капельницу, я заставлю ее привести кого-то другого.

Забавно: когда мы с Шоном встречались с его друзьями и их женами, я всегда держалась скромно, никому бы и в голову не пришло назвать меня душой компании. Я не из тех женщин, которые заводят беседы с незнакомцами в очереди к кассе супермаркета. Но стоило мне оказаться в больнице — и я готова была биться за тебя не на жизнь, а на смерть. Я становилась твоим голосом, пока ты сама не научилась бы себя защищать. Такой я стала не сразу — кому же не хочется верить, будто докторам виднее? Но ведь есть врачи, которые за долгие годы практики ни разу не сталкивались с ОП. Если они убеждали меня, что отвечают за свои действия, это еще не значило, что я им доверяю.

Единственным исключением была Пайпер. Я поверила ей, когда она сказала, что мы никак не могли узнать о твоей болезни заранее.

— Думаю, пора начинать, — объявил доктор Розенблад.

Каждая процедура длилась четыре часа, три дня подряд. После двух часов многократных измерений твоих параметров (они действительно верили, что твои рост и вес могут измениться за полчаса?) б палату наконец вызывали самого доктора Розенблада, и ты сдавала мочу. Затем у тебя брали кровь — шесть склянок, ни много ни мало. Ты так крепко впивалась мне в руку, что на холсте моей кожи оставались полумесяцы от твоих ноготков. После этого медсестра наконец ставила тебе капельницу — и этот этап ты ненавидела больше всего. Едва заслышав шаги по коридору, я постаралась отвлечь тебя нелепыми фактами из книжки.

«Языки фламинго считались в древнем Риме деликатесом».

«В Кентукки запрещено законом носить мороженое в заднем кармане брюк».

— Привет, солнышко! — проворковала медсестра. Волосы у нее над головой парили облаком неестественно желтого цвета, со стетоскопа свисала игрушечная обезьянка. На небольшом пластмассовом подносе у нее в руках лежала игла, спиртовые салфетки и две белые ленты.

— Иголки — это такие хреновые штуки! — заявила ты.

— Уиллоу, следи за своим языком!

— Но «хреновый» — это же не ругательство. Хрен добавляют в еду.

— А как хреново, когда все время готовишь сама… — пробормотала медсестра, протирая тебе предплечье проспиртованным тампоном. — А теперь, Уиллоу, на счет «три» я тебя уколю. Договорились? Раз… два…

— Три! — взвизгнула ты. — Вы меня обманули!

— Иногда лучше не ждать боли, — объяснила медсестра, снова занося иглу. — Увы, не получилось. Давай еще разок попробуем…

— Нет, — вмешалась я. — Вы могли бы пригласить другую медсестру?

— Но я ставлю капельницы уже тринадцать лет…

— Может, кому-то и ставите, но не моей дочери.

Лицо ее окаменело.

— Я позову старшую сестру.

Она закрыла дверь.

— Но она ведь только раз меня уколола! — напомнила ты.

Я присела на край твоей койки.

— Хитрая она какая-то была. Я не хочу рисковать.

Ты пробежала пальцами но страницам своей книги, словно читала вслепую по азбуке Брайля. Один факт сразу бросился мне в глаза: «Если верить статистике, самый безопасный возраст в жизни человека — это десять лет».

Ты уже преодолела полпути.

Чем меня радовали твои ночевки в больнице, так это тем, что можно было больше не волноваться, как бы ты там не оказалась, поскользнувшись в ванне или запутавшись в рукаве куртки. Как только первое вливание закончилось и ты безмятежно уснула, я на цыпочках вышла из полумрака палаты и спустилась к шеренге телефонов-автоматов, чтобы позвонить домой.

— Как она? — едва сняв трубку, спросил Шон.

— Скучает, ерзает на месте. Как обычно. А что там Амелия?

— Получила высший балл по математике и закатила истерику, когда я попросил ее вымыть посуду после обеда.

Я улыбнулась и повторила:

— Как обычно.

— А знаешь, что у нас было на обед? Котлета по-киевски, жареная картошка и тушеная спаржевая фасоль.

— Ага, конечно. Ты яйца сварить не сможешь.

— А я и не говорю, что сам все это приготовил. Просто в кулинарии сегодня выдался удачный день.

— Ну, а мы с Уиллоу попировали пудингом из тапиоки, растворимым супом и мармеладом.

— Я хочу позвонить ей завтра утром, перед работой. Когда она проснется?

— В шесть, когда у медсестер конец дежурства.

— Заведу будильник.

— Кстати, доктор Розенблад опять спрашивал меня насчет операции.

На эту тему мы с Шоном бросались, как голодные собаки на кость (извините уж за каламбур). Хирург-ортопед хотел после снятия гипса вставить специальные стержни тебе в тазобедренные суставы, чтобы они не смещались, если сломаются снова. С этими стержнями они также перестали бы гнуться, ведь пораженная ОП кость обычно растет по спирали. Как говорил доктор Розенблад, раз уж мы не можем вылечить ОП, надо бороться с ним хотя бы так. Я с простодушным восторгом соглашалась на любую идею, которая позволила бы унять твою боль, а Шон оценивал ситуацию трезво: операция означала бы, что ты снова окажешься недееспособна. Я уже слышала, как скрежещет его упершийся рог.

— Ты же сама распечатывала статью, в которой написано, что эти штыри тормозят рост…

— То были позвоночные стержни, — поправила я его. — Если их вживят для лечения сколиоза, Уиллоу действительно перестанет расти. Но это совсем другое дело. По словам доктора Розенблада, изобрели уже такие хитрые стержни, что они могут расти вместе с ней, выдвигаться, как телескопы…

— А если она больше не будет ломать бедра? Тогда получится, что эта операция не имела смысла.

Твои шансы обойтись без переломов бедер были примерно равны шансам солнца взойти на западе. Вот тебе еще одно различие между мною и Шоном: я в семье была штатным пессимистом.

— Ты действительно хочешь опять связываться с этими кокситными повязками? А если ее наложат, когда ей будет семь, или десять, или двенадцать лет? Кто тогда будет ее таскать на закорках?

Шон тяжело вздохнул.

— Она же ребенок, Шарлотта. Пусть хоть немножко побегает, прежде чем ты опять лишишь ее этой возможности.

— Я ее ничего не лишаю! — вспыхнула я. — Она упадет — это факт. И сломает еще одну кость — это тоже факт. Шон, не пытайся выставить меня злодейкой, я тоже хочу ей помочь — но в долгосрочной перспективе.

Шон ответил не сразу.

— Я понимаю, как это нелегко. И я знаю, на что ты идешь ради нее.

Подойти ближе к тому катастрофическому визиту в адвокатскую контору он уже не мог.

— Я не жалуюсь…

— Я и не юьорю, что ты жалуешься. Я просто хочу сказать, что… Мы же сами знали, что будет трудно.

Да, знали. Но я, наверное, все же не знала, как трудно.

— Мне пора, — сказала я, и когда Шон напомнил, что любит меня, притворилась, будто не услышала.

Повесив трубку, я тут же набрала номер Пайпер.

— Почему мужчины такие дураки? — спросила я с места в карьер.

В трубке слышался шум бегущей из крана воды и звяканье посуды в раковине.

— Это риторический вопрос?

— Шон не хочет, чтобы Уиллоу ставили стержни.

— Погоди-ка… Ты разве не в Бостоне на памидронатных уколах?

— В Бостоне. И Розенблад сегодня опять затронул эту тему. Он уже целый год уговаривает нас, а Шон всё откладывает. А Уиллоу, между тем, продолжает ломать кости.

— Несмотря на то что в итоге так ей будет лучше?

— Несмотря на это.

— Ну что ж. Тогда отвечу тебе одним-единственным словом: «Лисистрата».[1]

Я расхохоталась.

— Я и так уже целый месяц сплю с Уиллоу на диване. Если я пригрожу Шону, что перестану с ним спать, это будет довольно-таки нелепая угроза.

— Вот ты сама и ответила на свой вопрос. Расставь свечки, закажи устриц, надень сексуальное бельишко, то-сё… И когда он совсем разнежится, попроси еще раз. — Я услышала чей-то голос со стороны. — Роб говорит, что результат гарантирован.

— Спасибо ему за вотум доверия.

— Кстати, не забудь передать Уиллоу, что нос и большой палец у человека — одинаковой длины.

— Правда? — Я прижала руку к лицу, чтобы проверить. — Она будет в восторге.

— Ой, черт, меня вызывают! Почему дети не могут рождаться в девять часов утра?

— Это риторический вопрос?

— И круг замыкается. До завтра, Шар.

Нажав «отбой», я еще некоторое время смотрела на трубку. «В итоге так ей будет лучше», — сказала Пайпер.

Верила ли она в это сама? Верила ли безоговорочно? Не только в случае с операцией — во всех случаях, когда хорошая мать согласится на экстренные меры?

Я не знала, хватит ли мне мужества хоть когда-то подать иск об «ошибочном рождении». Даже абстрактное заявление: мол, не всем детям стоило являться на свет, — звучало достаточно жестко, а этот иск означал еще один шаг вперед. Этот иск был равносилен заявлению, что одному конкретному ребенку — моему ребенку — лучше было не рождаться вовсе. Какая мать сможет выйти на трибуну перед судьей и присяжными и выразить сожаление, что ее дочь живет в этом мире?

А вот какая: или та, что совсем не любит свою дочь, или та, что любит ее слишком сильно. Та, что произнесет любые слова, лишь бы помочь своей дочери.

Но даже если я смирюсь с этим моральным парадоксом, меня не перестанет тревожить другое обстоятельство, а именно то, что иск мне пришлось бы подавать против лучшей подруги.

Я вспомнила поролоновую подстилку, которой мы раньше выкладывали дно твоей коляски. Иногда, взяв тебя на руки, я видела, что на поролоне остался твой след — как память о тебе, как призрак. След тут же исчезал, словно по волшебству. Несмываемая отметка, оставленная мною на Пайпер, несмываемая отметка, оставленная ею на мне, — а вдруг их все-таки можно смыть? Все эти годы я верила Пайпер, что никакие анализы не выявили бы твоего ОП, но она ведь говорила только об анализах крови. И словом не обмолвившись о том, что другие внутриутробные обследования — скажем, ультразвук — могли бы обнаружить признаки болезни. Кого она оберегала — меня или все же себя?

«Ей это не принесет никакого вреда, — прошептал мой внутренний голос. — Для этого есть страховка от преступной небрежности». Но нам это принесет огромный вред. Чтобы доказать, что ты можешь на меня положиться, я готова была потерять друга, на которого могла положиться еще до твоего рождения.

В прошлом году, когда Эмма и Амелия еще учились в шестом классе, учитель физкультуры подошел к Эмме, ожидавшей конца матча, сзади и обнял ее за плечи. Безобидный, скорее всего, жест, но придя домой, Эмма призналась, что ей было неприятно. «Что же мне делать? — спрашивала у меня Пайпер. — Понадеяться на презумпцию невиновности или кинуться на него матерью-волчицей?» Не успела я и рта открыть, как она уже приняла решение: «Речь идет о моей дочери. Если я не попытаюсь ее защитить, то буду сожалеть об этом всю оставшуюся жизнь».

Я любила Пайпер Рис. Но тебя я любила больше.

Слушая громкий стук своего сердца, я достала из заднего кармана визитку и набрала номер, пока не прошел запал.

— Марин Гейтс, — послышалось на том конце провода.

— Ой… — Я запнулась от удивления. В столь поздний час я рассчитывала на автоответчик. — Я не ожидала вас услышать…

— А кто это?

— Шарлотта О’Киф. Мы с мужем приходили к вам в офис пару недель назад насчет…

— Да-да, я помню.

Я намотала металлическую змейку шнура на руку, представляя, какие слова вот-вот понесутся по этому шнуру, — прямо во вселенную, где станут реальностью.

— Миссис О’Киф?

— Да. Я… я хотела бы подать иск.

Последовала непродолжительная пауза.

— Давайте договоримся о встрече. Мой секретарь завтра вам перезвонит.

— Нет, — покачала я головой. — То есть я не против, но дома меня завтра не будет. Я сейчас в больнице с Уиллоу.

— Мне очень жаль.

— Нет-нет, она в порядке. В смысле, не то чтобы в полном порядке, но это стандартная процедура. Мы вернемся домой в четверг.

— Я сделаю пометку в ежедневнике.

— Хорошо. — Мне перестало хватать воздуха. — Хорошо.

— Передавайте привет всей семье, — сказала Марин.

— У меня к вам вопрос… — сказала я, но Марин уже повесила трубку. Я прижала трубку к губам, ощутила ее металлический привкус. — Вы бы это сделали? Вы бы поступили так на моем месте?

«Если вы хотите осуществить звонок, — подсказал мне механической голос оператора, — нажмите на рычаг и наберите номер еще раз».

Что бы сказал йа это Шон?

А ничего. Потому что я бы ему об этом не сказала.

Я вернулась в палату, где ты безмятежно спала, чуть слышно похрапывая. Мультик, который ты начала смотреть, прежде чем уснула, отбрасывал на кровать красные, зеленые и золотистые блики — всю гамму ранней осени. Я улеглась на свое импровизированное узкое ложе, в которое превратился обычный стул усилиями заботливой медсестры. Она же оставила мне потертое одеяльце и подушку, которая хрустела, как арктические льды.

Фреска на стене напротив изображала старинную карту с пиратским кораблем, только-только отчалившим от кромки. Еще совсем недавно моряки верили, что в морях существуют обрывы, а компасы указывают места, где затаились стаи драконов. Я задумалась о бесстрашных исследователях, что уплывали на край света. Как же им, наверное, было страшно упасть за этот самый край и какое же, должно быть, восхищение они испытывали, увидев за краем пейзажи из собственных снов.

Пайпер

С Шарлоттой мы познакомились восемь лет назад, на одном из самых холодных катков штата Нью-Гэмпшир, когда одевали своих дочерей в костюмы звездочек для сорокапятисекундного выступления в рамках ежегодного зимнего шоу. Я ждала, пока Эмма зашнурует коньки, а остальные мамаши тем временем одним легким движением руки затягивали своим девочкам волосы в «гульки» и обвязывали им запястья и лодыжки лентами, струящимися с блестящих нарядов. Мамаши болтали о рождественской ярмарке упаковочной бумаги, которую устроил конькобежный клуб, чтобы собрать денег на благотворительность, и жаловались на мужей, которые недостаточно зарядили батарейки в видеокамерах. Шарлотта, обособившись от этих бесцеремонных всезнаек, сидела одна и пыталась уговорить упрямую Амелию собрать волосы в хвост.

— Амелия, — увещевала она ее, — тренер не разрешит тебе кататься в таком виде. У всех должны быть одинаковые прически.

Лицо ее показалось мне знакомым, хотя мы вроде бы не встречались раньше. Я бросила ей несколько заколок-«невидимок» и широко улыбнулась.

— Может, понадобятся, — сказала я. — А еще у меня есть суперклей и корабельный лак. Мы не первый год состоим в Нацистском конькобежном клубе.

Шарлотта расхохоталась, принимая подарок.

— Им же по четыре года!

— Очевидно, если не начнешь вовремя, потом не о чем будет рассказывать психоаналитику, — опять пошутила я. — Меня, кстати, Пайпер зовут. Дерзкая мамаша фигуристки. И очень этим горжусь.

Она протянула руку.

— Шарлотта.

— Мама, — вмешалась Эмма, — это же Амелия, я тебе рассказывала о ней на той неделе. Они только переехали.

— Пришлось. Из-за работы, — пояснила Шарлотта.

— Вашей или вашего мужа?

— Я не замужем, — ответила она. — Меня взяли кулинаром в «Кейперс».

— Вот откуда я вас помню! Я читала о вас в журнале.

Шарлотта покраснела.

— Не верьте всему, что пишут журналисты…

— Да вы должны гордиться собой! Лично я даже полуфабрикат разогреть как следует не умею. К счастью, в мои рабочие обязанности готовка не входит.

— А кем вы работаете?

— Я акушер-гинеколог.

— Ого, у вас профессия гораздо солиднее моей! Когда я работаю, люди набирают вес. А когда работаете вы — теряют.

Эмма засунула палец в дырочку в костюме.

— У меня костюм упадет, потому что ты не умеешь шить.

— Не упадет, — вздохнула я. — Я была слишком занята наложением швов на живых людей, чтобы шить еще и костюм, поэтому просто смазала края горячим клеем.

— В следующий раз, — сказала Шарлотта Эмме, — я и тебе сошью костюм, когда буду шить для Амелии.

Мне понравилось, что она рассчитывает на долгую дружбу. Мы были обречены на соучастие в преступлении — быть мамашами-чужачками, плюющими на мнение большинства. В этот миг в раздевалку заглянула тренер.

— Амелия, Эмма! — рявкнула она. — Мы же все вас ждем!

— Девочки, поторопитесь. Вы же слышали, что сказала Ева Браун.

— Мама! — нахмурилась Эмма. — Ее зовут мисс Хелен.

Шарлотта засмеялась.

— Ни пуха ни пера! — крикнула она им вдогонку. — Или для фигурного катания это пожелание не годится?

Не знаю, можно ли, оглянувшись, найти в своем прошлом тайные знаки, вплетенные в общую ткань. Не похожа ли судьба человека на карту сокровищ, где при желании можно выискать тропинку, ведущую к конечной цели? Как бы там ни было, я не раз вспоминала этот момент, эту присказку. Помню ли я ее потому, что ты родилась такой? Или ты родилась такой потому, что я это помню?[2]

Обняв меня, Роб терся своей ногой между моими и осыпал меня поцелуями.

— Нельзя, — прошептала я. — Эмма еще не спит.

— Она сюда не зайдет.

— Откуда ты знаешь?

Роб зарылся лицом мне в шею.

— Она знает, что мы занимаемся сексом. Если бы не занимались, ее бы вообще не было.

— А тебе нравится представлять, как твои родители занимаются сексом?

Скорчив гримасу, Роб откатился на свою половину кровати.

— Отличный способ испортить настроение.

Я рассмеялась.

— Подожди десять минут, пока она уснет, и я опять разожгу в тебе огонь.

Скрестив руки за головой, он уставился в потолок.

— Как ты думаешь, сколько раз в неделю Шарлотта с Шоном этим занимаются?

— Я не знаю!

Роб недоверчиво покосился на меня.

— Конечно, знаешь! Девчонки постоянно о таком треплются.

— Так. Ну, во-первых, нет, не треплются. А во-вторых, даже если бы трепались, меня не интересует, сколько раз в неделю моя лучшая подруга занимается сексом с мужем.

— Ага, конечно. И ты, наверное, никогда не смотрела на Шона и не представляла, какой он в постели.

— А ты представлял? — Я приподнялась на локте.

Роб ухмыльнулся.

— Шон не мой тип…

— Очень смешно. — Мой взгляд скользнул по его телу. — Шарлотта? Ты не шутишь?

— Ну… знаешь… чисто из любопытства. Даже Гордон Рамсей[3] хоть пару раз в жизни задумывался о биг-маках.

— Значит, я — это хитрожопая гурманская еда, а Шарлотта — это фастфуд?

— Не самая удачная метафора, — признал Роб.

Шон О’Киф был высоким, сильным, стремительным мужчиной — перпендикуляром к Робу с его хрупким телосложением бегуна, осторожными руками хирурга и страстью к запойному чтению. Собственно, я потому, среди прочего, в него и влюбилась, что ум мой он ценил выше моих ножек. Если бы я когда-то и вообразила, каково оно — покувыркаться с Шоном, то импульс тут же был бы подавлен: за эти годы я узнала о нем слишком много, чтобы испытывать влечение.

Но яростная энергичность Шона распространялась и на его семейную жизнь: он обожал своих дочерей и всячески оберегал Шарлотту. Роб же предпочитал умственную обработку физической силе. Интересно все же, что испытывает женщина, когда на ней сосредоточивается вдруг такая безумная страсть? Я попыталась представить Шона в постели. Носит ли он пижаму, как Роб? Или спит голышом?

— Ого! — удивился Роб. — Я и не знал, что ты умеешь краснеть аж до…

Я мигом подтянула одеяло к подбородку.

— Отвечая на твой вопрос, — сказала я, — не уверена, что хотя бы раз в неделю. У них не совпадает распорядок дня, они, скорее всего, даже спят зачастую порознь.

А ведь странно, что мы с Шарлоттой не обсуждали сексуальную жизнь. И не потому, что я ее подруга, но потому, что я ее врач и в ходе расспросов непременно должна узнавать, возникают ли у пациенток трудности при совершении полового акта. Задавала ли этот вопрос я ей? Или пропустила, постеснявшись подруги, занявшей место незнакомки? В те времена секс был средством достижения цели — ребенка. А как оно сейчас? Довольна ли Шарлотта? Лежат ли они с Шоном в постели, сравнивая себя со мной и Робом?

— Поди разбери! Вот мы с тобой порознь не ночуем, а тем не менее… Может, все-таки используем возможности совместной ночевки?

— Эмма…

— …уже видит десятый сон. — Роб стянул с меня пижамную куртку и уставился на мою грудь. — Я, если честно, тоже слегка замечтался…

Я оплела его шею руками и медленно поцеловала.

— Все еще думаешь о Шарлотте?

— Какой еще Шарлотте? — пробормотал Роб, отвечая на поцелуй.

Раз в месяц мы с Шарлоттой непременно выбирались в кино, а после — в задрипанный бар под названием «Прокладка Макси», название которого всякий раз смешило меня своим гинекологическим намеком. Впрочем, уверена, сам Макси этого не понимал. Он был матерым морским волком из штата Мэн и на заказ бокала шардоне отвечал: «У нас такого не наливают». Даже когда в кинотеатрах показывали сплошь ужастики с расчлененкой и молодежные комедии, я все равно вытягивала Шарлотту силком. Если же это не удавалось, Шарлотта могла по несколько недель сидеть дома безвылазно.

Больше всего в этом заведении мне нравился внук Макси — Муз, футболист-полузащитник, которого выгнали из колледжа в разгар скандала со списыванием. Три года назад он устроился к деду барменом, когда вернулся домой подумать о будущем, да так тут и остался. Мускулистый блондин под семь футов росту, он обладал интеллектом кухонной лопатки.

— Пожалуйста, мэм.

Муз подал Шарлотте кружку светлого эля, но она лишь мельком на него взглянула.

В тот вечер Шарлотта вела себя странно. Она попыталась было отделаться от нашей традиционной встречи, но я не позволила. Когда же мы встретились, ее словно постоянно что-то отвлекало, не давало погрузиться в разговор. Я списала это на проблемы с твоим здоровьем: уколы памидроната, переломы бедер, операция по вживлению стержней… Шарлотте было о чем подумать. Но я настроилась во что бы то ни стало развеять эти невеселые мысли.

— Он тебе подмигнул, — заявила я, как только Муз обернулся к другому клиенту.

— Ой, да брось ты! Я уже слишком старая, чтобы со мной флиртовали.

— Сорок четыре — это новые двадцать два.

— Да? Ну, повторишь это, когда доживешь до моих лет.

— Шарлотта, я всего на два года младше тебя! — рассмеялась я, прихлебывая пиво. — Господи, какое жалкое зрелище… Он, должно быть, думает: «Бедные старушки! Хоть порадую их, притворюсь, будто они могут еще кого-то возбудить».

Шарлотта подняла кружку.

— Выпьем же за то, чтобы не выходить замуж за парней, которым еще не дают машины напрокат!

Это я познакомила твоих родителей. Наверное, человеческая природа такова, что особи, нашедшие себе партнеров, не успокоятся, пока их собратья тоже не разобьются на пары. Шарлотта никогда не была замужем: отец Амелии был наркоманом, который пытался завязать во время ее беременности, но потерпел крах и уехал в Индию с семнадцатилетней стриптизершей. И когда меня за превышение скорости остановил красивый полицейский без обручального кольца на пальце, я тут же решила пригласить его на ужин и познакомить с Шарлоттой.

— Я не хожу на свидания вслепую, — сказала мне тогда твоя мама.

— Так вбей его имя в «Гугл».

Через десять минут она перезвонила мне и в ужасе рассказала, что недавно выпущенного на поруки совратителя малолетних зовут Шон О’Киф. Через десять месяцев она вышла замуж за другого Шона О’Кифа.

Я смотрела, как Муз расставляет стаканы за барной стойкой, но внимание мое все больше приковывала игра света на его мускулах.

— Так что там Шон? — спросила я. — Тебе удалось его уговорить?

Шарлотта вздрогнула, едва не опрокинув свое пиво.

— На что?

— На операцию для Уиллоу. Эй, как слышно?

— Да, точно… Я и забыла, что рассказывала тебе об этом.

— Шарлотта, мы разговариваем каждый день, — Я внимательно всмотрелась в ее лицо. — Ты точно в порядке?

— Мне просто нужно хорошенько отоспаться, — ответила она, глядя не на меня, а в стакан. Одним пальцем она водила по ободку. — Знаешь, я в больнице читала один журнал… Там была статья о семье, которая подала в суд на больницу, где у них родился мальчик с кистозным фиброзом.

Я покачала головой.

— Вот такое отношение — переложить с больной головы на здоровую — меня просто бесит. Все они просто хотят свалить вину на других, чтобы самим не чувствовать себя виноватыми.

— Может, кто-то из этих «других» действительно виновен?

— Это дело случая. Знаешь, что говорит акушер, когда у женщины рождается ребенок с кистозным фиброзом? «Не повезло ей с ребенком». Это не ее личное мнение, это констатация факта.

— «Не повезло с ребенком», — повторила Шарлотта. — Мне, по-твоему, с ребенком тоже не повезло?

Иногда я элементарно забываю подумать, прежде чем заговорю. Я слишком поздно поняла, что интерес Шарлотты носит не только теоретический характер. Лицо мне обдало жаром.

— Я не Уиллоу имела в виду… Она-то…

— …идеальна? — с вызовом закончила за меня Шарлотта.

Но это была правда. Ты смешнее всех пародировала Пэрис Хилтон; ты могла пропеть алфавит задом наперед; у тебя было лицо сказочной принцессы, эльфа, ангела. О твоих хрупких костях я и не думала.

Шарлотта смутилась.

— Прости. Не надо было так говорить…

— Да это ты меня прости. Мне нужно отключать речевой аппарат, когда мозги перестают работать.

— Я очень устала, — сказала Шарлотта. — Пора, наверно, закругляться. — Когда я привстала с табурета, она покачала головой: — Нет, ты оставайся, допивай пиво. А я пойду.

— Давай я хоть провожу тебя до машины…

— Я взрослая девочка, Пайпер. Правда. Забудь все, что я тебе наговорила.

Я кивнула. И действительно же забыла, идиотка.

Амелия

Сидела я, значит, в школьной библиотеке — одном из немногих мест, где можно притвориться, что не вся моя жизнь зависит от твоего ОП, — и вдруг наткнулась в журнале на фотографию женщины, точь-в-точь похожей на тебя. Очень странная штука, вроде тех фэбээровских фоток, на которых они искусственно старят похищенных десять лет назад детей, чтобы люди смогли узнать их на улице. У нее были твои растрепанные шелковистые волосы, твой острый подбородок, твои кривые ноги. Я повидала много детей с ОП и знала, что вы все между собой похожи, но не до такой же степени.

А еще страннее было то, что эта женщина держала на руках ребенка, а рядом с ней стоял великан. Обняв ее за плечи, он лыбился в объектив, и лыбился довольно жутко.

«Элма Дюкинс, — гласила подпись, — ростом всего три фута два дюйма. Рост ее мужа Грэйди — шесть футов четыре дюйма».

— Чего делаешь? — спросила Эмма.

Эмма — это моя лучшая подруга, мы дружим уже лет сто. После всех этих ужасов в Диснейленде, когда мои одноклассники узнали, что я ночевала в приемной семье, она а) не относилась ко мне как к прокаженной; б) грозилась вырубить любого, кто так ко мне отнесется. Сейчас она подошла ко мне со спины и уткнулась подбородком мне в плечо.

— Ого, как похожа на твою сестру!

Я кивнула.

— У нее тоже ОП. Может, Уиллс подменили в роддоме.

Эмма уселась на свободный стул возле меня.

— А это ее муж? Мой папа запросто вылечил бы ему зубы. — Она продолжала рассматривать журнальный разворот. — Боже, как они вообще делают это?

— Даже думать не хочу, — ответила я, хотя только об этом последнюю минуту и думала.

Эмма надула пузырь жвачки.

— Все люди, наверно, одинакового роста, когда ложатся в кровать и занимаются глупостями. Только я думала, что у Уиллоу не может быть детей.

Я, в общем-то, тоже так думала. Но с тобой, наверное, никто об этом всерьез не говорил, тебе же было всего пять лет. Поверь, я сама не хотела думать об этих мерзостях, но если ты могла сломать кость, покашляв, как ты собиралась выпихнуть ребенка из себя или даже пустить сама-знаешь-что внутрь?

Я знала, что если захочу карапузов, то смогу однажды ими обзавестись. А вот если их захочешь ты, то это будет непросто — если вообще получится. Это, конечно, несправедливо, но с другой стороны, а что в твоей жизни было справедливо?

Ты не могла кататься на коньках. На велосипеде. На лыжах. И даже когда ты все же играла в подвижные игры типа пряток, мама просила считать дольше обычного. Я притворялась, будто меня это злит, чтобы ты не чувствовала себя ущербной, но в глубине души знала, что так надо: ты ведь двигалась медленней, чем я, на своих-то костылях, или подпорках, или в инвалидном кресле. И забраться в укромное место тебе было сложнее. «Амелия, подожди!» — всегда говорила ты, когда мы шли куда-то. И я ждала, потому что знала, что обгоню тебя во всем остальном.

Я вырасту, а ты останешься ростом с ребенка.

Я поступлю в колледж, заживу отдельно от родителей и не буду беспокоиться о том, как бы достать до «пистолета» на заправке или кнопок автомата.

Возможно, я найду парня, который не будет считать меня полной неудачницей, заведу детей и смогу носить их на руках, не боясь получить микротрещины в позвоночнике.

Я прочла текст, набранный шрифтом помельче:

Элма Дюкинс, 34 года, 5-го марта 2008 г. родила здоровую девочку. Рост миссис Дюкинс, страдающей остеопсатирозом третьего типа, всего три Фута два дюйма; вес до беременности составлял тридцать девять фунтов.

Во время беременности она набрала 19 фунтов, и ее дочь Лулу появилась на свет путем кесарева сечения на 32-й неделе, когда тело Элмы уже не справлялось с увеличением матки. При рождении девочка весила четыре фунта шесть унций, рост ее составлял шестнадцать с половиной дюймов.

У тебя как раз начался период игр в куклы. Мама говорила, что я тоже в них играла, хотя я помню только то, как отрывала им руки и ноги и срезала волосы. Иногда мама смотрела, как ты «накладываешь гипс» на пластмассовую кукольную руку, и на лицо ее как будто набегала туча. Она, наверное, думала о том, что настоящего ребенка ты родить не сможешь, и в то же время испытывала облегчение, потому что тебе хотя бы не придется видеть, как твой ребенок ломает миллион костей.

Но что бы там ни думала наша мама, одна женщина с ОП смогла-таки завести семью. У этой Элмы был третий тип, как у тебя. Она, в отличие от тебя, даже не родила: была прикована к коляске. И все же нашла себе мужа с дебильной улыбкой и всем прочим и родила ребенка.

— Покажи это Уиллоу, — посоветовала Эмма. — Забери журнал домой, и все. Никто не узнает.

Тогда я проверила, по-прежнему ли библиотекарша занята шоппингом на gap.com (мы за ней частенько шпионили), и сымитировала приступ кашля. Согнувшись в три погибели, я спрятала журнал под куртку. Библиотекарше, глянувшей, не выкашляла ли я легкое на пол, я робко улыбнулась.

Эмма думала, что я отнесу журнал тебе или маме и докажу, что у тебя тоже есть шанс выйти замуж и родить ребенка. Но я украла его вовсе не за тем. Понимаешь, в тот год ты должна была пойти в детский сад. И однажды пошла бы в седьмой класс, как и я. И, оказавшись в этой библиотеке, ты бы нашла этот дурацкий журнал и увидела то, на что сейчас смотрела я: дистанцию между Элмой и ее мужем, огромного по сравнению с ней младенца.

Они не показались мне счастливым семейством. Мне они напомнили цирк, из которого убрали конферансье в цилиндре.

А иначе как бы они попали в журнал? О нормальных семьях в новостях не рассказывают.

На уроке английского я попросилась выйти в туалет. Там я вырвала страницу из журнала и превратила ее в мелкие кусочки, которые смыла в унитаз. Хотя бы так я могла тебя защитить.

Марин

Люди часто представляют себе закон как виртуальное, но оттого не менее священное здание суда, когда на самом деле моя работа больше похожа на декорацию комедийного сериала. Притом сериала довольно низкого качества. Однажды я защищала интересы женщины, которая несла из магазина замороженную индейку накануне Дня Благодарения, а та прорвала пакет и, выпав, раздробила ей стопу. Иск был подан на владельцев магазина, но, приобщив к нему обвинения в адрес компании-производителя пакетов, она в итоге ушла — и, замечу, на своих двоих, без костылей — с несколькими сотнями тысяч в кармане.

Потом у меня было дело, в котором женщина ехала домой в два часа ночи со скоростью восемьдесят миль в час. На проселочной дороге она врезалась в фургон, брошенный на перекрестке, и погибла на месте. Ее муж хотел засудить компанию, которую обслуживал этот фургон, за то, что они не обгородили его огнями. Мы подали иск из неправомерного причинения смерти на водителя фургона и потребовали несколько миллионов долларов в качестве компенсации за утрату второй половинки. К сожалению, в ходе разбирательств адвокат обвиняемого выяснил, что в ту ночь жена моего клиента возвращалась с любовного свидания.

Где найдешь, где потеряешь.

Глядя на Шарлотту О’Киф, сидящую в моем офисе с мобильным телефоном в руке, я уже примерно представляла, в каком направлении двигаться.

— А где Уиллоу? — спросила я.

— На физиотерапии, — ответила Шарлотта. — Заканчивает в одиннадцать.

— Как ее переломы? Срастаются?

— Тьфу-тьфу-тьфу.

— Вы ждете звонка?

Она опустила глаза, как будто сама удивилась, что сжимает в кулаке трубку.

— Нет… То есть… Надеюсь, что нет. Я просто всегда должна быть на связи, если с Уиллоу что-то случится.

Мы вежливо улыбнулись друг другу.

— Нам… ждать вашего мужа?

— Ну… — Она залилась краской. — Боюсь, он не сможет к нам присоединиться.

Если честно, когда Шарлотта позвонила мне и попросила представлять их интересы в суде, я очень удивилась. Выскакивая как ошпаренный из кабинета Боба, Шон О’Киф чертовски точно описал свои соображения на этот счет. Звонок Шарлотты, однако, означал, что он успокоился и готов к подаче обвинения, вот только… Глядя на нее, я почувствовала, что дело тут нечисто.

— Он ведь знает, что вы намерены преследовать врачей в судебном порядке?

Она, смутившись, поерзала на стуле.

— А почему я не могу сделать Это сама?

— Во-первых, ваш муж рано или поздно об этом узнает — вы сами должны понимать. Во-вторых, имеются причины юридического характера. Вы оба несете ответственность за воспитание Уиллоу. Вообразим такую ситуацию: вы сами нанимаете адвоката, отсуживаете большие деньги, а потом попадаете под машину и погибаете. Тогда ваш муж сможет вернуться в суд и опять подать иск против врачей, потому как тех отступных он не получил и не снял с виновников ответственность. Поэтому любой ответчик бущет настаивать на том, чтобы в мировом соглашении участвовали оба родителя. Следовательно, даже если сержант О’Киф не захочет подавать иск, его привлекут насильно, чтобы тяжба не повторилась в будущем.

Шарлотта нахмурилась.

— Я поняла.

— Это будет проблематично?

— Нет. Не будет. Но… у нас нет денег на адвоката. Мы и так еле сводим концы с концами, очень много уходит на Уиллоу. Поэтому… поэтому я и пришла сюда, чтобы обсудить наш иск.

Каждая юридическая контора — и Боб Рамирез не стал исключением — начинает рассмотрение дела с анализа затрат и прибыли. Этим-то мы и занимались в перерывах между встречами с семьей О’Киф: я показывала иск различным экспертам, прилежно просматривала схожие дела и выясняла, каковы были суммы компенсации. Как только становилось понятно, что ожидаемых отступных хватит хотя бы на оплату нашего рабочего времени и гонорары экспертам, я обычно перезванивала потенциальным клиентам и сообщала, что их претензии обоснованны.

— Не беспокойтесь об оплате наших услуг, — как можно мягче попросила я. Ее вычтут из компенсации. Но если взглянуть на вещи трезво, вы должны знать, что большинство дел об «ошибочном рождении» улаживается без привлечения суда. Врачи, идя на мировую, как правило, выплачивают куда большие суммы, чем постановили бы присяжные, так как страховые компании, покрывающие риски врачебной халатности, стараются избежать огласки. Из тех исков, что таки доходят до суда, семьдесят пять процентов разрешается в пользу ответчиков. Ваш случай, в котором единственная зацепка — это непрофессиональная расшифровка сонограммы, едва ли убедит присяжных. Сонограммы вообще не пользуются авторитетом в суде. И не забывайте об общественном интересе: дела об «ошибочном рождении» всегда привлекают.

Она подняла взгляд.

— То есть люди подумают, что я хочу только денег?

— Ну, — не стала юлить я, — разве это не так?

На глаза Шарлотты набежали слезы.

— Я хочу добра для Уиллоу. Это я родила ее, и я несу полную ответственность за то, чтобы она как можно меньше страдала. Из-за этого меня сочтут чудовищем? — Она прижала пальцами уголки глаз. — Сочтут или нет?

Сжав зубы, я протянула ей коробку бумажных салфеток. Что ж, хороший вопрос. В программе «Кто хочет стать миллионером?» его оценили бы в шестьдесят четыре тысячи.

Наверное, к тому моменту, как это дело доберется до суда, ты уже будешь достаточно взрослой и сможешь понять сложную подоплеку поступков своей матери. Я сама оказалась в подобной ситуации, когда узнала, что меня удочерили. Я знала, каково это — заподозрить, что родная мать жалела о твоем появлении на свет. В детстве я постоянно придумывала ей всяческие оправдания. Мечта № 1: она отчаянно влюбилась в парня, от которого забеременела, но родители не вынесли позора и отослали ее рожать в Швейцарию, а всем знакомым сказали, что она в школе-интернате. Мечта № 2: о беременности она узнала во время службы в «Корпусе мира» и поняла, что благо всего человечества ей важнее материнства. Мечта № 3: она была актрисой, всеобщей любимицей, и боялась потерять свою консервативную аудиторию со Среднего Запада, если газетчики прознают, что она мать-одиночка. Мечта № 4: они с отцом бедствовали и не хотели, чтобы их ребенок рос на захудалой ферме.

Думаю, в жизни каждой женщины наступает момент, когда она осознаёт, что значит быть матерью. Моя биологическая мать, должно быть, осознала это, когда прощалась со мной и отдавала меня медсестре. Мама, которая меня вырастила, скорее всего, осознала это, когда усадила меня за стол и призналась, что я удочерена. К твоей же матери осознание, я думаю, пришло тогда, когда она решилась подать иск, невзирая на общественное порицание и личные сомнения. Мне казалось, что быть хорошей матерью означало рискнуть любовью своего ребенка ради своей любви к нему.

— Я так хотела второго ребенка… — полушепотом пробормотала Шарлотта. — Я хотела, чтобы мы с Шоном вместе познали это чудо. Хотела, чтобы мы вместе водили ее в парк и катали на качелях. Хотела печь ей печенье и ходить на ее школьные спектакли. Хотела научить ее кататься на лошади и на водных лыжах. Хотела, чтобы она заботилась обо мне, когда я состарюсь. — Тут Шарлотта подняла глаза на меня. — А не наоборот.

Я почувствовала, как волоски у меня на голове встали дыбом. Я отказывалась верить, что женщина, даровавшая новую жизнь, пойдет на попятный, едва у этой новой жизни начнутся трудности.

— Думаю, все родители понимают, что небо не всегда безоблачно, — сухо прокомментировала я.

— Я не была наивной дурочкой, у меня уже росла одна дочь. Я знала, что буду лечить Уиллоу, если она заболеет. Знала, что придется вставать среди ночи, если ей приснится кошмар. Но я не знала, что болеть она будет неделями. Годами. Не знала, что вставать придется каждую ночь. Не знала, что ее болезнь нельзя будет вылечить.

Я опустила глаза, притворившись, будто расправляю какие-то бумаги. А если и моя мать отреклась от меня, потому что я не оправдала ее ожиданий?

— А как же Уиллоу? — Я решила без затей ее спровоцировать. — Она же умная девочка. Как она, по-вашему, почувствует себя, когда услышит, что родная мать жалеет о ее рождении?

Шарлотта вздрогнула.

— Она знает, что это не так. Я не представляю своей жизни без нее.

У меня в голове как будто выбросили предупредительный красный флажок.

— Погодите-ка. Не вздумайте произносить этих слов. Даже не намекайте на это. Миссис О’Киф, если вы подадите этот иск, вы должны быть готовы заявить под присягой, что если бы знали о болезни дочери заранее, если бы вам предоставили выбор, то вы бы прервали беременность. — Я дождалась, пока наши взгляды пересекутся. — Вы сможете это сделать?

Она отвернулась и посмотрела на что-то в окно.

— Разве можно скучать по человеку, с которым не знаком?

В дверь постучали, и секретарша просунула голову в кабинет.

— Извини, что отвлекаю, Марин, — сказала Брайони, — но у тебя на одиннадцать назначена встреча.

— Уже одиннадцать?! — Шарлотта мигом подскочила. — Я опаздываю. Уиллоу будет волноваться.

Поспешно схватив сумку и перекинув ремешок через плечо, она выбежала из кабинета.

— Я вам перезвоню! — крикнула я ей вдогонку.

Только вечером, задумавшись о словах Шарлотты О’Киф, я наконец поняла, что она ответила на мой вопрос об аборте другим вопросом.

Шон

В субботу вечером, а точнее — в десять часов, мне стало ясно, что я качусь в ад.

Именно по субботам вечером вспоминаешь, что каждый открыточный городок в Новой Англии болен раздвоением личности, а каждый улыбчивый парень, пышущий здоровьем на страницах «Янки», может с перепою отрубиться на полу ближайшего бара. В субботние вечера одинокие ребята пытались повеситься в шкафах собственных комнат общежитий, а девочек-старшеклассниц насиловали студенты-первокурсники.

В субботу вечером можно поймать водителя, который выписывает такие замысловатые кренделя, что становится ясно: еще минута-другая — и он обязательно кого-нибудь собьет. В этот вечер я дежурил у банковской стоянки, когда мимо, практически по желтой разделительной полосе, проползла белая «тойота». Включив «мигалку», я отправился следом, ожидая, когда автомобиль наконец съедет на обочину.

Я вышел и подошел к окну водителя.

— Добрый вечер, — начал я. — Вы знаете, почему…

Но я не успел выяснить, знает ли он, почему его остановили: стекло опустилось, и я узнал нашего священника.

— О, это ты, Шон! — приветствовал меня отец Грейди. Его вечно встопорщенные седые волосы Амелия называла «прической под Эйнштейна». На его шее белел типичный клерикальный воротничок. Остекленевшие глаза горели.

Я не сразу собрался с мыслями.

— Отче, я вынужден попросить у вас права и документы на машину…

— Нет проблем, — сказал священник, запуская руку в бардачок. — Ты просто делаешь свою работу. — Прежде чем вручить мне права, он успел трижды их уронить. Я заглянул в салон, но не увидел там ни бутылок, ни жестяных банок.

— Отче, вас болтало из стороны в сторону.

— Правда?

Я чувствовал, что от него пахнет спиртным.

— Вы сегодня пили, отче?

— Да не то чтобы…

Священникам ведь нельзя врать, правда?

— Выйдите, пожалуйста, из машины.

— Конечно. — Он, покачиваясь, выкарабкался наружу и, засунув руки в карманы, оперся на капот. — Давненько не видал твою родню на мессе…

— Отче, вы носите контактные линзы?

— Нет.

Так начинался текст на горизонтальный нистагм — непроизвольные движения глазных яблок, первый признак опьянения.

— Пожалуйста, следите за этим лучом взглядом. — Я достал из кармана фонарик и занес его в нескольких дюймах от лица священника, чуть выше уровня глаз. — Головой не двигайте, только глазами, — уточнил я. — Понятно?

Отец Грейди кивнул. Я проверил, одинакового ли размера зрачки, и проследил за его взглядом, отметив недостаточную плавность и нистагм в конечной точке, возникший, когда я повел фонарик влево.

— Спасибо, отче. А теперь, будьте добры, встаньте на правую ногу. Вот так. — Приподняв левую стопу, я продемонстрировал, как именно. Он пошатнулся, но устоял. — А теперь на левую. — На этот раз его качнуло вперед.

— Хорошо. И последнее: пройдитесь, пожалуйста, ступая с пятки на носок.

Я опять показал ему, как это делается, и он, спотыкаясь на каждом шагу, повторил это за мной.

Бэнктон — настолько маленький городок, что мы ездим без напарников. Я мог бы, наверное, отпустить отца Грейди с миром: никто от его задержания не выиграл бы, да и он, может, замолвил бы за меня словечко на небесах. Но отпустить его означало бы обмануть самого себя, а это уж точно не менее тяжкий грех. Кто мог ехать по той же дороге? Подросток, который возвращается со свидания? Отец семейства, который только прилетел из командировки? Мама больного ребенка, которая торопится в больницу? Я хотел спасти не отца Грейди, а тех людей, для которых он представлял опасность.

— Мне очень жаль, отче, но я вынужден арестовать вас за вождение в нетрезвом виде.

Я зачитал ему его права и, осторожно взяв под руку, повел к своей машине.

— А как же моя машина?

— Ее оттащат эвакуатором. Заберете завтра.

— Но завтра же воскресенье!

Хорошо, что до участка было всего полмили, потому что я не знал, как вести непринужденную беседу с арестованным мною священником. Когда мы приехали, я уладил все формальности с «подразумеваемым согласием» и попросил отца Грейди пройти тест на «контроле трезвости» — проще говоря, «подышать в трубочку».

— Вы вправе сами выбрать, кто будет манипулировать прибором, — сказал я. — При желании вы можете потребовать проведения повторного теста. Если же вы откажетесь проходить тест, у вас изымут права на срок в сто восемьдесят дней — это плюс к тому сроку, на который их изымут, если вас признают виновным.

— Шон, я тебе доверяю, — сказал отец Грейди.

Я нисколько не удивился, когда у него в крови обнаружилось 15 промилле.

Поскольку смена подходила к концу, я предложил подвезти его домой. Повинуясь изгибам дороги, я миновал церковь и взъехал на холм, где расположился служивший ректорством белый домик. Припарковавшись на подъезде, я помог ему более-менее ровно дойти до двери.

— Я сегодня ходил на поминки, — сказал он, открывая замок.

— Отче, — вздохнул я, — можете не объяснять.

— Поминали мальчика. Всего двадцать шесть. Разбился на мотоцикле в прошлый вторник, ты, наверное, слышал… Я знал, что я за рулем. Но его мать так рыдала, и братья были убиты горем… Мне хотелось отдать дань уважения, а не бросать их с этой утратой.

Мне не хотелось его слушать. Не хотелось одалживать чужие проблемы. Но я все равно кивал в такт словам священника.

— Так и вышло: один тост, другой, пара стаканчиков виски. Обо мне не переживай, Шон. Я прекрасно знаю, что иногда на сердце может быть гадко, когда поступаешь абсолютно правильно.

Дверь распахнулась. Я раньше никогда не бывал в ректорстве, там оказалось очень тесно, но уютно. На стенах висели отрывки из псалмов в рамках, на кухонном столе блестела стеклянная чаша с шоколадными конфетами, над диваном простерся плакат футбольной команды «Патриоты».

— Я, пожалуй, прилягу, — пробормотал отец Грейди и растянулся на диване.

Я снял с него ботинки и накрыл одеялом, которое нашел в шкафу.

— Спокойной ночи, отче.

Он на мгновение приоткрыл глаза.

— Увидимся завтра на мессе?

— Еще бы, — ответил я, но отец Грейди уже захрапел.

Когда я на следующее утро сказал Шарлотте, что хочу сходить в церковь, она спросила, не заболел ли я. Обычно ей приходилось силком тащить меня к мессе, но мне не терпелось узнать, включит ли Грейди в свою проповедь нашу вчерашнюю встречу. «Наверное, он назовет это «грехи отцов наших»», — подумал я со смешком. Шарлотта, сидевшая рядом, ущипнула меня и шепотом велела умолкнуть.

У меня было много причин недолюбливать церковь. Например, меня раздражали сочувственные взгляды людей. Как по мне, слова «набожность» и «жалобность» зачастую рифмуют слишком опрометчиво. Я покорно выслушивал россказни какой-нибудь голубовласой старушки, которая «молилась за нас», улыбался и благодарил ее, но в глубине души меня это страх как раздражало. Кто тебя вообще просил за нас молиться? Разве она не понимала, что помолиться мы можем и сами?

Шарлотта говорила, что люди, предлагающие нам помощь, вовсе не обязательно считают нас слабыми, и мне ли, офицеру полиции, этого не знать. Но, черт побери, знаешь, что я на самом деле думал, когда спрашивал у гостей нашего города, не заблудились ли они, или давал избитой жене свою визитку с просьбой в случае чего звонить мне лично? Я думал вот что: вытаскивайте себя из болота сами, сами тяните себя за волосы, потому что сами же себя в болото и загнали. Мне кажется, одно дело — попасть в кошмарную ситуацию, и совсем другое — создать ее собственноручно.

Отец Грейди вздрогнул от первых тактов гимна, сыгранных органистом с особым воодушевлением, и я решил приберечь ухмылки на потом. Вместо того чтобы оставлять беднягу со стаканом воды, я мог бы приготовить ему какое-нибудь антипохмельное снадобье.

За спиной у нас заплакал ребенок. Как бы низко это ни прозвучало, я был рад, что всеобщее внимание в кои-то веки привлекла другая семья. До моего слуха донесся беспокойный шепот: это родители решали, кто из них вынесет чадо из церкви.

Амелия, сидевшая рядом, ткнула меня локтем в бок и одними губами вымолвила слово «ручка». Я дал ей свою, торчавшую в кармане. Перевернув ладонь, она нарисовала на коже шесть черточек и петлю висельника. Я, улыбнувшись, нарисовал букву «А» у нее на ноге.

Она написала: _А_А_А

Я попробовал М.

Амелия покачала головой.

Т?

_АТА_А.

Я перепробовал Л, П и Р, но всё без толку. С?

Амелия, просияв, дополнила загадку: САТА_А.

Я расхохотался в голос, и Шарлотта метнула в нашу сторону гневный взгляд: первое предупреждение. Амелия дописала последнюю «Н» и поднесла ладонь к моему лицу, чтобы я мог рассмотреть внимательнее. В этот момент ты громко и четко спросила: «Что такое Сатана?» — и твоя мама, залившись краской, схватила тебя на руки и бросилась к выходу.

Через минуту за ней последовали и мы с Амелией. Шарлотта сидела рядом с тобой на ступеньках, укачивая младенца, который прорыдал всю мессу.

— А вы почему вышли? — спросила она.

— Решили, что здесь будет безопаснее, когда с небес посыплются молнии. — Я улыбнулся младенцу, запихивавшему в рот пучки травы. — У нас, я погляжу, новенький?

— Его мама отлучилась в туалет, — пояснила Шарлотта. — Амелия, присмотри за сестрой и за этим малышом.

— А мне заплатят?

— И как у тебя только хватает наглости спрашивать — после того, что случилось в церкви?! Давай прогуляемся, Шон.

Я шел следом за ней. От Шарлотты всегда пахло сахарным печеньем; позже я узнал, что это аромат ванили, которую она втирала в кожу на запястьях и за ушами, — такие вот духи для кондитера. Я очень любил этот запах. Спецвыпуск новостей для нашей женской аудитории: зря вы думаете, что мы, мужчины, грезим только об Анджелине Джоли, ее тощих локотках и костлявых ножках. На самом деле нам куда приятнее обниматься с мягкими женщинами вроде Шарлотты. С такими, что целый день проходят с пятном муки на блузке и, не заметив его, отправятся в таком виде на родительское собрание. С женщинами, которые похожи не на отпуск в экзотической стране, а на дом, куда не терпится вернуться.

— Знаешь, — ласково промурлыкал я, обвивая ее плечи, — а ведь жизнь хороша! Погода отличная, я провожу день с семьей, и в душной церкви сидеть не надо…

— И отец Грейди наверняка порадовался вопросу Уиллоу!

— Поверь мне, у отца Грейди сейчас есть проблемы поважнее.

Миновав парковку, мы пошли к клеверному полю.

— Шон, — сказала вдруг Шарлотта, — я должна тебе кое в чем признаться.

— Может, нам лучше вернуться и ты признаешься в исповедальне?

— Я ходила к адвокату.

Я замер.

— Что?

— Я встречалась с Марин Гейтс. Насчет иска об ошибочном рождении.

— Господи, Шарлотта…

— Шон! — Она покосилась на церковь.

— Как ты могла? И у меня за спиной, как будто я вообще не имею права голоса!

Она скрестила руки на груди.

— А я право голоса имею? Это для тебя чего-то стоит?

— Конечно… Но на мнение каких-то кровососов из адвокатской конторы мне, честно признаюсь, насрать! Ты разве не понимаешь, что они задумали? Они хотят денег — только и всего. Им начхать на тебя, на меня, на Уиллоу, им начхать, кто виноват. Мы для них просто средство достижения цели. — Я приблизился к ней. — Ну да, у Уиллоу не все так гладко в жизни… А у кого гладко? У других детей дефицит внимания, кто-то по ночам убегает из дома, чтобы курить и бухать, кого-то в школе избивают за то, что он любит математику… Их родители ведь не пытаются свалить вину на людей, из которых можно выдоить бабки.

— Тогда почему ты так хотел засудить Диснейленд и половину социальных служб штата Флорида? В чем тут разница?

Я резко вздернул подбородок.

— Они сочли нас дураками.

— А если и врачи тоже? — возразила Шарлотта. — Если Пайпер тоже ошиблась?

— Ну, ошиблась и ошиблась. — Я пожал плечами. — Разве что-то изменилось бы? Если бы ты заранее знала обо всех переломах, бесконечных визитах в травмопункты, обо всем, на что нам придется пойти, ты разве хотела бы ее меньше?

Она приоткрыла рот, но через несколько секунд решительно захлопнула.

Меня это до смерти напутало.

— Ну и что, если она всю жизнь проходит в гипсе? — Я неуверенно коснулся руки Шарлотты. — Зато она знает, как называется каждая косточка в проклятом человеческом теле. А еще она ненавидит желтый цвет и вчера вечером призналась мне, что хочет, когда вырастет, стать пасечницей. Это наша девочка, Шарлотта. Нам не нужна ничья помощь. Мы пять лет справлялись, будем справляться и дальше.

Шарлотта отстранилась от меня.

— «Мы», значит? Шон, ты уходишь на работу. Ты собираешься с ребятами по вечерам на покер. Ты говоришь так, как будто ты круглосуточно нянчишься с Уиллоу, но ты ведь понятия не имеешь, каково это.

— Тогда наймем ей сиделку.

— За какие, интересно мне знать, шиши?! — вспыхнула Шарлотта. — Нам даже не на что купить новую машину, в которой поместилась бы коляска Уиллоу, ее ходунки и костыли. А наша, между прочим, уже намотала почти двести тысяч миль. Как мы будем платить за ее операции — особенно те этапы, которые не покроет страховкой? Как мы купим ей дом, в котором есть заезд для инвалидного кресла, а раковина в кухне расположена достаточно низко?

— Ты хочешь сказать, что я не в состоянии обеспечить своего ребенка? — Я повысил голос.

Шарлотта внезапно присмирела.

— Шон, ты лучший отец на свете. Но… ты не мать.

Послышался чей-то визг, и мы с Шарлоттой, повинуясь инстинкту, сломя голову бросились на стоянку. Подбегая, мы ожидали увидеть, как Уиллоу уже корчится на асфальте, а кожу ее пронзает сломавшаяся кость. Но увидели лишь Амелию, державшую младенца на вытянутых руках. Спереди на блузке у нее темнело пятно.

— Он на меня наблевал! — взвыла она.

Из церкви выбежала его мать.

— Извините, пожалуйста, — сказала она нам, пока Уиллоу хохотала над злоключением сестры. — Он, кажется, подцепил какую-то инфекцию…

Шарлотта забрала ребенка у Амелии.

— Наверное, кишечный вирус. Не волнуйтесь, такое бывает.

Она отошла в сторону, чтобы Амелия смогла вытереться салфеткой.

— Разговор окончен, — вполголоса сказал я Шарлотте. — Точка.

Шарлотта принялась укачивать малыша.

— Конечно, Шон, — с подозрительной легкостью согласилась она. — Как тебе угодно.

К шести часам вечера вирус, который Шарлотта подхватила у того младенца, уже по-хозяйски обосновался в ее организме и ей пришлось надолго запереться в ванной. Блевала она дальше, чем видела. Я должен был выйти в ночную, но стало предельно ясно, что никуда я не пойду.

— Амелии нужно помочь сделать уроки, — с трудом сказала Шарлотта, промокая лицо влажным полотенцем. — Потом девочки должны поужинать…

— Я все сделаю, — сказал я. — Что еще?

— Еще я хотела бы умереть, — простонала Шарлотта и, оттолкнув меня, снова рухнула на колени перед унитазом.

Я задом попятился к выходу и запер за собою дверь. Спустившись на первый этаж, я застал тебя на софе за вдумчивым поглощением банана.

— Перебьешь аппетит, — пригрозил я.

— А я его не ем, папа! Я его лечу.

— Лечишь, значит. — На столе перед тобой лежал нож, хотя мы не разрешали тебе играть с острыми предметами. Я решил, что как-нибудь позже непременно отчитаю Амелию за нерадивость. Банан был разрезан вдоль.

Ты открыла аптечку, которую мы прихватили в гостиничном номере во Флориде, достала иголку с уже вдетой ниткой и начала заштопывать «рану» на кожуре.

— Уиллоу, что ты делаешь? — спросил я.

Ты удивленно заморгала.

— Как это что? Оперирую, конечно.

Понаблюдав, как ты накладываешь швы, и убедившись, что увечья тебе не грозят, я лишь пожал плечами. Не приведи Господь мешать развитию науки.

На кухне Амелия, обложившись маркерами и баночками клея, колдовала над планшетом для презентаций.

— Может, объяснишь мне, как в руки Уиллоу попал нож?

— Она попросила.

— А если бы она попросила бензопилу, ты бы пошла в гараж?

— Это, по-моему, чересчур, если хочешь просто разрезать банан. — Не отрываясь от своего проекта, Амелия тяжело вздохнула. — Вот же фигня так фигня! Мне нужно склеить настольную игру про процесс пищеварения, и все будут надо мной смеяться, потому что ясно, чем этот процесс заканчивается.

— А ты хотела бы, чтобы было наоборот?

— Фу, папа, это М-Е-Р-З-К-О!

Я полез в шкафчик за сковородой, попутно громыхая всевозможными кастрюлями и мисками.

— Не возражаешь против блинов на ужин?

А если бы они и возразили, что с того? Я умел готовить только блины. И еще бутерброды с арахисовым маслом и вареньем.

— Мама жарит блины на завтрак, — захныкала Амелия.

— А ты знала, что растворимые хирургические нитки делают из кишок животных? — крикнула ты из гостиной.

— Нет. И лучше мне было не знать… — Амелия продолжила натирать планшет клеем. — Маме уже лучше?

— Пока нет, солнышко.

— Но она обещала помочь мне нарисовать пищевод!

— Я тебе помогу.

— Пап, но ты же не умеешь рисовать! Когда мы играем в угадайку, ты всегда рисуешь домик, даже если домик там совершенно ни при чем.

— Ну разве сложно нарисовать пищевод? Это ж такая трубка, правильно?

Я пошарил в буфете в поисках полуфабриката.

Глухой удар, нож закатился под диван. Ты неловко заерзала.

— Погоди, Уиллс, я сейчас достану.

— Мне он больше не нужен, — сказала ты, но ерзать не перестала.

Амелия вздохнула:

— Уиллоу, перестань вести себя, как маленькая. А то еще уписаешься.

Я перевел взгляд с твоей сестры на тебя.

— Тебе нужно в туалет?

— У нее такое лицо, как будто она терпит…

— Амелия, прекрати! — Я присел на корточки рядом с тобой. — Маленькая моя, не стесняйся.

Ты гордо поджала губы.

— Я хочу, чтобы меня отвела мама.

— Мамы тут нет! — рявкнула Амелия.

Я поднял тебя с дивана и понес, но не успел просунуть твои загипсованные ноги в проем, как ты напомнила:

— Пап, ты забыл мусорные пакеты.

Шарлотта говорила мне, что гипс нужно выстилать этими пакетами, когда ты идешь в туалет. За все время, что ты провела в кокситной повязке, я ни разу не выполнял этой обязанности: ты стыдилась снимать при мне штанишки. Я наклонился, чтобы достать лежавшие у сушилки пакеты.

— Так, Уиллс. Я в этом деле новичок, поэтому ты должна будешь мне помочь.

— Поклянись, что не будешь подглядывать.

— Вот тебе крест!

Ты распустила узел, державший гигантские семейные трусы поверх гипса, и я чуть приподнял тебя, чтобы им удобнее было соскользнуть с бедер. Стоило мне дернуть, как ты закричала:

— Смотри вверх!

— Хорошо. — Я уставился тебе прямо в глаза, пытаясь стянуть злосчастные трусы не глядя. Затем взял пакет, который нужно было, в частности, подоткнуть в районе паха. — Сама сможешь? — спросил я, краснея.

Пока я держал тебя за подмышки, ты усиленно выравнивала целлофан с краем гипсовой оболочки.

— Готово, — заявила ты, и я водрузил тебя на унитаз. — Нет, еще чуть-чуть сзади.

Я поправил пакет и начал ждать.

Я ждал и ждал.

— Уиллоу, давай же. Писай.

— Не могу. Ты же услышишь.

— Яне слушаю…

— А вот и слушаешь.

— Мама тоже слушает!

— Это другое, — сказала ты и расплакалась.

Когда плотину прорывает, наводнение начинается сразу всюду. Я покосился на чашу унитаза, но тут ты заплакала еще громче.

— Ты же обещал не поглядывать!

Отвернувшись, я усадил тебя на левую руку, а правой потянулся к рулону туалетной бумаги.

— Папа! — крикнула Амелия. — Кажется, что-то горит.

— Вот дерьмо! — пробормотал я, мимоходом вспоминая о ругательной банке. — Скорее же, Уиллоу! — прикрикнул я, засовывая тебе в руку комок бумаги и одновременно нажимая на кнопку смыва.

— Мне н-надо п-и-аомыть рук-ки, — заикаясь, сказала ты.

— Потом помоешь, — отрезал я и поволок тебя обратно на софу. Швырнув тебе на колени трусы, я ринулся в кухню.

Амелия стояла перед плитой, где догорали обугленные блины.

— Я выключила конфорку, — сказала она, кашляя от дыма.

— Спасибо.

Она кивнула и потянулась к столу, где лежали… Не померещилось ли мне? 1(ак и следовало ожидать, Амелия села и взялась за клеевой пистолет. Она уже успела наклеить около тридцати моих керамических покерных фишек на края своего планшета.

— Амелия! — завопил я. — Это же мои покерные фишки!

— У тебя их целая куча. А мне нужно всего несколько штучек…

— Я тебе разрешал их брать?!

— Ты и не запрещал, — возразила Амелия.

— Папочка, — закричала ты из гостиной, — руки!

— Хорошо, — еле слышно выдохнул я. — Хорошо.

Досчитав до десяти, я отнес сковороду к мусорному ведру и вытряхнул содержимое. Раскаленный металлический обод коснулся моего запястья, и я с грохотом выронил посудину.

— Мать твою! — вскрикнул я и бросился к раковине, чтобы остудить обожженную кожу.

— Это я хочу помыть руки, — заныла ты.

Амелия неодобрительно скрестила руки на груди.

— Будешь должен Уиллоу четвертак, — сказала она.

К девяти вечера вы уже уснули, кастрюли были вымыты, а посудомоечная машина издавала негромкое урчание. Я прошелся по всему дому, гася свет, и только потом прокрался в темноту нашей спальни. Шарлотта лежала на спине, прикрыв лицо рукой.

— Можешь не ходить на цыпочках, — сказала она. — Я не сплю.

Я присел рядом.

— Тебе уже лучше?

— Теперь смогу носить платья на размер меньше. А как там девочки?

— Нормально. Вот только пациент Уиллоу, увы, скончался.

— Что?

— Ничего. — Я опрокинулся на спину. — Поужинали бутербродами с арахисовым маслом и вареньем.

Она рассеянно погладила мою руку.

— Знаешь, за что я тебя люблю?

— Ну?

— По сравнению с тобой я такая умница…

Сомкнув руки на затылке, я уставился в потолок.

— Ты больше ничего не печешь.

— Да, но и блины у меня не подгорают, — улыбнулась Шарлотта. — Амелия на тебя настучала, когда пришла пожелать спокойной ночи.

— Я не шучу. Помнишь, ты делала крем-брюле, и шоколадные эклеры, и птифуры…

— Наверное, появились заботы поважнее.

— Ты говорила, что хочешь открыть свою кондитерскую и назвать ее «Помпадур».

— «Конфитюр», — поправила ты.

Я, может, перепутал название, но я помнил, что это такое. Это нечто вроде джема, желе с измельченными и уваренными с сахаром ягодами. Ты обещала однажды приготовить этот самый конфитюр, а когда таки выполнила обещание, то опустила в него палец, прочертила на моей груди дорожку и целовала, пока там не осталось ни единой капли.

— Так обычно и бывает с мечтами, — сказала Шарлотта. — Жизнь вносит свои коррективы.

Я привстал, задумчиво теребя шов на одеяле.

— Мне хотелось, чтобы у меня был свой дом, свой дворик, куча детей. Чтобы можно было время от времени ездить куда-то в отпуск. Хотелось хорошую работу. Хотелось в свободное время быть тренером по софтболу, возить своих дочек кататься на лыжах и при этом не знать по имени каждого долбаного врача в местной больнице. — Я повернулся к ней лицом. — Да, я не могу все время быть рядом с ней, но когда она что-то ломает… Шарлотта, я тебе клянусь: я чувствую это! Я на всё ради нее готов.

Она заглянула мне в глаза.

— На все?

Я почувствовал, как на нашу кровать всей тяжестью опустился этот иск. Он был похож на слона, запертого в тесной спаленке.

— Это… отвратительно. Как будто мы признаем, что не любим ее, потому что она родилась… такой.

— Мы должны это сделать ради нее. Потому что мы ее любим. Только поэтому я и задумалась о суде. Я же не дура, Шон. Я знаю, что скажут люди: дескать, мне захотелось срубить бабла. Я знаю, что меня будут называть худшей матерью в мире, проклятой эгоисткой и так далее. Но мне плевать, что обо мне скажут, для меня главное — это Уиллоу. Я хочу быть уверена, что она сможет учиться в колледже, купить себе жилье, осуществить все свои мечты. Даже если весь мир меня за это возненавидит. Какая разница, что они подумают, если я сама буду знать, почему я так поступила? Из-за этого мне придется потерять лучшую подругу. Я не хочу потерять еще и тебя.

Когда Шарлотта еще была кондитером (словно в прошлой жизни), я всегда поражался тому, с какой легкостью она тягает пятидесятифунтовые мешки с мукой. В ней таилась сила, с которой я, несмотря на свое могучее телосложение, никогда не смог бы справиться. Я видел мир черно-белым, потому мне на роду было написано стать копом. Но этот иск с жутким названием — вдруг он действительно лишь средство достижения цели? Вдруг то, что кажется абсолютно неправильным со стороны, скрывает в себе абсолютную добродетель?

Я нащупал ее ладонь под одеялом.

— Не потеряешь, — пообещал я.

Шарлотта

Конец мая 2007 г.

Первые семь костей ты сломала еще до появления на свет. Следующие четыре — в первые минуты жизни, когда медсестра взяла тебя на руки. Потом еще девять, пока тебя к жизни возвращали. Десятый перелом — ты лежала у меня на коленях, и вдруг раздался щелчок. Перевернувшись и задев рукою край кроватки, ты получила одиннадцатый. Двенадцатый и тринадцатый были переломами тазобедренного сустава, четырнадцатый — берцовой кости, пятнадцатый — перелом позвоночника, и не простой, а компрессионный. Шестнадцатый произошел, когда ты упала с крыльца, семнадцатый — когда на тебя наскочил какой-то мальчик на игровой площадке, восемнадцатый — когда ты поскользнулась на обложке ДВД, валявшейся на ковре. Причину девятнадцатого мы так и не выяснили. Двадцатый случился, когда Амелия прыгала на кровати, на которой сидела ты, двадцать первый принес футбольный мяч, ударивший тебе по ноге. После двадцать второго я, случайно обнаружив непромокаемые повязки, накупила их столько, что хватило бы на оснащение небольшой больницы (сейчас ими завален мой гараж). Двадцать третью кость ты сломала во сне, двадцать четвертый и двадцать пятый перелом совпали: упав в сугроб, ты сломала оба предплечья одновременно. Переломы номер двадцать шесть и двадцать семь были самыми тяжелыми: большая и малая берцовые кости проткнули тебе кожу на школьном праздновании Хэллоуина, куда ты, по иронии судьбы, нарядилась мумией. Бинтами из твоего костюма я наложила импровизированную шину. Чихнув, ты заработала двадцать восьмой перелом, двадцать девятый и тридцатый были ребрами, которые ты раздробила о кухонный стол. Для тридцать первого — перелома бедра — понадобились металлические пластинки и шесть винтов. Затем я перестала их считать, а возобновила счет только после происшествия в Диснейленде. Только теперь мы их не нумеровали, а называли именами мультипликационных персонажей: Микки, Дональд, Гуфи.

На четвертом месяце твою кокситную повязку разрезали пополам, как будто открыв створки моллюска, и закрепили дешевыми застежками, которые сломались через считаные часы. Я заменила их яркими липучками. В скором времени нам предстояло снять верхнюю часть, чтобы ты могла заново научиться сидеть, напоминая того же моллюска на половинке раковины. Это поможет тебе укрепить мышцы живота и все другие атрофированные мышцы. Если верить доктору Розенбладу, ты проведешь около двух недель в нижней створке раковины, потом тебе разрешат лишь спать в ней. Через восемь недель ты сможешь вставать, опираясь на палочку, а еще через месяц будешь самостоятельно ходить в туалет.

Самым радостным известием было то, что ты вернешься в садик. Он у тебя был необычный: частный, на два часа в день, в подвале церкви. Ты была на год старше остальных детей, но столько пропустила из-за переломов, что мы решили оставить тебя на повторный курс. Читать-то ты умела на уровне шестиклассников, а вот в обществе сверстников проводила совсем мало времени. Друзей у тебя было мало: дети тебя или боялись (инвалидное кресло, ходунки — можно понять), или, как ни странно, завидовали твоим гипсовым повязкам.

Подъезжая к церкви, я глянула в зеркальце заднего вида.

— Ну, с чего думаешь начать?

— С рисового стола.

Мисс Кэти, которая в твоем рейтинге обожания уступала разве что Иисусу Христу, заказала огромную песочницу, наполненную крашеными рисовыми зернышками. Дети сортировали их по размеру. Ты очень любила звук, с которым пересыпались рисинки, и говорила, что это похоже на шум дождя.

— И с «парашюта».

Так называлась игра: один ребенок бегал под ярким шелковым навесом, а другие держали за края.

— Вот с этим придется подождать, Уиллс, — сказала я, паркуя машину. — Не все сразу.

Я сняла кресло с крыши, усадила тебя в него и подвезла к рампе, которую установили прошлым летом специально для тебя. В коридоре дети уже развешивали куртки по шкафчикам, а мамаши разбирали рисунки своих чад, сохнувшие на вешалках.

— Ты вернулась! — сказала одна женщина с улыбкой. Подняв глаза на меня, она добавила: — Келси на выходных праздновала день рождения и отложила гостинцы для Уиллоу. Мы бы ее пригласили, но все дети играли на площадке, и я решила, что Уиллоу почувствует себя лишней…

«А когда ее не пригласили, она себя лишней не почувствовала, да?» — подумала я. Но вслух сказала:

— Очень мудро с вашей стороны.

Какой-то мальчик потрогал твою повязку.

— Вот это да! — восхищенно выдохнул он. — А как ты в этой штуке писаешь?

— А я не писаю, — с невозмутимым видом заявила ты. — Я не ходила в туалет уже четыре месяца, Дерек, так что будь осторожен: могу взорваться в любой момент. Как вулкан.

— Уиллоу, — пробормотала я, — зачем ты грубишь…

— Он первый начал.

На шум, вызванный нашим прибытием, вышла мисс Кэти. Едва заметно содрогнувшись при виде твоей повязки, она моментально взяла себя в руки.

— Уиллоу! — воскликнула она, присаживаясь на корточки. — Как же я рада тебя видеть! — Она позвала свою помощницу, мисс Сильвию. — Сильвия, можешь присмотреть за Уиллоу, пока мы побеседуем с ее мамой?

Мы прошли по коридору, мимо туалетов с невероятно приземистыми унитазами и уединились в комнате, совмещавшей функции актового и спортивного залов.

— Шарлотта, — сказала Кэти, — я, должно быть, неправильно вас поняла. Когда вы сказали, что Уиллоу вернется, я подумала, что гипс ей уже сняли.

— Ну, скоро снимут. Его снимают постепенно. — Я улыбнулась ей. — Она очень рада, что может опять ходить сюда.

— Мне кажется, вы поторопились…

— Всё в порядке. Честно. Ей нужно больше двигаться. Даже если она опять что-нибудь сломает, этот перелом во время подвижных игр принесет больше пользы ее телу, чем неподвижное сидение дома. И не надо волноваться о том, что другие дети могут ее поранить. Вернее, надо, но не больше обычного… Мы с ней деремся в шутку. Мы ее щекочем.

— Да, но вы делаете это дома, — возразила воспитательница. — А здесь риск выше.

Я чуть попятилась, прочтя между строк: «Когда она на территории нашего садика, мы несем за нее ответственность». Да, «Акта о нетрудоспособных американцах» никто не отменял, но я часто читала на посвященных ОП форумах, что частные школы просят держать травмированных детей дома: якобы в интересах самих же детей, но на самом деле из страха юридических последствий. Получалась эдакая уловка-22: по закону, вы имели право обвинить их в дискриминации, но стоило это сделать — и отношение к вашему ребенку изменится навсегда. Даже если вы выиграете суд.

— Риск для кого? — уточнила я, чувствуя, как лицо наливается краской. — Я плачу за ваши услуги. Кэти, вы отлично знаете, что не можете просто выгнать ее отсюда.

— Я с радостью верну вам оплату за пропущенные месяцы. И я никогда не выгоню Уиллоу — мы ее любим, мы по ней скучаем. Мы просто хотим убедиться, что она в полной безопасности. Представьте себя на нашем месте. На следующий год, когда Уиллоу переведут из яслей, к ней приставят постоянного помощника. А здесь нам не хватает кадров…

— Тогда я сама буду ее помощницей. Я останусь с ней. Только позвольте ей… — Голос мой сломался, как тонкая веточка. —.. быть такой же, как все.

— Думаете, она почувствует себя такой же, как все, если за ней одной будет присматривать мама?

Я не знала, что ей ответить, и, пуская дым из носа, ринулась обратно в коридор, где ты хвасталась перед мисс Сильвией своими красивыми липучками.

— Нам пора, — сказала я, смаргивая слезинки.

— Но я хочу поиграть с рисинками…

— А давай поступим так, — предложила Кэти. — Мисс Сильвия наберет тебе целый мешочек, и ты сможешь забрать его домой. Спасибо, что заглянула к нам, Уиллоу.

Ты в замешательстве поглядела на меня.

— Мам, почему мне нельзя тут остаться?

— Потом об этом поговорим.

Мисс Сильвия вернулась с полным мешком фиолетовых рисовых зерен.

— Бери, солнышко.

— Вы мне одно скажите, — сказала я, переводя взгляд с одной воспитательницы на другую. — Зачем нужна жизнь, если жить ей не разрешают?

Я выкатила тебя на улицу, все еще слишком поглощенная злобой, чтобы заметить твое жуткое молчание. В глазах у тебя стояли слезы.

— Ничего страшного, мама, — сказала ты с такой обреченностью в голосе, которой не должны знать пятилетние девочки. — Я все равно не хотела там оставаться.

Это была неправда. Я же знала, как ты ждала встречи с друзьями.

— Знаешь, когда камень лежит в воде, вода его просто огибает, будто его вовсе нет, — сказала ты. — Вот так и все ребята меня огибали, пока ты говорила с мисс Кэти.

Неужели эти воспитательницы и эти дети не понимают, насколько ты ранима? Я поцеловала тебя в лобик.

— Мы с тобой, — пообещала я, — так сегодня повеселимся, что ты об этом и думать забудешь. — Я присела, чтобы вытащить тебя из кресла, но тут одна липучка отстегнулась. — Черт… — пробормотала я, прижимая тебя к бедру.

В этот момент ты уронила мешочек.

— Мой рис! — вскрикнула ты и инстинктивно дернулась, чтобы подхватить свое сокровище. Тогда я и услышала хруст. Как будто кто-то укусил осеннее яблоко.

— Уиллоу?!

Но я уже всё знала. Белки твоих глаз сверкнули голубым, точно в них зажглась молния, и ты погрузилась в транс, которым сопровождался каждый тяжелый перелом.

Пока я умостила тебя на заднем сиденье, ты уже практически уснула.

— Детка, скажи мне, умоляю: что у тебя болит?

Но ты не отвечала. Не сводя глаз с запястья, я осторожно ощупывала твою руку, пытаясь найти уязвимое место. Когда я добралась до плеча, ты застонала. Но ты уже ломала косточки в этой руке, эта хотя бы не пронзила кожу и не вывернулась под углом в девяносто пять градусов. Почему же тогда ты в ступоре? Неужели кость воткнулась во внутренний орган?

Я могла бы вернуться в школу и попросить вызвать 911, но обычные врачи «скорой помощи» не умели делать ничего такого, чего бы не умела я сама. Поэтому я взяла старый номер журнала «Пипл», завалявшийся в машине, и, используя его как фиксатор, обмотала тебе руку эластичным бинтом. Я молилась, чтобы не пришлось накладывать гипс: от гипса кости теряют прочность, и на концах его образуются хрупкие участки, идеальные для нового перелома. Обычно ты обходилась ортопедическим ботинком, или ножным браслетом, или шиной — за исключением переломов бедра, позвоночника и тазобедренных суставов. Вот тогда ты замирала, совсем как сейчас. Вот тогда я везла тебя прямиком в больницу, потому что боялась с ними связываться.

Припарковавшись на месте для инвалидов, я понесла тебя в приемный покой.

— У моей дочери остеопсатироз, — сказала я медсестре. — Она сломала руку.

Женщина недовольно поджала губы.

— Может, сначала получите медицинское образование, а потом уже будете ставить диагнозы?

— Труди, что там такое? — Перед нами словно из-под земли вырос врач, которому, похоже, еще даже бриться было рано. — Остеопсатироз, говорите?

— Да. По-моему, она сломала плечевую кость.

— Я этим займусь. Меня зовут доктор Дьюитт. Хотите посадить ее в кресло-каталку?

— Сойдет и так, — сказала я, подсаживая тебя на руках.

Пока мы шли к рентгеновскому кабинету, я вкратце изложила ему историю твоей болезни. Прервал он меня лишь однажды — чтобы уломать лаборантку поскорее освободить для нас кабинет.

— Ну что же, — сказал врач, касаясь твоей руки. — Мне нужно будет немножечко поправить…

— Нет! — вмешалась я. — Вы же можете просто придвинуть аппарат, правда?

— Ну, — сконфузился врач, — обычно мы аппарат не двигаем…

— Но ведь можете?

Еще раз покосившись на меня, он таки переместил оборудование и опустил тебе на грудь тяжелую свинцовую крышку. Я отошла, чтобы он мог сделать снимок.

— Ты просто умница, Уиллоу. А теперь — еще разок, пониже.

— Нет, — сказала я.

На лице у врача отразилось раздражение.

— При всем уважении, миссис О’Киф… Позвольте мне заниматься своим делом, хорошо?

Но и я занималась своим. Когда ты ломала кости, я всегда старалась, чтобы ты подучала как можно меньше облучения. Иногда мы вовсе не делали рентген, если это не влияло на лечение.

— Мы ведь уже знаем, что она сломала кость, — увещевала его я. — Как вы думаете, это перелом со смещением?

Глаза у врача вмиг округлились: я говорила с ним на одном языке.

— Нет.

— Тогда ведь не обязательно облучать большую и малую берцовые кости, я правильно понимаю?

— Ну, по-разному бывает, — согласился врач.

— Вы хоть представляете, какую дозу радиации моя дочь получит за свою жизнь?

Он скрестил руки на груди.

— Ладно, ваша взяла. Лучевую кость можем и не облучать.

Потом мы ждали проявки, и я ласково поглаживала тебя по спине. Ты мало-помалу возвращалась из того загадочного места, куда попадала всякий раз, когда ломала кость. Ты начала шевелиться, хныкать. И дрожать, отчего боль только усиливалась.

Высунувшись из кабинета, я попросила лаборантку принести одеяло, но тут подошел доктор Дьюитт с твоими снимками.

— Уиллоу замерзла, — сказала я, и он, едва войдя в кабинет, сорвал с себя белый халат и прикрыл тебе плечи.

— Хорошие новости — второй перелом Уиллоу срастается.

Какой еще второй перелом?

Я и не поняла, что задала этот вопрос вслух, пока доктор не указал на одну точку возле твоего плеча. Заметить было тяжело: из-за дефекта коллагена кости у тебя были рыхлыми, — но этот затвердевший хохолок обозначал заживающий перелом.

Меня обуяло чувство вины. Когда это случилось? Почему я не знала?

— Ему, похоже, недели две, — прикинул доктор Дьюитт.

И тут я вспомнила: однажды ночью, по пути в туалет, я чуть тебя не уронила. И ты соврала ради меня, когда сказала, что всё обошлось.

— Я торжественно заявляю, что ты, Уиллоу, можешь собой гордиться: ты умудрилась сломать кость, сломать которую тяжелее всего! И называется она «лопатка». — Он указала на второй подсвеченный снимок, точнее — на трещину посреди лопаточной кости. — Это настолько подвижная кость, что почти никогда не ломается.

— Так что же нам делать?

— Ну, кокситную повязку ей уже наложили… Если не прибегать к полной мумификации, лучше всего, пожалуй, воспользоваться фундой — иными словами, обычной косыночной повязкой. Несколько дней поболит, но второй вариант еще более жесток. — Он подвязал тебе руку, как сломанное крылышко птички. — Не давит?

Ты взглянула ему в глаза.

— Я однажды сломала ключицу. Было больнее. А вы знали, что ключицу назвали так не только потому, что она похожа на маленький ключик, но еще и потому, что в ней соединяются все прочие кости грудной клетки?

Челюсть у доктора Дьюитта отвисла.

— Ты у нас, я смотрю, вундеркинд?

— Она много читает, — улыбнулась я.

— А именно, — продолжала ты, — лопаточную, грудинную и мечевидную. И как они пишутся, я тоже знаю.

Доктор чуть слышно чертыхнулся, но тут же, зардевшись, поправился:

— Боже ты мой! — Наши взгляды пересеклись. — Она моя первая пациентка с ОП. Нелегко вам, наверное…

— Ага. Нелегко.

— Ну что же, Уиллоу. Если захочешь работать у нас врачом-ортопедом, халат с именной табличкой тебя уже ждет. А вы, — он протянул мне свою визитку, — можете звонить мне в любое время.

Я, смутившись, спрятала визитку в задний карман. Этот поступок, видимо, был не просто актом доброй воли, но и попыткой защитить Уиллоу: ведь врач убедился в моей полной некомпетентности, два перелома — черным по белому. Я притворилась, будто ищу что-то в сумочке, но на самом деле ждала, пока он уйдет. Не поднимая глаз, я услышала, как он предлагает тебе леденец и прощается.

Как я вообще смела утверждать, что знаю, как тебе будет лучше и чего ты заслуживаешь, когда в любой момент меня могли уличить в неспособности тебя уберечь? Этот иск — он затевался ради тебя или ради того, чтобы искупить все мои прегрешения перед тобой?

Взять хотя бы мое неуемное желание родить ребенка. Каждый месяц, осознав, что у нас с Шоном опять не получилось, я раздевалась и подолгу стояла в душе, подставив лицо струям воды. Стояла и молила Бога: дай мне забеременеть, позволь мне зачать дитя, я готова на всё.

Я взяла тебя на руки — точнее, усадила на левое бедро, потому что у тебя сломалось правое плечо, — и вышла из кабинета. Визитка врача прожигала дыру в моем заднем кармане. Я так глубоко погрузилась в размышления, что едва не сшибла с ног девочку, заходившую в больницу как раз в тот момент, когда мы выходили наружу.

— Ой, прости, солнышко, — пробормотала я, пятясь.

Девочка примерно твоего возраста держала маму за руку. Розовая балетная пачка и резиновые сапожки с мордочками лягушек на носках. Абсолютно лысая головка.

И ты сделала то, что ненавидела больше всего на свете: ты уставилась на нее во все глаза.

Девочка уставилась на тебя.

Ты давно уже знала, что незнакомцы всегда таращатся на девочек в инвалидных креслах. Я научила тебя улыбаться им, здороваться с ними, чтобы они понимали: ты — человек, а не каприз природы. Самой ярой твоей защитницей была Амелия. Стоило ей заметить, что какой-то ребенок на тебя глазеет, она тут же подбегала к нему и популярно объясняла, что его ждет та же участь, если он не будет убирать у себя в комнате и есть свежие овощи. Пару раз она даже доводила детей до слез, но я почти никогда ее не ругала: ведь ты улыбалась и выпрямляла спину, когда обычно пыталась стать невидимкой.

Но тут была другая ситуация; тут вы обе находились в равных условиях.

Я покрепче обняла тебя за талию.

— Уиллоу! — укоризненно сказала я.

Мама этой девочки посмотрела на меня, и между нами состоялся длительный диалог, хотя мы не произнесли ни слова. Она лишь кивнула, и я кивнула в ответ.

Переступив порог больницы, мы с тобой угодили прямиком в объятия поздней весны, в теплое облако с запахом корицы и нагретого асфальта. Ты прищурилась и попыталась поднять руку, чтобы заслонить глаза от солнца, но тут же вспомнила, что рука скована повязкой.

— Мамуля, а почему эта девочка так выглядела?

— Потому что она болеет и пьет лекарства, от которых люди становятся такими.

Ты на минуту призадумалась.

— Мне так повезло! От моих лекарств волосы не выпадают. Я обычно старалась не плакать при тебе, но тут не смогла сдержать слез. И это говоришь ты — девочка с тремя поломанными конечностями из четырех. Девочка с переломом, о котором я даже не знала. И это говоришь ты — и точка.

— Да, повезло нам.

Ты коснулась моей щеки ладонью.

— Все в порядке, мамуля, — сказала ты и погладила меня по спине, совсем как я гладила тебя в приемном покое. Погладила меня в том самом месте, где у тебя сломалась очередная кость.

Шон

— Да стой же, черт тебя подери! — закричал я, несясь по пустой парковке с аэрозолем в руках. Парнишка по-прежнему меня опережал, не говоря уже о том, что у него была возрастная фора — лет эдак тридцать, но я твердо намеревался его догнать. Во что бы то ни стало. Даже ценой собственной жизни — а судя по шву у меня на боку, такой вариант не был исключен.

В такие не по сезону теплые весенние дни я часто вспоминал, как в юности сидел у бассейна и слушал шлепки резиновых сланцев на ногах снующих рядом девчонок. Если честно, в обеденный перерыв я сам напяливал плавки и наспех окунался. Мы договорились какое-то время не плавать в знак солидарности с тобой: тебя-то к бассейну и подпускать было нельзя, пока не снимут кокситную повязку. А тебе больше всего на свете хотелось плавать, хотя из-за переломов ты так толком и не научилась двигаться в воде. Даже когда Шарлотта нашла повязки из стекловолокна (водонепроницаемые и чертовски дорогие), ты в силу каких-то причин все равно пропускала занятия по плаванию. Порой Амелия вела себя особенно гнусно и с важным видом заявляла, что идет на пляж или вечеринку у чьего-то бассейна. После таких заявлений ты обычно хмурилась весь день, а однажды даже залезла в Интернет и заказала подземный бассейн, для которого у нас не было ни места, ни средств. Мне иногда казалось, что ты одержима водой, водой, которая зимой замерзает, а летом пахнет хлоркой. Ты всегда хотела именно того, чего не могла заполучить.

Как и все мы, наверное.

И вот волосы у меня так и не высохли, я весь пропахнул хлоркой — и понятия не имел, как скрыть это от тебя, когда вернусь домой. Катаясь по парку, где недавно прошла игра Малой бейсбольной лиги, я выглянул в открытое окно — и тут увидел мальчишку, посреди белого дня малюющего граффити прямо на скамейке запасных.

Не знаю даже, что меня больше разозлило: то, что пацан портил общественное имущество, или то, с какой наглостью он это делал, даже не пытаясь спрятаться. Я припарковался невдалеке и подкрался к нему сзади.

— Эй, что это ты тут делаешь?

Он обернулся, застигнутый врасплох. Долговязый, тощий, свалявшиеся желтые волосенки, над верхней губой — жалкое подобие усиков. Он посмотрел мне в глаза — смело, дерзко — и, выронив баллончик, помчался прочь.

Я побежал за ним вслед. Вылетев из парка, парнишка нырнул под эстакаду, когда увяз кроссовкой в грязи. Мне хватило этой мгновенной заминки, чтобы навалиться на него всем своим весом и прижать к бетонной стене, одной рукой вцепившись ему в горло.

— Я задал тебе вопрос! — прорычал я. — Какого хрена ты там творил?

Он, задыхаясь, попытался оттолкнуть мою руку, и я внезапно увидел себя его глазами.

Я был не из тех копов, которые пользуются своим положением, чтобы наводить на людей страх. Почему же я так завелся? Убирая руку, я понял почему. Не потому что мальчишка разрисовывал трибуну. И не потому что он не покаялся в содеянном, завидев меня. Я рассвирепел, потому что он побежал. Потому что он умел бегать.

Я злился, потому что ты, оказавшись в подобной ситуации, убежать не смогла бы.

Мальчишка согнулся от кашля.

— Мать твою… — прохрипел он.

— Прости! Я серьезно… Прости меня!

Он глядел на меня взглядом зверя, загнанного в угол.

— Чего волынку тянуть, арестовывай меня.

Я отвернулся.

— Ладно, вали отсюда, пока я не передумал.

Воцарилось недолгое молчание, а потом раздался топот ног.

Я прислонился к стене и закрыл глаза. В последнее время злоба была словно гейзер внутри меня, обреченный извергаться с заданной периодичностью. Иногда доставалось паренькам вроде этого, иногда — моей собственной дочери: я часто ловил себя на том, что ору на Амелию по пустякам, из-за какой-нибудь тарелки, оставленной на телевизоре, когда сам мог допустить такую же оплошность. А иногда мои жалобы выслушивала и Шарлотта: почему она приготовила мясной рулет, если мне хотелось куриных котлет? Почему дети шумят, когда я пытаюсь выспаться после ночной смены? Где мои ключи? Почему я вообще должен на кого-либо злиться?

С судебными исками я был знаком не понаслышке. Я подавал в суд на компанию «Форд», после того как заработал грыжу, прокатившись в их патрульной машине. Не знаю, были они виноваты или нет, но на откупные я смог купить микроавтобус, чтобы транспортировать твою инвалидную коляску и прочее снаряжение. Думаю, у автомобильного концерна «Форд» не дрогнула рука, когда они выписывали мне чек на двадцать тысяч долларов в качестве компенсации. Но это было другое. Теперь мы должны были судиться не из-за того, что случилось с тобой, а из-за того, что ты в принципе родилась. И хотя я с легкостью представлял, как использовать отсуженные деньги тебе во благо, мне все же трудно было смириться с фактом, что я вынужден буду ради этих денег солгать.

Шарлотта, похоже, не переживала по этому поводу. Тогда я и задумался: а о чем еще она лгала? Довольна ли она своей жизнью? Не мечтала ли она начать жизнь заново — без меня, без тебя? Любила ли она меня?

Какой же отец откажется от денег, на которые ты сможешь без забот прожить остаток жизни? Пока что мне приходилось постоянно экономить и брать сверхурочные за охрану баскетбольных матчей и школьных балов, лишь бы наскрести тебе на какой-нибудь ортопедический матрас, электронную каталку или специальную машину для инвалидов. С другой стороны, какой же отец согласится получить вознаграждение за то, что притворится, будто родной ребенок мешает ему жить?

Я прижался затылком к холодному бетону, по-прежнему не поднимая век. Если бы ты не родилась с ОП, а, скажем, искалечилась в автокатастрофе, я пошел бы к адвокату, и заставил бы его поднять все дела, в которых фигурировала та машина, и нашел бы в ней в конце концов хоть какую-нибудь неисправность. И люди, виновные в твоем параличе, дорого заплатили бы за это. А иск об «ошибочном рождении» — это, в общих чертах, разве не то же самое?

Нет, не то же самое. Потому что даже тогда, когда я, бреясь, шептал эти слова перед зеркалом, к горлу подкатывала тошнота.

Зазвонил мобильный, напомнив, что я слишком надолго отлучился от патрульной машины.

— Алло!

— Пап, это я, — сказала Амелия. — Мама почему-то не забрала меня из школы.

Я покосился на часы.

— Уроки ведь закончились два часа назад…

— Я знаю. Дома ее нет, и на сотовый она не отвечает.

— Я сейчас приеду, — сказал я.

Уже через десять минут недовольная Амелия уселась в мой автомобиль.

— Отлично. Обожаю ездить на полицейских машинах. Сам подумай, какие пойдут слухи…

— Что ж, примадонна, вам повезло, что весь город знает, кем работает ваш отец.

— Ты говорил с мамой?

Я пытался с нею связаться, но она действительно не отвечала на звонки. Причина стала кристально ясна, когда я подъехал к дому и увидел, как она осторожно вытаскивает тебя с заднего сиденья. Помимо привычной кокситной повязки, на тебе красовался новый бинт, в петле которого повисло предплечье.

Заслышав шум, Шарлотта вздрогнула и обернулась.

— Амелия… Господи, прости меня! У меня из головы вылетело…

— Ага, какая неожиданность, — пробормотала Амелия, с важным видом направляясь в дом.

Я взял тебя на руки.

— Что произошло, Уиллс?

— Я сломала себе лопаточную кость, — похвастала ты. — А это очень сложно.

— Да, представляешь, лопатку… — подтвердила Шарлотта. — Раскололась пополам.

— Ты не брала трубку.

— Батарея села.

— Могла бы позвонить из больницы.

Шарлотта вскинула на меня глаза.

— Ты что, действительно сердишься на меня? Шон, если ты не заметил, я была слегка занята…

— А ты считаешь, я не вправе знать, когда моя дочь ломает себе кость?

— Говори тише.

— Это еще почему? — закричал я. — Пусть все слушают. Всё равно узнают, когда ты подашь…

— Я не собираюсь обсуждать это при Уиллоу…

— Учись, дорогая моя, и учись поскорее, потому что она так или иначе узнает всю подноготную.

Лицо Шарлотты залилось краской, она отобрала тебя у меня и понесла в дом. Там она усадила тебя на диван, вручила пульт от телевизора и отправилась в кухню, ожидая, что я последую за ней.

— Какого черта, Шон?

— Ты у меня спрашиваешь? Не я заставил Амелию два часа просидеть возле школы…

— Я не нарочно…

— Давай, кстати, поговорим о «ненарочных» вещах.

— Это был несерьезный перелом.

— Знаешь что, Шарлотта? Как по мне, так довольно серьезный, черт побери!

— А что бы ты сделал, если бы я все-таки позвонила? Ушел с работы? Тогда бы тебе не заплатили за этот день и неприятностей только прибавилось.

Вот вам и послание между строк, вот вам и невидимые чернила этого чертового иска: Шон О’Киф слишком мало зарабатывает, он не может обеспечить достойное лечение своей дочери, нам не оставалось ничего иного…

— Я тебе вот что скажу… — как можно спокойнее начал я. — Если бы получилось наоборот, если бы я был с Уиллоу, когда она сломала лопатку, ты была бы вне себя. И еще один момент. Моя работа тут ни при чем. И твоя батарейка тоже. Ты не позвонила мне просто потому, что уже сама приняла решение. Ты все равно поступишь так, как считаешь нужным, и тогда, когда посчитаешь нужным, а на мое мнение тебе наплевать!

Я выскочил на улицу, громыхнув дверью, и кинулся прямиком к машине, в которой не успел даже выключить мотор. Упаси господь уйти с поста раньше срока!

Я в ярости хлопнул ладонью по рулю, раздался гудок. Шарлотта выглянула в окно. Лицо ее показалось мне крошечным белым овалом с размытыми расстоянием чертами.

Я сделал ей предложение при помощи пирожных птифур: пошел в кондитерскую и попросил выписать глазурью «Выходи за меня», по букве на каждом. Подали их на одном блюде вперемешку. Это, пояснил я, такая анаграмма. Расставь буквы в правильном порядке.

«Я ад змей новых», — сложила она.

Шарлотта наблюдала за мной, скрестив руки на груди. Не отходила от окна. Я с трудом узнавал в ней девушку, которую когда-то попросил сложить другую фразу. И вспомнить выражение ее лица, когда вторая попытка увенчалась успехом, я уже не мог.

Амелия

Когда в тот вечер мама позвала меня к ужину, я повиновалась с безудержным энтузиазмом смертника, идущего на казнь. Ну, в общем-то, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы понять: 1) в этом доме счастливых людей нет; 2) это как-то связано с адвокатом, к которому мы недавно ходили. Родители кричали друг на друга в открытую. Все три часа, что папа был на работе, а мама плакала над мясным рулетом, ты хныкала без остановки. А я сделала то, что делала всегда, когда тебе было больно: сунула наушники плеера в уши и выкрутила громкость на полную.

Тебе может показаться, что я хотела заглушить твое хныканье, но это не так. Родители наверняка тоже считали меня бессердечной, и я не собиралась с ними спорить. Но на самом деле мне просто нужна была эта музыка. Мне необходимо было отвлечься от мысли, что ты плачешь, а я ничем не могу тебе помочь, потому что от этих мыслей я начинала ненавидеть себя еще сильней.

Когда я спустилась, все уже сидели за столом, даже ты — в кокситной повязке и с бинтом на руке. Твою порцию мясного рулета мама разрезала на крохотные кусочки, не больше почтовых марок. Я вспомнила, как ты была еще совсем маленькой и сидела в специальном детском креслице. Я пыталась играть с тобой — бросала тебе мяч, катала в коляске, — и мне всякий раз говорили одно и то же: «Осторожней!»

Однажды ты сидела на кровати, а я прыгала рядом, и ты упала. Только что мы были космонавтками, отправленными исследовать планету Зургон, — и вот твоя левая лодыжка уже вывихнута под девяносто градусов, а ты так страшно отключаешься, как всегда отключалась от серьезных переломов. Мама с папой наперебой утверждали, что моей вины тут нет, но кого они хотели обмануть? Это я прыгала на кровати, даже если ты сама это предложила. Если бы не я, ты бы не пострадала.

Я села на свое место. Официальных «своих» мест у нас, в отличие от многих семей, не было, но все всегда садились на одни и те же стулья. Наушники я так и не вынула и громкость не убавила; играл у меня какой-то эмо-рок, я слушаю эти песни, чтобы почувствовать, что кому-то живется еще хреновее.

— Амелия, — сказал отец, — прошу тебя, не за столом.

Иногда мне кажется, что внутри у меня живет какое-то чудовище — вероятно, в той полости, где должно находиться сердце. И это чудовище, случается, заполняет мое тело целиком, подчиняет меня себе — и я вынуждена поступать гадко. Из пасти этого чудовища валится одно вранье, а пахнет от него только злобой. Разумеется, ему понадобилось высунуть голову именно в этот момент. Покосившись на папу, я сделала звук еще громче и почти что крикнула:

— Передайте картошку.

Конечно, я вела себя по-детски, но, может, мне того и хотелось. Может, я, как Пиноккио, считала, что смогу стать капризным ребенком, если буду им притворяться. И тогда все будут меня слушать и ухаживать за мной, а не кормить тебя мясным рулетом с ложечки и ловить каждое твое движение, чтобы ты, не дай бог, не соскользнула со стула. По большому счету, мне было бы достаточно, если бы меня просто признали членом этой семьи.

— Уиллс, — сказала мама, — должна же ты хоть что-то есть!

— Он на вкус как подошва, — ответила ты.

— Амелия, я второй раз просить не буду, — сказал папа.

— Еще пять раз кусни — и всё…

— Амелия!

Друг на друга они не смотрели и, насколько я знала, за весь вечер не обменялись и парой слов. Неужели они не понимали, что могли бы с тем же успехом оказаться сейчас в разных концах света и наше общение от этого ничуть не изменилось бы?

Ты, скривившись, увернулась от вилки, которой мама вертела у тебя перед носом.

— Что ты обращаешься со мной, как с маленькой! — возмутилась ты. — Я всего-навсего сломала плечо, и это еще не значит, что мне опять два года.

В качестве примера ты потянулась свободной рукой за стаканом, но тут же его опрокинула. Несколько капель молока попало на скатерть, но большая часть плеснула прямо в папину тарелку.

— Черт подери! — завопил он и резким движением выдернул наушники у меня из ушей. — Ты член этой семьи, вот и веди себя соответственно!

— Ты тоже, — ответила я.

Лицо у него побагровело.

— Амелия, марш в комнату!

— С удовольствием!

Я задвинула стул, взвизгнувший ножкой о пол, и бегом бросилась наверх. Утирая слезы и сопли, я заперлась в ванной; девочка, которую я увидела в зеркале, была мне не знакома. Губы у нее кривились, глаза были темные, запавшие, пустые.

В последнее время меня раздражало абсолютно всё. Я злилась, проснувшись и увидев, что ты таращишься на меня, как на зверя в зоопарке; злилась, когда пришла в школу и поняла, что мой шкафчик расположен прямо возле кабинета французского, тогда как мадам Риордан поставила перед собой цель вконец испортить мне жизнь; злилась, увидев стайку девочек-болельщиц с идеальными ножками и идеальными жизнями. Эти девочки переживали, кто следующий пригласит их на танец и не слишком ли шлюховатый у них вид с красным лаком на ногтях. Я же переживала, сможет ли мама забрать меня из школы или опять будет слишком занята в травмопункте. Раздражение отступало только под действием голода — как, например, сейчас. По крайней мере, мне казалось, что я голодна. И то и другое поглощало меня без остатка, я уже разучилась их различать.

Последний раз, когда родители ругались, — а было это, в общем-то, вчера, — мы с тобой сидели в твоей комнате и все прекрасно слышали. Слова проскальзывали даже в щель под закрытой дверью: «ошибочное рождение», «показания», «приобщение к материалам дела». Однажды я даже расслышала что-то о телевидении: «Думаешь, телевизионщики не пронюхают? Ты этого добиваешься?» Это сказал папа, и мне на мгновение даже показалось, что это будет здорово — нас покажут в новостях! Но я тут же вспомнила, что свои пятнадцать минут славы предпочла бы провести как-нибудь по-другому.

«Они на меня злятся», — сказала ты.

«Нет, они злятся друг на друга».

Потом мы обе услышали, как папа говорит: «Думаешь, Уиллоу не догадается?»

Ты взглянула на меня. «О чем?»

Не найдясь с ответом, я взяла у тебя с колен книжку и сказала, что буду читать вслух.

Обычно тебе это не нравилось: уж что-что, а читать ты и сама умела замечательно и, как правило, любила демонстрировать свой талант. Но в этот момент ты, наверное, чувствовала то же, что и я: как будто в живот тебе запихнули проволочную мочалку, и она теперь ворочается от каждого твоего движения. У некоторых моих друзей родители развелись. Наверное, начиналось все точно так же.

Я открыла первую попавшуюся страницу и начала читать о всяких странных и жутких смертях. Одного охранника инкассаторской машины завалило четвертаками на общую сумму в пятьдесят тысяч долларов. Один мужчина, чей автомобиль сдуло ветром в море возле итальянского города Неаполь, вылез через окно и доплыл до берега, где на него рухнуло дерево. Мужчина, спустившийся с Ниагарского водопада в бочке в 1911 году и сломавший почти все кости, переехал в Новую Зеландию, где в один прекрасный день поскользнулся на банановой кожуре и разбился насмерть.

Больше всего тебе понравилась последняя история. Ты снова заулыбалась, но на душе у меня по-прежнему было противно. Как вообще можно победить, если мир норовит подкосить тебя на каждом повороте?

В этот момент в комнату вошла мама.

— Вы с папой ненавидите друг друга? — спросила ты.

— Нет, Уиллс, — с улыбкой ответила она, но кожа на ее лице натянулась слишком туго. — Всё в порядке.

Я встала, упершись руками в бока.

— Когда вы ей всё расскажете, а? — грозно поинтересовалась я.

Клянусь, маминым взглядом можно было разрезать меня пополам.

— Амелия, — сказала она тоном, не допускавшим никаких пререканий, — нам нечего рассказывать.

И вот сейчас, сидя на краю ванны, я поняла, какая мама обманщица. Интересно, передается ли лживость по наследству? Я ведь тоже, как она, умела сводить локти за спиной и языком закручивать вишневый стебелек в узел.

Я склонилась над унитазом, засунула палец в горло, и меня вырвало. На этот раз, когда я буду говорить, что внутри меня — лишь пустота и боль, я не буду лгать.

Печь «вслепую» — печь корочку пирога без начинки.

Порой, когда вы имеете дело с ломким тестом, оно может рассыпаться, как бы вы ни старались его уберечь. Поэтому корочку некоторых пирогов и корзиночки-тарталетки нужно выпекать до того, как добавляете начинку. Лучше всего разложить раскатанное тесто на тарелке и поставить в холодильник хотя бы на полчаса. Когда вы будете готовы печь, проткните корочку вилкой в нескольких местах, выстелите форму фольгой или калькой и заполните ее рисом или сушеной фасолью. Пеките, как печете обычно, но после осторожно снимите фольгу и уберите фасоль — благодаря им тарталетка сохранит форму. Мне нравится видеть своими глазами, что даже самую тяжелую субстанцию можно, в конце концов, приподнять; мне нравится трогать фасоль, которая сыплется сквозь пальцы, словно уходящие невзгоды. А больше всего мне нравится, что даже выпечка подтверждает тезис: очертания нам придают наши тягости.

СЛАДКОЕ СДОБНОЕ ТЕСТО

1 1/3 чашки муки.

Щепотка соли.

1 столовая ложка сахара.

1/2 чашки + 2 столовые ложки холодного несоленого сливочного масла, нарезанного кубиками.

1 желток крупного яйца.

1 столовая ложка ледяной воды.

Смешайте муку, соль, сахар и масло в кухонном комбайне. Держите под давлением, пока не затвердеет. Взбейте желток с ледяной водой в небольшой миске, добавьте образовавшуюся смесь в комбайн, дождитесь, пока сформуется шар. Извлеките тесто, оберните целлофаном, сплюсните в диск и дайте ему остыть в течение 1 часа.

Раскатайте тесто на посыпанной мукой поверхности и выложите в форму со съемным дном. Выпекайте охлажденным.

Разогрейте плиту до 375 градусов по Фаренгейту. Достаньте форму из холодильника, проткните корочку вилкой, выстелите стенки фольгой и засыпьте сушеными бобами. Поставьте в духовку на 17 минут, снимите фольгу и высыпьте бобы, после чего выпекайте еіде 6 минут. Остудите, прежде чем заполнять тарталетку кремом.

АБРИКОСОВЫЕ ПИРОЖНЫЕ

Тарталетка из сладкого сдобного теста, испеченная «вслепую»

2–3 абрикоса.

2 яичных желтка.

1 чашка жирных сливок.

3/4 чашки сахара.

1 1/2 столовой ложки муки.

1/4 чашки измельченных лесных орехов.

Очистите абрикосы от кожуры, нарежьте мелкими дольками, разложите на донышках испеченных «вслепую» тарталеток.

Смешайте желтки со сливками, сахаром и мукой. Вылейте получившуюся смесь на абрикосы, посыпьте орехами. Поставьте в разогретую до 350 градусов духовку на 35 минут.

Когда вы будете есть эти пирожные, то все равно ощутите тяжесть, от которой они избавлены. Это словно тень, скрытая сладостью; это решение, которое примет кончик вашего языка.

Марин

Июнь 2007 г.

«Фейсбук» — это якобы социальная сеть, но получается так, что все мои знакомые, да и я сама, слишком часто сидят за компьютерами, редактируя свои профили, рисуя друг другу граффити на стенах и обмениваясь приветами, чтобы, собственно, общаться. Неприлично, наверное, проверять свой «Фейсбук» посреди рабочего дня, но после того как я застала Боба Рамиреза за возней на «Майспейсе», он не сможет ни в чем меня упрекнуть без известной доли лицемерия.

В последнее время я пользуюсь «Фейсбуком», чтобы присоединяться к различным группам вроде «Биологические матери», «Поиск по усыновленным детям» и т. п. Кое-кому даже удавалось найти своих родителей и детей. Даже если мне лично это пока не удалось, приятно было заходить на страничку и читать сообщения людей, которые переносили сам процесс так же болезненно, как я.

Я прочла ленту своих обновлений. Мне прислала привет девочка, с которой мы вместе учились в школе. На той неделе она попросила меня добавить ее в друзья, хотя мы не виделись пятнадцать лет. Двоюродная сестра из Санта-Барбары предложила мне пройти какой-то тест. Все мои друзья сошлись во мнении, что не возражали бы быть закованы в наручники вместе со мной.

Я пробежала глазами информацию, вывешенную над этими захватывающими новостями:

ИМЯ: Марин Гейтс.

ГРУППЫ: Портсмут, НьюТэмпшир/Выпускники Университета Нью-Гэмпшира/Адвокатская коллегия Нью-Гэмпшира.

ПОЛ: Женский.

МЕНЯ ИНТЕРЕСУЮТ: Мужчины.

СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ: Не замужем.

Не замужем?!

Я перезагрузила страницу. Последние четыре месяца эта строчка гласила, что я «встречаюсь с Джо Макинтайром». Я вернулась на главную страницу и перечитала ленту обновлений. Вот оно где: его фотография и смена статуса. «Джо Макинтайр и Марин Гейтс больше не встречаются».

У меня отвисла челюсть, мне словно со всей силы заехали под дых.

Схватив на бегу пальто, я бросилась из кабинета.

— Погодите, куда вы? — крикнула мне вслед Брайони. — У вас же совещание в…

— Перенеси! — рявкнула я. — Меня только что бросил парень через «Фейсбук».

Нет, я не считала Джо Макинтайра своим суженым. Мы познакомились на хоккейном матче, куда я водила одних клиентов: он проходил мимо и случайно облил меня пивом. Не самое многообещающее начало отношений, но у него были глаза цвета индиго и улыбка, отчасти повинная в глобальном потеплении. Не успела я опомниться, как уже разрешила ему оплатить химчистку и продиктовала свой номер телефона. На первом свидании выяснилось, что мы работаем в одном районе (он тоже адвокат, занимается экологическим правом) и закончили один университет. На втором свидании мы поехали ко мне и не вылезали из постели два дня подряд.

Джо был младше меня на шесть лет. Следовательно, в свои двадцать восемь он все еще «гулял», а я в свои тридцать четыре уже променяла наручные часы на биологические. Я рассчитывала, что это будет мимолетное увлечение: просто чтобы было с кем сходить в кино в субботу вечером и от кого получить букет на День Святого Валентина. Никаких далеко идущих планов. Я сама собиралась вскоре сказать ему, что у нас разные интересы и пора закругляться.

Но я уж точно не стала бы говорить это на «Фейсбуке»!

Завернув за угол» я решительным шагом вошла в лобби его юридической фирмы. Обстановка тут была далеко не такой роскошной, как у Боба, но, с другой стороны, кто мы такие? Простые адвокатишки, нам мир не спасать.

Секретарша приветливо мне улыбнулась.

— Вы по какому вопросу?

— Як Джо, он меня ожидает, — сказала я, устремляясь прямо по коридору.

Он сидел в своем кабинете и начитывал что-то на цифровой диктофон.

— Более того, мы полагаем, что в интересах компании «Кохран и сыновья» будет… Марин?! Что ты тут делаешь?

— Ты порвал со мной по «Фейсбуку»?!

— Я сначала хотел прислать сообщение, но потом подумал, что так еще хуже, — оправдывался Джо, прикрывая дверь: мимо проходил его коллега. — Не надо сцен, Марин. Ты же знаешь, у меня с этими трогательными штуками беда. — Тут он ухмыльнулся. — Хотя потрогать я не дурак…

— Ты бесчувственное чудовище!

— По-моему, я поступил, как воспитанный человек. Что мне оставалось? Затеять скандал, чтобы ты велела мне идти в жопу?

— Да! — выкрикнула я и, переведя дух, добавила: — У тебя другая?

— Другое, Марин, — невозмутимо ответил Джо. — Ну, ради бога… Ты отшила меня последних три раза. Неужели ты думала, что я буду ждать, пока у тебя найдется для меня свободная минутка?

— Это несправедливо, — сказала я. — Я готовила заявку на свидетельство о браке…

— Вот именно. Ты не хочешь со мной встречаться. Ты хочешь встречаться со своей биологической матерью. Знаешь, поначалу ты меня даже возбуждала, когда говорила об этом… В тебе чувствовалась страсть. Но, как выяснилось, тебя только это и возбуждает, Марин. — Он засунул руки в карманы. — Ты настолько одержима прошлым, что в настоящий момент не можешь ничего мне дать.

Я почувствовала, как шея под воротником становится горячей.

— Помнишь те два чудесных дня — и две ночи, — которые мы провели у меня дома? — спросила я, медленно приближаясь, пока расстояние между нами не сократилось до вытянутого пальца.

Зрачки у него расширились.

— О да, — пробормотал он.

— Я имитировала. Все оргазмы до единого, — сказала я и вышла из кабинета Джо с высоко поднятой головой.

Я родилась третьего января 1973 года. Само собой, я всю жизнь об этом знала. Постановление об удочерении, которое мне прислали из округа Хиллсбороу, датировалось концом июля: полгода ушло на бюрократические формальности. Вокруг этих шести месяцев нередко разгораются споры. Кому-то кажется, что ждать надо дольше, чтобы у биологической матери оставалось время передумать; кто-то считает, что срок надо сократить, чтобы усыновители не волновались за своего нового члена семьи. Точка зрения, конечно, зависит от того, отдаете вы ребенка или берете на воспитание.

Я опоздала на пару дней. Папа всегда говорил, что за меня ему должны были дать налоговые послабления, на которые он очень рассчитывал. Я его подвела и родилась в начале следующего года. Из роддома меня привезли с биркой, которую хранили в семейном альбоме, вот только имя с нее было содрано. Тем не менее в фамилии можно было рассмотреть петельку: не то «у», не то «з», не то «ц». Вот и все, что я знала о себе. Петелька в фамилии, родители из округа Хиллсбороу, маме было семнадцать лет. В семидесятых годах семнадцатилетняя девушка еще запросто могла выйти замуж за отца ребенка, и это обстоятельство привело меня в архив.

При помощи специального калькулятора на сайте для будущих мам я вычислила, что зачали меня примерно десятого апреля — тогда я должна была появиться на свет к Новому году. Десятое апреля. Очевидно, весенний школьный бал. Полуночная поездка на пляж. Волны плещутся о песчаную отмель, солнце на рассвете похоже на разлитый по небу желток, он и она спят в обнимку… В любом случае, если она узнала о беременности через месяц, пожениться они должны были в начале лета 1972 года.

В 1972 году президент Никсон посетил с рабочим визитом Китай. Одиннадцать израильских спортсменов были убиты на Олимпийских играх в Мюнхене. Почтовая марка стоила восемь центов. Чемпионом по бейсболу стал Оукленд, а на канале «Си-би-эс» начали показывать сериал «Военно-полевой госпиталь».

Двадцать второго января 1973 года, на девятнадцатый день моей жизни (уже в семье Гейтсов), Верховный суд США вынес приговор по делу «Роу против Уэйда».

Интересно, слышала ли об этом моя мать? Наверное, да. И проклинала себя за то, что не родила чуть позже.

Пару недель назад я начала рыться в архивах округа Хиллсбороу в поисках свидетельств о браке, выданных летом 1972 года. Если моей матери было семнадцать лет, к свидетельству должно прилагаться разрешение родителей. Это сузит круг.

Два уик-энда подряд я отказывала Джо в свиданиях, чтобы перелопатить более трех тысяч свидетельств о браке. Я узнала много жутких вещей о родном штате (к примеру, девушки от тринадцати до семнадцати и юноши от четырнадцати до семнадцати могли жениться с согласия родителей), но так и не нашла документов, которые могли принадлежать моим биологическим родителям.

По правде говоря, еще до того как Джо меня бросил, я твердо решила прекратить поиски.

Я вернулась в офис и кое-как продержалась до конца рабочего дня. Вечером, придя домой, я откупорила бутылку вина, открыла ведерко кофейного мороженого и признала очевидное: я должна решить, действительно ли мне хочется найти свою мать. По всей вероятности, она долго терзалась, отдавать меня или оставить; значит, я тоже обязана была взвесить все моральные «за» и «против» касательно ее поисков. Одного любопытства недостаточно, медицинских страхов — тоже. Ну, узнаю я свое настоящее имя — и что дальше? Если я узнаю, кто мои родители, это еще не значит, что мне хватит смелости узнать, почему они меня бросили. Мне придется завязать отношения, которые изменят наши жизни.

Я взяла трубку и позвонила маме.

— Что делаешь? — спросила я.

— Пытаюсь разобраться, как записать «Отчет Кольберта» с телевизора, — сказала она. — А ты?

Я покосилась на тающее мороженое и полупустую бутылку вина.

— Перехожу на жидкую диету. А насчет записи — просто нажми красную кнопку в правом меню на экране.

— О, точно! Отлично. Папа вечно сердится, когда я смотрю сериал, а он засыпает.

— У меня к тебе вопрос.

— Давай.

— Ты считаешь меня страстным человеком?

Она рассмеялась.

— Что ж такое случилось, если ты у меня об этом спрашиваешь?

— Не в романтическом смысле, а… Ну, вообще по жизни. У меня в детстве были хобби? Я собирала, не знаю там, открытки? Или, может, умоляла тебя отдать меня на плавание?

— Солнышко мое, да ты боялась воды лет до двенадцати.

— Ладно, это, наверно, не лучший пример. — Я задумчиво потерла переносицу. — Когда возникали трудности, я упорствовала или предпочитала сдаться?

— А почему ты спрашиваешь? У тебя неприятности на работе?

— Нет, на работе все в порядке. — Я замялась. — Ты бы стала искать своих биологических родителей на моем месте?

Воцарилось молчание.

— Ого! Ну, это вопрос не из легких… И мы уже вроде это обсуждали. Я сказала, что всячески буду тебе помогать…

— Я помню, что ты сказала. Но разве тебе не больно? — спросила я напрямик.

— Не буду врать, Марин. Когда ты только начала задавать подобные вопросы, мне было больно. Я, наверное, думала: если бы ты меня достаточно сильно любила, тебе не хотелось бы искать никого другого. Но потом был этот случай, когда ты испугалась на осмотре у гинеколога, и я поняла, что дело не во мне. Дело в тебе.

— Я не хочу причинять тебе боль.

— За меня не волнуйся. Я женщина немолодая, всякое повидала.

Я улыбнулась.

— Ты молодая и ничего такого не видала. — Я набрала полные легкие воздуха. — Я просто думаю, что это очень важный шаг… Откопаешь сундук, а там могут быть не только сокровища, но и какая-нибудь гниль.

— Возможно, ты боишься причинить боль не мне, а себе самой.

Да уж: будут вас хоронить — обязательно попросите мою маму забить последний гвоздь в крышку вашего гроба. А если я окажусь родственницей Джеффри Дамера[4] или Джесси Хелмса?[5] Нужно ли мне это знать?

— Она избавилась от меня еще тридцать лет назад. Захочет, ли она меня видеть, если я ворвусь в ее жизнь сейчас?

Мама еле слышно вздохнула. С этим звуком у меня ассоциировался весь процесс взросления. Когда какой-то мальчишка сталкивал меня с качелей и я в слезах прибегала к маме, она вздыхала точно так же. И когда я уезжала на танцы с новым кавалером. И когда она стояла на пороге моей комнаты в общежитии, готовясь впервые надолго расстаться со мной и стараясь сдержать слезы. В этом вздохе содержалось все мое детство.

— Марин, — сказала мама, — а кто не захочет тебя видеть?

Я, если честно, не из тех людей, что верят в привидения, карму и реинкарнацию. И все же на следующий день я почему-то позвонила на работу и сказала, что заболела, а сама отправилась в Фэлмут, штат Массачусетс, чтобы поговорить о своей биологической матери с экстрасенсом. Отхлебнув кофе, я попыталась представить, как пройдет эта встреча. Удастся ли мне получить полезную информацию, как удалось это женщине, которая порекомендовала мне воспользоваться услугами Мешинды Доус?

Прошлой ночью я вступила в десять онлайн-групп для усыновленных детей. Я завела специальную почту (Razlu4ennaya-smamoi@yahoo.com) и выписала указания с сайта в новенький молескин:

1. Пользуйтесь государственными архивами.

2. Зарегистрируйтесь на сайте КРВС — Каталога ресурсов по воссоединению семей. Это самый обширный каталог.

3. Получите доступ к всемирному реестру актов гражданского состояния.

4. Поговорите со своими приемными родителями, а также родными и двоюродными братьями и сестрами, дядями и тетями.

5. Определите свой канал. Иными словами, кто устроил ваше усыновление: церковь, адвокат, врач, агентство? Они могут послужить источниками информации.

6. Подайте отказ от конфиденциальности, чтобы ваша мать знала, что вы не возражаете против встречи с ней.

7. Регулярно размещайте данные о себе. Некоторые люди будут пересылать их снова и снова в надежде, что когда-нибудь они достигнут адресата.

8. Разместите объявление в крупнейших газетах города, в котором родились.

9. И главное — не связывайтесь с компаниями, чью рекламу можно увидеть по телевизору! Это сплошь мошенники.

В два часа ночи я все еще сидела в чате и выслушивала жуткие истории от людей, которые попали в передряги и хотели, чтобы я не повторяла их ошибок. Пользователь по имени Хохотун позвонил по платному номеру, начинавшемуся на 1–900, и дал им номер своей кредитки — в конце месяца ему пришел счет на шесть с половиной тысяч долларов. Девушка под псевдонимом РадоstнаЯ узнала, что ее родителей лишили родительских прав за жестокое обращение с ней. ЭллиКапонеб88 прислала мне названия трех книг, которые помогли ей на первых порах: в сумме они обошлись ей чуть дешевле частных сыщиков. Счастливый конец был только в одном сюжете: девушка отправилась к экстрасенсу по имени Мешинда Доус и нашла свою мать уже через неделю, до того точную ей предоставили информацию. «Попробуй и ты, — предложила ФантастикА, — что ты теряешь?»

Ну, допустим, самоуважение, вот что. И все-таки я ввела это имя в «Гугл». Сайт ее грузился очень долго, потому как на главной странице играла музыка, а именно жутковатая смесь колокольного звона и воя горбатых китов. «Мешинда Доуз, — гласил заголовок. — Дипломированная ясновидящая».

Интересно, кто выдает дипломы ясновидящим? Департамент Колдовства и Шарлатанства?

«На службе у жителей Кейп-Кода вот уже 35 лет».

Значит, она живет где-то неподалеку от моего дома в Бэнктоне.

«Позвольте мне перекинуть мост в ваше прошлое».

Не дожидаясь, пока струшу, я отослала ей электронное письмо, в котором объяснила свою ситуацию. Через каких-то полминуты пришел ответ:

Марин, мне кажется, я могу вам помочь. Вы свободны завтра во второй половине дня?

Я не стала размышлять, почему эта женщина сидела в Интернете в три часа ночи. Не задумалась, откуда у такой успешной ясновидящей «окно» прямо на следующий день. Я просто согласилась заплатить шестьдесят долларов за прием и распечатала письмо, в котором Мешинда объясняла, как к ней добраться.

Утром я отправилась в путь и уже через пять часов припарковалась у дома экстрасенса. Жила она в крохотном домике с фиолетовыми стенами в красной окантовке. Лет Мешинде было уже за шестьдесят, однако это не мешало ей красить волосы, доходившие до пояса, в иссиня-черный цвет.

— Вы, я так понимаю, Марин.

Ого. Так сразу — ив яблочко!

Она проводила меня в комнату, отделенную от прихожей шелковой занавеской. В комнате напротив друг друга стояли два дивана, а между ними — белый пуф. На пуфе я обнаружила перышко, веер и колоду карт. На полках выстроились плюшевые медвежата в запаянных прозрачных пакетах, на каждом алела застежка в виде сердечка. Медвежата как будто задыхались в своих пакетах.

Мешинда села, и я, не дожидаясь приглашения, последовала ее примеру.

— Я беру деньги вперед, — сказала она.

— Ага.

Порывшись в сумочке, я извлекла три двадцатидолларовые бумажки, которые она тут же сложила пополам и спрятала в карман.

— Давайте для начала выясним, что вас привело сюда.

Я удивленно на нее уставилась.

— А вы разве не знаете?

— Ясновидение работает немножко иначе, дорогуша, — сказала она. — Что-то вы разнервничались.

— Пожалуй.

— Не стоит. Вы в надежных руках. Вас окружают духи. — Она крепко зажмурилась. — Ваш… дедушка? Он говорит, что ему уже легче дышится.

У меня отвисла челюсть. Дедушка умер, когда мне было тринадцать, от рака легких. Мне было страшно ходить к нему в больницу и смотреть, как он медленно истаивает.

— Он знал что-то важное о вашей матери, — продолжала Мешинда.

Ну, легко сказать: он-то теперь не сможет ни подтвердить это, ни опровергнуть.

— Это стройная женщина с темными волосами. Она была очень молода, когда родила вас. Я слышу какой-то акцент…

— Южный?

— Нет, не южный… Не пойму какой. — Мешинда посмотрела на меня. — А еще я слышу имена. Странные имена. Аллагаш… и Уитком… нет, Уитьер.

— «Аллагаш Уитьер» — это юридическая фирма в Нэшуа.

— Думаю, они располагают нужной информацией. Юрист, который оформлял ваше удочерение, работает там. Я бы связалась с ними. А еще — с Мэйси. Человек по имени Мэйси тоже кое-что знает.

Мэйси была фамилия клерка из загса округа Хиллсбороу, она прислала мне постановление об удочерении.

— Она-то знает, — кивнула я. — У нее на меня целая папка.

— Я говорю о другой Мэйси. Это ваша тетка или двоюродная сестра… Она усыновила ребенка из Африки.

— У меня нет ни тетки, ни сестры по имени Мэйси.

— Есть, — настаивала Мешинда. — Вы просто еще не знакомы. — Она скривилась, как будто жевала лимон. — Вашего биологического отца зовут Оуэн. Он как-то связан с юриспруденцией.

Заинтригованная, я подалась вперед. Неужели гены повлияли на мой выбор профессии?

— У них с вашей матерью родилось еще трое детей.

Не знаю, правда ли это, но что-то кольнуло у меня в груди. Почему эти трое остались в семье, а от меня они отреклись? Все эти россказни насчет того, что родители меня любили, но не могли обо мне позаботиться, никогда меня не убеждали. Любили бы — не отдали бы посторонним людям.

Мешинда приложила ладонь ко лбу.

— Это всё. Больше ничего не вижу. — Она легонько похлопала меня по коленке. — Начните с этого юриста, — посоветовала она.

По дороге домой я остановилась перекусить в «Макдональдсе». Присев у игровой площадки, забитой детворой и взрослыми, я позвонила в справочную, и меня соединили с «Аллагаш Уитьер». Представившись помощницей Роберта Рамиреза, я смогла умаслить младший персонал и добраться до штатного юриста.

— Марин, — спросила она, — чем я могу быть вам полезна? Я едва заметно поджала ноги, чтобы беседа обрела мало-мальски интимный характер.

— У меня к вам довольно необычная просьба, — сказала я. — Я ищу данные о человеке, который, возможно, пользовался вашими услугами в начале семидесятых. Тогда она была еще совсем юной девушкой, лет шестнадцати-семнадцати.

— Ее несложно будет найти: к нам редко обращаются подростки. Какая у нее фамилия?

Я ответила не сразу.

— Не знаю.

На той стороне провода воцарилось молчание.

— Это было дело об усыновлении?

— Ну да. Об удочерении. Меня.

Голос женщины вмиг похолодел.

— Рекомендую вам обратиться в суд, — сказала она и повесила трубку.

Зажав мобильный в руке, я смотрела, как маленький мальчик с визгом катится по изогнутой фиолетовой горке. Мальчик был азиатом, его мама — нет. Усыновленный? Не окажется ли он когда-нибудь в таком же тупике, в котором оказалась я?

Я снова позвонила в справочную, и меня соединили с Мэйси Донован, управляющей по делам об усыновлениях в округе Хиллсбороу.

— Вы меня, скорее всего, не помните, — сказала я. — Пару месяцев назад вы прислали мне постановление об удочерении…

— Имя?

— Ну, его-то я и хочу узнать…

— Ваше имя, — уточнила Мэйси.

— Марин Гейтс. — Я сглотнула комок в горле. — Это, наверное, прозвучит нелепо… Я сегодня ходила на прием к экстрасенсу. Я вообще-то к ним не хожу, я не сумасшедшая, не подумайте… С другой стороны, если кому-то это нужно, я не возражаю, какое мне дело… В общем, я встретилась с этой женщиной, и она сказала, что некая Мэйси располагает сведениями о моей биологической матери. — Я натужно рассмеялась. — В подробности она не вдавалась, но в этом же не ошиблась, верно?

— Мисс Гейтс, — строго сказала Мэйси, — чем я могу быть вам полезна?

Я опустила глаза в землю.

— Я не знаю, что мне делать дальше, — призналась я. — Не знаю, каким должен быть мой следующий шаг.

— За пятьдесят долларов я могу прислать вам письмо с неидентифицирующей информацией.

— Какой-какой информацией?

— Это те материалы вашего дела, в которых не содержатся имена, адреса, телефонные номера, даты рождения…

— Словом, все, что не имеет значения, — заключила я. — Как вы думаете, мне это пригодится?

— Вас удочерили в частном порядке, не прибегая к услугам агентства, — пояснила Мэйси. — Так что, думаю, ничего нового вы не узнаете. Разве что свою расу.

Я подумала о присланном ею постановлении.

— В своей расе я уверена примерно настолько же, насколько и в половой принадлежности.

— Ну, за пятьдесят долларов я с радостью это подтвержу.

— Хорошо. Давайте.

Записав адрес, по которому нужно будет выслать чек, на тыльной стороне ладони, я нажала «отбой» и продолжила наблюдать, как дети, словно молекулы нагретого раствора, скачут из стороны в сторону, сталкиваясь и разбегаясь. Мне сложно было представить, что я когда-нибудь рожу ребенка. Но еще сложнее — как я от него отрекусь.

— Мама! — закричала девочка с вершины лестницы. — Ты смотришь?

Вчера вечером, просматривая объявления в Интернете, я заметила пометки «п-мама» и «б-мама». Это были, как выяснилось, всего-навсего сокращения от «приемная» и «биологическая», а не какая-то загадочная иерархия. Некоторым биологическим матерям казалось, что это обозначение слишком «животное», низводящее их до уровня «производительница». Они бы предпочли, чтобы их называли «родная» или «природная». Следуя этой логике, моя мать — «неродная» и «неприродная»? Неужели матерью женщину делают сами роды? А если ты избавляешься от своего ребенка, ты автоматически теряешь это звание? Если судить о людях по их поступкам, то, с одной стороны, была женщина, которая от меня добровольно отказалась, а с другой — женщина, которая целыми ночами сидела у моей постели, когда я болела, которая плакала вместе со мной из-за ссор с мальчиками и отбивала ладони, аплодируя мне на выпускном. Какой же поступок делает мать матерью?

И те, и другие, и третьи, поняла я. Быть матерью — это значит не только выносить плод. Это также вынести жизнь родившегося человека.

И я ни с того ни с сего вспомнила о Шарлотте О’Киф.

Пайпер

Пациентка была примерно на тридцать пятой неделе беременности. Они с мужем только переехали в Бэнктон. На регулярные осмотры она не приходила, но мне пришлось записать её на обеденный перерыв, потому что она жаловалась на высокую температуру и другие тревожные симптомы. Я заподозрила инфекцию. Медсестра, составлявшая историю болезни, сказала, что здоровье у женщины крепкое.

Входя в кабинет, я расплылась в дежурной улыбке, надеясь успокоить паникующую мамашу.

— Меня зовут доктор Рис, — сказала я и, пожав ей руку, села. — У вас, судя по всему, ухудшилось самочувствие.

— Я думала, это просто грипп, но уж слишком он затянулся…

— В любом случае, во время беременности лучше перестраховаться, — подбодрила ее я. — Беременность протекала нормально?

— Абсолютно.

— Когда появились симптомы?

— Около недели назад.

— Давайте так: наденьте халат, и мы всё проверим.

Я вышла из кабинета и, пока она переодевалась, перечитала историю болезни.

Я обожала свою работу. Акушеры-гинекологи зачастую присутствуют при самых счастливых моментах в жизни женщины. Случаются, конечно, и огорчения: мне не раз приходилось сообщать беременной, что плод мертв, и проводить операции, в ходе которых из-за приросшей плаценты начиналось внутрисосудистое свертывание и пациентка так и не приходила в себя. Но я старалась не думать о таких происшествиях. Я хранила в памяти мгновения, когда младенец, рыбешкой трепыхающийся у меня на руках, делал первые глотки воздуха в этом мире.

Я постучала в дверь.

— Готовы?

Она сидела на диагностическом столе, выпятив живот, словно подношение богам.

— Отлично, — сказала я, вставляя стетоскоп в уши. — Для начала послушаем вам грудную клетку.

Я подышала на металлический диск (я старалась не притрагиваться к пациентам холодными предметами) и осторожно приложила его к спине женщины. Лёгкие были абсолютно чистые: ни шумов, ни хрипов.

— Всё в порядке. Теперь займемся сердцем.

Отодвинув воротник, я увидела огромный шрам от срединной стернотомии — вся грудина ее была рассечена по вертикали.

— Это у вас откуда?

— Ах, это? От пересадки сердца.

Я изумленно вскинула брови.

— Вы же сказали медсестре, что у вас нет проблем со здоровьем!

— Это правда, — с улыбкой ответила пациентка. — Мое новое сердце работает как часы.

На прием ко мне Шарлотта стала ходить только тогда, когда решила забеременеть. До того мы были просто двумя мамашами, украдкой хихикающими над тренерами своих дочерей. Мы занимали друг для друга места на родительских собраниях и изредка ужинали в ресторанах вместе с мужьями. Но однажды, когда девочки играли у Эммы в комнате, Шарлотта призналась мне, что они с Шоном уже целый год пытаются зачать ребенка, и безрезультатно.

— Мы всё перепробовали, — сказала она. — Высчитывали овуляции, садились на диеты, чуть ли не вниз головами висели.

— А к врачу обращались?

— Ну… Я бы хотела обратиться к тебе.

Я не принимала пациентов, которых знала лично. Кто бы что ни говорил, невозможно оставаться беспристрастным врачом, когда на операционном столе лежит дорогой тебе человек. Вы можете возразить, что акушеры всегда берут на себя огромный риск (и я всегда выкладывалась на сто процентов в родильном зале), но риск становится еще чуть огромнее, если пациентка вам небезразлична. Если допустишь ошибку, то подведешь не просто пациентку — подведешь подругу.

— Мне кажется, это не лучшая идея, Шарлотта, — сказала я. — Не стоит переступать через эту черту.

— В смысле? После того как твоя рука побывала у меня в матке, ты не сможешь смотреть мне в глаза?

Я засмеялась.

— Нет. Для меня все матки, так сказать, на одно лицо. Просто врач должен соблюдать дистанцию и не позволять эмоциям вмешиваться в ход лечения.

— Но ведь именно поэтому ты идеально мне подходишь! — возразила Шарлотта. — Какой-нибудь другой врач может помочь нам, но ему будет наплевать. Мне нужен человек, который отнесется ко мне по-человечески. Человек, который хочет, чтобы у меня был ребенок, не меньше, чем я сама.

Как поспоришь с такими доводами? Я каждое утро звонила Шарлотте, чтобы мы вместе разобрали письма в редакцию местной газеты. Именно к ней я мчалась, чтобы выпустить пар после ссоры с Робом. Я знала, каким она пользуется шампунем, с какой стороны в ее машине находится бак и что она добавляет в кофе. Проще говоря, она была моей лучшей подругой.

— Хорошо, — сказала я.

Она просияла.

— Начнем прямо сейчас?

Я в ответ расхохоталась.

— Нет, Шарлотта, я не собираюсь обследовать твой таз на полу в гостиной, пока девочки играют наверху.

Она пришла ко мне в кабинет на следующий день. Как выяснилось, никаких медицинских противопоказаний у них с Шоном не было. Я объяснила ей, что после тридцати яйцеклетки становятся как бы слабее, а значит, забеременеть труднее — но все-таки возможно. Я рассказала ей о полезных свойствах фолиевой кислоты и посоветовала измерять базальную температуру тела. Шону я сказала, что нужно чаще заниматься сексом, — и это был наш лучший на данный момент разговор. Я целых полгода делала пометки в своем блокноте, отслеживая менструальный цикл Шарлотты, а на двадцать восьмой день звонила и спрашивала, начались ли месячные. Целых полгода ответ был утвердительный.

— Возможно, пора задуматься о лекарствах для повышения фертильности, — сказала я, и в следующем месяце, буквально за день до встречи со специалистом, Шарлотта забеременела проверенным, старым добрым способом.

Учитывая, сколько понадобилось времени для зачатия, сама беременность событиями не изобиловала. Анализы крови и мочи всегда были в норме, давление ни разу не повысилось. Тошнило ее круглые сутки, и она, бывало, звонила мне часов в двенадцать ночи, едва отойдя от унитаза, и раздраженно спрашивала, почему это называют утренними недомоганиями.

На одиннадцатой неделе мы впервые услышали сердцебиение. На пятнадцатой я проверила ее кровь на неврологические патологии и синдром Дауна. Через два дня, получив результаты, я приехала к ней домой в обеденный перерыв.

— Что случилось? — испуганно спросила она, увидев меня на пороге.

— Твои анализы… Надо поговорить.

Я объяснила ей, что экран с квадратором далек от идеала, что тест специально разработан так, чтобы давать пять процентов позитивного результата, — следовательно, пяти процентам женщин скажут, что у них повышенный риск родить ребенка-дауна.

— В твоей возрастной группе риск равен одному из двухсот семидесяти, — объяснила я. — Но твои анализы показали риск выше — один из ста пятидесяти.

Шарлотта скрестила руки на груди.

— Есть несколько вариантов, — сказала я. — Через три недели тебе все равно нужно делать УЗИ. Мы можем проверить, нет ли каких тревожных сигналов. Если что-то увидим, отправим тебя на УЗИ второго уровня. Если нет, опять снизим риск до одного из двухсот пятидесяти, что является нормой, и сочтем тест ошибочным. Но не забывай: ультразвук не дает стопроцентной гарантии. Если хочешь точных данных, придется сделать амниоцентез.

— От этого же бывают выкидыши, — сказала Шарлотта.

— Бывают. Один случай из двухсот семидесяти, а сейчас это меньше, чем вероятность родить ребенка с синдромом Дауна.

Шарлотта задумчиво провела ладонью по щеке.

— А этот амниоцентез… Если он подтвердит, что у ребенка… — Она не стала договаривать. — Что тогда?

Я знала, что Шарлотта — католичка. Но я также знала, что в мои обязанности входит сообщать информацию в полном объеме. А уж как распоряжаться этой информацией, пусть каждый решает сам, исходя из своих убеждений.

— Тогда ты должна будешь решить, хочешь ли прервать беременность, — спокойно ответила я.

Она подняла глаза.

— Пайпер, я так ждала этого ребенка. Я не откажусь от него.

— Вам с Шоном стоит поговорить…

— Давай для начала сделаем УЗИ, а там видно будет.

Поэтому-то я так хорошо помню момент, когда впервые увидела тебя на экране. Шарлотта лежала на диагностическом столе, Шон держал ее за руку. Джанин, моя лаборантка, сняла показания, а уже потом я сама считала результат. Мы искали признаки гидроцефалии, дефекты в эндокардиальных закладках и брюшных стенках, утолщения затылочных складок, отсутствие или недоразвитость носовой кости, гидронефроз, эхогенность кишечника, укороченные плечевые или бедренные кости — любые знаки, применяемые при ультразвуковом диагностировании синдрома Дауна. Я лично проверила, чтобы вся аппаратура была новая и самая современная.

Джанин пришла ко мне в кабинет сразу после сканирования.

— Я не вижу никаких стандартных подтверждений синдрома Дауна, — сказала она. — Единственная аномалия — бедренные кости. Они в шестом процентиле.

Мы постоянно получали такие результаты: доля миллиметра для эмбриона может показаться гораздо короче, чем предусмотрено нормой, а на следующей сонограмме всё оказывалось в порядке.

— Наверно, это генетическое. Шарлотта очень хрупко сложена.

Джанин кивнула.

— Хорошо. Я просто отмечу это, чтобы потом не забыли. — Она замолчала. — Но кое-что странное я таки заметила.

Я тут же оторвалась от своих бумаг.

— Что?

— Посмотрите на снимки мозга, когда пойдете в кабинет.

Сердце у меня замерло.

— Мозга?

— В анатомическом смысле все нормально. По снимок слишком… чистый. — Она покачала головой. — Никогда не видела ничего подобного.

Ну, значит, новая аппаратура очень хорошо работает. Я понимала, почему это заворожило Джанин, но у меня не было времени разглагольствовать о технических достижениях.

— Пойду сообщу им хорошие новости, — сказала я.

Шарлотта и так всё знала — поняла, как только увидела мое лицо.

— О, слава Богу! — только и сказала она, и Шон, склонившись, поцеловал ее. Потом она коснулась моей руки. — Ты уверена?

— Нет. Ультразвук — это тебе не точные науки. Но я скажу так: шансы родить нормального, здорового ребенка существенно возросли. — Я поглядела на экран, сохранивший твою первую фотографию. Ты сосала большой палец. — Твой ребенок, — сказала я, — само совершенство.

У нас в больнице не одобряли «рекреационный ультразвук» — проще говоря, УЗИ без медицинских показаний. Но однажды, когда Шарлотта была на двадцать седьмой неделе, она заехала за мной, чтобы отвезти в кино, а я еще была занята родами. Час спустя я застала ее в своем офисе: положив ноги на стол, она читала свежий выпуск медицинского вестника.

— Потрясающая штука, — сказала она. — «Современные методы работы с гестациозной трофобластической неоплазией». Надо будет взять с собой и читать, когда мучает бессонница.

— Прости, — сказала я. — Я не знала, что это так затянется. Женщина расширилась до семи сантиметров — и замерла как вкопанная.

— Ничего страшного, я все равно не хотела в кино. Ребенок весь день пляшет на моем мочевом пузыре.

— Балерина растет?

— Или футболист, если верить Шону.

Она внимательно посмотрела на меня, пытаясь по моему выражению лица понять пол ребенка.

Шон с Шарлоттой решили не узнавать пол заранее. Когда родители сообщали нам о своем решении, мы фиксировали его в личном деле. Мне пришлось сделать над собой колоссальное усилие, чтобы не подсмотреть во время УЗИ, иначе я могла бы проболтаться.

Было семь часов вечера, дежурная медсестра уже ушла домой, пациенты тоже. Шарлотте позволили дождаться меня просто потому, что все знали о нашей дружбе.

— Ну, мы не обязаны ему говорить…

— Что говорить?

— Пол ребенка. Один фильм мы уже пропустили, не пропускать же еще один…

Глаза у Шарлотты полезли из орбит.

— Ты имеешь в виду УЗИ?

— А почему бы и нет?

— А это безопасно?

— Совершенно. Ну же, Шарлотта! Что ты теряешь?

Пять минут спустя мы уже расположились в ультразвуковой комнате Джанин. Шарлотта задрала блузу, а штаны приспустила, чтобы оголить живот, на который я и выдавила гель. Шарлотта взвизгнула.

— Прости, — сказала я. — Я понимаю, что холодно.

Потом я взяла датчик и задвигала им по коже.

Ты выплыла на экран, как русалка выплывает на поверхность воды. Из черноты проступили знакомые черты. Вот голова, вот позвоночник, вот крохотная ручка.

Я передвинула датчик тебе между ног. Но вместо того чтобы кукожиться в утробе, ты сомкнула ступни, практически образуя круг. Первый перелом я заметила на бедре. Оно было угловатым, остро выгнутым, хотя должно было быть прямым. На большой берцовой кости я рассмотрела черную линию — новый перелом.

— Ну так что? — нетерпеливо спросила Шарлотта, вытягивая шею, чтобы взглянуть на монитор. — Когда же я увижу фамильные драгоценности?

Сглотнув ком в горле, я пододвинула датчик к твоей грудной клетке и капелькам твоих ребрышек. Там я насчитала пять заживающих переломов.

Комната закружилась. Не выпуская датчик из рук, я наклонилась вперед и уронила голову на колени.

— Пайпер! — воскликнула Шарлотта, приподнимаясь на локтях.

Мы проходили остеопсатироз в университете, но я никогда не сталкивалась с ним на деле. Я помнила лишь фотографии эмбрионов с внутриутробными переломами вроде твоих. Эти эмбрионы гибли при родах или вскоре после рождения.

— Пайпер? — повторила Шарлотта. — С тобой всё хорошо?

Приподняв голову, я набрала полные легкие воздуха и сказала:

— Да, со мной всё хорошо. — Тут голос мой дрогнул. — А вот с твоей дочерью — нет.

Шон

Впервые слово «остеопсатироз» я услышал, когда Пайпер привезла бьющуюся в истерике Шарлотту домой после того внезапного УЗИ. Сжимая плачущую жену в объятиях, я пытался уловить смысл слов, которыми Пайпер меня обстреливала: «дефицит коллагена», «угловатые и утолщенные костные образования», «рахитические четки». Она уже позвонила коллеге, доктору Дель Соль, специалисту по внутриутробным отклонениям. Нам назначили новое УЗИ на половину восьмого утра.

Я как раз только вернулся с работы. Важное обстоятельство: целый день лило как из ведра, я жутко устал. Волосы у меня еще не высохли после душа, рубашка липла к мокрой спине. Амелия смотрела телевизор в нашей спальне, а я ел мороженое прямо из пачки, когда Пайпер с Шарлоттой вошли в дом.

— Черт! — воскликнул я. — Поймали на горячем! — И только тогда понял, что Шарлотта плачет.

Не устаю удивляться, как самый обычный день в мгновение ока превращается в сущий ад. Вот мать протягивает игрушку своему ребенку на заднем сиденье — и вот в их машину уже врезается грузовик. Вот студент безмятежно сидит на крыльце, потягивая пивко, — и вот мы уже подъезжаем, чтобы арестовать его за изнасилование одногруппницы. Жена открывает дверь и видит на пороге полицейского, который сообщает, что ее муж погиб… По долгу службы мне часто доводилось присутствовать при этом переходе, когда знакомый мир вдруг становился вместилищем невероятного ужаса. Но я еще никогда не оказывался на том конце.

В горло мне как будто набили ваты.

— Всё серьезно?

Пайпер отвела взгляд.

— Еще не знаем.

— А этот остеопато…

— Остеопсатироз.

— Как его лечат?

Шарлотта отстранилась от меня. Лицо у нее опухло от слез, глаза покраснели.

— Никак, — сказала она.

В ту ночь, когда Пайпер уже ушла, а Шарлотта наконец забылась беспокойным сном, я зашел в Интернет и ввел «остеопсатироз» в «Гугл». Существовало четыре типа болезни, плюс еще три найденных недавно, но только два проявлялись на внутриутробной стадии. При втором типе ребенок умирал или до рождения, или непосредственно после. При третьем дети выживали, но из-за трещин в ребрах с трудом могли дышать. Костные аномалии становились всё хуже и хуже. Во многих случаях эти дети не умели ходить.

На экране замелькали и другие слова:

Шовные кости. Тресковые позвонки. Интрамедуллярные стержни. Остановка роста — некоторые люди растут только до трех футов. Сколиоз. Потеря слуха.

Самая распространенная причина смерти — остановка дыхания; на втором месте — несчастный случай.

Будучи генетическим заболеванием, остеопсатироз не лечится.

И еще:

Когда диагноз удается поставить в утробе, большинство беременностей прерывается.

Ниже была помещена фотография мертвого младенца со вторым типом. Я не мог оторвать глаз от его узловатых ножек и искривленного торса. Наш ребенок тоже будет таким? Если да, то не лучше ли ему умереть?

Подумав это, я зажмурился и помолился, чтобы Он не услышал моих мыслей. Я любил бы тебя, даже если бы ты родилась с семью головами и хвостом. Я любил бы тебя, если ты бы не сделала ни единого вдоха и никогда не открыла глаза. Я уже любил тебя, и тот факт, что у тебя были проблемы с костями, не мог этого отменить.

Я быстро очистил историю поиска, чтобы Шарлотта случайно не нашла этот снимок, и тихонько прокрался в спальню. Раздевшись в темноте, я лег в кровать возле твоей мамы. Когда я обнял ее, она пододвинулась чуть ближе. Я положил руку ей на живот — и в этот миг ты шевельнулась, словно говорила мне: не волнуйся и не верь ни единому слову.

На следующий день, уже после нового УЗИ и рентгена, доктор Джанна Дель Соль пригласила нас к себе в кабинет обсудить результаты.

— Ультразвук показал деминерализированный череп, — пояснила она. — Длинные трубчатые кости у нее на три средних отклонения короче стандартной величины. Они угловаты и утолщены, что означает наличие и срастающихся переломов, и новых трещин. На рентгене мы смогли лучше рассмотреть переломы ребер. Всё это указывает на то, что ваш ребенок болен остеопсатирозом.

Я почувствовал, как Шарлотта сжимает мою ладонь.

— Судя по наличию множественных переломов, это второй либо третий тип.

— А какой из них хуже? — спросила Шарлотта.

Я опустил глаза, потому что уже знал ответ на ее вопрос.

— Со вторым типом, как правило, не выживают. С третьим люди рождаются инвалидами и зачастую рано умирают.

Шарлотта снова расплакалась. Доктор Дель Соль протянула ей коробку с бумажными салфетками.

— Очень сложно определить, когда у ребенка второй тип, а когда третий. Второй иногда можно диагностировать с помощью УЗИ на шестнадцатой неделе, третий — на восемнадцатой. Но случаи бывают разные. Ваше УЗИ на ранней стадии не показало никаких переломов. Из-за этого мы не можем дать точного прогноза, разве что так: в лучшем случае девочка будет недееспособна, в худшем — умрет.

Я перевел глаза на нее.

— Значит, даже если это второй тип и вам кажется, что ребенок не выживет, шансы все же остаются?

— Всякое случалось, — сказала доктор Дель Соль. — Я читала, что одни родители, которым сказали, что их ребенок умрет, решили не прерывать беременность и у них родился младенец с третьим типом. И тем не менее, даже третий тип означает инвалидность. За жизнь они ломают кости сотни раз. Нередко прикованы к постели. У них могут быть трудности с дыханием и суставами, костные боли, недоразвитая мускулатура, деформированный череп и позвоночник. — Она засомневалась, стоит ли продолжать. — Если вы подумываете об аборте, я могу порекомендовать хороших специалистов.

Шарлотта была на двадцать седьмой неделе. Какая клиника согласится делать аборт на таком сроке?

— Нет, не подумываем, — сказал я и посмотрел на Шарлотту, ожидая знака согласия.

Но она смотрела лишь на врача.

— А здесь когда-нибудь рождались дети со вторым или третьим типом ОП? — спросила она.

Доктор Дель Соль кивнула.

— Девять лет назад. Я тут еще не работала.

— И сколько костей сломал этот ребенок еще в утробе матери?

— Десять.

Тут Шарлотта впервые за день улыбнулась.

— А мой — только семь, — сказала она. — Это уже лучше, правда?

Доктор Дель Соль ответила не сразу.

— Тот ребенок, — сказала она, — не выжил.

Однажды утром, когда машина Шарлотты была в ремонте, я повез тебя на физиотерапию. Очень милая девушка с расщелиной между зубами — звали ее не то Молли, не то Мэри, вечно забываю, — заставляла тебя балансировать на огромном красном шаре (это тебе нравилось) и делать приседания (а это нет). Каждый раз, когда ты задевала заживающую лопатку, из уголков твоих глаз текли слезы, а губы плотно сжимались. Ты и сама, наверное, не понимала, что плачешь, но я не выдержал дольше десяти минут. В открытую соврав Молли/Мэри, что нам пора к другому врачу, я усадил тебя в кресло.

Ты это кресло ненавидела, и я тебя прекрасно понимал. Хорошее педиатрическое кресло должно идеально подходить ребенку, тогда ему будет удобно и он сможет свободно перемещаться без всякого риска. Но такие кресла стоят две тысячи восемьсот долларов, а страховка оплачивает только одно кресло в пять лет. Нынешнюю коляску отрегулировали под твое тело, когда тебе было два года. С тех пор ты заметно выросла. Я представить не мог, как ты втиснешься в него в семь лет.

Я нарисовал на спинке розовое сердечко и написал «Не кантовать!». Докатив до машины, я осторожно усадил тебя на сиденье, а кресло погрузил в багажник. Усевшись за руль, я поглядел на тебя в зеркальце заднего вида. Ты держала больную руку, как младенца.

— Папа, — сказала ты, — я не хочу туда возвращаться.

— Я знаю, крошка.

И тут я понял, что нужно делать. Миновав нужный поворот на трассе, я отправился в Довер, где заплатил шестьдесят девять долларов за номер в мотеле, которым пользоваться не собирался. Пристегнув тебя ремешками к подлокотникам кресла, я повез тебя к бассейну.

Во вторник утром там никого не оказалось. Сильно пахло хлоркой, по углам были беспорядочно расставлены шезлонги, причем каждый в определенной степени нуждался в ремонте. Через люк в крыше лился свет, усеивающий поверхность воды мелкими бриллиантами. На скамейке, прямо под знаком «Спасение утопающих — дело рук самих утопающих», высилась стопка бело-зеленых полосатых полотенец.

— Уиллс, — сказал я, — мы с тобой сейчас поплаваем.

Ты удивленно на меня посмотрела.

— Мама говорит, нельзя, пока плечо…

— Но мамы тут нет, верно?

Ты расцвела в улыбке.

— А как же купальники?

— Это же был пункт нашего секретного плана. Если бы мы заехали домой за купальниками, мама что-то бы заподозрила, правда? — Я снял футболку, разулся и остался в одних линялых шортах. — Я готов.

Ты, рассмеявшись, попыталась стянуть футболку через голову, но не смогла поднять руку. Я помог тебе, а потом стянул шорты, чтобы ты сидела в кресле в одних трусиках. Спереди на них было написано «Четверг», хотя был вторник. Сзади улыбался желтый смайлик.

После четырех месяцев в кокситной повязке ноги у тебя были совсем тощие и бледные — казалось, что они подломятся, стоит на них опереться. Но я, поддерживая под мышками, довел тебя до воды и усадил на ступеньки. Из корзины у стены я вытащил детский спасательный жилет и застегнул его у тебя на груди. И вынес тебя на руках до середины бассейна.

— Рыбы развивают скорость до шестидесяти восьми миль в час, — сказала ты, цепляясь за мои плечи.

— Вот это да!

— Самое распространенное имя для золотых рыбок — Челюсти. — Ты мертвой хваткой впилась мне в шею. — Банка диетической кока-колы держится на воде, а банка обычной тонет…

— Уиллоу, — сказал я. — Я понимаю, что ты нервничаешь. Но если ты не закроешь рот, то наглотаешься воды.

И я тебя отпустил.

Как и следовало ожидать, ты запаниковала. Принялась судорожно молотить ручками и ножками, отчего тут же опрокинулась на спину. Уставившись в потолок, ты отчаянно барахталась и кричала:

— Папа, папочка, я тону!

— Нет, не тонешь. — Я перевернул тебя. — Главное — это мускулы у тебя на животе. Те самые, которые ты не хотела сегодня разрабатывать. Старайся двигаться медленно и держаться прямо.

С этими словами я снова тебя отпустил, теперь уже аккуратнее.

На мгновение ты захлебнулась, пошли пузыри. Я бросился на помощь, но ты тут же вынырнула.

— У меня получается, — сказала ты то ли мне, то ли себе самой.

Гребла ты обеими руками, компенсируя неподвижную здоровой. Ногами ты будто крутила педали велосипеда. И постепенно приближалась ко мне.

— Папа! — крикнула ты, хотя нас разделяла всего пара футов. — Папочка, посмотри на меня!

Я следил, как ты дюйм за дюймом становишься ближе.

— Вы только посмотрите… — бормотал я, пока ты двигалась под силой собственной уверенности. — Только посмотрите…

— Шон, — сказала Шарлотта в ту ночь, когда я уже думал, что она уснула. — Сегодня звонила Марин Гейтс.

Я лежал на своей половине кровати и смотрел в потолок. Я знал, почему эта юрист позвонила Шарлотте: потому что я проигнорировал шесть ее сообщений на автоответчике. Во всех шести она спрашивала, отослал ли я ей письменное согласие на судебный иск. Или оно затерялось на почте.

Я прекрасно знал, где лежат эти документы: в «бардачке» моей машины, куда я их запихнул еще месяц назад, забрав у Шарлотты. «Потом подпишу», — сказал я тогда.

Она легонько коснулась моего плеча.

— Шон…

Я перевернулся на спину.

— Помнишь Эда Гатвика? — спросил я.

— Эда?

— Ага. Того парня, с которым я учился в академии. Он служил в Нашуа. На прошлой неделе принял вызов: подозрительная деятельность. Возможно, соседи позвонили. Сказал своему напарнику, что у него плохое предчувствие, но все-таки вошел в дом. В этот момент взорвалась амфетаминовая лаборатория в кухне.

— Какой кошмар…

— Як чему говорю, — перебил ее я. — К тому, что интуиции надо доверять.

— Я доверяю. Доверяла. Ты же слышал, что говорила Марин: большинство таких дел решается полюбовно. Это деньги. Деньги, которые мы сможем потратить на Уиллоу.

— Ага. А Пайпер станет нашим жертвенным агнцем.

Шарлотта притихла.

— У нее есть профессиональная страховка.

— Мне кажется, эта страховка не покрывает предательства подруг.

Она привстала и подтянула одеяло.

— На моем месте она поступила бы точно так же.

— Вряд ли. Мало кто поступил бы так на твоем месте.

— А мне на всех плевать. Главное — что об этом думает сама Уиллоу.

Тогда меня и осенило: а ведь именно поэтому я не подписал эти чертовы бумажки! Как и Шарлотта, я думал только о тебе. Думал о том моменте, когда ты поймешь, что я не принц на белом коне. Я понимал, что это случится рано или поздно: так всегда случается, когда дети вырастают. Но приближать этот момент мне тоже не хотелось. Я хотел, чтобы ты как можно дольше верила в меня и считала своим кумиром.

— Если для тебя важно только мнение Уиллоу, — сказал я, — как ты собираешься объяснить ей свой поступок? Хочешь врать под присягой и говорить, что сделала бы аборт, — пожалуйста, дело твое. Но Уиллоу может подумать, что это правда.

На глаза Шарлотты набежали слезы.

— Она умная девочка. Она поймет, что нужно копнуть глубже. Она поймет, что на самом деле я ее люблю.

Уловка-22, иначе не скажешь. Если я откажусь подписывать документы, Шарлотта все равно сможет подать иск без моего согласия. Это только испортит наши отношения, и ты первая это почувствуешь. Но вдруг Шарлотта окажется права? Вдруг этих денег действительно хватит, чтобы искупить все грехи, которых они нам будут стоить? Вдруг мы сможем купить тебе на эти отступные всё необходимое и оплатить лечение, которое не покроет страховка?

Если меня заботит лишь твое счастье, могу ли я поставить свою подпись?

Могу ли не поставить ее?..

Мне вдруг страшно захотелось, чтобы Шарлотта поняла, как я терзаюсь. Я хотел, чтобы она тоже чувствовала в желудке холодный ком, открывая «бардачок» и наталкиваясь взглядом на этот конверт. Он был похож на ящик Пандоры: Шарлотта сняла крышку — и на свет Божий выпорхнуло решение проблемы, казавшейся нам неразрешимой. Даже если мы теперь закроем ящик, это нам не поможет: нельзя забыть о случайно увиденных новых горизонтах.

Если быть до конца честным, мне, наверное, хотелось наказать ее за то, что она поставила меня в это положение. Положение, в котором вместо черного и белого существовали лишь многочисленные оттенки серого.

Она удивилась, когда я обнял ее и поцеловал, поначалу даже отстранилась, но потом прильнула и позволила отправить себя в головокружительное, пускай и тысячи раз проделанное путешествие.

— Я люблю тебя, — сказал я. — Ты мне веришь?

Шарлотта кивнула, и тогда я запрокинул ей голову и всем телом прижал к матрасу.

— Шон, не дави так, — прошептала она.

Одной рукой прикрыв ей рот, второй я рывком расстегнул пуговицы на ее пижаме. Я грубо вошел в нее, хотя она и сопротивлялась, и выгибала спину — от изумления и, возможно, от боли. В глазах ее стояли слезы.

— Надо копать глубже, — прошептал я, и собственные слова хлестнули Шарлотту точно кнутом. — В глубине души ты знаешь, что я тебя люблю.

Я затеял это, чтобы она почувствовала себя паршиво, но в итоге паршиво стало мне. Откатившись, я поспешно натянул трусы. Шарлотта, отвернувшись, свернулась калачиком.

— Ублюдок, — сквозь всхлипы произнесла она. — Ублюдок гребаный!

И она была права. Я и есть гребаный ублюдок. Иначе я не смог бы сделать то, что сделал в следующий миг, а именно: встать, выйти из дома, открыть машину и достать документы из «бардачка». Не смог бы просидеть до утра в полумраке кухни, таращась на них в надежде, что слова каким-то образом сложатся в более приемлемый текст. Не смог бы опрокидывать по рюмке виски за каждую строчку, которую Марин Гейтс пометила для подписи.

Заснул я прямо за столом, но проснулся еще затемно. Когда я на цыпочках прокрался в ванную, Шарлотта спала. Свернувшись улиткой, она во сне сбила простыню и стеганое одеяло в ком у изножья кровати. Я осторожно накрыл ее, как накрывал тебя, когда ты сбрасывала одеяльце во сне.

Бумаги с подписями я оставил на подушке. Сверху я прикрепил записку всего лишь из двух слов: «Прости меня».

Всю дорогу на работу я размышлял, у кого же просил прощения: у Шарлотты, у тебя или у себя самого.

Амелия

Конец августа 2007 г.

Скажем прямо: жили мы у черта на куличках, и хотя родители считали, что я потом буду им за это благодарна — Почему, интересно? Потому что я не понаслышке знала, чем пахнет трава? Потому что мы могли не запирать входную дверь? — мне бы, например, хотелось поучаствовать в выборе места, где нам предстоит жить. Вы представляете, каково это — жить без Интернета, когда модемами обзавелись даже эскимосы? А покупать одежду в «Уолмарте», потому что до ближайшего нормального магазина ехать полтора часа? В прошлом году на уроке обществознания мы проходили самые жестокие и необычные наказания. Я написала целое эссе о жизни в городке, где шансы купить приличные шмотки колеблются между нулевыми и ничтожно малыми, и хотя все одноклассники меня поддержали, мне поставили «четверку»: учительница у нас была хиппушкой, из тех, что всегда ходят в сандалетах и на завтрак едят только мюсли, и Бэнктон, штат Нью-Гэмпшир казался ей лучшим местом на Земле.

Но сегодня звезды стали в нужном порядке, и мама согласилась съездить в «Таргет» вместе с тобой, Пайпер и Эммой.

Придумала это Пайпер: они с Эммой любили перед началом учебного года устроить материнско-дочерний шоппинг. Маму обычно приходилось долго уговаривать, потому что у нас вечно было мало денег. Пайпер неизбежно покупала мне что-то, а мама чувствовала себя виноватой и клялась, что больше никогда не пойдет с Пайпер по магазинам. «В чем проблема-то? — удивлялась Пайпер. — Мне нравится радовать девочек». Действительно, а в чем проблема? Если Пайпер так уж хочется пополнить мой гардероб, я не собираюсь лишать ее последнего удовольствия в жизни.

Но когда Пайпер позвонила в то утро, я подумала, что мама ухватится за эту возможность. Ты в который раз умудрилась вырасти из туфель, ни разу их не надев. Обычно ты носила какую-нибудь одну: например, левую, пока правая нога была в гипсе. Но в кокситной повязке, в которой ты провела всю весну, обе твои ступни выросли на размер, а на старых ботинках еще и подошва не потерлась. И вот полгода спустя, когда ты официально начала учиться ходить заново, мама целую неделю гадала, почему же ты с такой мученической гримасой ходишь в туалет. Боль в ногах тут была ни при чем — просто тебе страшно жали кроссовки.

Как ни странно, мама ехать не хотела. В последнее время она как-то странно себя вела: например, подскочила до потолка, когда я застала ее за чтением каких-то нудных юридических бумажек со словами типа «касательно» и «какое бы то ни было компетентное лицо». И когда позвонила Пайпер, она два раза за разговор выронила трубку.

— У меня не получится, — услышала я. — Дел по горло.

— Мама, пожалуйста! — взмолилась я, приплясывая вокруг нее. — Обещаю, я даже жвачку у Пайпер не возьму. Всё будет совсем не так, как в прошлый раз.

Что-то в моих словах ее, очевидно, задело, и, посмотрев на эти бумажки, а потом на меня, она рассеянно сказала:

— Последний раз.

И вот мы уже едем в Конкорд за покупками. Мама все еще не пришла в себя, но я тогда этого не заметила. В машине у Пайпер есть ДВД-проигрыватель, и мы с тобой и Эммой всю дорогу смотрели «Из 13 в 30» (самый лучший фильм на свете). Последний раз мы его смотрели у нас дома, и Пайпер смогла повторить весь танец под «Триллер» Майкла Джексона вместе с Дженнифер Гарнер. Эмма тогда заявила, что сейчас умрет со стыда, хотя я, если честно, подумала, что это круто — помнить все движения Майкла.

Два часа спустя мы с Эммой уже носились по отделу подростковой одежды. Хотя всю одежду, кажется, изготовляла компания «Шлюхи Лтд» — разрезы до пупа и такие заниженные штаны, что можно продавать их под видом гольфов, — нас все-таки восхищало, что мы уже не отовариваемся в детском отделе. Напротив нас Пайпер катила твое кресло по проходам, совсем не предназначенным для инвалидов. У мамы настроение тем временем окончательно испортилось. Присев на колени, она мерила тебе новую обувь.

— А ты знала, что эти пластмассовые штучки на концах шнурков называются по-английски aglets?

— Кстати, знала, — устало ответила она. — Потому что ты мне это рассказала, когда мы в прошлый раз ходили в магазин.

Эмма, привстав на цыпочки, сняла с вешалки блузу, которая, как говорит моя мама, «показала бы весь ее внутренний мир».

— Эмма! — воскликнула я. — Ты шутишь?

— Это надо носить с жакетом, — сказала она, и я притворилась, будто с самого начала об этом знала.

На самом деле Эмма действительно могла это надеть и сойти за шестнадцатилетнюю, потому что у нее уже выросла грудь и вообще она была высокая и стройная, как ее мать. Я жакетов не носила. Меня слишком удручало то, что складки у меня на животе выпирают дальше, чем сиськи.

Я незаметно сунула руку в карман кофты. Там лежал пластиковый пакетик. Я теперь постоянно носила их с собой. Я уже два раза блевала не в туалетах: один раз — за спортзалом, другой — у Эммы в кухне, пока она искала диск у себя в комнате. Я блевала только тогда, когда больше ни о чем уже не могла думать. Меня разоблачат? А боль в животе прекратится? Мне не оставалось ничего иного, кроме как поддаться этому желанию. Вот только потом я ненавидела себя за то, что не сдержалась.

— Тебе это пойдет, — сказала Эмма, протягивая спортивные штаны, сшитые явно на слониху.

— Мне не нравится желтый цвет, — ответила я и отошла в сторону.

Мама о чем-то разговаривала с Пайпер. Вернее, я неточно выразилась: говорила только Пайпер, а мама просто стояла рядом. Она была словно в трансе: кивала в положенных местах, но на самом деле толком не слушала. Она думала, что может всех обдурить, но не такая уж она выдающаяся актриса. Взять, например, тебя. Сколько раз они с папой ссорились насчет этого адвоката, когда ты сидела в соседней комнате? А потом, когда ты спрашивала, из-за чего они спорят, она говорила, что никто ни о чем не спорит. Неужели она думала, что ты настолько поглощена своими мультиками, что ничего не слышишь?

Лучше бы она всё слышала. Как ты спрашивала у меня перед сном: «Амелия, мы всегда тут будем жить? Амелия, поможешь мне почистить зубы, чтобы я маму не просила? Амелия, а родители могут вернуть ребенка, если он им не нравится?»

Что ж тут удивительного, что после этого я гляделась в зеркало на свое уродливое лицо и еще более уродливое тело? Моя мать собиралась отсудить деньги за ребенка, который родился неидеальным.

— Где Эмма? — спросила Пайпер.

— В подростковом. Выбирает себе топик.

— Приличный или такой, в котором в порно сниматься? — уточнила Пайпер. — За некоторые шмотки, которые на вас шьют, надо сажать в тюрьму.

Я рассмеялась.

— Эмма всегда сможет нанять адвоката. У нас есть одна знакомая. Хорошая.

— Амелия! — выкрикнула мама. — Смотри, что ты натворила!

Но она сказала это до того, как опрокинула целую вешалку с блузами.

— Черт… — буркнула Пайпер и поспешила ей на помощь.

Пока она не видела, мама пристально на меня посмотрела и, поджав губы, неодобрительно покачала головой.

Она на меня злилась, а я даже не знала за что. Понурив голову, я брела по чащобе женской одежды, касаясь руками лиан колготок и рукавов. В чем я провинилась?

С другой стороны, а что я сделала правильно?

Она как будто рассердилась, что я упомянула об этой адвокатше при Пайпер. Но ведь Пайпер — ее лучшая подруга. Эта фигня с судом сидела в нашем доме, как динозавр, которого мы якобы не замечали, хотя он тыкался своей гигантской слизкой рожей прямо в наше картофельное пюре. Она же не могла забыть рассказать об этом Пайпер?

Разве что… специально утаила?

Может, поэтому она не хотела ехать за покупками? Может, поэтому мы в последнее время перестали заезжать к Пайпер, как раньше? Когда мама говорила об «ущербе» и о том, что мы получим достаточно денег на твое лечение, я как-то не задумывалась, кто нам эти деньги, собственно, даст.

Если это должен быть врач, у которого она наблюдалась во время беременности… то это, получается, Пайпер.

Я вдруг перестала быть единственным разочарованием в маминой жизни. Но вместо того чтобы почувствовать облегчение, почувствовала лишь тошноту.

Я встала и не разбирая дороги куда-то брела, пока не очутилась в отделе нижнего белья. Слезы текли у меня по щекам, и как назло единственная продавщица на этаже выросла прямо передо мной.

— Малышка, что с тобой? — спросила она. — Ты заблудилась?

Как будто мне было пять лет и меня забрали у мамочки. Впрочем, так оно, по сути, и произошло.

— Всё хорошо, — сказала я, склонив голову. — Спасибо.

Обойдя ее, я двинулась напролом сквозь развешанные лифчики, и один из них зацепился за мой рукав. Лифчик был розовый, шелковистый, в коричневую крапинку. Эмма, наверное, могла бы такой надеть.

Вместо того чтобы вернуть лифчик на «плечики», я запихнула его в карман вместе с пластиковыми пакетиками. Сжав ткань пальцами, я покосилась на продавщицу: не заметила ли? Атлас обдавал кожу прохладой. Готова поклясться, эта вещь билась у меня в руке, словно у нее было маленькое сердечко.

— С тобой точно всё в порядке? — опять спросила женщина.

— Да, — сказала я.

Мне было легко врать, и я с ужасом вспомнила, что яблочко от яблони недалеко падает. Как бы я ни ненавидела свою «яблоню» в этот момент.

Пайпер

Сентябрь 2007 г.

Я всегда говорила, что люблю свою работу за то, что работать, по сути, мне не надо: работает будущая мать, а я просто слежу за событиями.

— Ну что же, Лайла, — сказала я, убирая руку из ее промежности. — Десять сантиметров. Уже почти. А теперь тебе нужно будет напрячься…

Она помотала головой.

— Вы напрягитесь, — пробормотала она.

Роды продолжались уже девятнадцать часов, и я прекрасно понимала, что ей хочется переложить ответственность на кого-то другого.

— Ты у меня такая красавица, — пропел муж, обнимая ее за плечи.

— Брехло! — рявкнула Лайла, но тут возобновились схватки и она, преодолев себя, снова начала тужиться.

Я видела, как головка младенца становится всё ближе; пришлось даже придержать ее рукой, чтобы не выскочила слишком быстро и не порвала женщине промежность.

— Еще! — подстрекала я.

На этот раз головка рванула вперед, как волна прилива. Когда нос и губы прорвали печать кожи, я принялась их высасывать. Голова показалась целиком, и я, накинув на нее пуповину, осторожно подхватила ее и развернула плод, чтобы контролировать плечи. Через пять секунд я уже держала ребенка на руках, как будто взвешивала на весах товар.

— У вас мальчик, — сказала я, после чего он возвестил о своем прибытии в мир истошным воплем.

Муж Лайлы перерезал зажатую пуповину.

— Детка моя, — сказал он, целуя ее в губы.

— Детка… — эхом отозвалась Лайла, когда акушерка вручила ей новорожденного.

Я, улыбнувшись, вернулась к родильному креслу. Наступала обыденная часть священнодействия: ожидание выхода плаценты, похожей на запоздавшего гостя; проверка вагины, шейки матки и вульвы на разрывы и в случае необходимости лечение; обследование анального отверстия. Если честно, родителей обычно настолько захватывает пополнение в семье, что некоторые женщины вообще забывают о нижней половине своего тела.

Десять минут спустя я поздравила их обоих, сняла перчатки, вымыла руки и вышла из зала, чтобы приступить к покорению горы документов. Но не прошла я и двух шагов, как ко мне приблизился мужчина в джинсах и рубашке поло. Растерянный вид выдавал в нем отца, который никак не может найти свою жену.

— Вам помочь? — спросила я.

— Вы доктор Рис? Пайпер Рис?

— Есть такое дело.

Он вытащил из заднего кармана какую-то голубую брошюру, сложенную вдвое, и протянул ее мне.

— Спасибо, — только и сказала я, а незнакомец уже зашагал прочь.

Открыв брошюру, я первым делом заметила крупные буквы: «Ваши действия на случай ошибочного рождения».

Рождение больного ребенка.

Право родителей на компенсацию основано на халатности ответчика, лишившей родителей права не зачинать ребенка либо предотвратить его рождение.

Врачебная халатность.

Ответчик проявил преступную неосторожность.

Истцы понесли ущерб.

На меня еще никогда не подавали в суд, хотя у меня, как и у многих других акушеров-гинекологов, имелась страховка на случай судебного преследования. В глубине души я, наверное, всегда знала, что мне просто везло и рано или поздно это должно случиться. Я просто не ожидала, что это так меня оскорбит.

В моей карьере, конечно, бывали трагические моменты: и мертворожденные дети, и матери с осложнениями, иногда умиравшие от потери крови. Я никогда не забывала об этих случаях, и никаких напоминаний в виде исков мне для этого не требовалось. Я каждый день думала, что можно было изменить, чтобы спасти этих людей.

Но какая катастрофа обрушила на меня эту лавину? Еще раз пробежав глазами по верхним строчкам, я наконец прочла имена истцов, ускользнувшие от моего внимания.

ШОН И ШАРЛОТТА О’КИФ ПРОТИВ ПАЙПЕР РИС.

Я внезапно ослепла. Пространство между моими глазами и бумагой залило красным, красным, как кровь, бившаяся у меня в ушах так громко, что я даже не услышала участливого вопроса медсестры. Пошатываясь, я нырнула в первую попавшуюся дверь — это оказалась кладовая, забитая бинтами и постельным бельем.

Лучшая подруга подала на меня в суд за врачебную ошибку.

Иск об «ошибочном рождении».

За то, что я не предупредила ее о твоей болезни заранее. Ведь тогда она смогла бы прервать беременность, о которой молила и меня, и Бога.

Осев на пол, я уткнулась лицом в ладони. Еще неделю назад мы с девочками ездили в «Таргет». Я угостила ее обедом в итальянском бистро. Шарлотта примерила черные брюки, и мы смеялись над заниженными талиями и специальными ремешками для поддержки задниц, которые надо вшивать в штаны женщинам за сорок. Купили Эмме и Амелии одинаковые пижамы.

Мы семь часов провели вместе, а она так и не удосужилась сообщить, что подала на меня в суд.

Я выхватила мобильный из чехла на поясе и нажала тройку: быстрый набор, перед ней — только дом и офис Роба.

— Алло, — откликнулась Шарлотта.

Я не сразу смогла ей ответить.

— Что это такое?

— Пайпер?

— Как ты могла?! Пять лет все нормально, а потом ты берешь и подаешь на меня в суд?

— Давай не по телефону…

— Господи, Шарлотта, чем я заслужила такое обращение? Что я тебе сделала?

Последовала пауза.

— Главное, чего ты не сделала, — сказала Шарлотта и повесила трубку.

Медицинская карточка Шарлотты хранилась у меня в офисе, в десяти минутах езды от роддома. Секретарша встретила меня удивленным взглядом.

— Вы же должны принимать роды, — сказала она.

— Приняла.

Не обращая на нее внимания, я прошла в архив, вытащила папку с именем Шарлотты и вернулась к машине.

Усевшись на переднее сиденье, я сказала себе: «Забудь, что это Шарлотта. Обычная пациентка». Но так и не смогла заставить себя открыть эту папку с цветными ярлыками по краю.

Я поехала в клинику к Робу. Он был единственным ортодонтом в Бэнктоне, можно сказать, монополистом на рынке взрослой стоматологии, но все равно из шкуры лез, чтобы в его кресле рады были очутиться даже дети. В углу стоял телевизор, по которому показывали какую-то обычную подростковую комедию. В приемной можно было также найти пинбол и компьютер с играми. Я подошла к секретарше по имени Кейко.

— Привет, Пайпер, — сказала она. — Тебя тут уже с полгода не было видно…

— Мне срочно нужен Роб, — перебила ее я, сжимая папку в руках еще крепче. — Скажешь, что я зайду к нему в кабинет?

В отличие от моего кабинета, оформленного в морской гамме, чтобы женщины могли в нем расслабиться (несмотря на расставленные по полкам гипсовые модели внутриутробного развития, похожие на маленьких Будд), кабинет Роба был обшит строгими панелями — роскошно и мужественно. Огромный письменный стол, книжные шкафы красного дерева, фотографии Энсела Адамса[6] на стене. Я присела в кожаное с заклепками кресло и крутнулась на нем. В нем я казалась себе такой маленькой, такой незначительной.

И тогда я наконец сделала то, о чем мечтала уже два часа: разрыдалась.

— Пайпер? — прервал мои стенания Роб. — Что случилось? — Он вмиг оказался рядом и обнял меня, обдав запахом зубной пасты и кофе. — Ты в порядке?

— На меня подали в суд, — сквозь слезы вымолвила я. — Шарлотта подала на меня в суд.

Он чуть отстранился.

— Что?

— Врачебная ошибка. Из-за Уиллоу.

— Не понимаю… Ты ведь даже не принимала у нее роды.

— Это насчет того, что было раньше. — Я указала глазами на папку, лежавшую у него на столе. — Насчет диагноза.

— Но ты же диагностировала всё верно! И сразу же отправила ее в больницу.

— Очевидно, Шарлотта считает, что я должна была сказать заранее… Чтобы она успела сделать аборт.

Роб недоверчиво покачал головой.

— Ну, это просто смешно. Они же рьяные католики. Помнишь, как вы с Шоном спорили об абортах? Он даже ушел из ресторана.

— Неважно. У меня бывало много католичек. Всегда нужно рассматривать возможность прерывания беременности. Нельзя решать за родителей, исходя из своего мнения.

Роб нахмурился.

— Может, дело в деньгах?

— Ты бы стал портить репутацию своему лучшему другу — врачу ради денег?

Роб покосился на папку.

— Насколько я тебя знаю, ты должна была задокументировать беременность Шарлотты в мельчайших подробностях. Так?

— Не помню.

— А что в папке-то?

— Я… не могу ее открыть. Открой сам.

— Милая, если ты не помнишь, значит, и помнить, скорее всего, нечего. Это чистой воды безумие. Просмотри материалы и передай их своему адвокату. Для этого ты и делала страховку, я правильно понял?

Я кивнула.

— Побыть с тобой?

Я покачала головой.

— Всё в порядке.

Но сама я в это не верила. Как только за Робом захлопнулась дверь, я набрала полные легкие воздуха и наконец раскрыла папку. Начала я с самого начала — с истории болезни.

Которую, подумала я про себя, не стоит путать с историей нашей дружбы.

Рост: 5 футов 2 дюйма Вес: 145 фунтов.

Пациентка в течение года безуспешно пыталась забеременеть.

Я перевернула страницу: лабораторное подтверждение беременности; анализ крови на ВИЧ, сифилис, гепатит Б, анемию; анализ мочи на бактерии, сахар, протеин. Всё было в норме, пока четверной экран не показал повышенный риск синдрома Дауна.

Ультразвук на восемнадцатой неделе был плановый, но я также искала подтверждения или опровержения синдрома Дауна. Может быть, сосредоточившись на этом, я и не подумала искать иные аномалии? Или их там просто не обнаружилось?

Склонившись над снимками, я пыталась найти хоть какие-то, пусть самые незаметные следы переломов. Я внимательно изучила позвоночник, сердце, ребра, трубчатые кости. Эмбрион с ОП мог к этому моменту уже что-то сломать, но из-за дефекта коллагена увидеть их было еще сложнее. Нельзя винить врача за то, что он не подал тревожных сигналов о, казалось бы, абсолютно нормальном явлении.

На последнем кадре был заснят череп.

Приложив ладони к краям снимка, я вгляделась в четкую, контрастную фотографию мозга.

Совершенно четкую.

Но не благодаря высокому качеству нашего оборудования, как я подумала тогда, а из-за деминерализации свода черепа. Черепа, который должным образом не отвердел.

Нас, врачей, учат искать отклонения от нормы, а не слишком яркие ее проявления.

Знала ли я, тогда еще не знакомая с тобой и твоей болезнью, что деминерализация свода черепа — это первый признак ОП? Должна ли я была знать? Нажала ли Шарлотте на брюшину, чтобы проверить твердость черепа у плода? Я не помнила этого. Я ничего не помнила, кроме одного: я сказала, что синдрома Дауна у ребенка нет.

Я не помнила, приняла ли я тогда какие-либо меры, способные выручить меня сейчас.

Я взяла сумку и вытащила из нее кошелек. На самом дне, под завалами оберток от жвачки и ручек с рекламой фармацевтических компаний, хранилась перетянутая резинкой стопка визиток. Я нашла среди них нужную и набрала номер юридической фирмы с телефона Роба.

— «Букер, Худ и Коутс», — приветствовала меня секретарша.

— Я ваша клиентка на случай врачебной небрежности, — сказала я. — И судя по всему, мне нужна ваша помощь.

В ту ночь я не могла уснуть. Тогда я пошла в ванную и посмотрела на себя в зеркало, пытаясь понять, успела ли измениться за истекшие сутки. Можно ли прочесть на лице человека сомнение? Может, оно оседает в тонких лучиках вокруг глаз или морщинках у губ?

Мы с Робом решили не говорить Эмме, пока не выясним всё досконально. Я заподозрила, что Амелия может проговориться в школе (уроки-то уже начались), но она ведь тоже могла не знать, что задумали ее родители.

Я села на унитаз и уставилась на полную луну, оранжевым шаром дрожащую на подоконнике. Свет лился на плиточный пол и скапливался лужицами в ванне. Скоро рассвет — а значит, мне придется идти на работу и заботиться о пациентках, которые уже беременны или только хотят забеременеть. Вот только я уже не могла быть уверена в своем мнении.

В те немногие разы» когда я не могла заснуть от огорчения, — к примеру, когда умер мой отец или когда офис-менеджер украл несколько тысяч долларов из больницы, — я звонила Шарлотте. И хотя из нас двоих к ночным телефонным разговорам привыкла, скорее, я, она никогда не жаловалась. Вела себя так, словно ждала моего звонка. Я знала, что на следующий день у Шарлотты будет по горло забот с Уиллоу и Амелией, но она часами со мной болтала — обо всем и ни о чем, пока я не успокаивалась.

Я зализывала раны и хотела позвонить своей лучшей подруге. Вот только на этот раз она же мне эти раны и нанесла.

По стене полз паучок. Я не могла оторвать от него глаз. Всё, что я знала о гравитации и физике в целом, указывало на то, что он должен упасть. Чем ближе он подползал к потолку, тем сильнее был мой восторг. Перекинув ножки через край, он заполз под отслоившийся кусок обоев.

Я уже тысячу раз просила подклеить их, но никто меня не слушал. И теперь, как следует присмотревшись, я поняла, что мне вообще не нравятся эти обои. Нам нужно было начать всё с начала. Нанести слой свежей краски.

Опершись коленом о край ванны, я протянула правую руку и одним резким движением сорвала длинный кусок.

Но большая часть бумаги всё же осталась на стене.

Что я понимаю в наклеивании обоев?

Что я вообще понимаю?

Мне нужен был аппарат для отпаривания, но где его взять в три часа ночи? Так что пришлось включить горячую воду — и в ванне, и в раковине, — чтобы комната заполнилась паром. Я попыталась ухватиться за полоску обоев ногтями.

Меня вдруг обдало потоком холодного воздуха.

— Что ты тут творишь? — спросил Роб, чей силуэт с трудом угадывался в тумане.

— Срываю обои.

— Посреди ночи? Пайпер… — вздохнул он.

— Не спалось.

Он закрыл все краны.

— Постарайся уснуть.

Роб отвел меня обратно в постель, уложил и накрыл одеялом. Я повернулась на бок, он обвил мою талию рукой.

— Я могу сделать ремонт в ванной, — прошептала я, когда по ровному дыханию стало ясно, что он уснул.

Прошлым летом мы с Шарлоттой целый день рассматривали журналы по интерьеру. «Может, минимализм? — предлагала Шарлотта, но тут же переворачивала страницу. — Или французский провинциальный стиль? Тебе надо купить джакузи, — не унималась она. — Унитаз «Тото». Сушилку для полотенец». Я в ответ лишь смеялась: «И заложить дом еще раз?»

Когда я встречусь с Гаем Букером из юридической фирмы, он, должно быть, проведет опись моего имущества. Оценит наш дом. Наши сбережения: пенсионный фонд, деньги на колледж Эмме и все прочие. Всё, что могут отобрать в счет компенсации.

Я решила, что завтра же куплю этот отпарной аппарат. И все остальные инструменты. Я всё сама отремонтирую.

— Похоже, я облажалась, — честно признала я, усаживаясь напротив Гая Букера за крайне импозантным столом с сияющей поверхностью.

Мой адвокат был до боли похож на Кэри Гранта: седые волосы с черными подпалинами на висках, английский костюм, даже ямочка на подбородке точно такая же.

— Давайте я сам решу, облажались вы или нет, — сказал он.

Он сообщил, что у нас есть двадцать дней, чтобы подать отзыв на жалобу. Формальное прошение к суду.

— Значит, остеопсатироз можно диагностировать уже на двадцатой неделе беременности?

— Да. По крайней мере, смертельную форму. УЗИ.

— Тем не менее дочь вашей пациентки осталась в живых.

— Да, — сказала я. «И слава богу…»

Мне нравилось, что он называет Шарлотту пациенткой. Это позволяло мне держать дистанцию.

— И у нее очень сложный тип болезни, третий?

— Да.

Он снова пролистал содержимое папки.

— Бедренная кость в шестом процентиле?

— Да. Это зафиксировано в документах.

— Но это ведь еще не верный признак ОП.

— Это может означать всё, что угодно. Синдром Дауна, опорно-двигательная дисплазия… Или что кто-то из родителей не вышел ростом. Или что мы ошиблись в измерениях. Из многих эмбрионов в рамках стандартного отклонения — как Уиллоу на восемнадцатой неделе — вырастают абсолютно здоровые люди. Аномалию можно выявить позже.

— Значит, независимо от результата, вы бы всё равно посоветовали ей не торопить события?

Я удивленно уставилась на него. В его формулировке мой поступок действительно не выглядел ошибкой.

— Но ее череп… Лаборантка обратила внимание…

— Она вам говорила, что это может негативно сказаться на здоровье ребенка?

— Нет, но…

— Она сказала, что снимок мозга очень чистый. Да, лаборантка обратила ваше внимание на нечто необычное, но это затруднительно было счесть полноценным симптомом. Это могло быть связано со сбоем в оборудовании или положением датчика. Да мало ли — просто сканер отличный!

— Могло, но не было. — В горле у меня встал комок. — Это был симптом ОП, а я его не заметила.

— Мы говорим о процедуре, с помощью которой нельзя поставить точный диагноз. Иными словами, если бы пациентка обратилась к другому врачу, произошло бы ровным счетом то же самое. Пайпер, это не врачебная ошибка. Близок локоть, как говорится, да не укусишь, — вот мой ответ этим родителям. — Гай нахмурился. — Вы лично знаете хоть одного врача, который смог бы диагностировать ОП на восемнадцатой неделе? Притом что УЗИ показало бы лишь деминерализацию черепа, укороченную бедренную кость и ни одного перелома?

Я опустила глаза на отполированную столешницу и почти что разглядела свое отражение в ней.

— Нет, — призналась я. — Но другие врачи отправили бы Шарлотту на дальнейшее обследование. На более подробный ультразвук или компьютерную диагностику.

— Вы уже однажды порекомендовали этой пациентке дальнейшее обследование, — заметил Гай. — Когда четверной экран показал повышенный риск родить ребенка с синдромом Дауна.

Я посмотрела ему в глаза.

— Вы ведь тогда посоветовали ей амниоцентез, не так ли? И что она вам ответила?

Впервые за всё это время, с тех пор как мне вручили голубую брошюру, я почувствовала легкость в груди.

— Что она всё равно родит Уиллоу.

— Ну что же, доктор Рис, — резюмировал адвокат. — Как по мне, ни о каком «ошибочном рождении» тут и речи быть не может.

Шарлотта

Я начала врать постоянно.

Поначалу обманы были мелкие, безобидные: утвердительные ответы на вопросы вроде «Вы в порядке?», когда медсестра трижды вызвала меня к зубному, а я не услышала, или отказ участвовать в телефонном опросе под предлогом занятости, когда на самом деле я сидела в кухне без движения и смотрела в никуда. Затем я стала врать всерьез. Готовила ростбиф на ужин и забывала, что духовка включена, а потом уверяла Шона, мечущегося в клубах черного дыма, что мне продали некачественное мясо. Улыбалась соседям и говорила, что всё у нас хорошо. А когда твоя воспитательница позвонила и пригласила обсудить некий «инцидент», я притворилась, будто понятия не имею, что в принципе могло тебя расстроить.

Тебя я увидела в пустом классе, на крохотном стульчике у стола мисс Уоткинс. Переход в обычный садик из специализированного оказался вовсе не таким безоблачным, как я надеялась. Да, к тебе приставили помощницу, чьи услуги оплачивал штат Нью-Гэмпшир, но мне приходилось кровью и потом добиваться каждого послабления: чтобы тебе позволяли самой ходить в туалет и играть на уроках физкультуры, если игры были не слишком опасные и утомительные. Единственным плюсом была возможность отвлечься от мыслей о суде. Минусом — что мне не разрешали оставаться с тобой и лично тебя контролировать. Училась ты с новыми детьми, которые тебя не знали. И что такое ОП, они тоже не знали. Когда я спросила тебя, как прошел первый день занятий, ты рассказала, что вы с Мартой играли с цветными палочками и вас обеих взяли в одну команду для игры в «захват флага». Я обрадовалась, что у тебя появилась новая подруга, и спросила, не хочешь ли ты позвать ее в гости.

«Вряд ли у нее получится, — сказала ты. — Ей надо готовить обед для всей семьи». Как выяснилось, из всего класса ты подружилась только со своей сиделкой.

Увидев, что я пожимаю учительнице руку, ты сверкнула глазками, но не сказала ни слова.

— Привет, Уиллоу! — сказала я, присаживаясь рядом с тобой. — Говорят, сегодня у тебя были неприятности.

— Сама расскажешь или лучше мне? — спросила мисс Уоткинс.

Ты скрестила руки на груди и помотала головой.

— Сегодня утром двое детей позвали Уиллоу разыгрывать какую-то воображаемую пьесу.

Лицо у меня просияло.

— Но это же прекрасно! Уиллоу — большая фантазерка. — Я повернулась к тебе. — Кем вы были? Животными? Или врачами? А может, космонавтами?

— Они играли в дочки-матери, — пояснила мисс Уоткинс. — Кэссиди играла роль мамы, Дэниел — папы…

— А из меня хотели сделать ребенка! — закричала ты. — А я не ребенок!

— Уиллоу очень переживает из-за своего роста, — пояснила я. — Мы предпочитаем называть ее телосложение «компактным».

— Мама, они все говорили, что я самая маленькая и поэтому должна быть ребенком! А я не хотела быть ребенком. Я хотела быть папой.

Об этом, насколько я поняла, мисс Уоткинс слышала впервые.

— Папой? — переспросила я. — А почему не мамой?

— Потому что мамы запираются в ванной, и плачут, и включают воду, чтобы их никто не слышал.

Мисс Уоткинс посмотрела на меня.

— Миссис О’Киф, — сказала она, — думаю, нам стоит поговорить.

Мы целых пять минут ехали молча.

— Нельзя ставить подножку Кэссиди, когда она идет на полдник.

Хотя, надо отдать должное, смекалка у тебя дай боже: в твоем распоряжении было не так-то много способов причинить кому-то боль, не пострадав при этом сильнее. Подножка — это был очень разумный, пускай и зловредный ход.

— Уиллоу, тебе ведь не хочется в первую же неделю заслужить репутацию хулиганки?

Я не стала рассказывать тебе, что когда мы с мисс Уоткинс вышли в коридор, она спросила, не может ли причина твоего поведения в школе крыться в проблемах дома. Я нагло соврала. «Нет, — ответила я, притворно задумавшись на минуту. — Понятия не имею, с чего она это взяла. Впрочем, Уиллоу всегда отличалась развитым воображением».

— Ну? — подстегнула я тебя, ожидая хоть какого-то раскаяния. — Ничего не хочешь сказать?

Я покосилась в зеркальце заднего вида, ожидая ответа. Ты кивнула. В глазах у тебя стояли слезы.

— Только не прогоняй меня, мамочка.

Если бы я в это время не стояла на светофоре, то, наверное, врезалась бы в машину впереди. Твои худенькие плечики дрожали, из носа текли сопли.

— Я буду хорошо себя вести! — причитала ты. — Лучше всех!

— Уиллоу, заинька, ты и так лучше всех!

Я почувствовала себя в западне под ремнем безопасности; те десять секунд, которые потребовались на смену сигнала, тоже показались мне ловушкой. Едва зажегся зеленый, я свернула в первый попавшийся закоулок. Выключив мотор, я полезла на заднее сиденье, чтобы высвободить тебя. Сиденье, как и твою детскую кроватку, пришлось усовершенствовать: спинка осталась прямой, но застежки обшили поролоном, потому что иначе ты могла сломать что-нибудь даже от резкого торможения. Я осторожно сняла ремни и принялась покачивать тебя на руках.

Я еще не говорила с тобой об иске. Уверяла себя, будто стремлюсь сберечь блаженное неведение как можно дольше. И от мисс Уоткинс я это утаила якобы по той же причине. Но чем дольше я откладывала этот разговор, тем выше была вероятность, что ты узнаешь сама. Например, от одноклассника. А этого я допустить не могла.

Кого же я хотела защитить — тебя или все-таки себя? Может быть, именно этот момент я вспомню месяцы спустя, вспомню как начало нашего разлада? «Да, мы сидели под кленом на Эпплтонлэйн, когда моя дочь меня возненавидела».

— Уиллоу… — начала я, но в горле стало так сухо, что пришлось сглотнуть слюну. — Если кто и вел себя плохо, то только я. Помнишь, как мы ходили к адвокату после поездки в Диснейленд?

— К какому — к дяде или тете?

— К тете. Она нам поможет.

Ты непонимающе моргнула.

— В чем поможет?

Я не сразу нашлась с ответом. Как, спрашивается, объяснить функционирование судебной системы пятилетнему ребенку?

— Ты же знаешь, что в мире есть некоторые правила. И дома, и в школе. Что происходит, если ты нарушишь правила?

— Тебя ставят в угол.

— Так вот, взрослые тоже подчиняются правилам. Например, нельзя причинять другим людям боль. Или брать чужое. А если ты нарушишь правило, тебя наказывают. Если кто-то нарушил правило и тббе от этого было плохо, тебе помогут адвокаты. Они делают всё, чтобы виновный понес наказание.

— Как в тот раз, когда Амелия украла мой блестящий лак для ногтей и вы заставили ее купить такой же на карманные деньги?

— Именно.

На твои глаза снова набежали слезы.

— Я нарушила правила в школе, и теперь адвокаты выгонят меня из дома! — всхлипнула ты.

— Никто никого не выгонит, — заверила я. — Тем более тебя. Ты не нарушала правил. Их нарушил другой человек.

— Наш папа? И поэтому он не хочет, чтобы ты ходила к адвокату?

Я была ошарашена.

— Ты слышала, как мы об этом говорим?

— Я слышала, как вы об этом кричите.

— Нет, не папа. И не Амелия. — Я сделала глубокий вдох. — Пайпер.

— Пайпер что-то у нас украла?!

— Вот это сложный момент… Она не крала наших вещей. Ну, вроде телевизора или браслета… Она просто не сказала мне одну важную вещь. Очень важную. А должна была сказать.

Ты опустила глаза.

— Что-то насчет меня, да?

— Да, — ответила я. — Но я бы все равно тебя любила. На этой планете есть только одна Уиллоу О’Киф, и мне повезло ее родить. — Я поцеловала тебя в макушку, потому что не смела взглянуть тебе в глаза. — Странное дело, — продолжала я, сдерживая рыдания, — но чтобы эта тетя-адвокат нам помогла, мне придется сыграть в игру. Мне придется говорить неправду. Мне придется говорить такие вещи, которые очень бы тебя обидели, если бы ты не знала, что я просто притворяюсь.

Теперь я внимательно следила за выражением твоего лица, чтобы видеть, понимаешь ли ты меня.

— Вроде как по телевизору, где в человека стреляют, но он на самом деле не умирает? — уточнила ты.

— Правильно. — «Но если это холостые патроны, почему из меня течет кровь?» — Ты будешь слушать всякое, возможно, кое-что прочтешь и подумаешь: «Моя мама такого сказать не могла!» И ты будешь права. Потому что когда я в суде, когда я говорю с этим адвокатом, я притворяюсь другим человеком. Хотя выгляжу точно так же и голос у меня не меняется. Я могу обмануть весь мир, но не хочу обманывать тебя.

— Может, потренируемся?

— Что?

— Чтобы я научилась различать, когда ты врешь, а когда говоришь правду.

У меня перехватило дыхание.

— Хорошо. Молодец, что поставила Кэссиди подножку!

Ты внимательно всмотрелась мне в глаза.

— Врешь. Мне бы хотелось, чтобы это было правдой, но ты врешь.

— Умница. Мисс Уоткинс не мешало бы выщипать брови.

На твоем лице заиграла улыбка.

— Тут трудно понять… Но нет, все-таки врешь. У нее, конечно, как будто гусеница на лбу сидит, но это только Амелия может сказать вслух, а ты — никогда.

Я расхохоталась.

— Честное слово, Уиллоу…

— Правда!

— Но я еще ничего не сказала!

— А чтобы сказать, что ты меня любишь, не обязательно говорить: «Я люблю тебя». — Ты равнодушно пожала плечами. — Достаточно назвать меня по имени, и я уже сама знаю.

— Но как?

Когда я посмотрела на тебя в этот миг, то изумилась, насколько ты на меня похожа. Форма твоих глаз. Свет твоей улыбки.

— Скажи «Кэссиди», — велела ты.

— Кэссиди.

— Скажи… «Урсула».

— Урсула, — как попугай повторила я.

— А теперь… — И ты ткнула себя пальчиком в грудь.

— Уиллоу.

— Разве не слышишь? Когда ты кого-то любишь, то по-другому произносишь его имя. Как будто этому имени удобно у тебя во рту.

— Уиллоу, — повторила я, ощущая языком мягкую подушку согласных и неверное колебание гласных. Неужели ты права? Неужели в этом слове тонут все остальные слова? «Уиллоу, Уиллоу, Уиллоу…» — пропела я, словно колыбельную. Словно это был парашют, на котором ты сможешь пролететь сквозь все невзгоды и мягко приземлиться.

Марин

Октябрь 2007 г.

Вы понятия не имеете, сколько времени и безвинно погибших деревьев уходит на один гражданский иск. Однажды, когда священника судили за сексуальные домогательства, мне пришлось в течение трех дней выслушивать показания психиатра. Первый вопрос звучал так: «Что такое психология?» Второй: «Что такое социология?» Третий: «Кто такой Фрейд?» Эксперту платили триста пятьдесят долларов в час, и он никуда не спешил. Чтобы записать его ответы, нам понадобилось, кажется, четыре стенографистки: первых трех подкосил туннельный синдром запястья.

С момента нашей первой встречи с Шарлоттой О’Киф и ее мужем прошло уже восемь месяцев, а мы так толком и не познакомились. Мы находились на «стадии разъяснения» — то есть клиенты жили обычной жизнью, занимались своими делами, а я время от времени звонила им и говорила, что мне нужны такие-то документы или сведения. Шона повысили до лейтенанта. Уиллоу пошла в детский сад на полный день. А Шарлотта эти семь часов, что ее дочь была в садике, проводила у телефона, ожидая, что ей позвонят и сообщат об очередном переломе.

Одним из основных элементов подготовки являются специальные анкеты, которые называются «вопросники»: они помогают нерадивым юристам вроде меня определить сильные и слабые стороны дела и предугадать его закономерный исход. «Дискавери» не зря так назвали: тебе предстоит выяснить, где находятся черные дыры твоего иска и не потеряется ли он в безграничном космосе судопроизводства.

Вопросник Пайпер Рис мне прислали сегодня утром. Ходили слухи, что она взяла отпуск и попросила помощи у своего вышедшего на пенсию наставника.

Весь иск держался на предположении, что она не известила Шарлотту о болезни ее дочери заблаговременно. Не предоставила информацию, которая послужила бы поводом для прерывания беременности. Где-то на периферии мозга у меня непрерывно зудел вопрос: что же это было — недосмотр или бессознательное упущение? Существуют ли гинекологи, которые вместо аборта предлагают удочерение? Может быть, как раз у такого врача наблюдалась моя мать.

Я наконец получила письмо от Мэйси из окружного архива Хиллсбороу.

«Уважаемая мисс Гейтс!

Нижеследующая информация взята из судебного протокола вашего удочерения. Из него следует, что гинеколог вашей матери связался со своим адвокатом и попросил совета насчет пациентки, решившей отдать ребенка на удочерение. Адвокат знал, что семья Гейтс интересуется этим вопросом. После вашего рождения адвокат встретился с вашими биологическими родителями и договорился об удочерении.

Вы родились в больнице Нашуа в 17.34 третьего января 1973 г. Выписали вас 5-го числа того же месяца, отдав под опеку Артура и Ивонны Гейтс. Окончательное решение об удочерении было принято 28 июля 1973 г. в окружном суде Хиллсбороу.

Согласно свидетельству о рождении, биологическая мать родила вас в семнадцать лет. На тот момент она являлась жительницей округа Хиллсбороу. Расовая принадлежность: белая. Род занятий: учащаяся. Имя отца не указано. Когда вас удочерили, она переехала в Эппинг, штат Нью-Гэмпшир. В петиции об удочерении ваши религиозные убеждения обозначены как «Римская католическая церковь». Согласие на удочерение подписали ваша биологическая мать и бабушка по материнской линии.

Если я еще чем-либо могу вам помочь, пожалуйста, обращайтесь.

С уважением, Мэйси Донован».

Я понимала, что «неидентифицирующая» информация и должна быть размытой, но мне столько всего хотелось узнать! Расстались ли мои родители, когда мать забеременела? Страшно ли ей было одной в больнице? Держала ли она меня на руках хоть раз или сразу отдала медсестре?

Знали ли мои родители, воспитавшие меня в безоговорочно протестантской традиции, что родилась я католичкой?

Понимала ли Пайпер Рис, что даже если Шарлотта О’Киф не хотела растить такого ребенка, как Уиллоу, то кто-то другой был бы счастлив получить такую возможность?

Отбросив эти мысли, я углубилась в чтение вопросника, чтобы узнать ее версию событий. Поначалу шли вопросы общего характера, но к концу анкеты они становились всё более конкретными. Первый вообще был элементарным: «Как вы познакомились с Шарлоттой О’Киф?»

Я пробежала глазами ответ и удивленно заморгала. Должно быть, это описка.

Я позвонила Шарлотте.

— Алло, — сказала она запыхавшимся голосом.

— Это Марин Гейтс. Нам нужно обсудить эти вопросники.

— О, как хорошо, что вы позвонили! Вы, наверное, ошиблись, потому что мы получили один вопросник для Амелии.

— Это не ошибка, — пояснила я. — Она же включена в список ваших свидетелей.

— Амелия? Нет, этого не может быть. Она не будет давать показания.

— Она сможет рассказать о вашей семейной жизни, объяснить, как ОП сказался на ее жизни. Расскажет о вашей поездке в Диснейленд, о том, какой это был печальный опыт — ночевать в чужом доме, в отрыве от семьи…

— Я не хочу, чтобы она лишний раз об этом вспоминала.

— К тому моменту, как начнется суд, она будет уже на год старше. И ее, возможно, не придется вызывать. Имя внесено для протокола.

— Тогда, наверное, лучше и вовсе ей не говорить, — пробормотала Шарлотта, и только тогда я вспомнила, зачем позвонила ей.

— Меня сейчас интересует вопросник Пайпер Рис, — сказала я. — На вопрос, когда вы познакомились, она ответила, что вы были лучшими подругами в течение восьми лет.

На том конце провода воцарилось молчание.

— Лучшими подругами?

— Ну, — протянула Шарлотта, — да…

— Я веду ваше дело уже восемь месяцев, — сказала я. — Мы раз шесть встречались лично и раз двадцать говорили по телефону. Вам не казалось, что это малюсенькое обстоятельство может иметь такую же малюсенькую важность?

— Это ведь не имеет отношения к делу.

— Вы меня обманули, Шарлотта! А это, черт побери, к делу отношение имеет.

— Вы не спрашивали, дружу ли я с Пайпер, — возразила Шарлотта. — Я и не врала.

— Вы просто скрыли правду.

Я взяла в руки вопросник Пайпер и прочла вслух:

— «За долгие годы нашей дружбы я ни разу не замечала, чтобы Шарлотта проявляла такое отношение к своим родительским обязанностям. Еще за неделю до того как я получила уведомление об этом нелепом иске, мы вместе ходили по магазинам с нашими дочерьми. Можете вообразить, как меня это шокировало». Вы ходили по магазинам с женщиной, на которую через неделю подали в суд?! Вы хоть представляете, какой хладнокровной стервой теперь покажетесь присяжным?

— А что еще она пишет? У нее всё в порядке?

— Она сейчас не работает. Уже два месяца.

— О… — только и сказала Шарлотта.

— Послушайте. Я юрист. Я прекрасно понимаю, что в мои обязанности входит портить людям жизнь. Но, насколько я поняла, вас с этой женщиной связывают не только профессиональные, но и личные отношения. В глазах жюри вас это нисколько не украсит.

— А когда я скажу, что не хотела рожать свою дочь, — украсит?

С этим, конечно, не поспоришь.

— Вы своего, возможно, и добьетесь, но очень дорогой ценой.

— В смысле, все подумают, что я сука? Что я разрушила карьеру лучшей подруги. Что я воспользовалась болезнью дочери, чтобы разжиться деньгами. Я не дура, Марин. Я знаю, что скажут люди.

— Вам трудно будет это вынести?

Шарлотта несколько секунд колебалась, но потом ответила твердо:

— Нет. Не трудно.

Она уже призналась, с каким трудом добилась согласия мужа. Теперь выясняется, что ответчица ей далеко не безразлична. Слова, которых вы не произносите, могут подрывать силы не меньше, чем слова, которые вы сказали. Мне самой довелось убедиться в этом на примере дурацкого письма с «неидентифицирующей информацией».

— Шарлотта, — попросила я ее, — давайте больше не будем ничего друг от друга утаивать.

Основная цель предварительной дачи показаний — выяснить, что произойдет с человеком, если его швырнуть в водоворот судебного зала. Вопросы задает адвокат противоположной стороны, норовя подорвать доверие к свидетелю. Чем человек честнее и невозмутимее, тем лучше будет выглядеть ваше дело.

Сегодня показания должен был давать Шон О’Киф, и мне было очень страшно.

Высокий, сильный, красивый — и совершенно неукротимый. Из всех подготовительных встреч он явился только на одну. «Лейтенант О’Киф, — спросила я тогда, — для вас важен этот иск?»

Он посмотрел на Шарлотту — и между ними в полной тишине состоялся продолжительный разговор. «Я же пришел сюда, не так ли?»

Мне казалось, что Шон О’Киф предпочел бы казнь через четвертование, лишь бы не подниматься на свидетельскую трибуну. В принципе, это не должно было меня волновать — а поди ж ты, волновало. Потому что он был отцом Уиллоу, и если он ляпнет что-то не то, всё полетит коту под хвост. Адвокаты-страховщики должны были убедиться, что в вопросе «ошибочного рождения» чета О’Киф выступает единым фронтом.

Мы с Шарлоттой и Шоном ехали в лифте вместе. Я специально назначила такое время, чтобы ты была в садике и им не пришлось нанимать для тебя сиделку.

— Главное, — наставляла я его напоследок, — не расслабляйтесь. Вам устроят адскую головомойку. Все ваши слова будут переиначивать.

Он ухмыльнулся.

— Ну, пускай повеселят меня.

— Нельзя играть с ними в «Грязного Гарри»! — запаниковала я. — Они таких крутых ребят насмотрелись и используют вашу же браваду против вас. Помните: нельзя терять самообладание. Прежде чем отвечать, досчитайте до десяти. И…

Створки лифта разъехались, не дав мне договорить. Мы вышли в роскошный офис, где нас уже ждала ассистентка в идеально подогнанном голубом костюме.

— Марин Гейтс?

— Да.

— Мистер Букер ждет вас.

Она повела нас по коридору в конференц-зал. Из гигантских, от пола до потолка, окон открывался вид на золотой купол ратуши. В уголке притаилась стенографистка. Гай Букер, склонив седую голову, с кем-то увлеченно беседовал. Когда мы подошли, он выпрямился — и мы все увидели его клиентку.

Пайпер Рис оказалась симпатичней, чем я ожидала: худощавая блондинка, разве что с темными кругами под глазами. Не улыбнувшись, она вытаращилась на Шарлотту, как будто напоролась на острый предмет.

Шарлотта же изо всех сил старалась на нее не смотреть.

— Как ты могла?! — выпалила Пайпер. — Как ты могла так со мной поступить?

Глаза Шона сузились до щелок.

— Пайпер, придержи язык…

Я встала между ними.

— Давайте просто поскорее это закончим, хорошо?

— Тебе нечего сказать? — продолжала Пайпер, когда Шарлотта села за стол. — Что, не можешь даже посмотреть мне в глаза? Стыдно сказать мне в лицо?

— Пайпер… — Гай Букер легко коснулся ее руки.

— Если ваша клиентка будет и дальше оскорблять мою, мы немедленно отсюда удалимся, — объявила я.

— Ей хочется оскорблений? Я ей покажу оскорбления… — пробормотал Шон.

Я схватила его за плечо и насильно усадила на стул.

— Замолчите же! — шепнула я.

Это был первый и, подозреваю, последний раз, когда я имела дело с Гаем Букером: нам обоим этот процесс не доставлял ни малейшего удовольствия.

— Уверен, моя клиентка впредь будет сдерживать свои эмоции, — сказал он, глядя на Пайпер и особо выделяя последние три слова. Затем он обернулся к стенографистке: — Начинайте, Клаудиа.

Я покосилась на Шона и одними губами произнесла слово «спокойно». Он, кивнув, с хрустом повертел головой из стороны в сторону, как боксер перед выходом на ринг.

И хруст его суставов напомнил мне о тебе, о твоих переломах.

Гай Букер открыл кожаную папку. Лоснящаяся кожа, скорее всего, итальянская. Наверное, поэтому-то — хотя бы отчасти поэтому — «Букер, Худ и Коутс» и выиграли столько дел. Они выглядели победителями: богатые офисы, костюмы от Армани, ручки «Уотерман». Даже блокноты у них, скорее всего, были ручной работы и с водяными печатями в виде логотипов на каждой странице. Ничего удивительного, что половина оппонентов сразу же выбрасывала белый флаг.

— Лейтенант О’Киф, — начал он, и начал очень гладко, как будто между словами для него не было зазоров, как будто он был собеседнику другом, — вы ведь верите в справедливость?

— Поэтому я и стал полицейским, — с гордостью ответил Шон.

— Как вы считаете, справедливости можно добиться в суде?

— Конечно. В нашей стране так и происходит.

— Вы считаете себя склочником?

— Нет.

— Стало быть, у вас были веские причины на то, чтобы судиться с компанией «Форд Моторз» в две тысячи третьем году?

Я изумленно уставилась на Шона.

— Вы судились с «Форд Моторз»?

Шон сердито нахмурился.

— При чем тут моя дочь?

— Вы получили от них денежную компенсацию, не так ли? Двадцать тысяч долларов. — Он зашуршал бумагами в своей кожаной папке. — Вы не могли бы объяснить суть своих притязаний?

— Я целыми днями сидел в патрульной машине, и у меня развилась грыжа спинного диска. Их автомобили подходят только манекенам для аварийных испытаний, а не живым людям.

Я закрыла глаза и подумала, как было бы чудесно, если бы хоть один из моих клиентов говорил мне правду.

— Вернемся к Уиллоу, — продолжил Гай. — Сколько часов в сутки вы с ней проводите?

— Около двенадцати.

— И сколько часов из этих двенадцати она спит?

— Ну, не знаю. Восемь, если всё хорошо.

— А если не всё? Сколько раз за ночь вам приходится вставать?

— По-разному. Раз-два.

— Значит, если отбросить то время, которое нужно ей для сна, и то, когда вы пытаетесь уложить ее в постель, останется около четырех-пяти часов в день. Я не ошибся в расчетах?

— Вроде бы нет.

— И чем вы обычно занимаетесь в это время?

— Играем на приставке. Она вечно обыгрывает меня в «Супер-Марио». Или в карты… — Он слегка покраснел. — Ей особенно хорошо дается покер. Пятикарточный стад.

— Какая у нее любимая передача? — спросил Гай.

— На этой неделе — «Лиззи Макгвайер».

— Любимый цвет?

— Пурпурный.

— Какую она любит музыку?

— Ханну Монтану и братьев Йонас, — ответил Шон.

Я вспомнила, как мы с мамой сидели на диване и смотрели «Шоу Косби». Каждый вечер мы готовили в микроволновке целую миску попкорна и съедали всё подчистую. После того как Кеша Найт Паллиам состарилась и ее заменила Рейвен-Симон, шоу стало уже не то. Если бы меня воспитывала биологическая мать, в какие цвета было бы окрашено мое детство? Смотрели бы мы запоем мыльные оперы, документальные программы по «Пи-би-эс», сериал «Династия»?

— Насколько я знаю, сейчас Уиллоу ходит в детский сад.

— Да, два месяца назад пошла.

— Ей там нравится?

— Иногда бывает тяжеловато, но вроде бы нравится.

— Никто не станет спорить, что Уиллоу — ребенок с ограниченными возможностями, — сказал Гай, — но ведь эти ограниченные возможности не ограничивают ее образование, верно?

— Верно.

— И не мешают ей наслаждаться жизнью с родителями и сестрой?

— Совершенно не мешают.

— Вы, как отец Уиллоу, наверное, могли бы даже сказать, что обеспечили ей насыщенную, полноценную жизнь, я прав?

«О нет», — подумала я.

Шон приосанился, исполнившись гордости за себя.

— Еще бы!

— Тогда почему, — и тут Гай нанес смертельный удар, — вы говорите, что лучше ей было не рождаться на свет?

Слова его изрешетили Шона, как пули. Он дернулся вперед, упершись ладонями в стол.

— Не нужно говорить за меня. Это не мои слова, а ваши.

— Да нет, мистер О’Киф, как раз ваши. — Гай вытащил из папки копию искового заявления и подал его Шону. — Вот здесь они напечатаны.

— Нет. — Шон крепко стиснул челюсти.

— На этом документе стоит ваша подпись.

— Послушайте: я люблю свою дочь…

— Любите свою дочь, — повторил за ним Гай. — Так сильно любите, что желаете смерти.

Шон схватил заявление и скомкал его в руке.

— Всё, с меня хватит! Мне это не нужно и никогда не было нужно.

— Шон…

Шарлотта, привстав, схватила его за руку, и он резко обернулся к ней.

— Как ты можешь говорить, что мы не причиним Уиллоу вреда? — Слова, казалось, разрывали ему горло.

— Она знает, что это лишь слова, Шон. Слова, которые ничего не значат. Она знает, что мы ее любим. Знает, что только поэтому мы сюда и пришли.

— Знаешь что, Шарлотта? Вот это — тоже лишь слова.

И он решительным шагом вышел из конференц-зала.

Проводив его взглядом, Шарлотта уставилась на меня.

— Мне… мне нужно выйти, — пробормотала она.

Я встала, не зная, что делать: последовать за ней или остаться разбираться с Букером. Пайпер Рис смотрела в пол. Стук каблуков Шарлотты, бегущей по коридору, напоминал пистолетные выстрелы.

— Марин, — сказал Гай, откидываясь на спинку кресла, — не думаете же вы, что у вас на руках обоснованные притязания?

Я почувствовала, как между лопаток пробежала тоненькая струйка пота.

— Я знаю одно, — сказала я с напускной уверенностью в голосе. — Вы только что воочию убедились, что эта болезнь разрушила целую семью. Думаю, присяжные это тоже заметят.

Собрав свои бумаги и подхватив портфель, я вышла в коридор с высоко поднятой головой, как будто и впрямь верила в то, что сказала. И только в кабинке лифта, за закрывшимися дверьми, я зажмурилась и признала правоту Гая Букера.

Зазвонил мобильный.

Я чертыхнулась, вытерла набежавшие слезы и полезла в портфель. Отвечать на звонок мне совсем не хотелось: это была или Шарлотта, пожелавшая извиниться за самый громкий провал в моей карьере, или Роберт Рамирез, пожелавший меня уволить, поскольку слухами земля полнится. Однако номер на экране не высветился. Я прокашлялась и сказала «алло».

— Марин Гейтс?

— Да.

Створки лифта разъехались. В конце коридора Шарлотта упрашивала о чем-то Шона, но тот лишь мотал головой.

На миг я забыла, что говорю по телефону.

— Это Мэйси Донован, — откликнулся далекий голос. — Я работаю в…

— Я помню вас, — нетерпеливо оборвала я.

— Мисс Гейтс, — продолжила она, — у меня есть настоящий адрес вашей матери.

Амелия

Я давно жила как на пороховой бочке. Хорошо еще, что этот дурацкий суд родители затеяли в самом начале учебного года, когда всех гораздо больше интересовало, кто с кем начал встречаться. Только поэтому новости не разнеслись по школьным коридорам, как ток по проводнику. Прошло уже два месяца, мы все так же учили новые слова и функции нижних и верхних законодательных палат; все такие же скучные люди преподавали нам такие же скучные вещи и устраивали скучные контрольные. И каждый день, когда звонил последний звонок, я радовалась очередной отсрочке.

Понятное дело, с Эммой мы больше не дружили. В первый день в школе я приперла ее к стенке по дороге в спортзал. «Я не знаю, что там творят мои предки, — сказала я. — Я всегда говорила, что они у меня инопланетяне. Теперь убедилась лишний раз». В нормальной ситуации Эмма бы рассмеялась, но в тот день только покачала головой. «Ага, очень остроумно, Амелия. Напомни мне, чтобы я тоже пошутила, когда тебя предаст человек, которому ты доверяла».

После этого мне уже было стыдно с ней заговаривать. Даже если бы я сказала ей, что я на ее стороне, что мои родители стоили, подав в суд на ее мать, с какой стати она должна была мне верить? На ее месте я бы заподозрила в себе шпионку и решила, что всё, что я скажу, будет использовано против меня. Она никому не сказала, почему мы перестали общаться, — ей и самой было стыдно, — наверное, соврала, что мы серьезно поругались. И вот что я узнала, отдалившись от Эммы: что многие люди, которых я считала своими друзьями, на самом деле были друзьями Эммы, а мое присутствие просто терпели. Не скажу, что это меня удивило, но все-таки было обидно проходить с подносом мимо их столика в столовой. Никто и не думал подвинуться. Обидно было доставать свой сэндвич с вареньем и арахисовым маслом, как всегда, раздавленный учебником по математике (варенье сочилось, как кровь сквозь одежду жертвы), и не слышать привычного: «На, возьми половину моего бутерброда с тунцом».

За пару недель я практически привыкла быть невидимкой. Я этому, можно сказать, научилась. В классе я сидела так тихо и неподвижно, что на руки мне садились мухи; на заднем сиденье автобуса я пригибалась так низко, что водитель один раз развернулся и поехал обратно в школу, не подумав остановиться на моей остановке. Но однажды утром я вошла в холл — и сразу поняла, что что-то не так. Мама Джанет Эффлингэм работала секретаршей в какой-то юридической конторе и рассказала всем на свете, что мои предки закатили скандал на предварительной даче показаний. Вся школа узнала, что моя мать подала в суд на мать Эммы.

Казалось бы, это должно было усадить нас с ней в одну убогую шлюпку, но я забыла, что лучшая защита — это нападение. Шел урок математики, а для меня это самое сложное время, потому что сижу я там прямо за Эммой и мы обычно с нею переписывались («Правда, мистер Фанк похорошел после развода? Что, Вероника Томас поставила себе силикон на выходных?»). И вдруг Эмма решила сделать публичное заявление — и переманить симпатии всей школы на свою сторону.

Мистер Фанк поставил нам слайд.

— Итак, если мы говорим о двадцати процентах дохода миллионера Марвина, а за год он заработал шесть миллионов долларов, какие алименты он должен выплатить Плаксе Ванже?

Тут-то Эмма и сказала:

— Спросите Амелию. Она у нас из семьи золотоискателей.

Мистер Фанк почему-то пропустил замечание мимо ушей, хотя все в классе захихикали. Я залилась румянцем.

— Может, твоей тупой мамаше нужно научиться делать свою работу как следует? — рявкнула я.

— Амелия! — резко перебил меня мистер Фанк. — Немедленно ступай к мисс Гринхаус.

Я встала и схватила свой рюкзак, но передний карман, где хранились карандаши и деньги на обед, был все еще открыт — и на пол посыпался дождь из центов, четвертаков и червонцев. Я хотела было встать на колени и собрать мелочь, но успела сообразить, как комично это будет выглядеть: дочка вымогательницы считает копеечки. Так что я плюнула на всё и выскочила из кабинета.

Ни к какой директрисе я идти не собиралась. Вместо того чтобы свернуть налево, я пошла направо — к спортзалу. Днем учителя оставляли двери открытыми: проветривали помещение. Я на миг заволновалась, что кто-то увидит, как я ухожу, но тут же вспомнила, что никто меня уже не замечает. Я утратила важность.

Выскользнув на улицу, я закинула рюкзак на плечо и побежала. Я бежала через футбольное поле и вдоль ближайшей аллеи. Я бежала до тех пор, пока не увидела основную трассу, пересекавшую наш городишко. Только тогда я позволила себе сбавить темп.

Последним зданием, которое вы видели на выезде из города (а я, поверьте, не раз размышляла над такой возможностью), была аптека. Какое-то время бесцельно побродив по рядам, я наконец сунула шоколадный батончик себе в карман. А потом увидела кое-что получше.

Когда тебя не видят в школе, единственная проблема — это вернуться домой и увидеть себя самой. Как бы быстро я ни бегала, от себя не убежишь.

Моим родителям, похоже, не нравились дети, которые у них родились. Что ж, посмотрим, что они скажут, когда у них появится совершенно другой ребенок.

Шарлотта

— Я сегодня утром зашла на один сайт, — увещевала я, — и прочла, как девочка с третьим типом сломала запястье, взяв полгаллона молока. Шон, как ты можешь говорить, что Уиллоу не понадобится специальный уход или постоянная сиделка? И откуда мы возьмем такие деньги?

— Значит, будет покупать молоко квартами, — сказал Шон. — Мы же всегда говорили, что не позволим болезни занять центральное место в ее жизни, — а ты именно это и делаешь!

— Цель оправдывает средства.

Шон свернул на подъездную дорожку.

— Ага. Гитлеру это скажи.

Он заглушил мотор. С заднего сиденья доносилось твое тихое, безмятежное похрапывание. Не знаю уж, чем ты сегодня занималась в школе, но это явно тебя утомило.

— Я больше не знаю тебя, — еле слышно сказал он. — Я не понимаю человека, который это делает.

Я всеми силами пыталась утихомирить его после той дачи показаний — собственно, несостоявшейся, — но он никак не шел на попятную.

— Ты говоришь, что на всё готов ради Уиллоу, но если ты не можешь сделать даже этого, то просто обманываешь себя.

— Я себя обманываю? — повторил за мной Шон. — Это я-то обманываю? Нет. Обманываешь ты. Во всяком случае, говоришь, что обманываешь и что Уиллоу всё поймет. Поймет, что ты обманывала судью. Во всяком случае, я надеюсь, что ты говоришь неправду, потому что окажется, что ты врала мне все эти годы. Врала, будто хотела родить этого ребенка.

Мы вышли из машины, и я хлопнула дверцей чуть громче, чем следовало.

— А удобно тебе живется, правда? Легко проявлять снисхождение, когда сам живешь прошлым. А что будет через десять лет? Когда у Уиллоу будет не инвалидное кресло, а настоящее произведение искусства, когда она поедет в летний лагерь для «маленьких людей», когда на заднем дворе у нас выроют бассейн, чтобы она могла наращивать мышечную массу, когда мы купим ей специально оборудованную машину не хуже, чем у сверстников, когда нам будет все равно, если страховка не покроет очередные скобы, потому что мы сами можем за них заплатить, а тебе даже не нужно будет работать в две смены. Ты хочешь сказать, что даже тогда она вспомнит, что мы говорили в суде, когда она была еще ребенком?

Шон посмотрел на меня и уверенно произнес:

— Да. Я хочу это сказать.

Я буквально отшатнулась от него.

— Я слишком люблю ее, чтобы упустить такую возможность.

— Значит, мы с тобой по-разному проявляем любовь.

Он открыл заднюю дверцу и расстегнул твой ремень безопасности. Ты, раскрасневшись, медленно выплывала из сна.

— Я пас, Шарлотта, — просто сказал он, неся тебя в дом, — Делай что хочешь, но меня в это не втягивай.

И я уже не в первый раз подумала, что, сложись обстоятельства по-другому, после такой ссоры я непременно обратилась бы за помощью к Пайпер. Позвонила бы ей и рассказала, что я думаю на этот счет, а не Шон. И мне стало бы лучше просто потому, что она меня выслушала.

И я поступила бы так, как научила меня ты: я стала бы ждать, пока разлом между мною и твоим отцом не зарастет. Потому что эта «косточка» болела от каждого движения.

— Какого черта?! — воскликнул Шон, и я, оторвав взгляд от земли, увидела на пороге Амелию.

Она как ни в чем ни бывало ела яблоко. Волосы у нее были выкрашены в неестественный синий электрик. Поймав мой взгляд, она ухмыльнулась.

— Рок-н-ролл жив, — сказала она.

Ты удивленно на нее уставилась.

— Почему у Амелии на голове сладкая вата?

Я с трудом перевела дыхание.

— Не сейчас, — пробормотала я. — Только не сейчас.

И я поднялась по лестнице, как будто каждая ступенька была стеклянной.

В последние восемь недель беременности я каждое утро испытывала блаженство — в течение ровно трех секунд. Я выплывала на поверхность сознания и на эти три прекрасные секунды забывала обо всем. Я чувствовала, как ты ворочаешься в моем животе, как отбиваешь барабанную дробь своими ножками, — и мне казалось, что всё будет хорошо.

Но реальность опускалась с непреклонностью театрального занавеса: эта барабанная дробь могла стоить тебе нового перелома ноги. Перевернувшись в моем теле, ты могла изувечить свое. Я неподвижно лежала в постели и думала, умрешь ли ты во время родов. Или в считаные минуты снустя после рождения. Или нам повезет — и мы сорвем джекпот: ты выживешь, но на всю жизнь останешься калекой. По иронии судьбы твои кости ломались с той же легкостью, с какой разбивалось мое сердце.

Однажды мне приснился кошмар. Мне снилось, что я родила, но никто со мной не разговаривает, никто не объясняет, что случилось. Акушерка, анестезиолог и все медсестры стоят ко мне спиной. «Где мой ребенок?» — спрашиваю я, но даже Шон пятится назад и качает головой. Я с трудом приподнимаюсь и смотрю себе между ног, но вместо ребенка вижу лишь груду битого хрусталя. Среди осколков я замечаю твои крохотные ноготки, розовый бутончик мозга, ушко и петельку кишки.

В ту ночь я проснулась с жутким воплем и уснуть смогла лишь через несколько часов. Наутро, когда Шон разбудил меня, я сказала, что не могу встать с кровати. И я не преувеличивала: я действительно была уверена, что любое мое обыденное действие ставит твою жизнь под угрозу. Каждый мой шаг может тебя ранить, но если я не буду делать никаких шагов, то ты, возможно, уцелеешь.

Шон позвонил Пайпер, и та сразу же примчалась к нам и стала объяснять мне природу беременности, словно неразумному дитяти: что есть амниотический мешок, околоплодная жидкость, прослойка между моим и твоим телом. Конечно, я всё это знала, но я знала и много всего другого, что на поверку оказалось ложью. Знала, что кости с течением времени крепнут, а не слабеют, например, или что ребенок, у которого не обнаружен синдром Дауна, — это здоровый ребенок. Она сказала Шону, что мне нужно просто отоспаться и она заглянет попозже. Но Шон всё равно волновался и, сказавшись больным на работе, позвонил нашему священнику.

Отец Грейди, как выяснилось, принимал вызовы на дом. Он сел на стул, который Шон специально приволок в спальню.

— Я слышал, вы чем-то взволнованы.

— Это еще мягко сказано.

— Господь не нагружает нас непосильными ношами, — заметил отец Грейди.

Это всё, конечно, чудесно, но чем моя дочь Его прогневила? Зачем ей терпеть страдания еще до появления на свет?

— Я всегда верил, что самых любимых детей своих Он отдает родителям, которым доверяет, — продолжил отец Грейди.

— Мой ребенок может умереть, — отрезала я.

— Ваш ребенок может покинуть этот мир, — поправил меня пастырь, — И уйти к Иисусу.

На глаза мои набежали слезы.

— Пускай заберет какого-нибудь другого ребенка.

— Шарлотта! — вспыхнул Шон.

Отец Грейди взглянул на меня большими ласковыми глазами.

— Шон подумал, что мне стоит благословить ваше дитя. Вы не возражаете? — И он занес руки над моим животом.

Я кивнула: не время было отказываться от благословения. Но пока он молился над холмиком моего тела, я про себя читала другую молитву: «Оставь мне ее — и можешь забрать всё прочее».

Он ушел, оставив библейскую открытку на прикроватной тумбочке и обещание молиться за нас. Шон спустился проводить его, а я всё не сводила глаз с этой открытки. Иисус, распятый на кресте. Я понимала, что Он познал боль. Он чувствовал, как гвозди рвут Его кожу и дробят Его кости.

Через двадцать минут, приняв душ и переодевшись, я вышла в кухню, где Шон сидел, уткнувшись лицом в ладони. Он казался таким усталым, таким беззащитным… А я столько переживала за себя и за ребенка, что перестала замечать его страдания. Представьте только, каково это: зарабатывать на жизнь спасением чужих людей — и не суметь спасти собственного нерожденного ребенка.

— Проснулась, — констатировал он.

— Думаю пойти прогуляться.

— И правильно. Свежий воздух. Я с тобой.

Он резко встал, и стол пошатнулся.

— Знаешь, — сказала я с вымученной улыбкой, — я бы хотела побыть одна.

— А… Хорошо. Конечно.

И все-таки я видела, что его это задело. Я не понимала физики нашего случая: мы разделили чудовищное горе, как оно могло нас разобщить?

Шон решил, что мне нужно подумать, навести порядок в мыслях. Но после визита отца Грейди я вспомнила одну женщину, около года назад переставшую ходить в церковь. Она жила на нашей улице, и я порой видела, как она выносит пакеты с мусором. Ее звали Энни. Я знала о ней лишь одно: что когда-то она была беременна, но так и не родила. И больше не появлялась на мессе. Ходили слухи, что она сделала аборт.

Меня воспитали католичкой. В моей школе преподавали монахини. В нашем классе были девочки, которые беременели, но они либо исчезали из классного журнала, либо уезжали учиться за рубеж, после чего возвращались присмиревшими и пугливыми. Но несмотря на это, я с восемнадцати лет неизменно голосовала за демократов. Возможно, я сама не сделала бы такой выбор, но выбор всё же должен быть.

И вот теперь я стала задумываться, почему сама никогда бы на это не пошла: потому ли, что росла в католической среде, или просто потому, что никогда прежде не сталкивалась с необходимостью принять решение. Потому что раньше мой «выбор» был чисто теоретическим.

Энни жила в желтом, будто бы пряничном домике с садом, где летом распускался лилейник. Я постучала к ней в дверь, не успев придумать, что скажу. «Привет, меня зовут Шарлотта. Зачем ты сделала аборт?»

Слава богу, мне не открыли. Я всё больше сомневалась, стоит ли это делать. Но едва я сошла с крыльца, за спиной послышался голос:

— Здравствуйте. А я думала, мне показалось.

На Энни были джинсы, красная блузка без рукавов и садовые перчатки. Волосы у нее были стянуты узлом на макушке, на губах играла приветливая улыбка.

— Мы же с вами соседи, верно?

— Мой ребенок болен, — выпалила я в ответ.

Она скрестила руки на груди, и улыбка ее мигом растаяла.

— Мне очень жаль, — бесцветным голосом сказала она.

— Врачи говорят, что если она выживет, — а шансы невелики, — то всю жизнь будет мучиться. Ужасно мучиться. Я знаю, что нельзя даже думать об этом, но мне все-таки непонятно, почему, если ты любишь человека и хочешь уберечь его от страданий, это считается грехом. — Я вытерла слезы рукавом. — Я не могу сказать об этом мужу. Не могу даже признаться, что эта мысль приходила мне в голову.

Она смущенно ковырнула землю носком кроссовки.

— Моему ребенку сегодня исполнилось бы два года, шесть месяцев и четыре дня, — сказала она. — У нее была какая-то генетическая болезнь. Если бы она родилась, то на всю жизнь осталась бы умственно отсталой. С развитием на уровне полугодовалого младенца. Меня уговорила мама. Она сказала: «Энни, ты о себе толком позаботиться не можешь. Как же ты будешь заботиться о таком ребенке? Ты еще молодая. Родишь другого». И я сдалась. Мне сделали искусственные роды на двадцать второй неделе. — Энни отвернулась, но я успела заметить, что глаза у нее блестят. — Вы не знаете всей правды, — продолжала она. — Когда плод извлекают, то выдают свидетельство о смерти. А свидетельства о рождении не дают. А потом идет молоко, и его никак не остановишь. — Она заглянула мне в глаза. — Победителем из этой ситуации не выйдешь. Родите — будете страдать открыто, сделаете аборт — и боль ваша останется внутри навсегда. Я знаю, что меня не осудят за то, что я сделала. Но и похвалить себя за верное решение я не в силах.

И тогда я поняла, что имя нам — легион. Матерям, которые позволили своим несчастным детям появиться на свет, а потом всю жизнь жалеют, что не помиловали их. Матерям, которые даровали своим несчастным детям забвение, — и теперь смотрят на своих сыновей и дочерей и видят лица, которых увидеть не довелось.

— Мне дали право выбора, — заключила Энни, — и я по сей день об этом сожалею.

Амелия

В тот вечер я разрешила тебе расчесать мне волосы и затянуть их разноцветными резинками. Обычно ты просто завязывала их в толстые узлы и раздражала меня, но ты так любила это делать: руки-то у тебя были слишком короткие, ты даже «хвост» нормальный собрать не могла. И пока все девочки играли с волосами, плели косички и наматывали ленты, ты вынуждена была довольствоваться мамиными скромными талантами. А у нее косичный опыт ограничивался, в основном, сдобными плетенками. Не подумай, что меня вдруг замучила совесть или еще что, — мне просто стало тебя жалко. Мама с папой, вернувшись домой, постоянно орали что-то насчет тебя, как будто ты глухая. Господи, да у тебя словарный запас больше, чем у меня! Неужели они думали, что ты ничего не понимаешь?

— Амелия, — сказала ты, докручивая косичку, которая повисла прямо у меня перед носом, — а мне нравится твой новый цвет волос.

Я придирчиво изучила свое отражение в зеркале. Как я ни старалась, крутой панкушки из меня не вышло. Я скорее напоминала Гровера из «Улицы Сезам».

— Амелия, а мама с папой разведутся?

Наши взгляды встретились в зеркале.

— Не знаю, Уиллс.

Я уже знала, какой вопрос ты задашь следом.

— Амелия, это я виновата во всем?

— Нет! — с чувством сказала я. — Честное слово! — Я сняла все заколки и резинки и стала распутывать узлы. — Всё, хватит. Королева красоты из меня никакая. Иди спать.

В тот вечер тебя забыли уложить — а чего было ожидать, учитывая, какими родителями они себя выставили? Ты забралась на кровать с открытого края: с одной стороны по-прежнему стояла решетка, хотя тебя это жутко злило. Ты считала, что решетки ставят только маленьким детям, пускай они и не дают тебе свалиться на пол. Я склонилась над тобой, подоткнула одеяло и даже неуклюже чмокнула тебя в лоб.

— Спокойной ночи, — сказала я и, запрыгнув под одеяло, выключила свет.

Иногда по ночам мне казалось, что я слышу сердцебиение нашего дома. Его пульс отзывался у меня в ушах: тук-тук-тук. Теперь он стал еще громче. Может, мои новые волосы — это какой-то сверхпроводник.

— Знаешь, мама постоянно говорит, что я могу стать кем угодно, когда вырасту, — прошептала ты. — А это ведь неправда.

Я приподнялась на локте.

— Почему?

— Я не смогу стать мальчиком.

Я хмыкнула.

— Ну, спроси об этом как-нибудь у мамы.

— И Мисс Америка стать не смогу.

— Почему это?

— Нельзя идти на конкурс красоты со скобами на ногах, — пояснила ты.

Я вспомнила всех этих конкурсанток — слишком красивых, чтобы быть настоящими, высоченных и тонюсеньких, похожих на кукол. И вспомнила тебя — низенькую, коренастую, кривенькую, как корень, ни с того ни с сего выскочивший из ствола дерева. На груди у тебя болталась почетная лента: «Самая умная! Самая понятливая! Самая нежеланная!»

От этих мыслей у меня разболелся живот.

— Спи уже давай, — сказала я грубее, чем хотела, и досчитала до тысячи тридцати шести, прежде чем услышала твое сопение.

На цыпочках спустившись в кухню, я открыла холодильник, но еды у нас, как обычно, не было. Наверное, придется есть на завтрак лапшу быстрого приготовления. Если дело так пойдет и дальше, маму с папой могут лишить родительских прав за то, что они морят детей голодом.

Ну ничего, прорвемся.

Порывшись в ящике для фруктов, я извлекла окаменелый лимон и закорючку имбиря.

А когда захлопнула холодильник, то услышала стон.

В ужасе подкравшись к двери (интересно, грабители насилуют синеволосых девочек?), я выглянула в гостиную. Когда глаза привыкли к темноте, я всё увидела: и плед на спинке дивана, и подушку, которую папа подложил под голову, перевернувшись на бок.

В животе что-то опять кольнуло — точь-в-точь как тогда, когда ты рассуждала о конкурсах красоты. Неслышно отползя обратно в кухню, я шарила рукой по столу, пока не нащупала рукоятку ножа. Я взяла его и поднялась к себе в ванную.

Первый порез был очень болезненным. Я наблюдала, как кровь пульсирует и стекает в локтевую впадину. Черт, что я натворила? Я включила холодную воду и сунула руку под струю. Вскоре кровотечение замедлилось.

Тогда я сделала новый разрез — параллельно первому.

Не на запястьях. Не подумайте, что я хотела покончить с собой. Я просто хотела, чтобы мне было больно и чтобы я знала причину этой боли. Это же логично: порезался — болит, вот и всё. Я чувствовала, как внутри меня скапливается пар, и просто поворачивала вентиль. Я вспоминала, как мама пекла пироги и протыкала корочку: «Чтобы тесто дышало».

Я тоже попросту дышала.

Я зажмурилась, предвкушая каждый порез и то облегчение, которое обволакивало меня после. Боже, до чего же приятно: нарастает и спадает… Вот только следы придется прятать, потому что я лучше умру, чем признаюсь в содеянном. Хотя, если честно, я собой немножко гордилась. Такие вещи делают безумные девчонки — те, что пишут стихи о смоле, наполняющей их внутренние органы, и наносят столько подводки на глаза, что становятся похожими на египтянок. Приличные девочки из хороших семей такого не делают. Значит, или я не «приличная девочка», или семья у меня не очень хорошая.

Сами выбирайте.

Я открыла сливной бачок и спрятала там нож. Может, еще пригодится.

Посмотрела на порезы, пульсирующие, как весь наш дом: тук-тук-тук. Они были похожи на рельсы. На лестницу, ведущую к сцене. Я представила шествие уродин вроде себя самой. Мы — королевы красоты, не способные ходить без ножных скобок. Зажмурившись, я попыталась представить, куда же мы шествуем.

III

По швам трещащей от сырья

Земле не надобно старья:

Ломай, круши всё барахло!

И если, когда пробил час,

Любимы были, прок был с нас —

Нам с сердцем крупно повезло.

Элизабет Барретт Браунинг. Нам с сердцем

Крутой — одна из стадий сахарного сиропа в процессе приготовления конфет, имеет место при 250–266 градусах по Фаренгейту.

Нуга, зефир, леденцы, жевательные конфеты… Все эти сладости готовят до крутой стадии, при которой концентрация сахара повышается, а сироп капает с ложки вязкими нитями. Будьте осторожны: сахар продолжает жечь еще долгое время после контакта с кожей, сложно даже поверить, что нечто столь сладкое может оставить шрам. Чтобы проверить смесь, капните одну каплю в холодную воду. Сироп считается готовым, если капля свернется в плотный шарик, который не распрямится, когда его извлекут из воды, но может менять форму под сильным давлением.

Отсюда, собственно, и жаргонное значение слова «крутой»: человек агрессивного, безжалостного поведения с задатками лидера. Такие люди любят насильно подстраивать чужие мысли под свои собственные.

«БОЖЕСТВЕННЫЕ»

2^1/2 чашки сахара.

1/2 чашки легкого кукурузного сиропа.

1/2 чашки воды.

Щепотка соли.

3 яичных белка.

1 столовая ложка ванили.

1/2 чашки рубленых орехов пекан.

1/2 ложки сушеных вишен, черники или клюквы.

Меня всегда удивляло, что для приготовления конфет «Божественные» нужно задействовать столько грубой силы.

В кастрюле емкостью в две кварты смешайте сахар, кукурузный сироп, воду и соль. При помощи специального кондитерского термометра нагрейте смесь до крутой стадии, помешивая до тех пор, пока не растает сахар. Тем временем взбивайте яичные белки до затвердевания. Когда сироп нагреется до 260 градусов по Фаренгейту, медленно влейте его в белки, при этом взбивая миксером на максимальной скорости. Продолжайте взбивать, пока конфеты не примут форму; на это понадобится около пяти минут. Подмешайте ваниль, орехи и сушеные ягоды. Быстро выкладывайте конфеты чайной ложкой на вощеную бумагу, оставляя на каждом кусочке завиток, и остудите до комнатной температуры.

Крутая стадия, взбивание, опять взбивание. Эти конфеты стоило бы назвать не «Божественными», а «Покорными».

Шарлотта

Январь 2008 г.

Всё началось с пятна в форме рыбы ската, проступившего на потолке столовой. Пятно было влажное — значит, что-то не в порядке с трубами в ванной на втором этаже. Однако пятно продолжало расти, пока не превратилось из ската в целую морскую волну. Добрую половину потолка, казалось, залепило чаинками. С час проковырявшись под раковинами и ванной, сантехник наконец вернулся в кухню, где я варила соус для спагетти.

— Кислота, — провозгласил он.

— Нет… Всего лишь маринара.

— В трубах, — уточнил он. — Не знаю уж, что вы туда смывали, но они все разъедены.

— Мы смываем то же, что и все другие люди. Девочки, насколько я знаю, не увлекаются химическими экспериментами в душе.

Сантехник лишь развел руками.

— Я могу поменять трубы, но, если вы не устраните причину неполадки, всё повторится опять.

Его визит стоил триста пятьдесят долларов и, по моим подсчетам, был нам не по карману. О втором визите и речи быть не могло.

— Хорошо.

Еще тридцать долларов уйдет на покраску потолка — и то, если красить будем сами. Вот такая складывалась картина: мы третий раз за неделю едим макароны, потому что они дешевле мяса, потому что тебе понадобилась новая обувь, потому что мы официально обнищали.

Стрелки ползли к шести часам. В это время Шон обычно приходил домой. После той катастрофической дачи показаний прошло уже почти три месяца, хотя из наших разговоров ты вообще не должна была знать, что мы пытались это сделать. Мы говорили о том, что сказал начальник полиции местным газетчикам насчет акта вандализма в школе. О том, стоит ли Шону сдавать экзамены на следователя. Говорили об Амелии, которая со вчерашнего дня вышла на словесную забастовку и общалась исключительно посредством пантомимы. О том, что ты сегодня смогла сама прогуляться по окрестностям, а мне не нужно было бегать за тобой с инвалидным креслом на случай, если откажут ноги.

Мы не говорили о судебном иске.

Я росла в семье, где кризис не начинался, пока о нем не заговаривали. О том, что у мамы рак груди, я узнала лишь через несколько месяцев, когда было уже слишком поздно. Когда я была маленькая, отца трижды увольняли, но это никогда не становилось предметом обсуждения: в один прекрасный день он снова надевал костюм и отправлялся в новый офис, как будто привычный ход вещей в принципе не был нарушен. Единственным местом, где мы могли излить свои страхи и тревоги, была исповедальня. Единственное утешение мог даровать нам Господь.

Я клялась, что в моей семье играть будут в открытую. Никаких секретов, никаких тайных намерений и розовых очков, в которых не были бы видны безобразные узловатые наросты на дереве семейной жизни. Но я забыла одну важную вещь: люди, которые не говорят о своих проблемах, вскоре начинают притворяться, будто проблем у них нет. С другой стороны, люди, которые об этом говорят, ссорятся, страдают и чувствуют себя несчастными.

— Девочки, — крикнула я, — ужинать!

Две пары ног затопали по лестнице. Твои шаги были осторожными — одна стопа нерешительно подтягивалась за другой, Тогда как Амелия примчалась в кухню, словно потерявший управление водитель.

— О боже, — простонала она, — опять спагетти?

Нужно отдать мне должное: я не просто распечатала коробку с полуфабрикатом. Я сама замесила тесто, раскатала его и нарезала полосками.

— Нет, теперь мы будем есть феттучини, — не моргнув глазом, парировала я. — Можешь накрывать на стол.

Амелия сунулась в холодильник.

— Срочно в номер: у нас закончился сок!

— На этой неделе попьем воды. Это полезнее.

— И, кстати сказать, дешевле. Давай так. Возьмите двадцать баксов из моего университетского фонда и расщедритесь на куриные котлеты.

— Ммм… Что это за звук? — нахмурилась я. — А, поняла. Это звук, который люди издают, когда им не смешно.

Амелия не сдержала улыбки.

— Завтра, будь добра, дай нам хоть чуть-чуть протеина.

— Напомни, чтобы я купила тофу.

— Фу-у… — Она водрузила груду тарелок на стол. — Тогда напомни, чтобы я покончила с собой перед обедом.

Ты подбежала к своему детскому стулу. Конечно, мы его так не называли: тебе же было уже почти шесть лет и ты считала себя вполне взрослой девочкой. Вот только достать до стола сама ты не могла, слишком уж была маленькой.

— Чтобы приготовить миллиард фунтов макарон, понадобится семьдесят пять тысяч бассейнов воды, — сказала ты.

Амелия, ссутулившись, села рядом с тобой.

— А чтобы съесть миллиард фунтов макарон, надо всего-навсего родиться в семье О’Киф.

— Возможно, если будете и дальше жаловаться, я приготовлю завтра какой-нибудь деликатес… Например, кальмаров. Или бараньи потроха. Или телячьи мозги. Это всё протеин, Амелия…

— Когда-то давным-давно в Шотландии жил мужчина по имени Сони Бин. Так вот, он ел людей! — объявила ты. — Где-то тысячу людей съел.

— Мы, к счастью, еще до такого не докатились.

— А если бы докатились, — личико твое просияло, — из меня получилось бы прекрасное филе.

— Ладно, хватит. — Я шлепнула тебе на тарелку щедрую порцию горячей пасты. — Приятного аппетита!

Я покосилась на часы: десять минут седьмого.

— А где же папа? — спросила Амелия, словно прочтя мои мысли.

— Придется нам его подождать. Думаю, он вернется с минуты на минуту.

Но пять минут спустя Шон так и не явился. Ты нетерпеливо ерзала в своем детском стульчике, Амелия лениво ковыряла слипшуюся пасту на тарелке.

— Хуже, чем макароны, могут быть только холодные макароны, — пробормотала она.

— Ешьте, — смилостивилась я, и вы с сестрой налетели на феттучини, как ястребы на добычу.

Я же только смотрела на свою тарелку: голод миновал. Через несколько минут вы уже отнесли посуду в раковину. Сантехник спустился сказать, что закончил, и оставил счет на кухонном столе. Дважды звонил телефон, и оба раза трубку брала одна из вас.

В половине восьмого я позвонила Шону на мобильный, и меня тотчас переключили на автоответчик.

В восемь я соскребла ледяное содержимое своей тарелки в мусорное ведро.

В пол девятого уложила тебя спать.

Без четверти девять позвонила в участок.

— Меня зовут Шарлотта О’Киф, — сказала я. — Вы не знаете, Шон сегодня вышел на вечернюю смену?

— Он ушел примерно без пяти шесть, — ответила диспетчер.

— Ах да, конечно, — небрежно ответила я, как будто просто об этом забыла. Не хотела, чтобы она приняла меня за жену, которая не знает, где ее муж.

В одиннадцать ноль шесть я сидела, не включая свет, на диване в гостиной, которую мы часто называли «семейной комнатой», и размышляла, можем ли мы и впредь ее так называть, если наша семья рушится на глазах. И тут дверь робко приотворилась. Шон на цыпочках прокрался в коридор, и я зажгла лампу.

— Ого! — сказала я. — Пробки, наверное, были зверские.

Он замер.

— Тыне спишь…

— Мы ждали тебя к ужину. Тарелка еще на столе, если тебе хочется попробовать ископаемых феттучини.

— Я после работы заглянул с ребятами в бар. Я собирался позвонить…

Я закончила предложение за него:

—.. Но не хотел со мной разговаривать.

Он подошел ближе, и я смогла унюхать его лосьон после бритья. Лакричные конфеты и легкая примесь дыма. Можете завязать мне глаза — и я все равно смогу найти Шона в толпе других мужчин при помощи оставшихся органов чувств. Но идентификация — это еще не доскональное познание. Человек, в которого ты влюбился много лет назад, может выглядеть по-прежнему, по-прежнему говорить и пахнуть, но измениться всем своим существом.

Думаю, Шон мог сказать то же самое обо мне.

Он сел напротив.

— Что ты хочешь услышать, Шарлотта? Хочешь, чтобы я соврал, будто с радостью возвращаюсь домой каждый вечер?

— Нет. — Я сглотнула ком в горле. — Я хочу… Чтобы всё было по-старому.

— Тогда остановись, — тихо сказал он. — Просто брось начатое.

Странная штука выбор. Спросите племя туземцев, всю жизнь питавшееся личинками и корешками, несчастны ли они, — и они лишь пожмут плечами. Но угостите их филе миньон под трюфельным соусом, а потом верните к подножному корму — и они до конца своих дней будут вспоминать ваше угощение. Если не знаешь, что есть выход, никогда его не проглядишь. Марин Гейтс предложила награду, которая мне и не снилась. Как я теперь могла отказаться от шанса ее заполучить? С каждым переломом, с каждым долларом мы всё глубже будем сползать в долговую яму, и я буду думать об одном: я должна была дерзнуть.

Шон покачал головой.

— Так я и думал.

— Я думаю о будущем Уиллоу…

— А я думаю о нашем настоящем. Ей плевать на деньги. Ей нужно, чтобы родители ее любили. Но в суде она услышит кое-что совершенно другое.

— Тогда скажи, что нам делать, Шон? Ждать, что Уиллоу перестанет ломать кости? Или что ты… — Я осеклась.

— Что я что? Найду работу получше? Выиграю в гребаной лотерее? Говори уже прямо, Шарлотта. Тебе кажется, что я не в силах вас обеспечить.

— Я такого никогда не говорила…

— А и не надо было. И так было ясно. Знаешь, раньше ты говорила, что я спас вас с Амелией. Но в конечном итоге я вас, наверное, и погубил.

— Дело не в тебе. Дело в нашей семье.

— Которую ты рушишь собственными руками! Боже мой, Шарлотта, кем ты себя возомнила?

— Всего лишь матерью.

— Мученицей, вот кем, — поправил меня Шон. — Когда нужно позаботиться о Уиллоу, никто с тобой не сравнится. Ты просто идеал. Ты представить не можешь, что кто-то может сделать ей лучше. Ты разве не понимаешь, что это полная херня?

Горло у меня как будто сжалось.

— Ну, прости, что я не идеал.

— Нет, — сказал Шон, — но ты ждешь, что все мы станем идеальными. — Вздохнув, он подошел к камину, возле которого аккуратной стопкой лежало сложенное постельное белье. — А теперь будь добра, освободи мою кровать.

Мне кое-как удалось сдержать рыдания до спальни. Там я легла на его половину матраса, пытаясь найти точное место, где он спит. Я зарылась лицом в подушку, все еще пахнущую его шампунем. Сменив простыни после того как он начал спать на диване, я не стала стирать наволочку — специально. И теперь не знала, зачем это сделала. Чтобы притворяться, будто он по-прежнему рядом? Чтобы у меня осталась хоть частица его, если он вообще не вернется?

В день нашей свадьбы Шон сказал, что готов заслонить меня собственным телом от пули. Я понимала, что он ждет ответного признания, но я не могла ему соврать. Амелия нуждалась во мне. А вот если бы эта пресловутая пуля летела в Амелию, я не задумываясь кинулась бы наперерез.

Кем же я тогда получаюсь — очень хорошей матерью или очень плохой женой?

Вот только это не пуля и в нас никто не целился. Это скорее мчащий навстречу поезд, от которого я смогу спасти свою дочь, лишь бросившись на рельсы. Одна проблема: ко мне была привязана моя лучшая подруга.

Одно дело — жертвовать собой ради человека. Другое — впутывать в это третье лицо. Лицо, которое тебя знало и безгранично тебе доверяло.

А всё казалось таким простым: иск подтвердил бы, что нам приходится тяжело, и сделал нашу жизнь легче. Но в спешных попытках разглядеть луч надежды я не заметила грозовых туч, а именно того, что, обвинив Пайпер и переманив Шона, я разорву эти отношения. Теперь уже было слишком поздно. Даже если я позвоню Марин и велю отозвать иск, Пайпер все равно меня не простит. А Шон будет и дальше смотреть на меня с осуждением.

Вы можете сто раз повторять себе, что готовы пожертвовать всем на свете ради достижения своей цели. Но это лишь уловка-22: всё то, что вы готовы потерять, и есть вы сами. Потеряете их — потеряете себя.

На миг я представила, как крадусь по лестнице вниз и, опустившись перед Шоном на колени, извиняюсь. Представила, как прошу его начать всё с чистого листа. Но тут я подняла взгляд и в щели приоткрытой двери увидела белый треугольник твоего личика.

— Мамуля, — сказала ты, неуклюже ковыляя ко мне и взбираясь на кровать, — тебе приснился страшный сон?

Ты прижалась ко мне спиной.

— Да, Уиллс. Очень страшный сон.

— Побыть с тобой?

Я обняла тебя, словно заключила в скобки.

— Останься со мной навсегда, — сказала я.

Рождество в этом году выдалось слишком теплое — скорее зеленое, чем белое. Должно быть, этим матушка природа лишний раз доказывала известный тезис: жизнь всегда складывается не так, как мы хотим. После двух недель жары зима наконец обрушилась на нас. В ту ночь выпал снег. Воздух наполнился запахом дыма из труб.

Когда я спустилась, было семь часов и Шон уже уехал на работу, оставив после себя аккуратную стопку постельного белья в прачечной и пустую кружку из-под кофе в раковине. Ты, потирая глаза, пожаловалась:

— У меня замерзли ноги.

— Обуйся. А где Амелия?

— Еще спит.

Была суббота — незачем будить ее спозаранку. Я заметила, как ты потираешь бедро, скорее всего, даже не осознавая этого. Тебе нужно было разрабатывать тазовые мышцы, но заниматься гимнастикой было еще больно.

— У меня предложение. Если принесешь газету, испеку тебе на завтрак вафли.

По твоему лицу было видно, что ты делаешь подсчеты в уме. До почтового ящика четверть мили, а на улице мороз.

— С мороженым?

— С клубникой, — торговалась я.

— Ладно.

Ты отправилась в прихожую натягивать куртку прямо поверх пижамы, а потом я помогла тебе закрепить скобы на ногах и впихнуть стопы в низенькие ботинки, способные их вместить.

— Осторожно, — предупредила я, пока ты застегивала «молнию». — Уиллоу, ты меня слышишь?

— Да, я буду осторожна, — как попугайчик, повторила ты и, распахнув дверь, вышла на улицу.

Я стояла в дверном проеме несколько минут, пока ты не развернулась и, упершись руками в бока, не сказала сердито:

— Да не упаду я! Хватит за мной следить.

Тогда я закрыла дверь, но продолжила наблюдать за тобой в окно. Потом, вернувшись в кухню, включила вафельницу и начала собирать необходимые ингредиенты. Для готовки я решила воспользоваться пластмассовой миской, которую ты так любила, потому что могла ее запросто поднять.

Потом я снова вышла на крыльцо, чтобы ждать тебя там. Но тебя нигде не было видно. Всё пространство от подъезда до почтового ящика было открыто. Я торопливо натянула первые попавшиеся ботинки и выбежала из дома. Примерно на полпути я увидела следы на снегу, сквозь который еще пробивалась мертвая трава. Следы вели к пруду.

— Уиллоу! — крикнула я. — Уиллоу!

Черт побери Шона, который не послушался меня и не засыпал этот пруд!

И вдруг я тебя увидела — у самой кромки камышей, что опоясывали подернутую тонким льдом воду.

Одна твоя нога уже стояла на льду.

— Уиллоу… — сказала я уже тише, чтобы не спугнуть тебя. Но когда ты обернулась на мой зов, подошва соскользнула — и ты наклонилась вперед, расставив руки, чтобы смягчить падение.

Я это предвидела и потому, когда ты обернулась, уже бежала тебе навстречу. Лед, на который я ступила, был еще слишком тонким и не выдержал моего веса. Я почувствовала, как подо мной крошится его нежно-зеленая корка. Ботинок наполнился обжигающей ледяной водой, но я все-таки успела обхватить тебя и не дать упасть.

Промокнув чуть не до пояса, я перекинула тебя через плечо, словно куль с мукой. Ты едва дышала. Я попятилась назад, выдернув ногу из ила со дна пруда, и плюхнулась на задницу, послужив тебе подушкой безопасности.

— Ты цела? — прошептала я. — Ничего не сломала?

Ты быстро проверила всё свое тело и помотала головой.

— Что ты вообще думала^7.] Ты же знаешь, что нельзя…

— А Амелии можно ходить по льду, — пискнула ты в ответ.

— Во-первых, ты не Амелия. А во-вторых, лед еще слишком слабый.

Ты вывернулась из моих объятий.

— Как и я сама!

Я осторожно развернула тебя и усадила к себе на колени, раскинув твои ножки по сторонам. Когда дети садятся в такую позу на качелях, это называется «паучок». Хотя тебе, конечно, не разрешали этого: слишком велика вероятность, что твоя нога застрянет в цепях.

— Нет, это не так, — заверила я ее. — Уиллоу, ты самый сильный человек, которого я знаю.

— Но тебе все равно хотелось бы, чтобы я не ездила в каталке. И не ложилась постоянно в больницу.

Шон настаивал, чтобы от тебя ничего не скрывали. И я наивно предположила, что после той беседы, если у тебя и оставались какие-то сомнения, мои поступки сумели их развеять. Но я-то волновалась о том, что ты услышишь, а не о том, что прочтешь между строк.

— Помнишь, я рассказывала тебе, что мне придется говорить неправду? Это обычное притворство, Уиллоу. — Я на миг замолчала. — Представь, что ты пришла в школу и одна девочка спрашивает, нравятся ли тебе ее кроссовки. А они тебе совсем не нравятся. Тебе кажется, что уродливей кроссовок не найти во всем мире. Ты ведь не скажешь ей об этом, правда? Потому что иначе она огорчится.

— Это называется «ложь».

— Я знаю. И в большинстве случаев лгать нельзя. Можно лгать только тогда, когда хочешь пощадить чьи-то чувства.

Ты непонимающе уставилась на меня.

— Но ты же не щадишь моих чувств.

У меня в животе как будто провернули нож.

— Я не со зла.

— Значит, — поразмыслив, сказала ты, — это вроде как «День противоположностей», в который иногда играет Амелия?

Амелия изобрела эту игру примерно в твоем возрасте. Будучи уже тогда трудным ребенком, она отказывалась делать уроки, а когда мы на нее прикрикивали, хохотала и, напомнив, что сегодня День противоположностей, признавалась, что уроки уже готовы. Или третировала тебя, дразнясь Стеклянной Жопой, а когда ты прибегала к нам в слезах, опять ссылалась на День противоположностей и уверяла, что на самом деле так зовут самую красивую принцессу. Я так и не поняла, зачем Амелия придумала эту игру: от избытка воображения или в рамках своей бесконечной диверсии.

Но, может, хоть это поможет мне разрубить узел и, подобно Румпелыптильцхен, сплести из лжи золотую пряжу.

— Точно, — кивнула я. — Совсем как «День противоположностей».

Тогда ты так ласково мне улыбнулась, что я почувствовала, как между нами тает лед.

— Хорошо, — сказала ты. — Я тоже мечтаю, чтобы ты не рождалась на свет.

Когда мы с Шоном только начали встречаться, я оставляла ему гостинцы в почтовом ящике. Сахарное печенье в виде его инициалов, ромовую бабу, липкие булочки с засахаренными орешками, миндальные ириски. Обращение «сладкий мой» я понимала буквально. Я представляла, как он открывает ящик, чтобы достать счета и каталоги, а видит там мармелад, кусок медовика или сливочную помадку. «Ты не разлюбишь меня, если я наберу тридцать фунтов?» — спрашивал Шон, а я со смехом отвечала: «А с чего ты взял, что я тебя люблю?»

Конечно, я его любила. Но проявлять любовь мне всегда было проще, чем высказывать. Само слово «любовь» напоминало мне миндаль в сахаре: маленькое, милое, сладкое до невозможности. В его присутствии я начинала сиять, я ощущала себя Солнцем в созвездии его объятий. Но когда я пыталась высказать свои чувства, они словно ссыхались, становились похожи на бабочку, пришпиленную к застекленному планшету, или видеосъемку полета кометы. Каждую ночь, обнимая, он щекотал мне ухо фразой «Я люблю тебя», и кто-то как будто прокалывал хрупкий мыльный пузырь. Он ждал. И хотя я понимала, что он не хочет на меня давить, мое молчание его разочаровывало.

Однажды, выйдя с работы и не успев еще даже отряхнуть руки от муки (я торопилась за Амелией в школу), я обнаружила под «дворником» на лобовом стекле каталожную карточку с надписью «Я люблю тебя».

Карточку я положила в «бардачок» и тем же вечером подбросила Шону в почтовый ящик свежеиспеченные трюфели.

На следующий день после работы на лобовом стекле меня ожидал уже лист бумаги восемь с половиной на одиннадцать дюймов. Всё с теми же словами.

Я позвонила Шону и сказала:

— Победа за мной.

— Думаю, победит дружба, — ответил он.

Я испекла лавандовую панна котта и оставила ее на счете от «Мастеркард».

Он сравнял счет плакатной панелью. Послание можно было прочесть еще из окна ресторана, что мигом превратило меня в мишень для насмешек со стороны метрдотеля и шеф-повара.

— Да что с тобой? — удивлялась Пайпер. — Просто скажи ему о своих чувствах, и дело с концом.

Но Пайпер не понимала, и я не могла ей объяснить. Когда ты проявляешь свои чувства к человеку, они кажутся искренними и свежими. А когда говоришь, за словами может стоять одна лишь привычка или ожидание взаимности. Этими тремя словами пользуются все подряд. Обыкновенные слоги не могли вместить всего того, что я чувствовала по отношению к Шону, Я хотела, чтобы он испытал то же, что испытывала я рядом с ним, — это изумительное сочетание спокойствия, развратности и чуда. Хотела, чтобы он знал: всего лишь раз попробовав его, я безнадежно пристрастилась. Поэтому я предпочла испечь тирамису и оставить его под бандеролью от «Амазона» и листовкой каких-то наемных маляров.

На этот раз Шон позвонил мне.

— Между прочим, лазить в чужой почтовый ящик — это уголовно наказуемое дело, — сказал он.

— Тогда арестуй меня, — предложила я.

В тот день я вышла из ресторана в сопровождении всех своих сослуживцев, которые следили за нашим романом, как за спортивным матчем. Нашим глазам предстала машина, целиком обернутая в пергамент. Буквы, каждая размером с меня, складывались в слова «Я на диете».

Разумеется, я напекла ему булочек с маком, но на следующий день, когда я принесла уже имбирное печенье, булочки лежали нетронутые. Еще через день я не смогла даже впихнуть клубничную ватрушку в переполненный ящик. Пришлось занести ее домой. Шон открыл мне в растянутой белой майке. Из-за затылка, пронизывая его золотые волосы, бил яркий свет.

— Почему ты не ешь мое угощение? — спросила я.

Он с ленцой мне усмехнулся.

— А почему ты мне не отвечаешь?

— А ты разве не видишь?

— Не вижу что?

— Что я люблю тебя.

Он отворил разделявшую нас сетку, стиснул меня в объятиях и страстно поцеловал в губы.

— Наконец-то! — засмеялся он. — Я уже чертовски оголодал.

В то утро мы не стали печь вафли. Вместо этого мы наготовили коричного хлеба, овсяного печенья и ванильных брауни. Я разрешила тебе лизнуть и ложку, и кулинарную лопатку, и миску для теста. Часов в одиннадцать в кухню прибежала свежая после душа Амелия.

— Армия какой страны придет к нам на обед? — воскликнула она, но тут же схватила кукурузный кекс, надломила его и вдохнула теплый пар. — А можно вам помочь?

Мы сделали малиновый пирог и сливовые тарталетки, яблочные тортики, крученое печенье и миндальные бисквиты. Мы куховарили до тех пор, пока в кладовке не осталось припасов, пока я не забыла то, что ты сказала мне у пруда, пока не закончился сахар, пока мы все не перестали замечать отсутствие отца, пока не наелись досыта.

— А что теперь? — спросила Амелия. В кухне уже не было свободного места от выпечки.

Я так давно ничего не пекла, что, начав, не смогла остановиться. Наверное, я подсознательно еще была настроена на обслуживание целого ресторана, а не одной семьи (тем более неполной).

— Можем раздать соседям, — предложила ты.

— Ни за что! — возмутилась Амелия. — Пускай покупают.

— Мы пока не открыли свой бизнес, — заметила я.

— Так давай откроем! Торгуют же овощами возле домов. Мы с Уиллоу сделаем огромную вывеску «Сладости от Шарлотты», ты всё это завернешь…

— Возьмем закрытую коробку из-под обуви, — продолжала ты, — сделаем в крышке прорезь, и покупатели будут бросать туда деньги. Десять долларов за каждый пирог.

— Десять долларов? — фыркнула Амелия. — Скорее один, тупица…

— Мама! Она назвала меня тупицей…

Я представляла себе выбеленные стены, стеклянную витрину, столики кованого железа с мраморными столешницами. Представляла ряды фисташковых кексов в промышленной печи, тающее во рту безе и звонкое теньканье кассового аппарата.

— «Конфитюр», — перебила я тебя, и вы обе обернулись на мой голос. — Так и напишите на вывеске.

В ту ночь, когда Шон вернулся домой, я крепко спала. Когда же я проснулась, он уже снова ушел. Я бы и не знала, что он ночевал дома, если бы не кружка, оставленная в раковине.

В животе резало, но я увещевала себя, что это просто голод, а не досада. Спустившись в кухню, я поджарила тост и достала хрустящий белый фильтр для кофеварки.

Когда мы с Шоном только поженились, он каждое утро готовил мне кофе. Сам он кофе не пил, но вставал на службу рано и так программировал кофеварку, чтобы свежая порция ждала меня аккурат после душа. Уже с двумя ложками сахара. Иногда рядом лежала записка «До скорого!» или «Уже соскучился».

В это утро в кухне было холодно. Пустая кофеварка не издавала ни звука.

Я отмерила нужное количество воды и кофейных зерен и нажала на кнопку, чтобы жидкость стекала в графин. Потянувшись было за кружкой в шкаф, я вдруг передумала и взяла кружку Шона из раковины. Помыла ее и налила себе кофе, который оказался слишком крепким и горчил. Мне стало интересно, касались ли губы Шона ободка в тех же местах, в которых касалась его я.

Я никогда не доверяла женщинам, которые утверждали, что их брак распался в одночасье. «Разве ты ничего не понимала? — думала я. — Неужели ты не замечала тревожных сигналов?» Так вот, позвольте доложить: когда изо всех сил гасишь огонь прямо перед собой, перестаешь замечать пекло у себя за спиной. Я не могла вспомнить, когда мы с Шоном последний раз над чем-то смеялись. Не помнила, когда я последний раз его поцеловала, — просто так, без всякой причины. Я так увлеклась заботой о тебе, что осталась абсолютно беззащитной.

Иногда вы с Амелией играли в настольные игры. Ты бросала кость — и она застревала в складке диванной обивки или скатывалась на пол. «По новой!» — говорила ты в таких случаях. Второй шанс — это несложно. Вот чего мне сейчас хотелось: по новой. Но, честно признаться, с чего начать — я не знала.

Я вылила кофе в раковину и какое-то время наблюдала, как он исчезает в стоке.

Кофеин мне был ни к чему. И кофе мне готовить поутру не надо. Выйдя из кухни, я накинула куртку (судя по запаху, Шона) и пошла за газетой.

Зеленый ящик, предназначенный для местной газеты, был пуст. Должно быть, Шон забрал ее перед уходом — куда бы он ни ушел. Слегка огорчившись, я оглянулась по сторонам и тут заметила тележку с выпечкой, которую мы вчера выставили на подъездной дорожке.

В тележке осталась только обувная коробка, из которой Амелия смастерила эдакую «основанную на доверии» кассу. Рядом торчал знак, на котором ты блестками вывела слово «Конфитюр».

Подобрав коробку, я со всех ног бросилась к вам в спальню.

— Девочки! — крикнула я. — Вы только гляньте!

Вы как по команде повернулись ко мне, не успев еще выпутаться из кокона сна.

— Боже мой… — промычала Амелия, косясь на часы.

Я присела на твою кровать и раскрыла коробку.

— Где ты взяла эти деньги? — спросила ты, и этого было достаточно, чтобы Амелия тоже подскочила.

— Какие еще деньги? — заинтересовалась она.

— Это наша выручка! — пояснила я.

— Дай сюда. — Амелия выхватила у меня коробку и стала раскладывать деньги по кучкам. Там нашлись купюры и монеты всех номиналов. — Да тут, наверное, целая сотня баксов!

Ты переползла со своей кровати на кровать Амелии.

— Мы разбогатели, — сказала ты и, зачерпнув несколько банкнот, осыпала себя ими.

— На что ж мы их потратим? — спросила Амелия.

— Надо купить обезьянку, — сказала ты.

— Обезьяны стоят гораздо дороже, — презрительно фыркнула Амелия. — Лучше купить телек нам в комнату.

А я подумала, что нам надо расплатиться за кредитку, но вы вряд ли поддержали бы меня.

— У нас уже есть телевизор. В гостиной, — напомнила ты.

— Ну и дурацкая обезьяна нам тоже не нужна!

— Девочки, — вмешалась я. — На всех угодить можно только одним способом: напечь еще и заработать больше. — Я по очереди заглянула вам обеим в глаза. — Ну что? Чего ждем?

Вы бросились в ванную, откуда вскоре донесся шум воды и методичный скрип ворсинок на зубных щетках. Я застелила тебе постель, а когда повторяла эту же процедуру на кровати Амелии, то, поправляя одеяло, случайно задела матрас — и наружу вылетела стайка конфетных фантиков, целлофан из-под хлеба и несколько пакетиков из-под крекеров. «Подростки», — подумала я, сметая мусор в ведро.

Из ванной был слышен ваш ожесточенный спор на тему, кто же не закрутил колпачок на зубной пасте. Я снова взяла в руки коробку и подбросила пригоршню банкнот в воздух. Но вместо бумажного шелеста я слышала перезвон серебряных монет — песню надежды.

Шон

Не надо было, наверное, брать эту газету, подумал я, сидя в кафе в двух городках от Бэнктона. Покачивая в руке стакан апельсинового сока, я ждал, пока фастфудный повар поджарит мне яичницу. В конце концов, с этого начиналось каждое мое утро дома: Шарлотта, прихлебывая кофе, внимательно просматривала газетные заголовки. Иногда даже читала рубрику «Нам пишут» вслух, особенно клинические случаи. Улизнув из дома в шесть утра, я замер, прежде чем забрать газету: понял, что ее это разозлит. Признаюсь, это был достаточный стимул, чтобы таки забрать ее. Но теперь, развернув страницы и пробежав глазами по передовице, я точно понял, что нужно было оставить ее в ящике.

Потому что там была статья обо мне и моей семье.

МЕСТНЫЙ ПОЛИЦЕЙСКИЙ ПОДАЛ ИСК ОБ «ОШИБОЧНОМ РОЖДЕНИИ»

Уиллоу О'Киф во многом абсолютно нормальная пятилетняя девочка. Она ходит в детский садик, где учится читать, считать и играть на музыкальных инструментах. На переменах она дурачится с одногодками. Покупает обеды в столовой. Но в одном Уиллоу не похожа на всех остальных пятилеток: иногда ей приходится ездить в инвалидном кресле, иногда — пользоваться ходунками, иногда — надевать ножные скобы. Всё потому, что за свою недолгую жизнь она успела сломать шестьдесят две кости. Причина тому — врожденная болезнь под названием «остеопсатироз», которую, как считают ее родители, следовало диагностировать на раннем сроке беременности, чтобы они успели сделать аборт. Хотя супруги О'Киф всем сердцем любят свою дочь, счета за ее медобслуживание давно уже не может покрыть никакая страховка. И теперь родители девочки — лейтенант Шон О’Киф из Бэнктонекого полицейского департамента и домохозяйка Шарлотта О'Киф — пополнили ряды пациентов, судящихся со своими акушерами-гинекологами за то, что те вовремя не сообщили об аномалиях в развитии плода и, следовательно, не дали им шанса прервать беременность.

Более половины американских штатов признают подобные иски, и в большинстве случаев конфликт решается полюбовно — меньшей суммой, чем постановили бы присяжные, поскольку страховщики не любят показывать детей вроде Уиллоу присяжным. Однако в этическом смысле подобные иски представляют определенные затруднения, ведь что тогда можно сказать об отношении нашего общества к инвалидам? Кто посмеет осудить родителей, ежедневно наблюдающих за страданиями своего ребенка? Кто вправе определять, какие отклонения должны повлечь за собой аборт и есть ли такие люди вообще? И что почувствует сама Уиллоу, услышав показания своих родителей под присягой?

Лу Сент-Пьер, президент Нью-Гэмпширского подразделения Американской ассоциации людей с ограниченными возможностями, говорит, что понимает, чем руководствуются родители вроде четы О'Киф. «Это поможет им справиться с непосильными финансовыми трудностями, которые влечет за собой воспитание ребенка-инвалида, — говорит мистер Сент-Пьер, прикованный к инвалидному креслу из-за врожденной спинномозговой грыжи. — Но в подобных исках слышится предостережение самим детям: инвалиды не могут жить полноценной жизнью. Если ты не идеален, тебе тут не место».

Напомним, что в 2006 г. Верховный суд штата отклонил поданный еще в 2004 г. иск об «ошибочном рождении» на сумму в 3 миллиона 200 тысяч долларов.

Они даже разместили нашу фотографию — семейный портрет, снятый пару лет назад для циркуляра «Знакомьтесь с участковыми». У Амелии еще не было скобок на зубах.

Рука у тебя была в гипсе.

Я отшвырнул газету, и она приземлилась на скамейку напротив. Чертовы журналюги! Они что, караулили у здания суда, чтобы потом прочесть выписку? Любой человек, который прочитает эту статью, — а ее прочтут абсолютно все, газету доставляют в каждый дом, — подумает, что я затеял это ради денег.

А это неправда. И в доказательство своих слов я вынул из кошелька двадцатидолларовую бумажку и оставил ее в оплату двухдолларового завтрака, который мне даже не успели подать.

Через пятнадцать минут, по пути заглянув в участок, чтобы узнать адрес Марин Гейтс, я уже притормозил у ее дома. Дом, кстати, оказался совсем не таким, как я ожидал. Вокруг стояли садовые гномы, а почтовый ящик был в форме свинки (почту клали в рыльце). Обшивочная вагонка была выкрашена в фиолетовый цвет. В этом домике могли жить Гензель и Гретель, но никак не суровая адвокатесса.

На мой звонок Марин вышла в футболке с обложкой «Револьвера» The Beatles и спортивных штанах с буквами UNH вдоль ноги.

— Как вы здесь оказались?

— Нам нужно поговорить.

— Позвонили бы… — Она оглянулась в поисках Шарлотты.

— Я один.

Марин скрестила руки на груди.

— Мой адрес не указан в телефонной книге. Как вы меня нашли?

Я пожал плечами.

— Я же полицейский.

— Это грубое нарушение права на…

— Отлично. Можете подать на меня в суд, когда суд над Пайпер Рис закончится. — Я показал ей утреннюю газету. — Вы читали эту дрянь?

— Да. Мы не можем влиять на прессу, разве что отвечать: «Без комментариев».

— На меня не рассчитывайте.

— Прошу прощения?

— Я не буду участвовать в этом суде. — Произнеся эти слова, я словно перевалил тяжкую ношу на плечи какого-то другого слабака. — Я подпишу всё, что скажете. Хочу, чтобы всё было чин чином.

Марин растерялась.

— Зайдите в дом, побеседуем.

Если снаружи ее дом меня просто удивил, то интерьер его буквально потряс. Одна стена целиком была завешана полочками с фарфоровыми статуэтками, другая — кружевами. На диване, как водоросли по поверхности озера, плавали салфетки.

— Уютно у вас, — солгал я.

Марин равнодушно взглянула на меня.

— Я снимаю дом со всей меблировкой, — пояснила она. — Хозяйка живет во Флориде.

На обеденном столе я заметил стопку папок и блокнот. По полу были разбросаны смятые листы бумаги — что бы она сейчас ни писала, процесс явно не шел.

— Послушайте, лейтенант О’Киф… Я понимаю, что знакомство наше началось не самым лучшим образом и дача показаний… тяжело вам далась. Но давайте попробуем еще разок. В суде всё будет иначе. Я абсолютно уверена, что сумма компенсации, назначенная присяжными…

— Мне не нужны ваши грязные деньги! — перебил ее я. — Пусть сама всё забирает!

— Мне кажется, я поняла, в чем проблема. Но поймите и вы: это деньги не для вас и не для вашей жены. Это деньги для Уиллоу. И если вы хотите обеспечить ей достойную жизнь, вам нужно выиграть это дело. Если вы сейчас пойдете на попятную, это будет лишняя зацепка для защиты…

Она слишком поздно поняла, что я рад дать защите лишнюю зацепку.

— Моя дочь, — сквозь зубы процедил я, — читает на уровне шестиклассницы. Она прочтет и эту статью, и, пожалуй, десятки подобных. Она услышит, как ее мать признается всему миру, что не хотела ее рожать. Так что вы, Марин Гейтс, сами ответьте мне на вопрос, как будет лучше: если я приду-таки в суд и сделаю всё возможное, чтобы загубить ваше дело, или если я останусь дома, чтобы Уиллоу могла обратиться за помощью хоть к кому-то, когда заподозрит, что никто не любит ее за непохожесть на других?

— Вы уверены, что для вашей дочери так будет лучше?

— А вы^7. — задал я встречный вопрос. — Я не уйду отсюда, пока вы не дадите мне на подпись все необходимые бумаги.

— Вы же не думаете, что я смогу наспех что-то набросать в воскресенье утром, да еще и не у себя в офисе…

— Даю вам двадцать минут. Встретимся там.

Я уже собрался выйти на улицу, когда Марин остановила меня.

— Погодите. А ваша жена… Что она думает о вашем поступке?

Я медленно повернулся к ней.

— Моя жена обо мне не думает.

В тот вечер я Шарлотту не увидел. На следующее утро тоже. Я прикинул, что этого времени хватит, чтобы Марин сообщила Шарлотте о моем решении. И все же даже самый принципиальный человек подчиняется инстинкту самосохранения: я бы ни за что не вернулся домой без пары-тройки стаканчиков для храбрости. А поскольку я еще и коп, надо было дождаться, пока алкоголь выйдет из организма и я смогу вести машину.

К тому времени, если повезет, она уже будет спать.

— Томми! — окликнул я бармена, придвигая свой пустой бокал из-под пива.

В этот бар мы пришли вместе с ребятами после работы, но они уже все разъехались по домам, к женам и детям. Ужинать. Для предобеденного аперитива было уже слишком поздно, для ночных гулянок — слишком рано. Помимо нас с Томми, в баре сидел только один человек — старичок, обычно начинавший пить в три часа дня и прекращавший, когда за ним приезжала дочь.

Над дверью звякнул колокольчик, вошла какая-то дама. Под облегающим леопардовым пальто обнаружилось еще более облегающее ярко-розовое платье. Из-за таких вот нарядов прокуроры обычно и просерают дела об изнасилованиях.

— Прохладно на улице, — сказала она, усаживаясь на табурет рядом со мной.

Я не отрывал взгляд от дна своего пустого бокала. «А ты попробуй одеваться — может, согреешься», — подумал я.

Томми вручил мне новую порцию и обратился к женщине:

— А вы что будете?

— «Грязный» мартини, — сказала она и улыбнулась мне. — Вы не пробовали?

— Не люблю оливки, — ответил я, прихлебывая пиво.

— Я люблю высасывать перец, — призналась она, распуская волосы. Золотистые кудри хлынули ей на спину рекой. — Как по мне, пиво на вкус не лучше наполнителя для кошачьих туалетов.

Я рассмеялся.

— А вы пробовали?

Она вскинула бровки.

— А у вас разве не бывало так, что смотришь на что-то — и точно знаешь, какой у него вкус?

Она же сказала «что-то», верно? Не «кого-то», а «что-то»…

Я никогда не изменял Шарлотте. Даже мысли не возникало. Бог свидетель, мне по работе приходится иметь дело с множеством весьма доступных барышень. Возможность имелась. Если честно, даже сейчас, на восьмом году брака, я не хотел никого, кроме нее. Но женщина, на которой я женился, — та самая, что у алтаря обещала каждый день кормить меня ванильным мороженым, пускай оно и хуже шоколадного, — изменилась. Дома меня ждала другая. И эта женщина была от меня далека. И думала лишь об одном. И настолько хотела добиться того, чего у нее не было, что напрочь забывала о том, чем располагала.

— Меня зовут Шон, — представился я.

— Тэффи Ллойд, — ответила она, пригубив мартини. — Как конфета. Тэффи, я имею в виду, не Ллойд.

— Ага, я догадался.

Она прищурилась, всматриваясь в мое лицо.

— Мы с вами раньше не встречались?

— Думаю, я бы запомнил.

— Нет-нет, я уверена. У меня прекрасная память на лица… — Она осеклась и победно щелкнула пальцами. — Я видела ваше фото в газете! У вас дочка болеет, правильно? Как у нее дела?

Приподымая бокал, я подумал, слышно ли ей, как бешено колотится сердце у меня в груди. Она узнала меня по газетному снимку? Если она смогла, кто еще узнает меня?

— Всё хорошо, — скупо откликнулся я и залпом осушил бокал. — Мне как раз пора домой. К ней.

И черт с ней, с машиной! Пройдусь пешком.

Но не успел я встать, как ее голос остановил меня.

— Я слышала, вы пошли на попятную.

Я медленно повернулся к ней.

— Этого в газете не печатали.

Внезапно образ глупенькой блондинки растаял. Пронзительно-голубые глаза сверлили меня.

— Почему вы пошли на попятную?

Кто она? Журналистка? Это ловушка? Я слишком поздно ощутил профессиональную тревогу.

— Я просто хочу, как лучше для Уиллоу, — пробормотал я, второпях натягивая куртку и чертыхаясь на скомкавшийся рукав.

Тэффи Ллойд положила на стойку свою визитную карточку.

— Для Уиллоу будет лучше, — сказала она, — чтобы этот суд вообще не состоялся.

Кивнув мне, она накинула на плечи леопардовое пальто и вышла из бара, оставив едва начатый мартини.

Я взял визитку и провёл пальцем по рельефным чёрным буквам.

Тэффи Ллойд. Следователь.

«Букер, Худ и Коутс».

Я всё ехал и ехал. Ехал по знакомым маршрутам патруля, по гигантским восьмеркам, без конца петляющим, но все-таки сходящимся в центре Бэнктона. Я смотрел на падающие звезды и ехал туда, куда они, как мне казалось, падали. Домой я приехал за-полночь, когда глаза уже слипались.

Пробравшись в дом, я на ощупь крался в прачечную за простынями и наволочкой, когда вдруг ощутил страшную усталость. Не в силах устоять на ногах, я рухнул на диван и закрыл лицо руками.

Я одного не мог понять: как это зашло так далеко и так быстро? Еще вчера, казалось, я вылетел из этой адвокатской конторы — и вот Шарлотта уже назначила новую встречу. Запретить ей я не мог, но, честно говоря, не думал, что она пойдет до конца. Шарлотта не из тех женщин, что легко идут на риск. Но в этом я ошибся: Шарлотта вообще не думала о себе. Только о тебе.

— Папа?

Я поднял глаза и увидел тебя перед собой. Твои босые стопы были белыми, как у привидения.

— Почему не спишь? Поздно уже.

— Пить захотелось.

Я отвел тебя в кухню. Ты явно отдавала предпочтение своей правой ноге, и когда любой другой отец подумал бы, что его дочь просто не проснулась до конца, я забеспокоился о микротрещинах и смещении бедра. Я налил тебе стакан воды из-под крана и подождал, пока ты допьешь.

— Ну хорошо, — сказал я, подхватывая тебя на руки, потому что не выдержал бы душераздирающего зрелища, как ты карабкаешься по ступенькам. — Тебе давно пора спать.

Ты обхватила мою шею руками.

— Пап, а почему ты больше не спишь на своей кровати?

Я замер на середине лестницы.

— Мне нравится спать на диване. Удобнее.

На цыпочках, чтобы не потревожить сладко сопящую Амелию, я прокрался в вашу спальню и уложил тебя, подоткнув одеяльце.

— Если бы я не была такой, — сказала ты, — если бы у меня были нормальные кости, ты бы по-прежнему спал с мамой.

В темноте я видел блеск твоих глазок, яблочный изгиб твоей щечки. Я не стал тебе отвечать. Я не знал, что ответить.

— Спи давай. Уже слишком поздно для таких разговоров.

И вдруг, словно в кино, я увидел, кем ты будешь, когда вырастешь. Упрямой, волевой женщиной, беспрекословно сносящей все трудности, смиренным борцом — очень похожей на свою мать.

Вместо того чтобы спуститься в гостиную, я пошел в нашу спальню. Шарлотта спала на своей, правой стороне, рядом с ней зияла пустота. Я аккуратно присел на краешек матраса, стараясь не задеть ее, и растянулся прямо поверх покрывала. Затем перевернулся набок, чтобы стать эдаким зеркальным отражением Шарлотты.

Лежа в собственной постели, возле собственной жены, я чувствовал и приятную неизбежность происходящего и острый дискомфорт — словно, заканчивая собирать пазлы, втискивал последнюю деталь, хотя она явно не подходила по форме. Я смотрел на руку Шарлотты, сжатую в кулак, как будто она была готова сражаться даже во сне. Когда я коснулся ее запястья, ладонь раскрылась розой. А когда поднял взгляд, она смотрела прямо на меня.

— Это мне снится? — прошептала она.

— Да, — ответил я, и ее пальцы переплелись с моими.

Шарлотту снова клонило в сон, а я пытался найти границу, что отделяла ее от забвения. Но она уснула слишком быстро, я не успел уловить момент перехода. Я осторожно высвободил руку, на миг позволив себе понадеяться, что, проснувшись, она вспомнит меня. Понадеяться, что это оправдает мой поступок.

Жена одного моего сослуживца пару лет назад заболела раком груди. В знак солидарности мы все побрили себе головы, когда она начала ходить на химиотерапию. Мы всеми силами старались помочь Джорджу, угодившему в этот ад. А когда его жена излечилась и мы все вместе отпраздновали эго радостное событие, она — не прошло и недели — потребовала развода. Тогда мне казалось, что более черствой женщины я на своем веку не встречал. Как можно бросить мужчину, который поддержал тебя в самую трудную минуту? Но сейчас я начал понимать, что то, что казалось под одним углом полным отребьем, под другим может показаться произведением искусства. Возможно, нам действительно нужен кризис, чтобы познать самих себя. Возможно, жизнь сперва должна хорошенько тебя потрепать, чтобы ты осознал, чего от нее хочешь.

Мне здесь не нравилось: дурные воспоминания. Вытащив салфетку из-под кувшина по центру массивного полированного стола, я утер пот со лба. На самом деле мне хотелось одного: сказать, что я ошибся, и спастись бегством. Возможно, даже через окно.

Но прежде чем я успел осуществить эту, безусловно, здравую идею, дверь отворилась. В комнату вошел мужчина с преждевременно поседевшей шевелюрой (а в первый раз я обратил на это внимание?), а за ним блондинка в стильных очках и застегнутом под горло костюме. У меня отвисла челюсть: Тэффи Ллойд преобразилась будь здоров! Я молча кивнул сначала ей, потом Гаю Букеру, адвокату, полгода назад выставившему меня на посмешище в этом кабинете.

— Я пришел узнать, что я могу сделать, — сказал я.

Букер покосился на своего следователя.

— Яне вполне понимаю, что это значит, лейтенант О’Киф…

— Это значит, — ответил я, — что я теперь на вашей стороне.

Марин

Что можно сказать своей матери, которую видишь впервые в жизни?

С тех пор как Мейси сообщила, что у нее есть адрес моей биологической матери, я успела набросать сотни черновиков письма. Таковы правила: хотя Мейси и вычислила ее местопребывание, мне нельзя было связываться с нею напрямую. Вместо этого я должна была написать ей письмо и передать его Мейси, которая выступит в роли посредницы. А она уже позвонит моей матери, скажет, что им надо обсудить один важный вопрос, и оставит свои координаты. Предполагалось, что, услышав такое, моя мать поймет, что это за «важный вопрос», и перезвонит. И как только Мейси убедится, что нашла нужную женщину, она либо прочтет мое письмо вслух, либо перешлет его ей.

Мне же Мейси прислала импровизированное пособие по написанию таких писем:

Это ваше первое знакомство с биологической матерью, которую вы так долго искали. Это, по сути, посторонний вам человек, так что впечатление о вас сложится именно по вашему письму. Чтобы не засыпать свою родительницу новыми фактами, постарайтесь ограничиться двумя страницами текста. Если у вас разборчивый почерк, предпочтительно отослать письмо от руки, поскольку рукописные письма кажутся более «личными».

Вам решать, сколько информации о себе вы готовы выдать при первом контакте. Если хотите подписаться своим настоящим именем, то должны понимать, что вас смогут найти. Мы рекомендуем вам подождать с разглашением адреса и номера телефона.

В письме должны содержаться общие сведения о вас: возраст, образование, профессия, таланты и увлечения, семейное положение, наличие детей. Желательно также приложить свои фотографии и фотографии своей семьи. Возможно, стоит объяснить, почему вы решили отыскать своих биологических родителей именно сейчас. Если у вас в прошлом был неприятный опыт, лучше будет исключить его из своего письма. Не рекомендуем делиться и негативной информацией об удочерении (если, допустим, ваши приемные родители жестоко с вами обращались). Об этом вы сможете рассказать попозже, когда у вас сформируются более тесные отношения. Многие биологические родители чувствуют себя виноватыми перед детьми и сомневаются в правильности сделанного шага. Если вы сразу же подтвердите их опасения, это может отрицательно сказаться на вашем взаимопонимании.

Если вы благодарны своей матери за принятое ею решение, то можете вскользь об этом упомянуть. Если вам нужны определенные медицинские данные, упомяните и об этом. С выяснением личности отца советуем подождать: это может быть довольно болезненным вопросом.

Дабы убедить свою мать, что вы стремитесь к взаимовыгодным отношениям, напишите, что хотели бы созвониться или встретиться с нею, однако уважаете ее желание тщательно обдумать этот момент.

Я столько раз перечитала пособие Мейси, что могла уже цитировать его с любого места по памяти. Самых важных инструкций в нем, по-моему, не было. Каким объемом информации нужно поделиться, чтобы показать себя, но в то же время не спугнуть? Если я скажу ей, что голосую за демократов, а она окажется республиканкой, мое письмо угодит в мусорную корзину? Рассказать ей, что я ходила на демонстрацию в поддержку исследований СПИДа и выступала сторонницей однополых браков? А это еще не считая решения, которое я должна была принять, прежде чем браться за письмо. Я хотела отослать ей открытку, чтобы проявить хоть какое-то внимание: всё же лучше, чем страничка из адвокатского блокнота. Но открытки у меня накопились самые разные: тут вам и Пикассо, и Мэри Энгельбрайт, и Мэпплторп. Пикассо — слишком банально, Энгельбрайт — слишком жизнерадостно, а что касается Мэппл-торпа — вдруг она ненавидит его из принципа? «Успокойся, Марин, — сказала я себе. — Никаких голых тел на открытке нет. Обычный, черт возьми, цветок».

Дело за малым: написать текст.

В кабинет вошла Брайони, и я поспешно спрятала свои заметки в папку. Может, оно и неправильно — посвящать рабочее время решению личных проблем, но чем глубже я вдавалась в дело О’Киф, тем сложнее было не думать о матери. Как бы глупо это ни звучало, ниточка, которая вела к ней, давала мне надежду на спасение души. Если уж я обязана представлять интересы женщины, которая мечтала, чтобы ее ребенок не рождался на свет, в качестве противовеса я могла хотя бы найти собственную мать и поблагодарить ее за иной ход мыслей.

Секретарша бросила мне на стол конверт из пеньковой бумаги.

— Послание из ада, — сказала она.

Обратным адресом значилось: «Букер, Худ и Коутс».

Разорвав конверт, я прочла исправленный список свидетелей.

— Это что, шутка такая? — пробормотала я и ринулась к вешалке за пальто. Самое время нанести Шарлотте О’Киф визит.

Дверь мне открыла девочка с синими волосами, и я добрых пять секунд таращилась на нее, пока не узнала старшую дочь Шарлотты — Амелию.

— Что бы вы ни продавали, — сказала она, — нам этого не надо.

— Тебя зовут Амелия, правильно? — Я натянуто улыбнулась. — А меня — Марин Гейтс. Я адвокат твоей мамы.

Она придирчиво осмотрела меня с головы до пят.

— Да мне-то что. Мамы нет дома. Я нянчусь с сестрой.

Из глубины дома донеслось:

— Со мной не надо нянчиться!

Амелия снова перевела взгляд на меня.

— Ну да, я не нянька. Я скорее сиделка.

В дверной проем вдруг просунулось твое личико.

— Привет! — сказала ты с улыбкой. У тебя не хватало переднего зубика.

Я подумала: «Присяжные будут от тебя в восторге».

И тут же возненавидела себя за эту мысль.

— Что-нибудь передать? — спросила Амелия.

Ага, подумала я, передай. Передай, что ее муж выступит свидетелем со стороны защиты!

— Я бы хотела побеседовать с ней лично.

Амелия пожала плечами.

— Нам нельзя пускать в дом незнакомых людей.

— Но мы же ее знаем, — возразила ты и потащила меня через порог.

Я почти никогда не имела дела с детьми, а учитывая мои темпы, расширить опыт мне, возможно, и не удастся. Но что-то такое было в твоей руке, взявшей мою, такой мягкой, как кроличья лапка, и, кто знает, такой же счастливой… Я позволила тебе усадить меня на диван в гостиной. Осмотревшись, я увидела фабричный коврик с восточным узором, пыльный экран телевизора и потрепанные картонные коробки с настольными играми на камине. Судя по внешнему виду, больше всего здесь любили «Монополию». И сейчас доска с фишками лежала на кофейном столике перед диваном.

— Можете поиграть за меня, — предложила Амелия, скрестив руки на груди. — Все равно коммунистические взгляды мне ближе, чем капиталистические.

С этими словами она исчезла, оставив меня наедине с доской.

— Знаете, какую улицу чаще всего покупают? — спросила ты.

— А разве не все одинаково?

— Нет. Надо же учитывать карточки «Выбраться из тюрьмы» и прочее. Улицу Иллинойс.

Я оценила расстановку сил: ты построила три гостиницы на Иллинойс-авеню.

А Амелия завещала мне жалких шестьдесят долларов.

— Откуда ты это знаешь?

— Прочла в книжке. А мне нравится знать то, чего никто больше не знает.

Уверена, ты и так знала куда больше, чем мы все. Меня приводил в замешательство тот факт, что у шестилетней девочки, сидевшей рядом со мной, словарный запас был на уровне моего.

— Тогда расскажи мне что-нибудь новенькое, — попросила я.

— Слово nerd[7] изобрел Доктор Зюсс,[8] — сказала ты.

Я расхохоталась.

— Что, правда?

Ты кивнула.

— Да, в книжке «Если бы я был директором зоопарка». Хотя мне она нравится меньше, чем «Зеленые яйца с ветчиной». Детская книжка, в общем-то. Я больше люблю Харпер Ли.

— Харпер Ли?

— Ага. Вы разве не читали «Убить пересмешника»?

— Конечно, читала. Но мне трудно поверить, что ты ее читала.

Это был мой первый разговор с девочкой, оказавшейся в эпицентре нашего иска, и я поняла одну исключиткльную вещь: ты мне нравилась. Ты очень мне понравилась. Ты была непосредственной, смешной и умной. Ну да, кости ты ломала чуть чаще, чем все остальные. Мне понравилось, что ты не придаешь своей болезни особого значения. Примерно в той же мере мне не нравилась твоя мать — за то, что только о болезни и думала.

— В общем, ладно. Была очередь Амелии. Значит, вы бросаете кость.

— Знаешь что? — Я посмотрела на доску. — Терпеть не могу «Монополию».

И я не солгала. Скверные воспоминания из детства: мой кузен жульничал, когда его назначали банкиром, и играли мы по четыре ночи кряду.

— Хотите сыграть во что-нибудь другое?

Обернувшись к камину, облицованному мелкими искусственными камушками, я заметила кукольный домик. Он был точной миниатюрной копией вашего дома: те же черные ставни и ярко-красная дверь, те же цветочные кустики и длинные ковровые дорожки.

— Вот это да! — воскликнула я, почтительно касаясь черепицы на крыше. — Потрясающе!

— Это мой папа сделал.

Я приподняла домик вместе с подставкой и водрузила его на доску «Монополии».

— У меня тоже был кукольный домик.

Это была моя любимая игрушка. Я помнила крохотные креслица из красного бархата с заклепками, помнила старинное пианино, игравшее само по себе, стоило повернуть ключик. Ванну на львиных лапах и разноцветные полосатые обои. Домик был выдержан в викторианском стиле, ничего общего с нашим современным жилищем, и все-таки, расставляя кроватки, диванчики и кухонную мебель, я воображала, что это некая параллельная вселенная, дом, в котором я могла бы жить, если бы меня не отдали на удочерение.

— Посмотрите-ка, — сказала ты и показала мне, что на малюсеньком фарфоровом унитазе поднимается сиденье. Интересно, а мужчины-куклы тоже забывают его опускать?

В холодильнике хранились крошечные деревянные отбивные и молочные бутылочки, яйца в лотке напоминали жемчуг. Раскрыв плетеную корзинку, я увидела там две спицы-щепки и клубок ниток.

— Тут живут сестры, — пояснила ты и положила матрасики на сдвоенную железную кроватку на втором этаже. — А тут спит их мама. — В соседней комнате стояла двуспальная кровать, где ты разместила две подушечки и нелепое стеганое одеяло размером с мою ладонь. Затем ты взяла еще одно одеяло и еще одну подушку и постелила на розовом ситцевом диване в гостиной. — А это для папы.

«О господи, — подумала я, — досталось же тебе от них!»

В этот момент дверь открылась, и в дом вошла Шарлотта, неся в складках своего пальто порывы зимнего ветра. На обеих руках ее болтались зеленые пакеты с продуктами. Пакеты подлежали вторичной переработке, отметила я.

— А, так это ваша машина, — сказала она, опуская продукты на пол. — Амелия! — крикнула она. — Я пришла!

— Ага, — безо всякого энтузиазма отозвалась сверху девочка.

Возможно, вредили они не только тебе.

Шарлотта, склонившись, чмокнула тебя в лобик.

— Как дела, солнышко? Вы играете с кукольным домиком, да? Сто лет его не видела…

— Мне нужно с вами поговорить, — сказала я, привстав.

— Хорошо.

Шарлотта нагнулась поднять пакеты. Я помогла ей донести их до кухни, где мы стали разгружаться: апельсиновый сок, молоко, брокколи. Макароны с сыром, средство для мытья посуды, пластиковые пакетики.

«Баунти», «Джой», «Лайф»: названия сами складывались в рецепт беззаботного существования.[9]

— Гай Букер пополнил список своих свидетелей, — сказала я. — Добавился ваш муж.

Банка с солеными огурцами разбилась вдребезги.

— Что?!

— Шон будет давать показания против вас, — сухо пояснила я.

— Но это же невозможно!

— Ну, после тою как он снял свое имя с иска…

— Что?!

Комната постепенно заполнялась запахом уксуса. На полу растеклась лужица рассола.

— Шарлотта, он сказал, что уладил этот вопрос с вами. — Я была потрясена не меньше ее.

— Он несколько недель со мной не разговаривал! Как он мог?! Как он мог так с нами поступить?

Тут в кухню зашла ты.

— Что-то разбилось?

Шарлотта присела и принялась собирать осколки.

— Не заходи сюда, Уиллоу.

В тот момент, когда я потянулась за новым рулоном бумажных полотенец, Шарлотта издала пронзительный вопль: в палец вошел кусок стекла.

Потекла кровь. Глаза у тебя полезли на лоб, и я поспешно отвела тебя обратно в гостиную.

— Принеси маме пластырь, — попросила я.

Когда я вернулась, Шарлотта сидела, прижав окровавленную руку к рубашке.

— Марин, — сказала она, взглянув на меня, — что мне делать?

Тебе это, наверное, было в диковинку — ехать в больницу, хотя лечить должны были кого-то другого. Но довольно скоро стало ясно, что порез слишком глубокий, чтобы обойтись одним лейкопластырем. Я отвезла ее в травмопункт, вы с Амелией поехали с нами на заднем сиденье. Ногами ты упиралась в коробки с юридическими бумагами. Я подождала, пока врач зашьет твоей маме безымянный палец (два шва). Всё это время ты сидела рядом с ней и держала ее за здоровую руку. После я предложила заехать в аптеку и взять по рецепту тайленола с кодеином, но Шарлотта заверила меня, что у вас дома осталось еще много обезболивающего со времен твоего последнего перелома.

— Со мной всё в порядке, — сказала она мне. — Честно.

И я почти ей поверила. Ко тут я вспомнила, как она сжимала твою руку, пока доктор накладывал швы. И вспомнила, что она намеревалась сказать присяжным насчет тебя через считаные недели.

Я все-таки вернулась в офис, хотя день, очевидно, пропал окончательно. Из верхнего ящика стола я достала наставления Мейси и в последний раз их перечитала.

Люди никогда не бывают довольны своей семьей. Всем хочется недоступного: идеального ребенка, обожающего мужа, матери, которая не отпустит свое дитя. Мы живем в кукольных домиках для взрослых и не отдаем себе отчета в том, что в любой момент сверху может опуститься могущественная рука, которая полностью изменит сложившийся порядок насовсем.

Здравствуйте, — нацарапала я. — Мысленно я написала уже, наверное, тысячу писем, но ни одно из них меня не устроило. На то, чтобы начать поиски, мне понадобился тридцать один год, хотя меня всегда интересовало мое прошлое. Скорее всего, мне просто нужно было для начала понять, зачем вас искать, — и вот я наконец могу ответить на этот вопрос. Я в долгу перед людьми, благодаря которым появилась на свет. И что не менее важно, я считаю, вы имеете право знать, что я жива, здорова и счастлива.

Я работаю в юридической фирме в Нэшуа. Базовое высшее образование я получила в университете Нью-Гэмпшира, на юриста училась в университете штата Мэн. Ежемесячно я в рамках волонтерской программы консультирую людей, которые не могут позволить себе нанять адвоката. Я не замужем, но надеюсь когда-нибудь все же выйти. Я люблю кататься на байдарках, читать и есть всё, что сделано из шоколада.

Долгие годы я гнала от себя мысль о поисках, потому что не хотела вторгаться в чужую жизнь. Но однажды у меня возникли проблемы со здоровьем, и я поняла, что не располагаю достаточной информацией о своих родителях. Мне бы очень хотелось встретиться с вами и поблагодарить вас лично — за то, что вы дали мне возможность стать такой, какая я есть. Но если вы пока что не готовы к этой встрече и даже если никогда не будете готовы, я с уважением отнесусь к вашему решению.

Я множество раз переписывала этот текст, читала и перечитывала его. Он далек от идеала — впрочем, как и я сама. Но мне наконец хватило храбрости сделать это, и я надеюсь, что храбрость я унаследовала от вас.

С наилучшими пожеланиями, Марин Гейтс».

Шон

Последние сорок минут ремонтники, клавшие асфальт на этот участок трассы № 4, проспорили, кто сексуальнее — Джессика Альба или Памела Андерсон.

— Джессика на сто процентов натуральная, — сказал один парень в перчатках без рукавов. Во рту у него недоставало двух третей зубов. — Никакого силикона.

— Тебе-то почем знать? — парировал прораб.

На том конце образовавшегося затора другой рабочий держал знак «Тормоз!». Оставалось неясно, что это было: напоминание водителям или чистосердечное признание.

— У Пэм же формы! — продолжал он. — Знаешь, у кого еще такие параметры? У гребаной куклы Барби.

Закутанный в зимнюю форму, я склонился над капотом патрульной машины и прикинулся глухим. Для меня выезды на стройку — это неизбежное зло и самая нелюбимая часть работы. Без моих мигалок, надо полагать, вероятность производственной травмы возрастала в разы. К компании рабочих присоединился еще один парень. Когда он заговорил, облачка пара служили пунктуацией в его речи.

— Ну, я бы ни ту ни другую из своей постели не прогнал, — заявил он. — А лучше даже, чтобы обе остались.

Вот что забавно: спросите любого из них — скажут, что я парень крутой. Полицейский жетон и пушка добавляли мне несколько очков. Они меня слушались и считали, что водители тоже не станут перечить. Не знали они одного: что я самый жалкий трус на свете. Да, на работе я мог выкрикивать приказания, надевать «браслеты» на преступников и бравировать служебным положением. Но дома у меня вошло в привычку просыпаться раньше всех и, украдкой выскользнув на улицу, скорее бежать на работу. Я отрекся от иска Шарлотты, и мне не хватило даже храбрости предупредить ее заранее.

Я потратил немало бессонных часов на самовнушение, что это было проявлением смелости. Будто я пытался найти компромисс, чтобы ты чувствовала себя любимой и желанной. Но на самом деле это было мне выгодно. Я снова становился героем, а не обычным парнем, не способным защитить собственную семью.

— Голосовать будешь, Шон? — спросил прораб.

— Не хочу мешать вашему веселью, — дипломатично ответил я.

— Ах да, ты же женат. Тебе нельзя на других цыпочек заглядываться, даже в Интернете…

Не обращая на него внимания, я отошел в сторону, когда по перекрестку, где велено было сбавить скорость, на полном ходу промчался автомобиль. Мне достаточно было указать на него — и он бы убрал ногу с педали газа. Ничего сложного. Страх получить квитанцию на штраф вынудил бы его задуматься о своем поведении. Но этот водитель не сбавил скорость, и когда машины, визжа покрышками, подлетела к пересечению дорог, я одновременно понял две вещи: 1) за рулем была женщина, а не мужчина; 2) машина принадлежала моей жене.

Выскочив наружу, Шарлотта резко захлопнула дверцу.

— Сукин ты сын! — рявкнула она и зашагала в мою сторону, остановившись лишь тогда, когда смогла дотянуться до меня и нанести удар.

Я схватил ее за руки, сознавая, что она мешает не только дорожному движению, но и работе ремонтной бригады. Я чувствовал на себе их недоуменные взгляды.

— Прости, — пробормотал я. — У меня не оставалось выбора.

— Ты думал, что сможешь сохранить это в тайне до самого суда? — завизжала Шарлотта. — Чтобы я у всех на глазах узнала, что мой муж обманщик?

— Кто еще из нас обманщик! — Я не верил своим ушам. — Уж извини меня за то, что я не хочу становиться шлюхой.

На щеках Шарлотты распустились пунцовые розы.

— А ты извини меня за то, что я не хочу, чтобы наша дочь жила в нищете!

В этот миг я заметил сразу несколько деталей. Во-первых, габарит на машине Шарлотты перегорел. Во-вторых, на пальце ее левой руки белела повязка. А в-третьих, снова пошел снег.

— Девочки сейчас где? — спросил я, всматриваясь в темные окна.

— Ты не имеешь права задавать этот вопрос, — ответила она. — Ты отказался от этого права, когда пошел в адвокатскую контору.

— Где девочки, Шарлотта? — настаивал я.

— Дома. — Она отошла от меня, в глазах у нее блестели слезы. — Дома, где тебе больше не место.

Круто развернувшись, она направилась к машине. Но я успел преградить ей путь, прежде чем она открыла дверь.

— Как ты не понимаешь… — зашептал я. — Пока ты не ввязалась в это, не было никаких проблем. Вообще никаких. Мы прекрасно жили…

— Да, только крыша протекала.

— У меня хорошая работа…

—.. и копеечная зарплата.

— И наши дети были счастливы, — договорил я.

— Тебе-то откуда знать? — выкрикнула Шарлотта. — Не ты же гуляешь с ней мимо игровой площадки, где дети делают то, что она никогда не сможет делать! Элементарные вещи: прыгают с качелей, играют в кикбол. Ты хоть знал, что она выбросила ДВД с «Волшебником страны Оз»? Да, я нашла его в мусорном ведре в кухне. Потому что кто-то в школе обозвал ее жевуном.

В этот миг я ощутил острое желание прямо сейчас отколотить этого ребенка, пускай ему было всего шесть лет.

— Она мне не говорила.

— Потому что не хотела, чтобы ты за нее заступался.

— Тогда зачем ты заступаешься за нее с таким рвением?

Шарлотта не сразу нашлась с ответом, и я понял, что задел ее за живое.

— Можешь обманывать себя, Шон, но меня не обманешь. Давай, выставляй меня алчной сукой и злодейкой. Если тебе так удобно, притворяйся рыцарем на белом коне. С виду всё в порядке: ты знаешь, какой у нее любимый цвет, какая любимая мягкая игрушка, каким вареньем она любит мазать хлеб. Но она — это не только цвета, игрушки и варенье. Ты знаешь, о чем она говорит по дороге из школы? Чем она гордится? О чем переживает? Ты знаешь, почему она вчера вечером плакала, а неделю назад целый час пряталась под кроватью? Признай это, Шон: ты возомнил себя героем-завоевателем, когда на самом деле ничегошеньки не знаешь о жизни нашей дочери.

Я залился краской.

— Я знаю, что эту жизнь стоит прожить.

Она оттолкнула меня с дороги и, сев в машину, рванула с места. Я слышал возмущенные сигналы машин, сгрудившихся позади, а когда обернулся, то напоролся на пристальный взгляд бригадира.

— Знаешь что, — сказал он, — можешь забирать себе и Памелу, и Джессику.

В ту ночь я поехал в Массачусетс. Конкретного пункта назначения я не выбирал, просто сворачивал на произвольных поворотах и мчал по притаившимся во тьме незнакомым районам. Выключив фары, я курсировал по улицам, словно акула в глубине океана. О семье многое можно сказать по месту жительства: пластмассовые игрушки выдают возраст детей, рождественские гирлянды указывают на религиозные убеждения, а марки машин дают понять, что в доме есть подросток, или мамаша-болельщица, или поклонник автогонок. Но я угадывал обитателей даже в неприметных домах. Я закрывал глаза и представлял отца, хохочущего за столом со своими дочерьми. Мать, моющую посуду, но сначала легко коснувшуюся плеча мужчины. Мне чудились полки, уставленные сборниками сказок, неумело раскрашенное под божью коровку каменное пресс-папье, под которым покоится почта за день, стопка свежевыстиранного белья. Я слышал дневную трансляцию футбольного матча, и музыку Амелии, звучащую из колонки в форме пончика, и шлепанье твоих босых пяточек по коридору.

Я объехал, наверное, пятьдесят домов. Изредка в окне горел свет. Обычно наверху, с головой подростка напротив голубой тени монитора. Или с парой, уснувшей перед включенным телевизором. Свет в ванной, чтобы гнать чудовищ из детской. Неважно, белые там жили или черные, богачи или бедняки: дома — это ячеистые стены, они не дают нашим проблемам смешаться с чужими.

Последний район, который я посетил в ту ночь, будто магнитом притянул мой грузовик. Словно там находился северный полюс моего сердца. Я припарковался у собственного подъезда и погасил фары, чтобы не выдать своего присутствия.

Дело в том, что Шарлотта была права. Чем больше сверхурочных я брал, чтобы оплачивать твое лечение, тем меньше времени оставалось на общение с тобой. Когда-то я держал тебя, спящую, на руках и пытался по выражению твоего лица угадать, какие тебе снятся сны. Теперь же я любил тебя теоретически, а не на практике. Я был слишком занят на службе всему прочему населению Бэнктона, чтобы служить самой дорогой горожанке. Все заботы взвалила себе на плечи Шарлотта. Это была сущая каторга, с которой я сбежал, когда отказался участвовать в судебных разбирательствах. А ты тем временем неумолимо росла.

Я поклялся, что всё изменится. Мой поход в фирму «Букер, Худ и Коутс» означал, что я смогу уделять больше времени тебе. Я заново полюблю тебя.

В этот миг ветер вторгся в открытое окно грузовика и, зашелестев упаковочной бумагой на выпечке, напомнил мне, зачем я сюда вернулся. На тележке лежали сладости, которые вы с Амелией и Шарлоттой пекли последние несколько дней.

Я забрал их все — не меньше тридцати пакетов, каждый помечен зеленой лентой и картонным сердечком. Я сразу понял, что сердечки вырезала ты. На них была надпись «Кондитерская Конфитюр». Я представил себе, как твоя мать месит сдобное тесто. С каким выражением лица ты предельно осторожно разбиваешь яйца. Как раздражённо Амелия распутывает узелок на завязках фартука. Я приезжал сюда пару раз в неделю. Первых два-три пирожных съедал сам, остальные подбрасывал на ступеньки ближайшего приюта для бездомных.

Из кошелька я достал все деньги, что там были: обналиченные чеки за сверхурочную работу, на которую я с радостью соглашался, чтобы не возвращаться домой по вечерам. Я осторожно вложил их, купюру за купюрой, в прорезь на крышке обувной коробки. Так я хотел расплатиться с Шарлоттой. Не успев одуматься, я оторвал одно бумажное сердечко с пакета печенья. На пустом обороте я карандашом вывел: «Обожаю их».

Завтра ты его прочтешь. У вас троих голова пойдет кругом: вы-то решите, что речь идёт о выпечке, а не о пекарях.

Амелия

Возвращаясь как-то на выходных из Бостона, моя мать решила, что она теперь будет гребаной Мартой Стюарт.[10] Для этого нам пришлось завернуть в Норвич, штаг Вермонт, и накупить там хренову тучу громадных сковородок и каких-то специальных сортов муки. Настроение у тебя испортилось с самого утра, когда тебя повезли в больницу примерять новые скобы: они были горячие и жесткие, и в местах, где пластмасса соприкасалась с кожей, оставались следы и синяки. Ортопеды пытались исправить этот дефект с помощью термофена, но у них никак не получалось. Тебе хотелось скорей добраться домой и снять их, но мама подкупила нас походом в ресторан: от такой награды мы отказаться не могли.

Может, кому-то это покажется пустяком, а для нас это был настоящий праздник. Мы редко ели вне дома. Мама говорила, что готовит лучше большинства поваров (и это было правдой), но на самом деле она просто хотела скрыть очевидный лузерский факт: мы не могли себе этого позволить. По той же причине я никогда не говорила родителям, что выросла из джинсов, и не покупала обед в школьной столовой, хотя картошка фри выглядела очень аппетитно. По той же причине наша поездка в Адский Диснейленд не принесла никому радости. Мне стыдно было слышать, что родители не могут купить мне нужные вещи, поэтому я предпочитала ни о чем их не просить: так мне хотя бы не приходилось выслушивать отказы.

Я немножко злилась, что мама потратила всю нашу выручку на жестянки и кастрюльки, когда могла купить мне кашемировое худи — и тогда все девчонки в школе смотрели бы на меня с завистью, а не как на жвачку, прилипшую к подошвам их туфелек. Но нет же, нам непременно нужен был мексиканский ванильный экстракт и сушеные вишни из Мичигана. Мы не знали, что делать без силиконовых форм для кексов и песочного печенья, не говоря уж о пищевой кальке с неострыми краями. Ты даже не понимала, что каждый цент, потраченный на «кубинский» сахар и муку для тортов, можно было потратить на нас. С другой стороны, чего от тебя ожидать: ты и в Санта-Клауса до сих пор верила.

Так что я, признаться, удивилась, когда ты разрешила мне выбрать ресторан.

— Амелии никогда не дают выбрать, — сказала ты.

И хотя я себя за это ненавидела, на глаза мне набежали слезы.

Чтобы как-то компенсировать этот сентиментальный припадок и подтвердить репутацию засранки, я заявила:

— Идемте в «Мак Дональдс».

— Фу! — возмутилась ты. — Они из одной коровы делают четыреста гамбургеров.

— Перезвони, когда станешь вегетарианкой, маленькая лицемерка, — сказала я.

— Амелия, прекрати. В «Мак Дональдс» мы не пойдем.

И вместо милого итальянского ресторанчика, где бы нам всем понравилось, я заставила ее отвезти нас в какую-то стрёмную забегаловку.

Я сразу заподозрила, что в кухне у них водятся тараканы.

— Ну что же, — сказала мама, оглядевшись. — Интересный выбор.

— Ностальгия, понимаешь? Что в этом плохого?

— Да ничего. Если ты скучаешь по ботулизму, то конечно.

Покосившись на табличку «Присаживайтесь!», она прошла к пустой кабинке.

— Я хотела сесть возле стойки, — закапризничала ты.

Мы с мамой вместе взглянули на шаткие стулья, обещавшие тебе очень долгое падение на пол, и одновременно выпалили:

— Нет!

Я подтащила высокий табурет, чтобы ты доставала до стола. Замученная официантка бросила нам меню, а тебе — пачку цветных мелков.

— Подойду через минутку принять заказ.

Мама кое-как усадила тебя на табурет, а это было, мягко скажем, нелегко: ноги в скобах перемещались с трудом. Ты тут же перевернула постеленную тебе клеенку и принялась что-то малевать на обороте.

— Так что же мы испечем, когда вернемся домой? — спросила мама.

— Пончики, — предложила ты. Тебе очень нравилась наша новая сковородка, похожая на лицо многоглазого инопланетянина.

— А ты что скажешь, Амелия?

Я закрыла лицо руками.

— Брауни с марихуаной.

Вернулась официантка с блокнотом наготове.

— Ох и миленькая же ты! — умилилась она тебе. — Прямо на хлеб бы намазала и ела. А рисуешь-то как здорово!

Я устало закатила глаза. Ты засунула в каждую ноздрю по мелку и высунула язык.

— Мне, пожалуйста, кофе, — сказала мама, — и сэндвич с индейкой.

— В одной чашке кофе содержится более ста химических соединений, — провозгласила ты, и официантка чуть не хлопнулась в обморок.

Из-за того что мы редко выходили из дому, я успела забыть, как на тебя реагируют незнакомые люди. Ростом ты была с трехлетнего ребенка, но говорила, читала и рисовала, как взрослая, как кто-то гораздо старше шести лет. Пока не привыкнешь, это, конечно, сбивает с толку.

— Какая она у вас болтушка! — промямлила официантка, приходя в себя.

— Мне, будьте добры, бутерброд с расплавленным сыром и кока-колу, — сказала ты.

— Ага, и мне тоже.

Хотя на самом деле мне хотелось съесть всё, что было у них в меню. Официантка с изумлением посмотрела на картинку, которая была вполне заурядной для шестилетнего ребенка, но шедевром Ренуара для трехлетки, за которую она тебя приняла. Она только открыла рот, чтобы выразить восторг, когда я перебила ее вопросом к маме:

— Ты точно хочешь индейку? Это же прямой путь к пищевому отравлению…

— Амелия!

Она разозлилась, но официантка хотя бы перестала таращиться на тебя и убралась восвояси.

— Вот же дура, — тут же оценила ее я.

— Она ведь не знает, что… — Мама замолчала.

— Что? — обвинительным тоном спросила ты. — Что я больная?

— Я бы так никогда не сказала…

— Ага, — пробормотала я. — Разве что перед присяжными.

— Амелия, если ты не научишься себя…

Меня спасла официантка, принесшая наши напитки. Если эти мутные стаканчики и были когда-то прозрачными, то только в прошлой жизни. Тебе колу налили в детскую бутылочку.

Мама автоматически протянула руку и стала откручивать пробку. Ты же, сделав глоток, снова взялась за мелок и подписала свой рисунок: «Я, Амелия, мама, папа».

— Боже ты мой! — воскликнула официантка. — У меня самой трехлетняя дочка, и, если честно, я ее даже к горшку приучить не могу. А ваша дочь уже умеет писать? И пьет из обычной чашки… Дорогуша, уж не знаю, как ты этого добилась, но мне бы у тебя поучиться!

— Мне не три, — возразила ты.

— Вот как. Три с половиной, да? Когда дети маленькие, эти месяцы очень важны…

— Я не маленький ребенок!

— Уиллоу!

Мама попыталась примирительно взять тебя за руку, но ты оттолкнула ее, опрокинув и кофе, и кока-колу. Брызги разлетелись во все стороны.

— Я не маленькая!

Мама схватила пачку салфеток и принялась вытирать лужи на столе.

— Простите, — сказала она официантке.

— Вот теперь она ведет себя как трехлетка! — довольно кивнула официантка.

Звякнул колокольчик, и ей пришлось возвращаться в кухню.

— Уиллоу, ты же знаешь, что нельзя злиться на людей просто потому, что они не знают о твоей болезни.

— Почему? — спросила ты. — Ты же злишься.

У мамы отвисла челюсть. Придя в себя, она взяла свою сумочку и пальто и встала с дивана.

— Нам пора, — объявила она и стащила тебя с табурета. В последний момент вспомнив о напитках, она швырнула на стол десяти долларовую купюру и понссла тебя к машине. Я плелась следом.

По пути домой мы таки заехали в «МакДональде». Но вместо того чтобы получать удовольствие, я хотела лишь провалиться сквозь землю.

У меня тоже были скобки, но не такие, которыми выпрямляют ноги. Обычные, на зубах — брекеты. Это у нас было общее: как только мне их надели, я начала считать дни до того момента, как их снимут. Для тех, кто не носил брекетов, поясню: помните пластмассовые вампирские клыки, которые вы суете себе в рот на Хэллоуин? Так вот, представьте, что вам надо проходить с такими клыками три года подряд. Причем у вас постоянно течет слюна изо рта, а десны режутся о неровные выступы пластмассы. Вот такие брекеты.

Именно поэтому в тот понедельник в конце января на морде у меня сияла слюнявая лыба во все тридцать два. Мне было наплевать, что Эмма со своими приспешницами написала на доске у меня за спиной слово «шлюха» и пририсовала стрелочку, указывающую на мою макушку. Мне было наплевать, что ты съела все хлопья с какао и мне пришлось полдничать пшеничной дрянью. Меня волновало одно: что в половине пятого вечера мне снимут наконец брекеты. Тридцать четыре месяца, две недели и шесть дней спустя.

Мама держалась на удивление хладнокровно: она, видно, даже не понимала, как это важно для меня. Я проверила по календарю — все верно, пометка никуда не исчезла за последние пять месяцев. Запаниковала я в четыре вечера, когда она поставила в духовку чизкейк. Как же она повезет меня к стоматологу и не будет волноваться, как бы не пригорело?

Наверное, меня повезет отец, вот и разгадка. Он мало времени проводил дома, но это не удивительно: копы работают, когда надо, а не когда хотят. Так он мне, во всяком случае, говорил. Разница была в том, что когда он таки приходил домой, то воздух между ним и мамой можно было резать тем самым ножом, которым она проверяла готовность чизкейка.

Может, они придумали такой хитроумный план, чтобы позлить меня? А папа приедет в последний момент и повезет меня к врачу. Мама тем временем допечет чизкейк — мое любимое блюдо, между прочим, — и мы устроим старый добрый семейный ужин с вареной кукурузой, яблоками в карамели и жевательной резинкой. Все эти блюда входили в список запрещенных, который висел у нас на холодильнике под магнитом с большущим крестом. И в кои-то веки все будут смотреть только на меня.

Я присела за стол, застенчиво чиркая носком кроссовки по полу.

— Амелия, — вздохнула мама.

Чирк.

— Амелия, я тебя прошу! У меня от тебя голова раскалывается.

Четыре минуты пятого.

— Ты ничего не забыла?

Она вытерла руки кухонным полотенцем.

— Да вроде бы нет…

— Хорошо. А папа когда приедет?

Она изумленно уставилась на меня.

— Солнышко, — за таким милым обращением могла последовать только распоследняя пакость, — я не знаю, где твой папа. Мы с ним… мы давно уже…

— Мне назначили прием! — выпалила я, не дав ей договорить. — Кто отвезет меня к стоматологу?

Она на миг утратила дар речи.

— Ты что, шутишь?

— После трех лет мучений? Мне не до шуток. — Я встала и ткнула пальцем прямо в календарь. — Мне сегодня должны снять брекеты.

— Ты не пойдешь к Бобу Рису! — сказала мама.

Да, об этом я упомянуть забыла: единственный ортодонт в Бэнктоне, тот самый, к которому я всю жизнь ходила, по стечению обстоятельств был законным мужем женщины, на которую она подала в суд. Разумеется, из-за всех этих перипетий я пропустила пару приемов осенью, но этот прием я пропускать не собиралась.

— Просто потому, что ты объявила крестовый поход против Пайпер, я должна ходить в брекетах до сорока лет?

Мама устало коснулась виска.

— Не до сорока лет. Только до тех пор, пока я не найду другого ортодонта. Боже мой, Амелия, у меня просто из головы вылетело… В последнее время, знаешь ли, жизнь у меня не сахар.

— И у тебя, и у всех остальных жителей Земли! — выкрикнула я. — Знаешь что? Не вся планета вращается вокруг тебя и твоих желаний, и далеко не всех волнует, что ты несчастна из-за какой-то…

Она отвесила мне пощечину.

Мама ни разу в жизни меня не била. Даже когда я выбегала под колеса автомобилей в два годика. Даже когда я разлила жидкость для снятия лака на обеденный стол и испортила всю отделку. Щека, конечно, болела, но в груди было больнее. Сердце у меня превратилось в комок тонких резинок, которые рвались одна за другой.

Я хотела, чтобы ей стало так же больно, как и мне, поэтому выплюнула слова, что кислотой обжигали мне горло:

— Наверно, ты и о том, что меня родила, жалеешь!

И я помчалась прочь.

В кабинет к Робу (я никогда не обращалась к нему «доктор Рис») я прибежала вся в поту и с раскрасневшейся физиономией. Я и не думала, что когда-нибудь пробегу целых пять миль, а вот поди ж ты — пробежала. Чувство вины — это, доложу вам, отличное топливо. Я превратилась в настоящего кролика из рекламы батареек «Энерджайзер», но неслась я скорее не к врачу-ортодонту, а от собственной матери. Запыхавшись, я зашла в приемную, где стоял симпатичный компьютер для записи на прием. Но едва я занесла пальцы над клавиатурой, как поймала на себе озадаченный взгляд секретарши. И ассистентки-гигиенистки. И еще всех абсолютно людей в кабинете.

— Амелия, — сказала секретарша, — что ты тут делаешь?

— Мне назначили прием.

— Да? Но мы все решили…

— Что вы решили? — перебила я ее. — Что если моя мама дура, то и я тоже?

В приемную, натягивая пару тугих резиновых перчаток, вышел Роб. Раньше он надувал такие перчатки, и мы с Эммой рисовали на них забавные рожицы. Пальцы были с виду похожи на петушиные гребешки, а на ощупь напоминали нежную младенческую кожу.

— Амелия, — тихо сказал он. На лице его не было и тени улыбки. — Ты, я так понимаю, пришла сюда по поводу своих скобок.

Мне показалось, что последние месяцы жизни я провела в дремучем лесу, где даже деревья норовили ухватить тебя ветвями и никто не говорил по-английски. Роб же произнес первое нормальное, здравое предложение за очень долгое время. Он знал, чего я хочу. Если для него это было так просто, почему никто больше этого не понимал?

Я отправилась за ним в кабинет, мимо язвы-секретарши и ассистентки, у которой, казалось, глаза могли лопнуть в любой момент. «Вот вам», — подумала я, задирая голову.

Я ожидала, что Роб скажет что-нибудь в духе: «Так, давай поскорее с этим покончим. Бизнес есть бизнес». Но вместо этого, накидывая мне на плечи бумажный нагрудник, он сказал:

— Тебе удобно, Амелия?

Господи, и почему Роб не мой отец? Почему я не могла жить с Пайпер, чтобы Эмма жила в моем доме? Тогда я ненавидела бы ее, а не наоборот.

— По сравнению с чем? С концом света?

Лицо его закрывала маска, но мне хотелось думать, что он улыбнулся. Роб всегда мне нравился. Он был совсем низенький и похожий на заучку, не то что мой отец. Когда Эмма у меня ночевала, она иногда говорила, что мой папа — красавчик, настоящая кинозвезда, а я отвечала, чтобы она даже думать не смела. А она говорила, что если бы ее отец и снялся в каком-то фильме, то разве что в «Мести придурков». Может, оно и так, но он, между прочим, водил нас в кино на фильмы с Амандой Байне и Хилари Дафф и разрешал, когда было скучно, лепить из его модельной массы медвежат и лошадок.

— Я уже и забыл, какая ты шутница, — сказал Роб. — Ладно. Открой рот. Может, будет давить. — Он взял плоскогубцы и начал разламывать спайки между брекетами и моими зубами. Чувство было странное, как будто я киборг. — Не больно?

Я помотала головой.

— Эмма теперь редко о тебе говорит.

Я не могла ему ответить, потому что он возился у меня во рту. Но если бы могла, то я сказала бы вот что: «Это потому, что она стала суперсукой и ненавидит меня больше всех на свете».

— Ситуация, конечно, сложилась неприятная, — продолжал Роб. — Я и не думал, что мама отпустит тебя ко мне на прием.

«А она и не пускала».

— Знаешь, ортодонтия — это та же физика, — сказал Роб. — Если бы тебе надели брекеты только на кривые зубы, проку не было бы никакого. Но когда применяешь силу, всё меняется. — Он посмотрел на меня, и я поняла, что он говорит уже не о зубах. — Каждое действие рождает противодействие.

Роб счищал остатки гелиокомпозита и цемента с моих зубов. Я легко коснулась его запястья, давая понять, чтобы он убрал прибор. Слюна была на вкус как железо.

— Она и мне жизнь испортила, — сказала я, но из-за избытка слюны это прозвучало как последние слова утопающего.

Роб отвел взгляд.

— Тебе придется носить ретейнер, чтобы не возникло сдвигов. Давай-ка сделаем рентген и слепки, чтобы можно было… — Он нахмурился и коснулся двух моих передних зубов. — Эмаль тут сильно повреждена.

Ну что же тут удивительного: я блевала по три раза на день, хотя так и не скажешь. Я оставалась такой же жирной, как раньше, потому что когда не блевала, то пихала в свою мерзкую пасть всё подряд. Задержав дыхание, я испугалась, что в этот самый момент меня разоблачат. А может, я только того и ждала?

— Пила много газировки?

От этих слов у меня ослабли коленки. Я поспешно кивнула.

— Больше не пей. К твоему сведению, кока-колой смывают кровь с асфальта. Хочешь носить такую жидкость у себя в теле?

Это было так похоже на твою реплику, на факт из твоей любимой книжки занимательных фактов. На глаза набежали слезы.

— Прости, — сказал Роб, убирая руки. — Я нечаянно.

«Я тоже», — подумала я.

Отполировав мне зубы пастой, похожей по вкусу на песок, он наконец разрешил мне прополоскать рот.

— Какой красивый прикус — воскликнул он, поднося зеркальце. — Улыбнись же, Амелия.

И я впервые за три года провела языком по зубам. Зубы казались огромными, гладкими, как будто из чужого рта. Я обнажила их, но скорее в волчьем оскале, чем в улыбке. У девочки в зеркале зубы были ровные, как жемчужная нить из маминой шкатулки, которую я когда-то украла и спрятала в коробке из-под обуви. Носить я их, конечно, не носила, но мне нравилось их трогать — такие гладенькие, совсем одинаковые, как будто по твоей шее марширует целая армия. Девочка в зеркале могла бы, наверное, даже стать симпатичной.

А значит, мною она быть не могла.

— Всем ребятам, у которых закончилось лечение, мы даем подарки.

Роб протянул мне пластиковый пакетик со своим именем.

— Спасибо, — буркнула я, выпрыгивая из кресла и на ходу срывая нагрудник.

— Амелия, погоди! Ретейнер забыла…

Но к тому моменту я уже вихрем пролетела через приемную и выскочила за дверь. Вот только вместо того чтобы спуститься, я побежала наверх, где никому и в голову не придет меня искать (впрочем, зачем им меня искать? Подумаешь, важная птица!). Там я заперлась в туалете и раскрыла свой подарок. Лакричные тянучки, мармелад, попкорн — всё то, чего я так давно не ела. Я даже забыла вкус этих сладостей. Еще в пакете лежала футболка с надписью: «В жизни бывают сдвиги. Не забывай носить ретейнер».

На унитазе было черное сиденье. Одной рукой придерживая волосы, я засунула указательный палец поглубже в горло. Чего Роб не заметил, так это крошечного струпика на пальце: его натерло брекетами.

После этого зубы опять стали грязными, тусклыми и родными. Прополоскав рот водой из-под крана, я взглянула на себя в зеркало. Щеки горели огнем, глаза — тоже.

Я не была похожа на человека, чья жизнь идет прахом. Я не была похожа на девочку, которой приходилось блевать, чтобы почувствовать себя человеком. Я не была похожа на дочь, которую мать ненавидит, а отец игнорирует.

Честно признаться, я вообще перестала понимать, кто я такая.

Пайпер

Через четыре месяца я родилась заново. Когда-то мне приходилось брать бумажную перфоленту, чтобы измерить высоту стояния дна матки, — теперь же я умела определять размеры оконного проема при помощи рулетки. Раньше я слушала сердцебиение плода стетоскопом, а теперь искала арматуру и провода в гипсовой стене специальным детектором. Раньше я проводила тесты на четверных экранах, а теперь устанавливала веранды. Я настолько увлекалась изучением тонкостей ремонтных работ, что стала разбираться в них не хуже, чем в медицине, и могла уже скоро получить лицензию строителя-подрядчика.

Сперва я отремонтировала ванную, потом столовую. В спальнях на втором этаже я сняла ковровое покрытие и положила паркет. На этой неделе я собиралась начать красить стены в кухне под мрамор. Как только я доделывала комнату, она автоматически возвращалась в мой список для нового ремонта.

Конечно, я помешалась не на ровном месте, а отчасти потому, что хотела снова стать профессионалкой в каком-то деле. В деле, которое раньше было мне недоступно, а значит, я не могла ничего напортачить. Отчасти же — потому что считала, что, изменив обстановку целиком и полностью, смогу найти уголок, где вновь почувствую себя комфортно.

Пристанищем моим стала скобяная лавка «Обюкон». Никто из моих знакомых там не отоваривался. Если в продуктовом магазине или аптеке я могла наткнуться на кого-то из бывших пациенток, то в «Обюконе» я блаженно блуждала между стеллажами и не боялась разоблачить свое инкогнито. Я ходила туда по три-четыре раза в неделю, чтобы подолгу глазеть на лазерные нивелиры и свёрла, армейские шеренги брусков, взбухшие тюбики полимерной краски и медные трубки. Сидя на полу, я перебирала образцы красок и повторяла названия цветов: «шелковичное вино», «лазурь Ривьеры», «остывшая лава». Так можно было бы назвать отпускные фотографии из мест, куда мне всегда хотелось поехать.

«Ньюбэрипортский синий» входил в коллекцию исторических цветов Бенджамина Мура. Это была темная, сероватая синева, словно океан во время дождя. Я, кстати, однажды была в Ньюбэрипорте: мы с Шарлоттой снимали летом домик на острове Плам, для обеих наших семей. Ты была еще совсем легкая, и даже со всем снаряжением тебя можно было без проблем носить к пляжу. Теоретически отпуск должен был иыгь идеальным: упав на мягкий песок, ты бы ничего не сломала; Амелия с Эммой могли наряжаться русалочками, вплетая в волосы выброшенные морем водоросли; Шон и Роб могли приезжать к нам на выходные, мы были совсем рядом. Не предусмотрели мы лишь одного: вода была настолько холодная, что, даже зайдя по щиколотки, ты вся кукожилась от боли. Вы, детвора, могли целыми днями бултыхаться в мелких прибрежных лужицах, которых солнце успевало прогревать, но мы с Шарлоттой туда не влезали.

Поэтому однажды в воскресенье, когда мужчины повезли детей завтракать в кафе, мы с Шарлоттой решили попробовать бугибординг, даже если бы эта затея привела к серьезному переохлаждению наших организмов. Втиснувшись в купальники («Они и должны облегать тело!» — сказала я Шарлотте, когда та пожаловалась на объем своих бедер), мы понесли доски к кромке воды. Едва опустив ногу в прилив, я в ужасе отскочила и взвизгнула:

— Ни за что!

Шарлотта ухмыльнулась.

— Остыла, так сказать, к приключениям?

— Очень смешно, — откликнулась я, но, к моему огромному удивлению, Шарлотта запросто зашагала по волнам, а вскоре поплыла к той волне, которую могла оседлать.

— Ну что, терпимо? — крикнула я.

— Как анестезия — ничего не чувствую ниже пояса! — крикнула она в ответ.

В этот момент океан вдруг вздыбился и, напрягши одну продолговатую водную мышцу, швырнул вопящую Шарлотту обратно на берег.

Она встала, убирая мокрые пряди с лица.

— Трусиха! — бросила она мне.

И чтобы убедить ее в обратном, я, задержав дыхание, вошла в воду.

Боже мой, ну и холодная же она была! Кое-как взгромоздившись на доску, я неуклюже поплыла рядом с Шарлоттой.

— Мы погибнем, — заявила я. — Мы тут погибнем, и наши тела найдут на берегу, как Эмма вчера нашла кроссовку…

— Вот и она! — крикнула Шарлотта, и я, обернувшись, успела заметить выросшую за нами колоссальную стену воды. — Греби! — велела она, и я повиновалась.

Но я не поймала волну — скорее, она на меня обрушилась, выбив из легких остатки воздуха и погрузив меня вверх тормашками под воду. Доска, привязанная к запястью, дважды стукнула меня по голове, в лицо и в волосы посыпался песок, под пальцами захрустели битые ракушки, а дно морское подо мною накренилось. Внезапно чья-то рука ухватила меня за лямку купальника и потащила вперед.

— Вставай! — скомандовала Шарлотта, всем своим весом прижимая меня к песку, чтобы волна не увлекла меня обратно.

Я проглотила добрую кварту соленой воды, в глазах жгло, на щеке и ладонях проступила кровь.

— Господи Иисусе… — прокашляла я, вытирая нос.

Шарлотта постучала меня по спине кулаком.

— Просто дыши.

— Легко… сказать.

Через некоторое время я снова почувствовала пальцы на руках и ногах, но облегчения это не принесло, ведь вернулась и боль.

— Спасибо, что… спасла утопающую.

— Да ну его к черту! — сказала Шарлотта. — Еще не хватало платить за домик самой.

Я рассмеялась. Шарлотта помогла мне встать, и мы побрели по пляжу, волоча доски за собой, словно щенят на поводках.

— Что скажем мужикам? — спросила я.

— Что нас взяли в сборную по серфингу.

— Ага, это объяснит порез у меня на щеке.

— Тренеру очень понравилась моя задница, он начал ко мне приставать, и тебе пришлось отстаивать мою честь, — предложила свой вариант Шарлотта.

Заросли камышей шепотом обменивались секретами. Слева виднелась песчаная полоса, где вчера играли Амелия с Эммой: они выписывали свои имена палочками. Им хотелось проверить, сохранятся ли надписи сегодня или их смоет прибоем.

«Амелия и Эмма», — гласила надпись.

«ЛДНВВ». Лучшие друзья на веки веков.

Я взяла Шарлотту под руку, и мы вместе начали долгий подъем к дому.

Сейчас, сидя на полу скобяной лавки «Обюкон» с веером образцов, я поняла, что с тех пор ни разу не ездила в Ньюбэри-порт. Мы с Шарлоттой не раз об этом заговаривали, но ей не хотелось загодя арендовать дом, не зная, в гипсе ты будешь тем летом или без него. Возможно, Роб с Эммой съездят туда следующим летом.

А вот я туда точно не поеду. В этом сомнений не было. Я не хотела ехать туда без Шарлотты.

Взяв с полки квартовую банку краски, я пошла в конец прохода, где специальный автомат смешивал нужный оттенок. Я попросила «Ньюбэрипортский синий», хотя еще не знала, какую именно стену лучше им выкрасить. Пускай пока постоит в подвале. Авось пригодится.

Вышла из «Обюкона» я уже затемно. Когда вернулась домой, Роб как раз полоскал тарелки и расставлял их в посудомоечной машине. Услышав мои шаги, он даже не обернулся, и я поняла, что он на меня зол.

— Ну давай уже, не держи в себе, — сказала я.

Он закрыл кран и захлопнул дверцу машины.

— Где тебя носило?

— Я… потеряла счет времени. Я была в скобяной лавке.

— Опять? Чего тебе еще не хватало?

Я устало опустилась на стул.

— Не знаю, Роб. Просто мне сейчас там хорошо.

— А знаешь, что было бы хорошо для меня? — спросил Роб. — Если бы у меня была жена.

— Вот это да, Роб. Я и не подозревала, что ты играешь в сериалах…

— Ты сегодня ничего не забыла сделать?

— Да вроде бы нет.

— Эмма ждала, когда ты отвезешь ее на каток.

Я зажмурилась. Фигурное катание. Открылся новый сезон. Я должна была записать ее на индивидуальные курсы, чтобы весной она смогла участвовать в соревнованиях: тренер говорит, она уже готова. Команду набирали из тех, кто первым подаст заявку. Возможно, мы упустили шанс.

— Я компенсирую…

— Не надо ничего компенсировать. Она позвонила вся в слезах, и мне пришлось уйти из клиники, чтобы вовремя ее туда привезти. — Он сел напротив и посмотрел на меня. — Чем ты занималась весь день, Пайпер?

Я хотела напомнить ему о новой плитке на полу в прихожей и новой обмотке прямо над этим столом. Но не стала. Я лишь опустила глаза и прошептала:

— Не знаю. Честное слово, понятия не имею.

— Пайпер, ты должна начать жить заново. Если не начнешь, это будет означать, что она победила.

— Ты не знаешь, каково это…

— Это я-то не знаю? Я, по-твоему, не врач? Для меня врачебная ошибка — это пустой звук?

— Я не это имела в виду…

— Ко мне сегодня приходила Амелия.

Я изумленно на него уставилась.

— Амелия?

— Да. Снимала брекеты.

— Шарлотта ни за что не позволила бы…

— В аду нет столько гнева, сколько в девочке-подростке со скобками на зубах. Я на девяносто девять процентов уверен, что Шарлотта не знала о ее приходе.

Я почувствовала, что у меня горит лицо.

— Как ты думаешь, людям не покажется странным, что ты лечил дочь женщины, подавшей на нас в суд?

— На тебя, — поправил он. — Она подала в суд на тебя.

Я чуть не упала со стула.

— Я не верю своим ушам.

— А я не верю, что ты ожидала, будто я вышвырну Амелию из кабинета.

— Знаешь что, Роб? Ты должен был ее вышвырнуть. Ты мой муж.

Роб встал.

— А она — моя пациентка. Это моя работа. На которую мне, в отличие от тебя, не плевать.

Он вышел из кухни, а я лишь бессильно потирала виски. Я чувствовала себя самолетом в режиме ожидания — кружила и кружила над аэропортом, не смея приземлиться из-за плохой видимости. В этот миг я так сильно ненавидела Шарлотту, что ненависть сжалась в твердый, холодный камушек у меня в животе. Роб был прав: всё, что я из себя представляла, оказалось отвергнуто и обессмыслено из-за ее поступка.

И в этот миг я осознала, что кое-что общее у нас оставалось: Шарлотта чувствовала себя точно так же из-за моего поступка.

На следующее утро я решила измениться. Завела будильник, чтобы не проспать, как обычно, школьный автобус, приготовила Эмме завтрак: гренки в яйце и жареный бекон. Настороженному Робу пожелала удачного дня на работе. Вместо того чтобы ремонтировать дом, просто убралась. Съездила за продуктами — пускай и в соседний городок, где риск встретить знакомых был минимальным. Встретила Эмму после уроков с формой в сумке.

— Ты повезешь меня на каток? — недоверчиво переспросила она.

— А что?

— Да ничего.

Чуть помедлив, она разразилась гневной речью о том, как это нечестно — давать контрольную по алгебре, хотя учитель знал, что в тот день ее в школе не будет и отвечать на дополнительные вопросы она не сможет.

«Как же я по этому всему соскучилась… — подумала я. — Мне так недоставало Эммы». Протянув руку, я погладила ее волосы.

— Это еще что такое?

— Я просто люблю тебя. Вот и всё.

Эмма вскинула бровь.

— Мама, ты меня пугаешь. Ты же не заболела раком, ничего такого?

— Нет. Просто я понимаю, что в последнее время тебе не хватало моего… внимания. Понимаю и сожалею об этом.

Мы ждали зеленого сигнала светофора. Она повернулась ко мне лицом.

— Шарлотта — сука, — заявила она, и я даже не пожурила ее за сквернословие. — Все знают, что ты не виновата в том, что случилось с Уиллоу.

— Все?

— Ну я уж точно знаю.

«И мне этого достаточно», — поняла я.

Несколько минут спустя мы были уже на катке. Краснощекие мальчишки выезжали через главный вход, волоча на спинах гигантские мешки с хоккейной формой. Меня всегда забавлял контраст между изящными фигуристками и зверской наружности хоккеистами.

И лишь зайдя внутрь, я поняла, что кое о чем забыла, — даже не то что забыла, а умышленно заблокировала в памяти: Амелия тоже тут будет.

Она очень сильно изменилась: вся в черном, в перчатках без пальцев, обтерханных джинсах и военных ботинках, еще и эти синие волосы. Между ней с Шарлоттой разгорелся спор.

— Мне плевать, кто меня слышит! — вопила она. — Я тебе сказала, что не хочу больше кататься на коньках.

Эмма крепко вцепилась мне в руку.

— Спокойно, — еле слышно приказала она.

Но было уже слишком поздно. Городок у нас маленький, а история громкая. Все присутствующие — и дети, и мамы — ждали, чем разрешится наша встреча. И ты — ты тоже заметила меня с лавки, полускрытая сумкой Амелии.

На правую руку тебе наложили гипс. Как же ты ее сломала на этот раз? Еще четыре месяца назад я бы знала все подробности.

Но, в отличие от Шарлотты, мне своим грязным бельем размахивать не хотелось. Задержав дыхание, я потащила тебя к раздевалке.

— Ну хорошо. Сколько длится этот урок? Час?

— Мама…

— Я, наверное, пока съезжу в химчистку, не буду тут околачиваться…

— Мама. — Эмма взяла меня за руку, словно совсем маленькая девочка. — Не ты это начала.

Я кивнула, не зная, что еще ответить. Я ждала от своей лучшей подруги одного — честности. Если последние шесть лет жизни она подспудно верила, что я допустила жестокую ошибку во время ее беременности, почему же не сказала об этом ни слова? «Кстати, а как так вышло, что ты не…» Возможно, с моей стороны наивно было верить, что молчание — это знак довольства и благодушия, а не питательная среда для зарождения вопросов. Возможно, глупо было верить, что друзей связывают взаимные обязательства. Но я верила. И для начала мне хотелось бы услышать хоть какое-то объяснение.

Эмма зашнуровала коньки и поспешила на лед. Выждав с минуту, я вышла из раздевалки и замерла у изогнутого плексигласового барьера. В одном конце катка сгрудились новички — целая сороконожка из детворы в ватных штанах и велосипедных шлемах. Лапки свои эта сороконожка расставляла несуразным треугольником. Когда падала одна девочка, вслед за ней валились и все остальные. Эффект домино. Еще совсем недавно Эмма была точно такой же, но сейчас она уже переместилась на другой конец катка и в данный момент репетировала «волчок» под пристальным надзором тренера.

Ни Амелии, ни тебя, ни даже Шарлотты нигде не было видно.

Когда я дошла до машины, пульс уже почти вернулся к норме. Я села за руль, завела мотор. Когда в окошко постучали, я подскочила на месте.

Укутав нос и рот шарфом, Шарлотта смотрела на меня слезящимися от ветра глазами. Поколебавшись, я все-таки опустила стекло.

Судя по ее виду, страдала она не меньше моего.

— Я… я просто хотела тебе кое-что сказать. — Она сделала паузу. — В этом не было ничего личного.

Молчание далось мне сильной болью. Я сжала зубы.

— Мне дали шанс обеспечить Уиллоу на всю оставшуюся жизнь. — Облачка пара, вырывавшиеся изо рта, свивались в венок вокруг ее лица. — Я не виню тебя за то, что ты меня ненавидишь. Но не нужно меня осуждать, Пайпер. Потому что если бы Уиллоу была твоей дочерью… я знаю, ты поступила бы точно так же.

Ее слова повисли в морозном воздухе, на гильотине оконного стекла, и я не сразу отважилась их оттуда снять.

— Выходит, ты не так уж хорошо меня знаешь, Шарлотта, — холодно ответила я и поехала прочь, не оглядываясь.

Через десять минут я ворвалась в кабинет Роба прямо посреди консультации.

— Пайпер, — недрогнувшим голосом сказал он, косясь на родителей и их дочь, еще явно не достигшую подросткового возраста. Все трое уставились на мои растрепанные волосы, сопливый нос и ручейки слез на щеках. — Я сейчас немного занят.

— Ну, — быстро отозвалась мамаша, — вам, наверное, лучше остаться вдвоем.

— Миссис Спифилд…

— Нет-нет, что вы. — Она встала и увела за собой всё семейство. — Мы подождем.

Они поспешно удалились, ожидая, должно быть, что я с минуты на минуту совершу самоубийство. В общем-то, они были не далеки от истины.

— Ну что, довольна? — взорвался Роб. — Из-за тебя я только что, скорее всего, потерял пациента.

— А как насчет «Что случилось, Пайпер? Чем я могу тебе помочь?»?

— Ну, прошу прощения великодушно! Карту сочувствия у нас в доме разыгрывали уже так часто, что рисунок стерся. Боже ты мой, я тут, вообще-то, пытаюсь руководить клиникой…

— Я только что встретила Шарлотту на катке.

— И?

— Ты что, шутишь?

— Вы живете в одном городе. Очень маленьком городе. Удивительно, что ваши пути не пересеклись раньше. И что она сделала? Побежала за тобой с мечом? Предложила пойти разобраться на стадион? Пайпер, ты же взрослая женщина!

Я чувствовала себя, как бык, выпущенный из загона. Поначалу — свобода, облегчение… Но тут атакует пикадор.

— Я уйду, — тихо сказала я. — Поеду заберу Эмму, но ты, надеюсь, прежде чем возвращаться домой, подумаешь о своем поведении.

— О своем поведении? Я все время тебя поддерживал. Ни слова не сказал, когда ты перестала практиковать и превратилась в Тая Пеннингтона[11] в юбке. Пришел счет за древесные брусья на две штуки? Без проблем! Ты забыла, что Эмме надо на репетицию хора, потому что заболталась о сантехнике в «Обюконе»? Ничего страшного! Забавно даже, что ты превратилась в такого самоделкина. Потому что наша помощь тебе не нужна. Ты теперь живешь по принципу «сделай сам» — и прежде всего, «пожалей себя сам»!

— Дело не в жалости к себе. — Щеки у меня пылали. Слышно ли наш спор Спифилдам в приемной? А медсестрам?

— Я знаю, чего тебе от меня надо, Пайпер. И я больше не уверен, что могу тебе это дать. — Роб отошел к окну и взглянул на парковку. — Я в последнее время часто вспоминал о Стивене.

Когда Робу было двенадцать, его старший брат покончил с собой. Повесился в шкафу. И именно Роб обнаружил его тело. Мне понадобилось немало времени, чтобы убедить Роба обзавестись потомством: он боялся, что психическое расстройство его брата отпечаталось в его генах. Но я даже не подозревала, что за последние месяцы сама же собственноручно оттащила Роба обратно — в ту жуткую пору детства.

— Тогда никто еще не знал о биполярных расстройствах, никто не знал, как их лечить. Мои родители прожили семнадцать лет в кромешном аду. В детстве каждый день зависел от настроения Стивена. Так я и научился обращаться с людьми, всецело поглощенными собой.

Я почувствовала, как чувство вины занозой втыкается в мое сердце. Шарлотта причинила мне боль, а я в ответ причинила боль Робу. Быть может, мы всегда поступаем так с нашими любимыми; палим впотьмах, не глядя — и только питим осознаём, что ранили того, кого оберегали.

— С тех пор как тебе вручили повестку я только об этом и думаю, — продолжал Роб. — А если бы родители знали заранее? Если бы их предупредили, что Стивен покончит с собой, не дожив до восемнадцати?

Я не могла шелохнуться.

— Может, тогда они уделяли бы ему больше внимания? Радовались бы вместе с ним коротким передышкам между обострениями? Или бы избавили и себя, и меня от этой бесконечной нервотрепки?

Я представила, как Роб заходит к брату в комнату позвать его обедать, а застает Стивена висящим в шкафу За все время нашего знакомства я ни разу не видела, чтобы моя свекровь улыбалась не только губами, но и глазами. Не в этом ли крылась причина?

— Это не одно и то же, — сквозь зубы процедила я.

— Почему?

— Биполярные расстройства нельзя диагностировать на внутриутробном этапе. Ты не понимаешь главного.

Роб посмотрел мне прямо в глаза.

— Ты уверена?

Марин

Февраль 2008 г.

— Просто будьте самими собой, — наставляла я. — Мы не хотим, чтобы вы кривлялись перед камерой. Забудьте о нас.

Я нервно засмеялась и уставилась на двадцать два круглых личика, что, в свою очередь, уставились на меня. Это была подготовительная группа мисс Уоткинс.

— Вопросы есть?

Один мальчик поднял руку.

— А вы знакомы с Саймоном Кауэллом?[12]

— Нет, — улыбнулась я. — Еще вопросы?

— Уиллоу теперь кинозвезда?

Я покосилась на Шарлотту, стоявшую рядом со мной. Неподалеку стоял и оператор, которого я наняла снять ролик «Один день из жизни Уиллоу». Мы собирались показать его присяжным.

— Нет, — ответила я. — Она по-прежнему ваша подружка.

— Можно я, можно я! — Девочка с очень правильными чертами лица, обреченная в школе стать чирлидершей, дергала рукой, как поршнем, пока я наконец на нее не указала. — Если я притворюсь подружкой Уиллоу, меня покажут по телевизору?

Учительница сделала шаг вперед.

— Нет, Сэфайр. И вообще — не надо притворяться ничьей подружкой. Мы ведь и так здесь все друзья, правда?

— Да, мисс Уоткинс, — пропел весь класс.

Сэфайр? Эту девчонку действительно звали Сэфайр — «сапфир»? Когда мы только пришли, я пробежала глазами клейкую ленту над деревянными шкафчиками: Флинт, Фриско, Кэссиди.

Неужели люди перестали называть своих детей Томми и Элизабет?

Я не впервые задумалась о том, выбирала ли моя кровная мать мне имя. Называла ли она меня Сарой или Эбигейл, чтобы затем похоронить этот секрет, когда приемные родители дали мне новую жизнь?

Ты сегодня передвигалась в инвалидном кресле, а значит, остальным детям приходилось тесниться, чтобы ты с помощницей тоже могла порисовать или поиграть с цветными палочками.

— Такое странное чувство, — тихонько поделилась со мной Шарлотта. — Я никогда раньше не наблюдала за ней здесь. Меня как будто пустили в святая святых.

Я наняла съемочную группу, чтобы запечатлеть один день из твоей жизни. И хотя речь у тебя была достаточно развита, чтобы ты могла давать показания сама, приглашать тебя на свидетельскую трибуну было бы бесчеловечно. Я не могла допустить, чтобы ты находилась в зале суда, когда твоя мать будет вслух рассуждать об упущенной возможности аборта.

Мы приехали к вам домой в шесть утра, Шарлотта как раз шла будить вас с Амелией.

— Ой, какая фигня! — промычала Амелия, заметив оператора. — Весь мир увидит, какая у меня по утрам прическа.

Она тут же вскочила и скрылась в ванной, но тебе понадобилось куда больше времени. Каждый переход осуществлялся с предельной осторожностью: из постели на ходунки, с ходунков — в ванную, из ванной — обратно на кровать, одеваться. Поскольку утро было для тебя самым болезненным временем (попробовали бы вы поспать на срастающихся костях), Шарлотта за полчаса до нашего приезда дала тебе болеутоляющее. После этого ты еще чуть-чуть подремала, пока оно не начало действовать, и только тогда она помогла тебе встать окончательно. Шарлотта выбрала кофту с «молнией» спереди, чтобы тебе не приходилось поднимать руки и натягивать свитер через голову: последний гипс тебе сняли всего неделю назад, и выше локтя рука оставалась неподвижной.

— Что еще сегодня болит? Кроме руки? — спросила Шарлотта.

Ты словно произвела быструю инвентаризацию своего скелета.

— Бедро, — поразмыслив, ответила ты.

— Как вчера или сильнее?

— Как вчера.

— Пойдешь сама? — спросила Шарлотта, но ты помотала головой.

— От ходупков болит рука.

— Тогда я привезу кресло.

— Нет! В кресле я не хочу…

— Уиллоу, выбора у тебя нет. Я не смогу целый день носить тебя на руках.

— Но я терпеть не могу это кресло…

— Тогда старайся, чтобы поскорее научиться ходить самой.

На камеру Шарлотта объяснила, что ты оказываешься между двух огней: старый перелом на руке еще не сросся, а на бедре уже появился новый. Адаптационное оборудование — те же ходунки — создавало нагрузку на руку, а ты не могла терпеть это долгое время. Оставалось, следовательно, только кресло с ручным управлением. Кресло тебе не меняли с двух лет. В свои шесть ты уже давно из него выросла и под конец дня неизменно жаловалась на боль в спине и во всех мышцах, но страховка не покрывала приобретение нового кресла, пока тебе не исполнится семь лет.

Я ожидала стандартной утренней суматохи, усугубленной твоими особыми потребностями, но Шарлотта действовала методично. Пока Амелия судорожно искала тетрадку с домашним заданием, она успела расчесать тебе волосы и заплести две косы, поджарить яичницу и тосты, загрузить тебя в машину вместе с ходунками, тридцатифунтовым инвалидным креслом, раскладным столиком и ножными скобками (это понадобится на сеансе физиотерапии). На автобусе ты ездить не могла — из-за неизбежных кочек на дороге могли возникнуть микротрещины, — так что в садик тебя повезла Шарлотта, по пути закинув в школу и Амелию.

Я ехала за вами на своей машине.

— Из-за чего весь сыр-бор? — спросил оператор, когда мы остались одни. — Ну, маленькая. Ну, ходит с трудом. И чего?

— Если ты сейчас резко нажмешь на тормоз, у нее будет перелом, — пояснила я.

Но в глубине души я знала, что он прав. Присяжные увидят, как Шарлотта завязывает своей дочери шнурки на ботинках и застегивает на ней ремень безопасности в машине, и рассудят, что жизнь у нее не сложнее, чем у любого маленького ребенка. Нам нужна была настоящая драма — падение или, еще лучше, перелом.

Господи, что же я за человек — желаю шестилетней девочке покалечиться?

Когда мы приехали, Шарлотта выволокла всё снаряжение из машины и сгрузила в углу классной комнаты. В краткой беседе с учительницей и твоей помощницей Шарлотта рассказала, что тебя сегодня беспокоит. Ты тем временем сидела в кресле у шкафчиков, к которым все прочие дети шустро подбегали вешать пальто и разуваться. У тебя развязался шнурок, и ты попыталась сама его завязать, но не смогла дотянуться. Какая-то девочка помогла тебе. «Я как раз научилась», — равнодушно заметила она и, сделав две петельки, стянула их узлом, после чего вприпрыжку поспешила по своим делам. Ты проводила ее долгим взглядом. «Я и сама умею», — сказала ты с каким-то едва слышным надрывом.

Когда пришло время обедать, помощница подняла тебя к раковине, чтобы вымыть руки: сама ты не доставала. Пятеро ребят всеми правдами и неправдами добивались чести сесть рядом с тобой. Вот только на перекус тебе отвели всего три минуты, потом надо было ехать на физиотерапию. Только за этот день, как выяснилось, тебе предстояли визиты к физиотерапевту, оккупациональному терапевту, логопеду и протезисту. Когда же ты могла побыть обычным ребенком в детском садике? И могла ли в принципе?

— Как, по-вашему, всё пока что хорошо? — спросила Шарлотта, когда мы шли по больничному коридору. — Присяжным этого хватит?

— Не волнуйтесь. Это уже моя забота.

Кабинет физиотерапии вплотную примыкал к спортзалу. На сверкающем полу преподавательница выстраивала ряд мячей для кикбола. Сквозь стеклянную стенку ты видела всё, что там происходило, и мне это показалось чрезвычайно жестоким. Каков будет результат: ты воодушевишься и с новыми силами бросишься в бой — или просто впадешь в отчаяние?

Два раза в неделю Молли приезжала к тебе в школу, один раз тебя привозили к ней. Сама Молли оказалась стройной рыжеволосой девушкой с на удивление низким голосом.

— Как там наше бедро?

— Все еще болит, — сообщила ты.

— Болит в смысле «я скорее умру, чем буду ходить» или в смысле «ой, больно»?

Ты рассмеялась.

— «Ой».

— Хорошо. Тогда давай показывай.

Она вытащила тебя из кресла и усадила на пол. У меня перехватило дыхание: я еще не видела, чтобы ты передвигалась без ходунков. Ты слабо зашевелила ножками, как будто икала. Правая стопа оторвалась от пола, за ней потянулась левая, пока ты не застыла на краю красного мата. Толщиной он был всего в дюйм, но ты целых десять секунд поднимала левую ногу, чтобы одолеть это препятствие.

Молли бросила в центр мата большой красный мяч.

— Начнем сегодня с этого?

— Хорошо, — сказала ты, вдруг просияв.

— Твое желание для меня закон. — И она усадила тебя верхом на мяч. — Покажи, куда ты можешь достать левой рукой.

Ты потянулась к правой ноге, и позвоночник твой согнулся буквой S. Несмотря на все усилия, плечи все равно оставались неподвижными. Наклонившись, ты оказалась как раз на уровне окна, за которым твои одноклассники шумно играли в выбивного.

— Вот бы и мне так! — вздохнула ты.

— Тянись еще, Супердевочка, и сможешь играть с ними вместе, — подзуживала тебя Молли.

Но это была неправда: даже если бы ты научилась гнуться, кости все равно не выдерживали бы ударов.

— Ты ничего не теряешь, — сказала я. — Я лично терпеть не могла выбивного. Меня всегда брали в команду последней.

— А меня вообще не берут, — ответила ты.

«Отличная, — подумала я, — реплика. Эффектная».

И, похоже, так подумала не я одна. Глянув мельком на камеру, Шарлотта обратилась к физиотерапевту уже заставившей тебя перегнуться через мяч и качаться взад-вперед:

— Молли, а как насчет кольца?

— Я думала подождать с весовой нагрузкой неделю-другую…

— Может, поработаем над мышечной тканью? Чтобы увеличить диапазон…

Она снова усадила тебя на пол — так, чтобы стопы соприкасались. Я далеко не каждый день могла принять эту позу йоги. Потянувшись к стене, Молли отвязала что-то вроде гимнастического кольца, свесившегося с потолка, и подтягивала его до тех пор, пока оно не повисло прямо у тебя над головой.

— Сегодня займемся правой рукой, — сказала она.

Ты мотнула головой.

— Не хочу.

— Хотя бы попробуй. Если будет слишком больно, остановимся.

Ты несмело поднимала руку, пока не коснулась резинового кольца кончиками пальцев.

— Всё?

— Ну же, Уиллоу, ты ведь не слабачка! — уговаривала тебя Молли. — Возьмись за него и сожми…

Для этого тебе пришлось поднять руку еще выше. В глазах у тебя заблестели слезы, отчего белки словно заискрились. Оператор взял твое личико крупным планом.

— Ой, — только и промолвила ты, прежде чем расплакаться вголос. Рука уже плотно охватывала кольцо. — Пожалуйста, Молли, давай остановимся…

Шарлотта, еще секунду назад стоявшая рядом, вдруг метнулась и разжала твои пальцы. Прижав руку к боку она нежно качала тебя, будто в колыбели.

— Всё хорошо, солнышко, — бормотала она. — Прости меня. Прости, что Молли заставила тебя попытаться.

Заслышав это, Молли резко обернулась, но смолчала, заметив камеру.

Шарлотта не открывала глаз и, возможно, тоже плакала вместе с тобой. Мне показалось, что я присутствую при очень интимном моменте. Протянув руку, я ухватилась за длинный нос камеры и одним мягким движением направила его в пол.

Оператор отключил питание.

Шарлотта сидела по-турецки, умостив тебя в выемке собственного тела. Ты напоминала эмбриона, но только смертельно уставшего. Я смотрела, как она гладит твои волосы и что-то шепчет на ухо, приподымая тебя на руках. Развернувшись так, чтобы она могла нас видеть, а ты — нет, Шарлотта спросила:

— Снять успели?

Однажды я смотрела репортаж о двух парах, чьих детей случайно перепутали в роддоме. Узнали об этом они лишь несколько лет спустя, когда у одного ребенка обнаружили какую-то ужасную наследственную болезнь и не смогли найти истоков в генетических картах родителей. Тогда они нашли вторую семью, и матери обменялись сыновьями. Одна из них — кстати, та, которой вернули здорового ребенка, — страшно убивалась: «Я держу его — и чувствую, что это не тот, — всхлипывала она безутешно. — И пахнет он не так, как мой мальчик».

Сколько же времени нужно, чтобы ребенок стал твоим? Возможно, столько же, сколько нужно, чтобы из новой машины выветрился запах, а новый дом начал собирать пыль. Возможно, это был тот самый процесс, который принято называть «сближением»: процесс узнавания своего ребенка, как самого себя.

Но как быть, если ребенку узнать своего родителя не удавалось?

Взять, к примеру, меня и мою биологическую мать. Или тебя. Ты задавалась вопросом, зачем твоей матери понадобились мои услуги? Зачем за тобой по пятам ходят люди с камерой? Возвращаясь в класс, не догадывалась ли ты, что мать специально заставила тебя плакать, чтобы разжалобить присяжных?

Слова Шарлотты эхом звенели у меня в ушах: «Прости, что Молли заставила тебя попытаться». Но ведь заставила ее не Молли. На этом настояла сама Шарлотта. Действительно ли ее заботило восстановление диапазона движений в твоей правой руке после перелома? Или же она знала, что ты расплачешься перед камерой?

У меня детей не было и, возможно, не будет никогда. Но я знала немало людей, которые ненавидели своих матерей — то ли слишком холодных, то ли слишком радетельных. То ли они слишком часто жаловались, то ли ничего не замечали. В ходе взросления мы все отдаляемся от своих матерей, это неизбежно.

У меня вышло по-другому. Я росла, ощущая незримый буфер между собой и своей приемной матерью. Однажды на уроке химии я узнала, что объекты вообще не могут соприкасаться: из-за отталкивания ионов сохраняется инфинитезимальное пространство. Так что даже если вам кажется, что вы держите человека за руку или третесь о какой-то предмет, на атомарном уровне это неправда. К своим приемным родителям я теперь относилась точно так же: если взглянуть невооруженным глазом, мы представляли собой неделимое единство счастливых людей. Но я знала, что этот микроскопический зазор все равно никогда не закрыть.

Может, это и нормально. Может, матерям свойственно по-всякому отталкивать своих дочерей — сознательно ли, бессознательно. Одни — как, например, моя — отдавали себе отчет, отказываясь от новорожденных. Другие, как Шарлотта, — нет. То, как она эксплуатировала тебя на съемках, добиваясь, как ей казалось, высшего блага, вызвало в моей душе ненависть — и к ней самой, и ко всему этому делу. Я хотела прекратить съемки, хотела убраться от нее подальше, прежде чем нарушу юридическую этику и выскажу всю правду в глаза.

Но пока я думала, как поскорее покончить со всем этим, случилось то, на что я так рассчитывала, — катастрофа. Ты, правда, ниоткуда не упала, но оборудование дало сбой: забирая твои инструменты после занятий, Шарлотта увидела на инвалидном кресле сдувшуюся покрышку.

— Уиллоу, — из последних сил выдавила она, — ты разве не заметила?

— А запаски у вас нет? — спросила я, как будто в доме О’Киф должен был быть специальный шкаф с запасными инвалидными креслами и скобами. Был же у них, в конце концов, шкаф с лонгетами, бинтами, повязками и гипсом.

— Нет, — ответила Шарлотта. — Но в велосипедном магазине найдется. — Она достала мобильный и набрала номер Амелии. — Я чуть задержусь… Нет, ничего не сломала. Кресло сломалось.

В магазине не оказалось двадцать второго размера, но к концу недели обещали подвезти.

— Следовательно, — пояснила Шарлотта, — у нас есть два варианта: или я потрачу вдвое больше денег в бостонском магазине медицинских товаров, или Уиллоу проведет остаток недели без кресла.

Через час мы подъехали к зданию школы. Амелия восседала на своем рюкзаке с весьма сердитым видом.

— К твоему сведению, — сказала она, — у меня завтра три контрольные.

— А почему ты не подготовилась, пока ждала нас? — спросила ты.

— Тебя кто-то спрашивал?

К четырем часам дня я совершенно выбилась из сил. Шарлотта расположилась за компьютером, пытаясь найти кресла со скидкой в Интернете. Амелия рисовала карточки-подсказки с французскими словами. А ты сидела у себя в комнате с розовой керамической свинкой на коленях.

— Жаль, что так вышло с креслом, — сказала я.

Ты лишь пожала плечами.

— Такое часто бывает. В прошлый раз продавцы вытаскивали волосы из передних колес, потому что они перестали крутиться.

— Гадость какая!

— Ага… Гадость.

Я присела рядом с тобой, а оператор украдкой переместился в угол комнаты.

— У тебя в школе так много друзей…

— Да нет. В основном ребята говорят всякие глупости. Вроде того, как мне повезло, что я езжу в кресле, потому что им приходится ходить в спортзал пешком. Или на стадион. Или еще куда-то.

— Но ты же не считаешь, что тебе повезло?

— Нет. Весело только поначалу. А если всю жизнь ездишь в этом кресле, то уже как-то надоедает. — Она подняла взгляд. — Вы имеете в виду этих ребят, которых видели сегодня? Они мне не друзья.

— Но все так хотели сидеть с тобой за обедом…

— Они все хотели попасть в кино. — Ты потрясла копилкой. Внутри зазвенело. — А вы знали, что живые свиньи думают точно так же, как мы? И всяким фокусам их можно научить. Как собак, только быстрее.

— Вот это да! Ты копишь на щенка?

— Нет. Я отдам свои карманные деньги маме, чтобы она купила покрышку для моего кресла и не волновалась из-за цены. — Ты выдернула черную пробку из дна копилки — и на пол хлынул водопад из мелочи и редких скомканных долларов. — Когда я последний раз считала, тут было семь долларов шестнадцать центов.

— Уиллоу, — сказала я, выделяя каждое слово, — мама не просила тебя покупать колесо.

— Не просила. Но если не придется тратиться, она, может, не захочет от меня избавляться.

Меня как громом поразило.

— Уиллоу, но ты же знаешь, что мама тебя любит! Иногда кажется, что мамы не любят своих детей… Но если присмотреться, поймешь, что они хотят им помочь. Хотят, чтобы они жили лучше. Понимаешь?

— Наверное.

Ты снова перевернула свою копилку. Звук был такой, будто ее наполнили битым стеклом.

— Можно вас на минуту? — спросила я, войдя в кабинет, где Шарлотта изучала результаты поиска.

Она подскочила от неожиданности.

— Простите. Я понимаю, что вы не затем сюда пришли, чтобы смотреть, как я ковыряюсь в Интернете.

Я затворила за собой дверь.

— Забудьте о покрышке, Шарлотта. Я только что была у Уиллоу в комнате. Она считает деньги в своей копилке. Хочет отдать всё вам. Пытается купить ваше расположение.

— Это просто смешно!

— Да? А к каким выводам пришли бы вы на месте шестилетней девочки, чья мать подала в суд из-за того, что с дочерью что-то не так?

— Вы же мой адвокат! — воскликнула Шарлотта. — Вы же должны помогать мне, а не твердить, какая я паскудная мать.

— Я и пытаюсь вам помочь. Если честно, я не знаю, как слепить убедительное видео из того, что мы сегодня наснимали. По состоянию на текущий момент присяжные могут пожалеть Уиллоу, но вас они возненавидят.

Весь запал Шарлотты в одночасье испарился. Она, будто из нее выпустили весь воздух, упала в то же кресло, в котором я ее застала у компьютера.

— Когда вы впервые заикнулись об «ошибочном рождении», я была солидарна с Шоном. Мне казалось, что ничего омерзительнее этого термина я в жизни не слышала. Все эти годы я просто делала то, что должна была делать. Я знала, что люди смотрят на нас с Уиллоу и думают: «Бедная девочка, бедная женщина». Но, знаете, мне самой так не казалось. Она моя дочь, и я буду заботиться о ней, чего бы мне это ни стоило. Вот и всё. А потом вы с Робертом Рамирезом стали беседовать со мной, стали задавать вопросы. И я подумала: кому-то же удается это провернуть! Я как будто жила под землей и вдруг на мгновение увидела небо. Как после этого возвращаться в подземелье?

У меня зарделись щеки. Я прекрасно понимала чувства Шарлотты, но мне претила мысль, что у нас с ней может быть хоть что-то общее. И все же я помнила тот день, когда узнала, что меня удочерили. Что где-то живут мои настоящие мама и папа. И эта мысль преследовала меня постоянно — пускай не явно, пускай подспудно.

Адвокаты славятся своим умением стряпать иски из самых неожиданных ингредиентов. Особенно если на кону большая сумма компенсации. Но виновна ли я в распаде этой семьи? Неужели мы с Бобом сотворили это чудовище?

— Моя мать сейчас живет в доме престарелых, — продолжала Шарлотта. — Она меня не узнаёт, так что хранительницей воспоминаний стала я сама. Я рассказываю ей, как она напекла брауни на весь класс, когда я баллотировалась в школьный совет и победила с разгромным счетом. Как мы вместе собирали обточенные морем стеклышки и складывали в банку у изголовья моей кровати. Я не знаю, что вспомнит Уиллоу, когда настанет час. Я не знаю, какая разница между ответственной матерью и матерью хорошей.

— Разница есть, — сказала я, и Шарлотта ожидающе посмотрела на меня.

Даже если я не могла сформулировать это как взрослая женщина, как ребенок я ее ощущала. Я на миг задумалась.

— Ответственная мать — это та мать, что следит за каждым шагом своего ребенка, — сказала я.

— А хорошая?

Я встретилась глазами с Шарлоттой.

— А хорошая — это та, за каждым шагом которой хочет следить ее ребенок.

Агент влияния — субстанция, которую добавляют в сахарный сироп, чтобы предотвратить кристаллизацию.

У каждого в жизни бывают моменты кристаллизации, когда всё вдруг сливается воедино… хотим мы того или нет. Аналогичный процесс происходит и при изготовлении конфет: в определенный момент смесь начинает превращаться в нечто иное, не то, чем она была еще пару секунд назад. Один-единственный неистраченный кристалл сахара меняет всю структуру, превращая жидкость в зернистую взвесь, и если вы не вмешаетесь, то в конечном итоге получите твердый-претвердый леденец. Но некоторые ингредиенты, если их добавить в сироп до закипания предотвратят кристаллизацию. К «агентам влияния» относят кукурузный сироп и глюкозу, мед и соус тартар, лимонный сок и уксус.

Если же вы не хотите, чтобы кристально ясной стала ваша жизнь, а не карамель, то лучшим «агентом влияния» будет умелая ложь.

СЛИВОЧНАЯ КАРАМЕЛЬ

Карамель.

1 чашка сахара.

1/3 чашки воды.

2 столовые ложки легкого кукурузного сиропа.

1/4 чайной ложки лимонного сока.

Заварной крем.

1 1/2 чашки цельного молока.

1 1/2 чашки легких взбитых сливок.

3 крупных яйца.

2 желтка из крупных яиц.

2/3 чашки сахара.

1 1/2 чайной ложки ванильного экстракта.

Щепотка соли.

Можно приготовить одну большую порцию сливочной карамели, но я предпочитаю делать несколько маленьких в отдельных формочках. Чтобы приготовить саму карамель, смешайте сахар, воду, кукурузный сироп и лимонный сок в небольшой кастрюле (желательно светлой, чтобы видеть цвет сиропа). Прокипятите на медленном огне, периодически вытирая стенки кастрюли влажной тряпочкой, чтобы там точно не осталось кристалликов сахара. Через 8 минут сироп должен приобрести золотистый оттенок; всё это время вращайте кастрюлю, чтобы цвет распределился равномерно. Проварите еще 4–5 минут, продолжая вращать кастрюлю, пока пузыри на поверхности жидкости не станут медового цвета. В этот момент снимите кастрюлю с огня и разлейте карамель в восемь огнеупорных формочек по 5–6 унций каждая (смазывать формочки не рекомендуется). Дайте карамели остыть и затвердеть, на это уйдет порядка 15 минут. Формочки можно накрыть пластиком и хранить в холодильнике до двух дней, но прежде чем перейти к следующему этапу, нагрейте их до комнатной температуры.

Чтобы приготовить заварной крем, разогрейте молоко и сливки в средней кастрюле на среднем огне, время от времени помешивая, пока температура жидкости не вырастет до 160 градусов по Фаренгейту. Снимите смесь с огня. Взбейте яйца с отделенными желтками и сахаром в большой миске. Добавьте в получившуюся смесь теплое молоко, ваниль и соль, но не допускайте образования пены. Процедите смесь через сито в мерный стакан и на время отставьте в сторону.

Возьмите 2 кварты воды, закипятите. Сложите кухонное полотенце таким образом, чтобы вы могли удержать большую сковороду. Разлейте крем по формочкам и поставьте их в сковороду, чтобы они не соприкасались краями. Сковороду поставьте на среднюю полку разогретой до 350 градусов по Фаренгейту духовки. Залейте сковороду кипятком, чтобы уровень воды проходил примерно по центру формочек, и накройте сковороду алюминиевой фольгой, но не слишком плотно, чтобы пар выходил наружу. Пеките в течение 35–40 минут, пока нож не будет гладко проходить от центра до краев.

Переставьте формочки на противень и охладите до комнатной температуры. Чтобы извлечь крем из формочек, взрежьте ножом по краям, поднесите тарелку сверху, переверните и аккуратно вытряхните содержимое. Подавайте на стол незамедлительно.

ШАРЛОТТА

Август 2008 г.

Конвенция по вопросам остеопсатироза, проходящая раз в два года, в 2008 году проходила в Омахе. В гигантском отеле «Хилтон» с конференц-центром и бассейном собралось более пятисот семидесяти человек, похожих на тебя. В холле, где регистрировались участники, я почувствовала себя великаншей, а ты улыбнулась мне из своего кресла от уха до уха и сказала:

— Мама! Я здесь совсем нормальная.

Мы раньше никогда не ездили на эти конференции, не хватало денег. Шон не ночевал дома уже несколько месяцев, и хотя ты ни разу не спросила, почему, я понимала: ты всё замечаешь, но не хочешь слышать ответ. И я, если честно, тоже не хотела. Ни я, ни Шон не употребляли слово «развод», но факт остается фактом, даже если не называть вещи своими именами. Иногда я ловила себя на мысли: а что Шону хотелось бы на ужин? Или хватала трубку, чтобы позвонить ему на мобильный, но вовремя одумывалась. Когда он навещал тебя, ты ужасно радовалась. Я хотела, чтобы ты радовалась и другим вещам. Поэтому, когда мне на почту пришла реклама этой конвенции, я поняла: вот она, идеальная награда.

Теперь же, видя, каким зачарованным взглядом ты провожаешь своих ровесниц в инвалидных креслах, я поняла, что нужно было сделать это раньше. Даже Амелия не отпускала никаких язвительных комментариев — просто глазела на людей в креслах, на ходунках или даже на своих двоих, приветствующих друг друга, словно родственники после долгой разлуки. Девочки — и похожие на Амелию, и приземистые, как ты, — фотографировались на фотоаппараты «мыльницы». Мальчики того же возраста захватывали лифты, обмениваясь опытом по спуску и подъему в инвалидном кресле.

Маленькая девочка с черными локонами подошла к тебе, позвякивая скобками на ногах.

— Ты новенькая, — сказала она. — Как тебя зовут?

— Уиллоу.

— А меня — Найам. Странное, конечно, имя: как будто должна быть буква «в», а ее нет. У тебя тоже странное имя. — Она посмотрела на Амелию. — А это твоя сестра? У нее тоже ОП?

— Нет.

— Ну что же, сама виновата. Самые лучшие развлечения устраивают для детей вроде нас.

За три выходных дня нам предстояло посетить сорок лекций на темы вроде «Планируем финансирование для детей с особенными нуждами», «Учимся составлять индивидуальный учебный план» и «Обратимся к врачу». У тебя была своя программа в «Детском клубе»: всевозможные ремесла, «охота за сокровищами», плавание, соревнования по видеоиграм, уроки самостоятельности и повышения самооценки. Мне вовсе не хотелось расставаться с тобой на целый день, но на каждом мероприятии присутствовали специально обученные медсестры. Детей с ОП ожидала «Ночь игр» и «Приключения Костлявого Мальчика и Молочницы». Даже Амелия могла ходить на семинары для братьев и сестер, не пораженных недугом.

— Найам, вот ты где! — Девочка-подросток, на вид — ровесница Амелии, подошла к нам в окружении детворы. — Нельзя же просто взять и убежать. А как зовут твою новую подружку?

— Уиллоу.

Девочка присела на корточки, чтобы ваши глаза были на одном уровне.

— Очень приятно, Уиллоу. Мы тут в лобби играем в карты, не хочешь присоединиться?

— Можно? — спросила ты.

— Если будешь осторожно себя вести. Амелия, отвези ее…

— Я помогу.

Какой-то мальчик отделился от толпы и взялся за ручки твоего кресла. У него были грязно-белые волосы, падавшие прямо на глаза, и улыбка, способная растопить ледник. А если не ледник, то по крайней мере Амелию, с которой он не сводил глаз.

— Разве что ты хочешь присоединиться…

Амелия, как бы невероятно это ни прозвучало, зарделась.

— Может, позже, — сказала она.

Хотя в гостинице были выделены номера, оборудованные под нужды инвалидов, мы забронировали обычную комнату. Нам с Амелией как-то не улыбалось пользоваться душем без стенки, а от одной мысли, что тебе придется брать сиденье напрокат, у меня мурашки бежали по коже. Мыться ты запросто могла в ванной, а голову мыть под краном. Прослушав доклад о современных исследованиях в области остеопсатироза, мы отправились на роскошный фуршет с низкими столиками, до которых легко доставали люди в инвалидных креслах.

— Отбой, — объявила я, и Амелия, не вынимая наушников «Айпода», зарылась под одеяло. Экран тускло мерцал сквозь ткань. Ты перевернулась на бок, уже наполовину погрузившись в сон.

— Мне здесь нравится, — сказала ты. — Я хочу остаться тут навсегда.

Я улыбнулась.

— Ну, когда все твои ОП-друзья разъедутся по домам, тут станет гораздо скучнее.

— А мы еще сюда приедем?

— Надеюсь, Уиллс.

— А в следующий раз папа поедет с нами?

Я смотрела, как цифры на электронных часах медленно перетекают друг в друга.

— Надеюсь, — повторила я.

Как мы, собственно, очутились на этой конвенции?

Однажды утром, пока вы с Амелией были еще в школе, я, как обычно, пекла. Я пристрастилась к этому занятию, меня успокаивал дзенский ритм, в котором нужно смешивать сахар с жиром, отделять яичные белки и пастеризовать молоко. По кухне витали пары ванили и карамели, корицы и аниса. Я взбивала чудесную глазурь, раскатывала великолепную корочку для пирогов и истово месила тесто. Чем больше двигались мои руки, тем ниже был риск неприятных мыслей.

Шел март. Два месяца, как Шон вышел из игры. Еще пару недель после нашей ссоры на раскопанной трассе я оставляла постельное белье у камина — на всякий случай. С моей стороны это можно было счесть попыткой извиниться. Он временами появлялся дома, чтобы проведать дочек, но в такие моменты я казалась себе четвертой лишней. Тогда я проверяла чековую книжку или мыла ванную, с замиранием сердца вслушиваясь в ваш смех.

Жалко, что мне не хватило мужества сказать ему простую вещь: да, я совершила ошибку, но ведь и ты не без греха. Квиты?

Иногда я томилась по Шону всем своим существом. Иногда злилась на него. Иногда мне хотелось повернуть время вспять и вернуться к тому мигу, когда он спросил: «Как насчет поездки в Диснейленд?» Но чаще всего меня занимал другой вопрос: как так получается, что голова работает быстро, а сердце еле переставляет ноги? Даже когда я обрела уверенность в собственных силах, даже когда я поверила, что мы справимся без него, я все равно продолжала его любить. Его уход был сравним с утратой чего-то неизменного, с вырванным зубом или ампутированной ногой. Ты знаешь, что этого не вернуть, но язык все равно нащупывает лунку в десне, а по ночам просыпаешься от фантомных болей в отрезанной конечности.

Поэтому каждое утро я пекла, чтобы забыться. Пекла, пока окна на кухне не запотевали и каждый вдох не приравнивался к сытному обеду. Пекла, пока кожа на руках не краснела, стершись до мяса, а на ногтях не нарастала мучная корка. Пекла, пока не переставала думать, почему тяжба движется всё медленнее. Пекла, пока не забывала, что мне нечем платить кредит за дом в следующем месяце. Пекла, пока в кухне не становилось так жарко, что я надевала лишь топик и шорты под фартук. Пока я не начинала воображать себя пленницей в золотом сдобном замке, собственноручно возведенном, пленницей, ждущей спасителя Шона, который должен пробить дрожжевой купол, прежде чем пленница задохнется.

Из сладких грез меня выдернул оглушительный звонок в дверь. Я как раз заканчивала фруктовую начинку и никого не ждала — мне вообще некого было ждать. На пороге стоял незнакомец. Под его взглядом я особенно явственно поняла, что, во-первых, почти раздета, а во-вторых, волосы у меня убелены сахарной пудрой.

— Мисс Конфитюр? — поинтересовался мужчина.

Он был невысокого роста, пухлый, с двойным подбородком и дугами залысин на голове. В руке он держал полный пакет моих бисквитов, перевязанный зеленой ленточкой.

— Это просто название, — сказала я. — Меня, конечно, зовут иначе.

— Но… — Он оценил мой наряд. — Вы же кондитер, верно?

— Да. Я кондитер. — Не золотоискательница, не проклятая стерва и даже не мать. Некая обособленная личность, простая и понятная, как нержавеющая сталь кастрюли. Я протянула ему руку. — Шарлотта О’Киф.

Он уверенно шагнул на наш коврик для ног.

— Мне бы хотелось купить вашей выпечки.

— Ну, для этого не нужно заходить в дом, — отмахнулась я. — Можете просто кинуть пару долларов в коробку.

— Нет, вы не поняли. Я хочу купить всю вашу выпечку. — Он протянул мне визитку с рельефными буквами. — Меня зовут Генри Де Вилль. Я владелец сети магазинчиков на заправках по всему штату. И мне хотелось бы стать вашим официальным представителем. — Он слегка покраснел. — Главным образом, потому что я сам постоянно их ем.

— Правда? — Я робко улыбнулась ему.

— Пару месяцев назад я ехал в гости к сестре, она живет тут неподалеку. Я заблудился и страшно хотел есть. И с тех пор я восемь раз возвращался сюда — по два часа на каждую поездку, — чтобы отведать ваших изделий. Может, я не самый умелый делец, но в вопросах вкусных десертов — настоящий профессор.

Согласилась я лишь через неделю. У меня не было ни времени, ни желания развозить кексы по всему Нью-Гэмпширу с первыми петухами; я не могла обещать точных объемов производства. На каждую проблему у Генри находилось решение — и на седьмой день мы с Марин набросали черновой вариант контракта, условия которого меня более-менее устраивали. Чтобы отпраздновать сделку, я испекла кофейный пирог с миндалем и голубикой. За мой кухонный стол Генри уселся уже в компании свежеиспеченной бизнес-леди.

— У меня никак не получается сформулировать это, — размышлял он, глядя, как я ставлю подпись. — Но в вашей выпечке есть нечто особенное. Ничего подобного я не ел. Это как наркотик.

Улыбнувшись своей самой сладкой улыбкой, я вернула подписанные бумаги, пока он не передумал. Потому что Генри Де-Билль был прав: в моей выпечке имелся ингредиент насыщеннее любого концентрата и пикантнее любой специи. Ингредиент, который все узнавали, но не могли назвать: раскаяние. Оно проявляется тогда, когда меньше всего ожидаешь.

На следующее утро мы отправились на спортивные состязания, где дети должны были пройти или проехать в кресле четверть мили, а то и целую половину. Когда тебе вручили вожделенный сертификат, мы быстро позавтракали, пока не начались групповые сессии. Амелия могла поспать подольше, а я собиралась посетить лекцию о телесном образе в жизни девочек с ОП.

В «Детской зоне» тебя приняли радушно: медсестре, давшей тебе «пять», удалось заставить тебя поднять правую руку выше, чем любому физиотерапевту. Оставив тебя там со спокойной душой, я решила вымыть руки перед началом лекций. Как и всё остальное в гостинице, туалеты были подстроены под детей с ОП: внешнюю дверь держали открытой, чтобы не затруднять проезд, на низеньком столике лежали мыло и полотенца.

Едва я пустила воду, как в туалет вошла какая-то женщина со стаканом молока в руке. Молоко раздавали для поддержки общего здорового духа, царившего на конвенции: ОП же возникает из-за дефицита коллагена, а не кальция.

— Мне это нравится, — с усмешкой сказала она. — Это, пожалуй, единственная конференция в мире, на которой в перерывах угощают молоком, а не кофе или соком.

— Так, наверно, дешевле, чем колоть всем памидронат, — сказала я, и женщина рассмеялась.

— Мы, кажется, не знакомы. Меня зовут Келли Клау, у моего сына Дэвида пятый тип.

— У моей Уиллоу третий. Меня зовут Шарлотта О’Киф.

— Уиллоу довольна?

— Уиллоу в раю. Ждет не дождется вечернего зоопарка.

Вечером сюда должен был наведаться передвижной зверинец.

За завтраком ты уже составила список животных, которых хочешь увидеть.

— А Дэвид обожает плавать. — Она всмотрелась в мое отражение в зеркале. — Не могу понять, где я могла видеть вас раньше…

— Ну, это наша первая конвенция.

— И имя какое-то знакомое…

Послышался шум воды, и из кабинки появилась женщина примерно нашего возраста. Установив ходунки перед специально заниженной раковиной, она включила кран.

— Вы читаете блог Крошки Тима? — спросила она.

— Конечно, — мигом отозвалась Келли. — Кто же его не читает?

Ну, например, я.

— Она подала иск об «ошибочном рождении». — Женщина вытерла руки и повернулась ко мне лицом. — По-моему, это омерзительно. И после этого вам еще хватило наглости приехать сюда! Нельзя сидеть на двух стульях. Нельзя сперва требовать денег, потому что жизнь с ОП, видите ли, хуже смерти, а потом приезжать на конвенцию и щебетать о том, как вашей дочке тут хорошо и как она сгорает от желания сходить в зоопарк.

Келли отступила от меня на шаг.

— Так это вы?

— Я не хотела…

— Поверить не могу, что некоторым родителям такое вообще приходит в голову! — воскликнула Келли. — Мы все с трудом сводим концы с концами, но я ни разу в жизни не жалела, что родила своего сына!

Меня била мелкая дрожь. Мне хотелось быть такой матерью, как Келли, и мужественно сносить болезнь своего ребенка. Мне хотелось походить на эту женщину — прямолинейную и уверенную в себе. Но помимо этого мне хотелось, чтобы у тебя была возможность вырасти такой же.

— Знаете, как я провела последние полгода? — спросила женщина с ОП. — Готовилась к паралимпийским играм. Я в команде по плаванию. Если бы ваша дочь однажды завоевала золотую медаль, это убедило бы вас, что ее жизнь чего-то да стоит?

— Вы не понимаете…

— Да нет, — возразила мне Келли. — Это вы не понимаете.

Она резко развернулась и молча вышла из туалета. Больная женщина последовала за ней. Я сделала напор сильнее, плеснула пригоршню воды в разгоряченное лицо. Потом, все еще не в силах унять бешеное сердцебиение, осторожно шагнула в коридор.

Родители уже собирались на девятичасовую сессию. Меня разоблачили. Я почувствовала на себе иголки сотен глаз, все перешептывались обо мне. Не отрывая глаз от узорного ковра, я двинулась сквозь гурьбу дерущихся мальчишек. Мимо меня прошла девушка с ОП — она несла на руках младенца, будучи практически с него размером. Сто шагов до лифта… пятьдесят… двадцать.

Едва створки разъехались, я заскочила в кабину и нажала на кнопку. Но закрыться беспрепятственно двери не смогли: в проем просунулся костыль. На пороге стоял мужчина, который вчера нас регистрировал. Но глаза его больше не горели приветливым огоньком, как еще двенадцать часов назад. Нет, теперь они были темными, как самая непроглядная ночь.

— Между прочим, — процедил он, — жизнь мне усложняет не болезнь, а такие люди, как вы.

С этими словами он отступил, и створки с металлическим лязгом сомкнулись.

Уже закрывшись в номере, я вспомнила, что Амелия, должно быть, еще спит. Но, хвала всевышнему, она уже куда-то смылась: не то завтракать, не то в самоволку, — в данный момент, признаться, мне было всё равно. Я легла на кровать и натянула одеяло на лицо. И только тогда позволила себе расплакаться.

Это было хуже, чем осуждение членов моего круга. Меня осуждал твой круг.

Если перестать кокетничать, я была абсолютным ничтожеством. Муж меня бросил. Мои материнские качества трещали по швам, приняв в себя американское судопроизводство. Я плакала, пока не опухли глаза, а щеки не заболели. Я плакала, пока внутри меня ничего не осталось. Тогда я встала и подошла к бюро у окна.

Там был телефон, книга записей и папка с перечнем услуг, предоставляемых гостиницей. В этой папке я нашла две открытки и два пустых листа писчей бумаги, которые я и вынула и над которыми занесла гостиничную ручку.

«Шон — подумав, написала я. — Я по тебе скучаю».

До этих событий мы с Шоном не разлучались ни на день, если не считать недели перед свадьбой. Хотя он к тому моменту уже переехал к нам с Амелией, я хотела создать хоть подобие предсвадебного возбуждения, так что последние дни холостяцкой жизни он провел на диване у приятеля с работы. Ему там страшно не понравилось. Он приезжал ко мне в ресторан на патрульной машине, и мы, уединившись в холодильной камере, целовались до потери пульса. Или же он приезжал пожелать Амелии спокойной ночи и притворялся, что уснул на диване перед телевизором. «Меня не проведешь», — твердила я ему. На самой церемонии Шон огорошил меня собственноручно составленной клятвой: «Я отдам тебе свое сердце и свою душу, — сказал он у алтаря. — Я буду защищать тебя, я буду твоим верным слугой. Я дам тебе настоящий дом и больше не позволю тебе выгонять меня на улицу». Все, включая меня, рассмеялись. Представить только: крохотная кроткая Шарлотта оказалась коварной обольстительницей и вертит своим мужиком, как хочет! Но с Шоном мне казалось, что я способна свалить с ног самого свирепого циклопа одним словом или легким касанием. Это было сильное чувство, это была другая «я», о существовании которой я даже не догадывалась.

Где-то в складчатых глубинах моего разума — в этих складках еще обычно таится надежда — жила вера, что наши отношения с Шоном еще можно спасти. А как могло быть иначе, если ты любишь человека, если вы произвели на свет новую жизнь? Такие нити не рвутся. Как и любую другую энергию, любовь нельзя рассеять — только перенаправить в иное русло. Сейчас я, вероятно, устремила всю свою энергию на тебя. Но это ведь нормально. Любовь колеблется в каждой семье, перераспределяясь между членами. На следующей неделе я могу сосредоточиться на Амелии, еще через месяц — на Шоне. Когда суд окончится, он вернется домой. И всё будет по-старому.

Других вариантов не было. Точнее, другой вариант был недопустим — тогда мне пришлось бы выбирать между твоим будущим и своим собственным.

Второе письмо написать было сложнее.

Дорогая Уиллоу!

Я не знаю, когда ты прочтешь эти строки и что уже успеет произойти к тому времени. Но я должна это написать, потому что ты заслуживаешь объяснения, как никто другой. Ты самое большое чудо в моей жизни — и самая страшная моя боль. Не потому что ты больна, а потому что я не в силах тебя излечить. И мне невыносимо горько смотреть на тебя, когда ты осознаёшь, что не сможешь сделать в этой жщни очень многого.

Я люблю тебя и буду любить всегда. Возможно, люблю тебя сильнее, чем следовало бы. Это единственное мое оправдание. Я считала, что если буду любить тебя достаточно сильно, то смогу свернуть горы. Смогу научить тебя летать. Мне было неважно, как это случится, главное, чтобы это всё же случилось. Я не думала о том, кого я могу ранить, — только о той, кого могу спасти.

Когда ты впервые сломала косточку у меня на руках, я плакала без остановки. Все эти годы я, наверное, силилась извиниться за то мгновение. И поэтому сейчас обратной дороги нет, хотя порой я очень хочу остановиться. Тем не менее не бывает ни минуты, чтобы я не беспокоилась о том, что из происходящего сейчас ты вспомнишь через много лет. Наши ссоры с отцом? А может, как твоя сестра изменилась до неузнаваемости? Или в памяти останется лишь тот день, когда мы с тобой целый час следили за улиткой, ползущей по нашему крыльцу? Или как я вырезала бутерброды в форме твоих инициалов? Вспомнишь ли ты, как, спеленав тебя после ванны, я сжимала тебя в объятиях чуть дольше, чем нужно было, чтобы вытереть всё тело?

Я всегда мечтала о том, как ты заживешь самостоятельно. Я представляю тебя врачом — скорее всего, потому что часто видела тебя в больнице. Я представляю себе мужчину, который безумно полюбит тебя, и, возможно, даже ребенка. Ребенка, за которого ты будешь сражаться также бесстрашно, как пыталась сражаться за тебя я.

Я не могла представить одного: как ты отсюда попадешь туда. Но однажды мне дали все необходимые стройматериалы, чтобы возвести этот мост. Я слишком поздно осознала, что мост этот будет построен из шипов и не выдержит нас всех.

Хорошие и дурные воспоминания никогда не пребывают в равновесии. Не знаю, почему я привыкла мерить твою жизнь моментами опасности — операциями, переломами, несчастными случаями, — а не моментами умиротворения. Возможно, я пессимистка. Возможно, реалистка. А возможно, всего лишь мать.

Ты всякое будешь слышать обо мне — и правду, и неправду. Важно лишь одно: я не хочу, чтобы случился еще один разлом.

Особенно если он будет не в кости, а в наших отношениях. Потому что против таких разломов, боюсь, медицина бессильна.

Шон

Я терял деньги, как раненые теряют кровь.

Начнем с того, что из зарплаты мне нужно было выплачивать кредиты за дом и машину и пополнять кредитку. Но теперь вся наличность, которую удавалось скопить, шла на мотель, сорок девять долларов за ночь. Здесь я жил с того дня, как Шарлотта накинулась на меня на глазах у ремонтной бригады.

Поэтому когда Шарлотта сообщила, что в пятницу уезжает с девочками на конвенцию по ОП, я наконец выселился из мотеля и вернулся в собственный дом.

Вот только странно было возвращаться туда чужаком. Знаешь, когда приходишь в чей-то дом, то обязательно чувствуешь особенный, неповторимый запах — иногда свежего белья, иногда хвои. Люди, которые там живут, не замечают этого запаха, но стоит надолго уехать и возвратиться — и они оказываются в том же положении, что и гости. В первую ночь я бродил по дому, впитывая знакомые детали обстановки: расшатанную балясину перила, которую я так и не приделал; стадо плюшевых игрушек у тебя на кровати; бейсбольный мяч, который я поймал еще в девяностых, когда ездил с компанией копов в Бостон на стадион Фенвэй-Парк. Этот мяч тогда принес победу «Ред Соке», они играли против Торонто. И всё благодаря Тому Брунански.

Я зашел в спальню и присел на той половине кровати, где спала Шарлотта. В ту ночь я спал на ее подушке.

Наутро, складывая туалетные принадлежности, я задумался, сможет ли Шарлотта распознать мой запах на полотенцах, когда пойдет умываться по приезде. Заметит ли, что я доел хлеб и ростбиф. Обрадуется ли моему приходу, разозлится ли.

У меня был выходной, и я точно знал, что делать.

В такое время, субботним утром, в церкви было безлюдно. Я сел на лавку и уставился на витраж, тянувшийся длинными голубыми пальцами света к проходу.

«Прости меня, Шарлотта, ибо я согрешил».

Отец Грейди, стоявший у алтаря, заметил меня.

— Шон, — спросил он, — с Уиллоу всё в порядке?

Он, наверное, считал, что добровольно я прихожу в церковь только тогда, когда хочу помолиться за слабое здоровье своей дочери.

— Да, всё нормально, отче. Я, если честно, хотел поговорить с вами.

— Конечно.

Он присел на скамью передо мной.

— Это насчет Шарлотты, — тщательно подбирая слова, сказал я. — У нас возникли некоторые разногласия.

— Я с радостью побеседую с вами обоими, — сказал священник.

— Это продолжается уже несколько месяцев. Беседами, боюсь, уже не помочь.

— Надеюсь, ты не думаешь о разводе, Шон. В католической церкви такого понятия нет. Это смертный грех. Ваш брак заключен на небесах, а не в каком-то там загсе. — Он улыбнулся мне. — Господь помогает нам решать проблемы, которые кажутся неразрешимыми.

— Ну, время от времени Он должен делать исключения.

— Ни в коем случае. Если бы это было так, люди венчались бы с тайной надеждой разойтись, чуть только им станет трудно.

— Моя жена, — я решил говорить прямо, — собирается поклясться в суде на Библии и сказать присяжным, что предпочла бы сделать аборт, а не рожать Уиллоу. Как вы думаете, Бог хочет, чтобы моей женой был такой человек?

— Да, — не задумываясь, ответил священник. — Смысл брака состоит не только в том, чтобы продолжать свой род, но и в том, чтобы поддерживать свою супругу, помогать ей всеми силами. Только ты, вероятно, и сможешь убедить Шарлотту в неверности этого шага.

— Я пытался. У меня не получилось.

— В святых клятвах — к примеру, тех, что мы даем под венцом, — мы обещаем превозмогать животные инстинкты и наследовать Господу. А Господь никогда не сдается.

А это ведь, подумал я, неправда. В Библии можно найти немало случаев, когда Бог, загнанный в угол, предпочитал начать всё с начала, вместо того чтобы смиренно терпеть. Вспомните Великий потоп. Вспомните Содом и Гоморру.

— Иисус не сбросил свой крест, — продолжал отец Грейди. — Он донес его до самой вершины.

Ну, в каком-то смысле священник был прав. Если мы не расторгнем наш брак, или меня, или Шарлотту точно распнут.

— Предлагаю такой вариант: приходите ко мне вместе с Шарлоттой на следующей неделе. Тогда и разберемся, что к чему.

Я послушно кивнул. Похлопав меня по руке в знак одобрения, он вернулся к алтарю.

Лгать священнику — тоже грех, но меня это беспокоило в последнюю очередь.

Кабинет Адины Неттл был совершенно не похож на кабинет Гая Букера, хотя они, насколько я помнил, вместе учились на юридическом. Адину Гай порекомендовал как лучшего специалиста по бракоразводным делам. Он и сам дважды прибегал к ее услугам.

Там стояли пышные диваны с кружевными салфетками на спинках, годящимися для отделки валентинок. Клиентов она угощала чаем, а не кофе. И внешне очень напоминала чью-то бабушку.

Может, благодаря этому ей и удавалось всегда отсуживать нужные суммы.

— Вам не холодно, Шон? Я могу отключить кондиционер…

— Нет, нормально. — За последние полчаса я выпил три чашки «Эрл-грэя» и попутно рассказал Адине историю нашей семейной жизни. — Мы ездим в разные клиники, в зависимости от типа травмы. Если нужен хороший ортопед, отправляемся в Омаху. Если нужно проколоть курс памидроната — в Бостон. Но чаще всего кладем ее в ближайшие больницы.

— Тяжело вам, наверное. Никогда же не угадаешь, что с трясется.

— Никто не знает, что с ним стрясется, — отметил я с прохладцей. — Просто у нас ЧП происходят чаще, чем у остальных.

— Следовательно, ваша жена не работает?

— Нет. С тех пор как родилась Уиллоу, мы с большим трудом сводим концы с концами. — Я не был уверен, стоит ли продолжать. — Сейчас я живу в мотеле, а это дополнительные расходы.

Адина сделала пометку в своем блокноте.

— Шон, для большинства людей развод — это финансовая катастрофа. Для вас это будет тем более сложно, что вы с Шарлоттой живете от зарплаты до зарплаты. Плюс к этому, столько денег уходит на лечение дочери. Получается замкнутый круг: если вы получите опеку, вам придется меньше работать, а значит — и меньше зарабатывать. Когда вы не работаете, то проводите время с детьми. У вас больше не будет свободного времени.

— Это неважно.

Адина кивнула.

— У Шарлотты есть какие-нибудь профессиональные навыки?

— Она работала поваром-кондитером, — сказал я. — Уволилась, когда родилась Уиллоу. Но прошлой зимой у нее появился свой лоток перед домом.

— Лоток?

— Ну да. Как, знаете, овощами торгуют… Только она торгует кексами.

— Если вы сократите рабочие часы, чтобы больше времени проводить с дочками, вы сможете содержать этот дом? Или его придется продать и купить два жилья поменьше?

— Я… Я не знаю.

Я знал одно: все наши сбережения давно вылетели в трубу.

— Исходя из вашего рассказа и учитывая, что Уиллоу нужно специальное оборудование, а график у нее напряженный, я считаю, что наиболее приемлемым вариантом для всех заинтересованных лиц будет ее постоянное проживание в одном доме. И даже навещать ее лучше там. Правда, есть и другой вариант. Вы можете жить в своем доме, пока развод не вступит в силу.

— Но вы же понимаете, что это… неудобно.

— Понимаю. Зато так дешевле, поэтому большинство разводящихся пар предпочитают именно этот вариант. К тому же это смягчит удар по детям.

— Я не понимаю…

— Всё очень просто. Мы составим и согласуем план, в котором укажем, когда в доме должны находиться вы, а когда — ваша супруга. В таком случае вы оба сможете проводить время с девочками, ожидая постановления суда, а текущие расходы заметно снизятся.

Я опустил глаза. Я не был уверен, что смогу проявить подобное великодушие. Не был уверен, что смогу спокойно смотреть на Шарлотту в разгар судебных разбирательств — и при этом не захочу придушить ее за те слова, что она скажет. С другой стороны, я буду рядом, на расстоянии одного телефонного звонка, если тебе вдруг понадобится обнять кого-то посреди ночи. Если тебе понадобятся доказательства, что без тебя этот мир потускнел бы.

— Но тут есть один момент, — сказала Адина. — В Нью-Гэмпшире не принято присуждать отцу опеку над ребенком, особенно если у девочки ограниченные возможности, а мать постоянно ухаживала за ней с самого рождения. Как вы убедите судью, что справитесь с родительскими обязанностями лучше?

Я посмотрел ей прямо в глаза.

— Не я же подал иск об «ошибочном рождении», — сказал я.

Когда я вышел из кабинета адвокатессы, мир переменился. Дорога казалась слишком свободной, краски — слепяще яркими. Мне как будто надели избыточно скорректированные очки, и двигаться теперь приходилось осторожно.

На светофоре я выглянул в окно и увидел женщину, переходившую через дорогу со стаканчиком кофе в руке. Наши взгляды пересеклись, она улыбнулась мне. Раньше я бы, смутившись, отвернулся, но как быть теперь? Позволено ли мне улыбнуться ей в ответ? Могу ли я обратить внимание на другую женщину, если только что предпринял первые шаги к расторжению брака?

До начала смены оставалось два часа, и я поехал в скобяную лавку «Обюкон». Я понимал нелепость ситуации: ехал за покупками в магазин для ремонта, когда у меня и дома-то не осталось. Но, наведавшись домой на выходных, я заметил, что подъем для твоего кресла, который я сам соорудил, уже прогнил от застоявшейся весной воды. План был таков: построить новый сегодня же, чтобы ты увидела его, вернувшись с этой конференции.

По моим подсчетам, понадобится три-четыре листа спрессованной фанеры, каждый толщиной в три четверти дюйма, и отрез коврового покрытия, чтобы колеса катились легче. Я попросил консультанта подсчитать, во сколько это обойдется. «Один лист стоит тридцать четыре доллара десять центов», — сказал он, и я тотчас запутался в расчетах. Если одна ДВП перевалит за сотню баксов, придется брать сверхурочные. А ведь я еще не узнал, сколько просят за ковровое покрытие… Чем больше я буду работать, тем меньше времени останется на вас. Чем больше потрачу на подъем, тем меньше останется на ночевки в мотеле.

— Шон?

В трех футах от меня стояла. Пайпер Рис.

— Как ты тут очутился? — спросила она и, прежде чем я успел ответить, с гордостью продемонстрировала мне пакет с проволочными соединителями и гнездом для заземлителя. — Нужно заменить. Я в последнее время много вожусь по дому, но с электричеством дела пока не имела. — Она нервно хихикнула. — Перед глазами всё время стоит газетный заголовок: «Женщину убило током прямо в кухне. Там было не убрано». Это же не очень сложно, правда? Шансы, что тебя шарахнет, когда ты возишься с розетками, примерно равны шансам погибнуть в автокатастрофе по дороге из магазина. — Она покачала головой. — Прости, у меня рот не закрывается.

«Я тороплюсь». Слова уже были у меня во рту, гладкие и округлые, как вишневые косточки, но сказал я нечто другое:

— Я могу тебе помочь.

«Глупый, глупый, глупый идиот» — вот что твердил я себе, загрузив в кузов три куска ДВП вместе с ковровым покрытием и направившись в сторону дома Пайпер Рис. Я даже не мог объяснить, почему не развернулся и не ушел. Разве что так: за все годы нашего знакомства с Пайпер я ни разу не видел ее в каком-то ином состоянии, кроме как абсолютной уверенности в себе. Иногда она даже казалась мне надменной. Но сегодня я впервые наблюдал ее растерянность.

И растерянной она понравилась мне больше.

Разумеется, я знал, как доехать до ее дома. Свернув на нужную улицу, я слегка запаниковал: а вдруг Роб окажется дома? С обоими мне, пожалуй, не справиться. Но его машины на месте не было. Я заглушил мотор и сделал глубокий вдох. Пять минут, сказал я себе. Установишь этот хренов заземлитель — и катись.

Пайпер ждала меня у входа.

— Это очень мило с твоей стороны, — сказала она, пропуская меня в дом.

Коридор раньше был выкрашен в другой цвет. Кухню тоже переделали.

— Тебе тут всё поменяли, я смотрю.

— Вообще-то я сама всё поменяла, — призналась Пайпер. — Было вдоволь свободного времени.

Неловкое молчание повисло между нами пеленой.

— Ну… Всё как будто совсем по-другому.

Она внимательно на меня посмотрела.

— Всё и есть по-другому. Совсем.

Я от смущения сунул руки в карманы джинсов.

— Первым делом, отключи электричество во всем доме, — сказал я. — Щиток у вас, наверное, в подвале.

Она проводила меня туда, и я отключил генератор, после чего вернулся в кухню.

— Который из них? — спросил я, и Пайпер указала на нужный.

— Шон, как ты?

Я притворился, будто не расслышал.

— Сейчас достанем поломанный, — пробормотал я. — Смотри, тут совсем легко, главное — открутить винтики… Потом надо вытащить все белые проводки и связать их в такой маленький колпачок… Потом берешь новый заземлитель, соединяешь эти узелки отверткой… Вот здесь… Видишь, тут написано «белый провод»?

Пайпер наклонилась ко мне. В ее дыхании угадывались запахи кофе и глубокого раскаяния.

— Вижу.

— Повтори то же самое с черными проводками и подсоедини их к терминалу с надписью «линия под напряжением». А потом подсоедини провод заземления к зеленой гайке и затолкай обратно в коробку. — Я отверткой прикрепил переднюю панель на место и взглянул на Пайпер. — Видишь, как всё просто.

— Ничего не просто, — возразила она, не сводя с меня глаз. — Но ты и сам это знаешь. К примеру, перейти на сторону темных сил — это очень непросто.

Я осторожным движением отложил отвертку.

— Тут все силы темные, Пайпер.

— И все же. Я хотела бы тебя поблагодарить.

Я пожал плечами и отвернулся.

— Мне очень жаль, что всё это на тебя навалилось.

— А мне жаль, что всё это навалилось на тебя, — ответила Пайпер.

Смущенно откашлявшись, я попятился к двери.

— Спустись-ка в подвал и включи распределитель. Проверим, как работает.

— Не волнуйся, — сказала Пайпер, смущенно улыбаясь. — Сработает.

Амелия

Я вот что скажу: сохранить тайну в замкнутом помещении очень тяжело. Оно и дома непросто было, но вы когда-нибудь замечали, какие тонкие стены в гостиничных туалетах? Там слышно всё — поэтому, когда я хотела проблеваться, приходилось прятаться в больших общественных уборных на этажах. Для этого мне нужно было подолгу сидеть в кабинке, поглядывая то налево, то направо, пока с обеих сторон не исчезала обувь.

Проснувшись тем утром и обнаружив записку от мамы, я спустилась позавтракать, а потом пошла за тобой в детскую зону.

— Амелия! — воскликнула ты, увидев меня. — Правда, круто?

Ты показывала на разноцветные палочки, которые многие дети прикрепили к спицам в колесах своих кресел. Когда ты движешься, они мерзко щелкают, и это довольно быстро надоедает, но надо признать: они светились в темноте — а это и впрямь круто.

Я буквально видела, как ты всё запоминаешь, рассматривая других детей с ОП. У кого были разноцветные кресла, кто налепил на ходунки наклейки, какие девочки умели ходить, а какие ездили в кресле, кто мог есть сам, а кому помогали. Ты искала себе место в этой пестрой компании, определяла свою нишу и насколько ты беспомощна по сравнению со всеми.

— Что у нас сегодня в программе? И где вообще мама?

— Не знаю… Наверное, на какой-нибудь лекции, — сказала ты и, сияя, добавила: — Сегодня будем плавать. Я уже надела купальник.

— Да, весело, наверно, будет…

— Только тебе нельзя, Амелия. Это для таких людей, как я.

Я понимаю, что ты не хотела показаться снобкой, но все-таки неприятно было чувствовать себя обделенной. Ну, кто еще меня не проигнорировал? Сначала мама, потом Эмма, а теперь даже маленькая сестричка-инвалид дала мне от ворот поворот.

— Я и не напрашивалась, — сказала я, проглотив обиду. — У меня все равно есть дела поинтереснее.

Но никуда я, понятное дело, не пошла, а осталась смотреть, как медсестра сзывает первую группу к бассейну. Ты хихикала и перешептывалась о чем-то с девочкой, у которой на спинке кресла красовался автомобильный стикер «Выгнали из Хогвартса».

После этого я выбрела из детской зоны и очутилась в холле. Я понятия не имела, на какие презентации собиралась наша мама, но прежде чем я хотя бы задумалась об этом, мое внимание привлек знак «Только для подростков». Заглянув в дверь, я увидела целую толпу ребят, моих ровесников с ОП. Кто сидел в кресле, кто стоял. И все перебрасывались воздушными шариками.

Вот только это были не воздушные шарики. Это были презервативы.

— Что ж, начнем, — сказала женщина у доски. — Дорогая, прикрой дверь, будь добра.

Я не сразу поняла, что она обращается ко мне. Мне здесь было не место: для братьев и сестер детей с ОП проводились отдельные занятия. Но, оглядевшись по сторонам, я поняла, что у многих болезнь присутствовала в гораздо более легкой форме, чем у тебя. Может, никто не заметит, что у меня нормальные кости?

И тут я увидела того мальчика — того, который вчера забрал эту Найам, когда мы только регистрировались. Он был, похоже, из тех ребят, что играют на гитаре и посвящают своим любимым песни. Мне всегда хотелось, чтобы какой-нибудь парень спел мне. Хотя что во мне такого уж интересного, чтобы сочинить целую песню? «Амелия, Амелия, сними футболку и дай себя пощупать?»

Я шагнула в комнату и закрыла за собой дверь. Тот мальчик улыбнулся мне, и у меня в буквальном смысле отнялись ноги.

Я села прямо за ним и притворилась, будто меня совершенно не волнует тот факт, что с такого расстояния я могу почувствовать жар его тела.

— Добро пожаловать! — сказала женщина, обращаясь к аудитории. — Меня зовут Сара. И если вы пришли сюда послушать о пестиках и тычинках, то явно ошиблись дверью. Здесь, дамы и господа, разговор пойдет исключительно о сексе.

По залу прокатился нервный смех. Кончики ушей у меня полыхали.

— Возьмем быка за рога, — сказал мальчик, сидевший рядом со мной, и улыбнулся. — Прошу прощения за каламбур.

Я огляделась по сторонам, но он явно обращался ко мне.

— Паршивый каламбур, — прошептала я.

— Меня зовут Адам, — сказал он. Я обмерла. — Тебя ведь тоже как-то зовут, я прав?

Да, как-то зовут, с этим не поспоришь, но если н скажу, как, он поймет, что я проникла сюда обманом.

— Уиллоу.

О господи, опять эта улыбка…

— Красивое имя. Тебе идет.

Я опустила глаза и залилась краской по уши. Мы должны были обсуждать секс, а не проводить лабораторную работу. И все же со мной никто никогда не флиртовал — ничего даже похожего на флирт, если не считать фразочки типа «Эй, овца, карандаш запасной есть?» Может, Адама подсознательно тянуло ко мне, потому что у меня были здоровые кости?

— Кто сможет угадать, какой риск наиболее велик для занимающихся сексом людей с ОП? — спросила Сара.

Какая-то девочка неуверенно подняла руку.

— Риск сломать тазобедренный сустав?

Ребята у меня за спиной прыснули в кулаки.

— Между прочим, — сказала Сара, — я разговаривала с сотнями людей с ОП, живущими половой жизнью. И только один из них сломал кость во время секса. Упал с кровати.

На этот раз все рассмеялись в голос.

— Если у вас ОП, самый большой риск в сексе — это заразиться венерическим заболеванием. А это означает… — она обвела зал глазами, — что в этом плане вы абсолютно ничем не отличаетесь от людей, у которых нет ОП.

Адам придвинул к моей руке записку. Я развернула ее: «Ты — первый тип?»

Я достаточно много знала о твоей болезни, чтобы понять, почему он так решил. Люди с первым типом ОП могли прожить всю жизнь и так и не узнать об этом — ну, подумаешь, ломали кости чуть чаще, чем остальные. С другой стороны, бывали и такие, что ломали так же часто, как ты. Чаще всего люди с первым типом выше, и лица у них не обязательно в форме сердечка, как у третьего, твоего, типа. Рост у меня был средний, на каталке я не ездила, сколиозом не страдала — и тем не менее заявилась на лекцию для детей с ОП. Само собой, он решил, что у меня первый тип.

Я нацарапала ответ и вернула ему бумажку. «Вообще-то я Близнецы».

У него были очень красивые зубы. У тебя вот — не очень, такое часто бывает с «опэшниками», они еще и слышат, как правило, плохо. Но у него была настоящая голливудская улыбка. Хоть в кино его снимай.

— А что насчет беременности? — спросила одна девочка.

— Женщины с ОП любого типа способны забеременеть, — пояснила Сара. — Но степень риска у каждой индивидуальная.

— А у ребенка тоже будет ОП?

— Не обязательно.

Я вспомнила ту фотографию из журнала — женщина с третьим типом держала на руках младенца размером с себя. Проблема не в половых органах, проблема в партнере. Конвенции по ОП проводятся не каждый день. Все эти дети, скорее всего, были единственными «опэшниками» в своей школе. Я попыталась представить тебя в своем возрасте. Если даже меня мальчишки игнорировали, кто обратит внимание на тебя — малюсенького роста, до ужаса смышленую, в инвалидном кресле или на ходунках? Я неожиданно почувствовала, как моя рука взмывает в воздух, словно ее тянула связка воздушных шариков.

— Но есть одна проблема, — сказала я. — Что, если никто не захочет заниматься с тобою сексом?

Я ожидала услышать раскаты смеха, но в зале воцарилась мертвая тишина. Я ошеломленно огляделась по сторонам. Неужели я не единственная девочка, на сто процентов уверенная, что помрет девственницей?

— Очень хороший вопрос, — отметила Сара. — У кого из вас была подружка или друг в пятом-шестом классе? — Поднялось несколько рук. — А у кого позже?

Две руки. Из двадцати.

— Многих детей, которых миновал ОП, отпугивает инвалидное кресло или ваш непривычный внешний вид. Я, конечно, скажу банальность, но поверьте: такие друзья вам не нужны. Вам нужны люди, которые полюбят вас такими, какие вы есть. И даже если придется подождать такого человека, оно того, поверьте, стоит. Достаточно оглянуться по сторонам — и прямо здесь, на этой конвенции, вы увидите людей с ОП, которых можно влюбиться, на которых можно жениться, с которыми можно заниматься сексом и от которых можно рожать детей. И не обязательно в таком порядке.

Пока все хохотали, Сара прошлась между рядами и раздала нам презервативы и бананы.

Выясняется, это таки лабораторная.

Я видела пары, у которых явно был ОП, видела такие, в которых у кого-то он был, а у кого-то нет. Может, если в тебя влюбится какой-нибудь здоровый мальчик, мама наконец угомонится. Но вернешься ли ты после этого на такую конвенцию, чтобы флиртовать с мальчиками вроде Адама? Или с кем-то из тех бешеных пацанов, что гоняли лифт взад-вперед? Такая жизнь будет изнурительна — ив бытовом плане, и в эмоциональном. Когда в твоей жизни присутствует человек с ОП, это означает, что ты должен переживать в два раза больше — не только за себя, но и за него.

А может, ОП тут ни при чем и всё дело в любви.

— Мы, похоже, пара, — сказал Адам, и у меня перехватило дыхание. Лишь через несколько секунд я сообразила, что он говорил об этом дурацком банане и презервативе. — Хочешь первая?

Я разорвала фольгу. Интересно, а пульс можно увидеть? Потому что мой, очевидно, бился достаточно сильно и кожа должна была подрагивать.

Я стала натягивать презерватив на банан, но наверху образовались складки.

— По-моему, надо не так, — сказал Адам.

— Тогда давай сам.

Он снял мой презерватив и раскрыл упаковку со своим. У меня на глазах он закрепил колечко на кончике банана и расправил его по всей длине одним непринужденным движением.

— О боже мой! — сказала я. — Как же ловко у тебя это вышло!

— Все потому, что в моей половой жизни участвуют только фрукты.

Я хмыкнула.

— Что-то не верится.

— А мне, — Адам заглянул мне в глаза, — не верится, что тебе сложно найти человека, который хотел бы заняться с тобой сексом.

Я выхватила банан у него из руки.

— А ты знал, что для своего растения плод банана является половым органом?

Господи, ну и идиотка! Я говорила точь-в-точь как ты, вечная любительница козырнуть своей эрудицией.

— А ты знала, что виноградины взрываются, если положить их в микроволновку?

— Правда?

— Точно. — Он замолчал. — Половой орган?

Я кивнула.

— Типа яичника.

— А ты откуда?

— Из Нью-Гэмпшира. А ты?

Я затаила дыхание. Вдруг он тоже из Бэнктона? Просто учится в старших классах, и я его еще не видела.

— Из Анкориджа, — ответил Адам.

Ясное дело.

— Так у вас с сестрой у обеих ОП?

Он видел меня с тобой на коляске.

— Ага.

— Здорово, наверное. Всегда рядом кто-то, кто тебя понимает. — Он улыбнулся. — А я единственный ребенок в семье. Родители посмотрели на меня и решили, что и так будет весело.

Я рассмеялась.

Сара подошла к нашему столу и указала на наш банан.

— Прекрасно, — сказала она.

Да, мы были прекрасны. Вот только он думал, что меня зовут Уиллоу и у меня ОП.

Началась стихийная игра в «кондомбол»: ребята стали перебрасываться надутыми презервативами.

— Слушай, а ту девочку, чья мама подала в суд из-за ее ОП, разве не Уиллоу зовут? — спросил вдруг Адам.

— Ты-то откуда знаешь? — изумленно спросила я.

— Да во всех блогах об этом пишут. Ты разве не читаешь?

— У меня… много дел было.

— Я думал, девочка гораздо младше…

— Ну, значит, ошибся, — отрезала я.

Адам наклонил голову.

— Значит, это ты?

— Можно потише? — попросила я. — Мне не хотелось бы об этом говорить.

— Понимаю, — кивнул Адам. — Хреновая ситуация.

Я представила, каково, должно быть, тебе. Ты что-то иной раз бормотала — уже в полудреме, — но о многом ведь и умалчивала. Как же это, наверное, ужасно, когда в тебе распознают только одну черту — то, что ты левша, или брюнетка, или феноменально гибкая, — а на тебя в целом всем наплевать. Сара только что разглагольствовала о том, что люди должны любить тебя за твою душу, а не за внешний вид. Какое там, если у родной матери не получалось.

— Это как перетягивание каната, — тихо сказала я. — И канат — это я сама.

Я почувствовала, как Адам стиснул мою ладонь под столом. Наши пальцы переплелись, костяшки вложились друг в друга.

— Адам, — шепнула я, пока Сара рассказывала о болезнях, передающихся половым путем, девственной плеве и преждевременной эякуляции. А мы все держались за руки. Мне казалось, что у меня в горле горит звезда и стоит открыть рот — оттуда польется свет. — А если нас заметят?

Он повернул голову, и я почувствовала тепло его дыхания у себя на шее.

— Пускай тогда завидуют мне.

От этих слов всё мое тело пронзило электричеством. Источником напряжения была точка, в которой соприкасались наши руки. За те полчаса, что Сара перед нами распиналась, я не услышала ни единого слова. Я думала только о том, что кожа у Адама совсем иная на ощупь, совсем не похожая на мою. И что он очень близко. И что он меня не отпускает.

Свиданием это, конечно, не назовешь, но и не-свиданием — тоже. Мы оба собирались пойти вечером в зоопарк (такое нам придумали семейное развлечение), так что Адам назначил мне встречу у клетки с орангутангами в шесть часов.

Ну ладно, не мне назначил — Уиллоу.

Тебе так хотелось поскорее попасть в зоопарк, что ты с трудом высидела поездку на микроавтобусе. Во всем Нью-Гэмпшире не было ни одного зоопарка, а тот, что расположен возле Бостона, особого впечатления не производил. Мы собирались сходить в Царство Зверей, когда ездили в Диснейленд, но ты же помнишь, чем закончилась та поездка. В отличие от тебя мама напоминала фарфоровую статуэтку: смотрела только вперед и ни с кем не разговаривала, хотя еще вчера состязалась за звание Мисс Болтушка. Мне показалось, что если водитель слишком резко нажмет на тормоза, то она разобьется на мелкие осколки.

Впрочем, не она одна.

Я так часто смотрела на часы, что напомнила себе Золушку. Я вообще-то во многих смыслах ее напоминала. Вот только вместо сверкающего синего платья я одолжила у тебя имя и болезнь. А мой принц успел сломать себе сорок две кости.

— Приматы! — выкрикнула ты, как только мы въехали через ворота.

Зоопарк открыли вечером специально для участников конвенции. Классное было чувство: как будто зоопарк уже закрыли на ночь, а ты остался внутри. К тому же решение было разумное: днем-то это был, ну, обычный зоопарк, и людям с ОП пришлось бы неуклюже лавировать, чтобы их не затоптали обезумевшие дети. Подхватив твое кресло, я покатила тебя с пологого пригорка и тут же поняла, что с мамой что-то случилось.

Если бы всё было в порядке, она посмотрела бы на меня так, будто у меня выросла вторая голова: я же добровольно катила твое кресло! Обычно я устраивала скандал, когда меня просили расстегнуть твое дурацкое сиденье для машины.

Но нет, она шагала, словно зомби. Если бы я спросила, мимо каких животных мы проходили, она, наверное, только переспросила бы: «А?»

Я подвезла тебя к стене, чтобы ты посмотрела на обезьян, но тебе все равно пришлось привстать. Опершись на невысокое бетонное ограждение, ты как зачарованная смотрела на мамашу с детенышем. Мамаша-орангу танг держала на руках самую крохотную обезьянку, какую я видела в жизни. Второй детеныш, на пару лет старше, постоянно к ней заедался, дергал за хвост и махал лапами перед мордой — короче, вел себя отвратительно.

— Смотри, Амелия! — с радостью воскликнула ты. — Это же мы!

Но я была слишком поглощена поисками Адама. На часах было ровно шесть. Неужели продинамит? Неужели я не могла заинтересовать парня, даже когда притворялась другим человеком?

И тут он явился. На лбу у него блестели бусинки пота.

— Прости, — сказал он. — Тяжелый подъем. — Он посмотрел на маму и на тебя, все еще завороженную орангутангами. — А это твоя семья, да?

Я должна была их познакомить. Должна была признаться во всем маме. Но вдруг ты обратилась бы ко мне по имени — и Адам понял бы, какая я врунья? Поэтому я просто схватила его за руку и потащила к тропинке, что вела мимо стаи красных попугаев и клетки, где вроде бы должен был жить мангуст, но если и жил, то только невидимый.

— Идем отсюда, — сказала я, и мы побежали к аквариуму.

Из-за неудачного расположения людей там было мало — только одна семья с несчастным ребеночком в кокситной повязке. Они смотрели на пингвинов, плещущихся в жалком подобии водоема.

— Как ты думаешь, они всё понимали, когда подписывали договор? — спросила я. — Что крылья у них будут, а летать не смогут.

— Всё же лучше, чем скелет, который рассыпается на части, — сказал Адам.

Он отвел меня в соседний зал — точнее, не зал, стеклянный туннель. Там горел жутковатый голубой свет, повсюду плавали акулы. Задрав голову, я уставилась на мягкое белое брюхо и ряд острых алмазных зубов. Мимо нас проплывали рыбы-молоты, извиваясь, как монстры из «Звездных войн».

Адам смотрел сквозь прозрачный потолок, прислонившись к стеклянной стене.

— Может, лучше не надо? — сказала я. — Вдруг разобьется.

— Тогда у зоопарка города Омаха будут большие проблемы, — рассмеялся Адам.

— Давай посмотрим, что еще тут есть.

— Куда ты спешишь?

— Мне не нравятся акулы, — призналась я. — Они меня пугают.

— По-моему, клевые рыбы, — возразил Адам. — Ни единой косточки во всем теле.

Я смотрела на его голубое от аквариумного света лицо. Глаза у него были того же цвета, что и вода: чистый, концентрированный кобальт.

— А ты знала, что останки акул почти никогда не находят? Они все состоят из хрящей и очень быстро разлагаются. Мне всегда было интересно, быстро ли разложимся мы.

По той простой причине, что я круглая идиотка и обречена прожить до конца своих дней в окружении котов, я разрыдалась.

— Ну чего ты! — Адам прижал меня к себе, словно бы вернув домой и одновременно приведя в какое-то совершенно незнакомое место. — Прости. Глупость я сморозил. — Одной рукой он гладил меня по спине, пересчитывая жемчужинки позвонков, другой ерошил мне волосы. — Уиллоу, — сказал он, осторожно потянув за хвост, чтобы я посмотрела ему в глаза. — Поговори со мной.

— Меня зовут не Уиллоу! — выпалила я. — Так зовут мою сестру. У меня даже ОП нет. Я соврала, чтобы оказаться с вами всеми в классе. Я хотела сесть рядом с тобой.

Он легко коснулся моей шеи.

— Я знаю.

— Что?

— После шестого урока я поискал информацию о вашей семье в Интернете. Почитал о твоей маме, об иске и о твоей сестре, которой ровно столько лет, сколько писали в блогах.

— Я ужасный человек, — созналась я. — Мне очень жаль. Прости, что я не та, кто тебе нужен.

Адам спокойно взглянул на меня.

— Нет, не та. Ты лучше. Ты здорова. Ты разве не хочешь, чтобы люди, которые тебе очень нравятся, были здоровы?

И в этот момент его губы вдруг коснулись моих, а его язык — моего языка. И хотя я раньше никогда ничего подобного не делала и только читала об этом в журнале «Севентин», это было очень приятно, а не «мокро», не «гадко» и не «стыдно». Я откуда-то знала, как развернуться, когда раскрывать и прикрывать рот, как дышать. Его руки лежали у меня на лопатках — там, где ты когда-то сломала кость, там, где у меня росли бы крылья, родись я ангелом.

Стены комнаты смыкались, оставалась лишь синяя вода и эти бескостные акулы. И я поняла, что кое в чем Сара ошибалась: волноваться надо не о трещинах, а о растворении — о блаженном добровольном исчезновении внутри другого человека. Теплые пальцы Адама блуждали по моей талии, задирая краешек блузы, а я боялась его коснуться, боялась, что сожму слишком крепко и причиню ему боль.

— Не бойся, — прошептал он и приложил мою руку к своей груди, чтобы я почувствовала, как бьется его сердце.

Я подалась вперед и поцеловала его. И снова поцеловала. Как будто передавала ему беззвучные слова, которые боялась произнести. Слова, в которых таился мой самый заветный секрет: пусть я не больна ОП, я знаю, что он чувствует. Ведь я тоже каждый день рассыпаюсь на части.

Шарлотта

Возвращаясь с конвенции, я составила план. Когда наш самолет приземлится, я позвоню Шону и попрошу прийти поговорить. Я скажу ему, что намерена сражаться за наш брак так же неистово, как и за твое будущее. Скажу, что должна довести начатое до конца, но не смогу сделать этого без его понимания и — в идеале — поддержки.

Скажу ему, что люблю его.

Странный был полет. Утомившись за три дня общения с другими детьми, ты тотчас же уснула, не выпуская из кулачка листок с электронными адресами новых друзей. Амелия была погружена в себя еще с похода в зоопарк — скорее всего, дулась на меня за то, что я ее отругала. С другой стороны, нельзя же пропадать неизвестно куда на два часа! Когда мы, приземлившись, забрали багаж, я велела вам обеим сходить в туалет, потому что нам предстоял долгий путь из аэропорта обратно в Бэнктон. Заручившись обещанием, что Амелия в случае чего поможет тебе, я осталась сторожить наши сумки. Мимо проходили семьи: детишки с ушами Микки-Мауса, мама и дочки с одинаковым загаром и одинаковыми тугими косичками, отцы с детскими сиденьями в руках. В аэропорту все радуются либо тому, что куда-то едут, либо тому что наконец вернулись.

Я не радовалась ни тому, ни другому.

Я достала мобильный и набрала Шона. Он не взял трубку но такое бывало часто, когда он при исполнении.

— Привет, — сказала я автоответчику. — Это я. Просто хотела сказать, что мы добрались благополучно… Я кое о чем подумала… У тебя получится зайти сегодня вечером? Нам надо поговорить. — Я замолчала, словно ожидая ответа, но разговор был односторонний — как и все наши разговоры в последнее время. — Ну, в общем… Надеюсь, получится. Пока. — Я нажала «отбой».

Девочки как раз вышли из туалета, ожидая, что я снова стану главной.

Почтовые ящики — лучшие питомники: в этих темных уютных туннелях счета плодятся, как кролики. Когда мы приехали домой, я тут же отправила вас наверх разбирать вещи, а сама засела за почту.

Вот только почта лежала не в ящике, а на столе, аккуратной пачкой. В холодильнике обнаружились свежее молоко, сок и яйца. И рампа, по которой ты заезжала к двери, была новая. Шон приходил сюда в наше отсутствие. Возможно, таким образом он тоже пытался махнуть мне белым флагом.

Счет за кредитку — астрономическая сумма. Еще один из больницы — доплата за госпитализацию полгода назад. Счет-фактура за страховую премию. Кредитный взнос. Телефон. Кабельное телевидение. Я стала делить бумаги на счета и всё прочее. Несложно догадаться, какая стопка росла быстрее.

В стопку «прочее» легли каталоги, реклама, запоздалая открытка ко дню рождения Амелии от дряхлой тетки, жившей в Сиэтле, и письмо из суда по делам семьи округа Рокингем. Неужели это связано с нашим иском? Марин ведь говорила, что им займется суд высшей инстанции…

Я распечатала конверт и начала читать:

По вопросу Шона П. О'Киф и Шарлотты А. О'Киф Номер дела: 2008-R-0056.

Уважаемая миссис Шарлотта О'Киф!

Уведомляем Вас о том, что нами получено ходатайство о расторжении брака на Ваше имя. Если у Вас возникнет такое желание, Вы или Ваш адвокат можете прийти в окружной суд Рокингема по семейным делам в течение десяти дней и принять повестку о явке в суд.

До дальнейшего распоряжения суда обеим сторонам запрещается продавать, перемещать, обременять, отдавать под залог, укрывать или каким-либо иным способом избавляться от имущества, движимого и недвижимого, принадлежащего одной из сторон или находящегося в общем пользовании. Исключение возможно, если 1) обе стороны подпишут письменное соглашение; 2) это требуется для покрытия расходов первой необходимости; 3) это происходит в рамках совершения стандартных бизнес-операций.

Если Вы откажетесь принять судебную повестку в течение десяти дней, податель заявления может передать ее Вам альтернативными способами.

С уважением,

Мика Хили, координатор.

Я и не понимала, что плачу, пока в кухню не ворвалась Амелия.

— Что случилось?

Я лишь покачала головой. Я не могла ни дышать, ни говорить.

Амелия выхватила письмо у меня из рук, прежде чем я успела ее остановить.

— Папа требует развода?

— Это наверняка какая-то ошибка, — сказала я, встала и отобрала у нее письмо.

Разумеется, я понимала, что всё к тому идет. Когда муж уходит из дому на несколько месяцев, сложно обманывать себя, будто всё хорошо. И тем не менее… Я сложила письмо пополам, потом еще раз. «Фокус, — в отчаянии подумала я. — А когда я его разверну, строчки исчезнут».

— Да где же тут ошибка? — огрызнулась Амелия. — Проснись, мама! Он довольно ясно дал понять, что больше не хочет иметь с тобой дела. — Она обхватила себя руками за плечи. — Но если подумать, столько всего произошло…

Она развернулась и бросилась к лестнице, но я успела вцепиться ей в руку.

— Только Уиллоу не говори! — взмолилась я.

— Она не такая дура, как ты думаешь. Она всегда всё понимает, даже когда ты пытаешься что-то от нее скрыть.

— Именно поэтому я не хочу, чтобы она знала. Прошу тебя, Амелия…

Вырвавшись, Амелия пробормотала:

— Я тебе ничего не должна, — и умчалась.

Вмиг обессилев, я опустилась на стул. Мое тело словно онемело. Интересно, Шон чувствовал себя так же? Будто всё утратило смысл — ив буквальном, и в переносном смысле?

О боже, он же получит мое сообщение на автоответчике… В свете этого уведомления я выглядела полной идиоткой.

Я понятия не имела, как люди расторгают брак. Он сможет получить развод, если я откажусь? Можно ли передумать, когда заявление уже подано в суд? Смогу ли я разубедить Шона?

Дрожащей рукой я потянулась к трубке и позвонила Марин Гейтс.

— Здравствуйте, Шарлотта, — сказала она. — Как прошла конвенция?

— Шон подал на развод.

На том конце провода воцарилось молчание.

— Мне очень жаль, — наконец сказала Марин, и я ей поверила. Впрочем, уже через секунду она заговорила привычным деловым тоном. — Вам понадобится адвокат.

— Вы мой адвокат.

— В этом вопросе я помочь вам не сумею. Позвоните Саттон Роарки, ее номер есть в «Желтых страницах». Это самый лучший адвокат по бракоразводным процессам.

— Я… я чувствую себя такой неудачницей. Настоящий статистический показатель неудач.

— Ну, — тихо ответила Марин, — кому же понравится узнать, что они нежеланны.

Я вспомнила слова Амелии, и они хлестнули меня, точно кнут. А еще я вспомнила свою речь в суде, которую мы с Марин неоднократно репетировали. Но прежде чем я успела ответить, она заговорила снова:

— Мне очень жаль, что всё зашло так далеко, Шарлотта.

У меня накопилось множество вопросов к ней. Как сказать об этом тебе — и не причинить боли? Как я могу заниматься своим иском, когда на мое имя подан другой? Но, услышав свой голос, я поняла, что спрашиваю совсем не это:

— Что же теперь делать?

Но Марин уже повесила трубку.

Назначив встречу с Саттон Роарки, я попыталась погрузиться в привычную рутину готовки и кормежки.

— Можно позвонить папе? — первым делом спросила ты, усевшись за стол. — Хочу рассказать ему, как я провела уик-энд.

Голова у меня разрывалась от пульсирующей боли, по горлу как будто стучали изнутри маленькие кулачки. Амелия молча взглянула на меня и тут же отвела взгляд.

— Что-то не хочется есть, — сказала она и попросила разрешения уйти.

Я не стала ее удерживать. А зачем, если меня там тоже, считай, не было?

Я загрузила грязные тарелки в посудомоечную машину. Вытерла со стола. Сложила белье для стирки. Все движения я выполняла автоматически. Я надеялась, что эти машинальные действия помогут мне заново обрести равновесие.

Когда настало время тебя купать, ты болтала за двоих.

— У нас с Найам у обеих есть ящики на Gmail, — трещала ты. — И теперь мы сможем разговаривать каждое утро в шесть сорок пять, перед школой. Можно как-нибудь позвать ее в гости?

— Что?

— Мама, ты меня не слушаешь! Я спросила насчет Найам…

— А что с ней?

Ты закатила глаза.

— Ладно, забудем.

Мы общими усилиями надели на тебя пижаму, я уложила тебя и поцеловала, пожелав спокойной ночи. Час спустя, когда я зашла проверить, как дела у Амелии, та уже лежала, с головой накрывшись одеялом. Но я услышала ее шепот и, сорвав одеяло, обнаружила, что она говорит по телефону.

— Что?! — воскликнула она, как будто я в чем-то ее обвинила, и прижала трубку к груди, словно это было ее второе сердце. Я молча вышла из комнаты: сил на то, чтобы выяснять, что она скрывает, у меня не оставалось. В какой-то мере я понимала, что этому она научилась у меня.

Спустившись в гостиную, я заметила чью-то тень и до смерти испугалась. Это оказался Шон.

— Шарлотта…

— Не надо. Просто… не надо, хорошо? — сказала я, все еще не отнимая ладони от бешено бьющегося сердца. — Девочки уже спят, если ты к ним пришел.

— Они уже знают?

— А тебе какое дело?

— Большое. Как ты думаешь, почему я решился на этот шаг?

В горле у меня застрял сдавленный крик.

— Честно говоря, не знаю. Я понимаю, что отношения у нас складывались не лучшим образом…

— Это очень, очень мягко сказано.

— Но это же как ампутировать руку из-за заусенца.

Он последовал за мной в кухню, где я засыпала порошок в посудомоечную машину и нажала нужные кнопки.

— Это не просто «заусенец». Мы буквально истекали кровью. Можешь твердить себе всё, что хочешь, но нашему браку это не поможет.

— Значит, единственный выход — это развод?

— Я другого не вижу.

— А ты его искал? Я понимаю, что тебе тяжело. Я понимаю, ты не привык, чтобы я защищала свои убеждения, а не твои. Но… Господи, Шон! Ты обвиняешь меня в сутяжничестве, а сам подаешь на развод, даже не удосужившись со мной поговорить? Даже не сходив к семейному консультанту или к отцу Грейди?

— Какой от этого прок, Шарлотта? Ты уже давно не слушаешь никого, кроме себя. Это не было спонтанным решением. Прошел год. Я целый год ждал, что ты очнешься и поймешь, что натворила. Целый год ждал, что ты будешь заботиться о своем браке так же, как заботишься о Уиллоу.

Я удивленно на него уставилась.

— Ты подал на развод, потому что у меня не оставалось времени на секс?

— Да нет же. Вот об этом я и говорю. Ты искажаешь смысл каждого моего слова. Я не «плохой парень», Шарлотта. Я просто не хотел ничего менять.

— Вот именно. Значит, нам лучше было просто сидеть в дерьме и не высовываться? И сколько лет это могло продолжаться? В какой момент у нас отняли бы дом за долги? Когда бы мы объявили себя банкротами?

— Ты можешь хоть на минуту забыть о деньгах?

— А всё дело в деньгах, Шон! — крикнула я. — Я провела выходные с людьми, которые больны ОП, но при этом живут насыщенной, полноценной, яркой жизнью. Что же тут криминального, если я хочу, чтобы Уиллоу жила так же?

— А у многих родители подавали иск об «ошибочном рождении»?

Передо мной промелькнули лица женщин, которые накинулись на меня в туалете. Вот только Шону о них я рассказывать не собиралась.

— Католикам нельзя разводиться, — сказала я.

— Об абортах им думать тоже нельзя, — парировал Шон. — Ты становишься католичкой, когда тебе это удобно. Так нечестно.

— А ты всегда видишь мир черно-белым, когда я пытаюсь доказать тебе — потому что на сто процентов уверена! — что в мире есть тысяча оттенков серого.

— Поэтому, — тихо ответил Шон, — я и пошел к адвокату. Поэтому я не повел тебя ни к священнику, ни к семейному консультанту. Твой мир, он такой серый, что ты уже не замечаешь никаких ориентиров. Ты не знаешь, куда идешь. Хочешь блуждать — воля твоя. Но я не позволю тебе забрать девочек в свое бесцельное странствие.

По щекам у меня побежали слезы. Я утерла их рукавом.

— Значит, это конец? Всё? Ты меня больше не любишь?

— Я люблю женщину, на которой женился, — сказал он. — А этой женщины больше нет.

И тут у меня началась истерика. С минуту поколебавшись, Шон все же обнял меня.

— Отстань, — простонала я, но сама еще крепче вцепилась в его рубашку.

Я ненавидела его, но именно к нему, тем не менее, обращалась за помощью последние восемь лет. От старых привычек избавиться сложно.

Когда же я сумею забыть тепло его рук? И запах его шампуня? Когда перестану слышать его голос, даже если он молчит? Я старалась запастись всеми этими ощущениями впрок, как запасаются зерном на зиму.

Напряжение спадало, пока я не почувствовала себя лишней, ненужной и неуместной в кольце его рук. Я отважно шагнула назад — теперь нас разделяло несколько дюймов.

— Что же нам теперь делать?

— Я думаю, — сказал Шон, — мы должны вести себя, как взрослые люди. Незачем ссориться на глазах у детей. Если ты не возражаешь, я перееду сюда. Спать, конечно, буду отдельно, — поспешно уточнил он. — На диване. Нам не по карману содержать два дома и двух дочерей в придачу. Адвокат сказала мне, что люди, решившие развестись, чаще всего живут вместе, пока всё не утрясется. Составим такой график, чтобы не пересекаться, но проводить время с детьми.

— Амелия уже знает. Она прочла письмо из суда. Но Уиллоу — пока нет.

Шон задумчиво потер подбородок.

— Я скажу ей, что нам надо решить кое-какие разногласия.

— Это же неправда, — сказала я. — Это даст ей надежду. Шон молчал. Он не сказал, что надежды нет. Но и что она есть, он тоже не сказал.

— Я принесу тебе второе одеяло, — сказала я.

В ту ночь я не могла заснуть и составила в уме список известных мне фактов о разводах:

1. На это уходит много времени.

2. Очень редко удается расстаться полюбовно.

3. Вам придется поделить всё, что у вас было общего, включая машины, дома, ДВД, детей и друзей.

4. Оперативное вмешательство в жизнь обходится очень дорого.

Удаление любимого человека влечет за собой не только финансовые, но и эмоциональные расходы.

Разумеется, я знала несколько разведенных пар. Это почему-то всегда случалось, когда дети учились в четвертом классе: такой уж был год, когда телефонные номера родителей учителя начинали записывать порознь. Почему четвертый класс оказывал такое губительное воздействие на брак? Или причина в том, что на него обычно приходилось десяти- или пятнадцатилетие совместной жизни? Если так, то мы с Шоном развивались не по годам.

До знакомства с Шоном я пять лет прожила матерью-одиночкой. И хотя Амелия была единственным положительным результатом этой связи, а замуж за ее отца мне совершенно не хотелось, я успела хлебнуть всякого: другие женщины регулярно искали у меня на безымянном пальце кольцо, а когда дочь засыпала, поговорить было решительно не с кем. Жизнь с Шоном радовала меня своей непринужденностью: я могла показаться перед ним с растрепанными после сна волосами и позволить ему поцеловать себя до того, как почищу зубы. Я знала, какой канал включить, когда мы, синхронно вздохнув, падали на диван, и инстинктивно угадывала, в каком ящике хранятся его футболки, а в каком — джинсы. В браке очень многое понимаешь без слов. Неужели я настолько расслабилась, что забыла о необходимости общения?

«Развод». Я прошептала это слово вслух. Если протянуть его, оно становилось похожим на змеиное шипение. Разведенные матери — это отдельная порода человека. Кто-то терзает себя в спортзале и лезет из шкуры вон, чтобы поскорее снова выйти замуж. Другие постоянно измождены и без этого. Я вспомнила, как Пайпер однажды устраивала вечеринку и не знала, звать ли разведенную женщину: вдруг ей будет неудобно в компании парочек? «Слава богу, что мы обе замужем. Представляешь, снова надо было бы ходить на свидания! — Пайпер аж передернуло. — Как будто опять становишься тинэйджером».

Я знала, что некоторые пары приходили к консенсусу: всё, отношения зашли в тупик. Но вопрос о разводе поднимал кто-то один. И даже если вторая половина на это соглашалась, втайне она все равно недоумевала, как быстро человек, еще недавно клявшийся в любви, начинает новую жизнь — уже без тебя.

Господи…

Шон поступил со мной точно так же, как я поступила с Пайпер.

Я потянулась к телефону на тумбочке и, хотя на часах было без четверти три ночи, позвонила Пайпер. У нее телефон тоже стоял прямо у кровати. Правда, она спала на левой половине, а я — на правой.

— Алло? — низким, чужим голосом отозвалась Пайпер.

Я прикрыла мембрану ладонью.

— Шон требует развода, — прошептала я.

— Алло? — повторила Пайпер. — Алло! — Раздался злобный приглушенный вздох, затем что-то как будто упало. — Кем бы вы ни были, нельзя звонить в такое время!

Раньше поздние звонки были для нее привычным делом: акушерок часто вызывали среди ночи. Многое же, должно быть, изменилось в ее жизни, если она уже не предполагает, что ей звонят из-за чьих-то родов.

В жизни всех нас изменилось очень многое, и я была катализатором этих изменений.

В трубке послышался металлический голос оператора:

— Если вы хотите кому-то позвонить, повесьте трубку и наберите номер еще раз.

Но я притворилась, будто говорю с Пайпер. «Боже мой, Шарлотта, — сказала бы она. — С тобой всё в порядке? Немедленно рассказывай. Всё до последней детали».

Проснувшись на следующее утро, я запаниковала, как паникуют люди, заподозрившие, что проспали: солнце чересчур ярко светило в окно и успело подняться слишком высоко.

— Уиллоу? — крикнула я, выскакивая из постели и мчась в твою комнату.

Обычно ты отзывалась, и я помогала тебе сходить в туалет и одеться. Неужели я всё продрыхла? Или ты не услышала будильник?

Но в спальне никого не оказалось. Постельное белье было убрано. Возле кровати Амелии лежали ваши чемоданы, уже разобранные, застегнутые и готовые вернуться на законное место на чердаке.

Спускаясь, я услышала твой смех. Шон стоял у плиты и, обмотав голову полотенцем, жонглировал блинами.

— Ты должен быть пингвином! — сказала ты. — А у пингвинов нет ушей.

— Надо было просить нормальное животное, как твоя сестра, — возразил Шон. — Она получила прекрасного медведя.

— Да, медведь — это прекрасно, — сказала Амелия, — только я просила ящерицу.

И всё же она улыбалась. Когда я последний раз видела, чтобы Амелия улыбалась в первой половине дня?

— Вот вам один пингвин-осел, пожалуйста. — Шон швырнул блин тебе на тарелку.

Вы обе заметили меня.

— Мама, смотри, кто нас сегодня разбудил! — восторженно сказала ты.

— По-моему, твой пингвин-осел перевернут вверх тормашками, Уиллс, — сказал Шон. Он улыбался, но веселья в его глазах не было. — Я подумал, что тебе не помешает отоспаться.

Я кивнула и потуже затянула халат. «Я как оригами, — подумала я. — Могу складываться пополам множество раз, пока не стану кем-то другим».

— Спасибо.

— Папочка! — закричала ты. — Блинчик горит!

Ну, гореть он уже не горел, но обуглился и дымился.

— Черт! — рявкнул Шон и кинулся соскребать черные остатки со сковороды.

— А я уж подумала, что ты научился готовить.

Шон на миг оторвался от мусорного ведра.

— Отчаяние и полуфабрикаты творят с мужчинами чудеса, — признал он. — У меня сегодня выходной, вот, думаю, и побуду с девчонками. Опять же, доделаю рампу для Уиллоу.

Тогда я поняла, что это его первые шаги на поприще общей опеки, общего хозяйства и раздельного брака.

— Ясно, — сказала я с нарочитой невозмутимостью в голосе, — тогда я, пожалуй, займусь своими делами.

— Развейся, — предложил он. — Сходи в кино или в гости.

В гости? У меня не осталось друзей.

— Хорошо, — натянуто улыбнулась я. — Отличная идея!

Между «тебя выгнали из дома» и «тебе дали понять, что ты лишняя» пролегает очень тонкая грань, осознала я час спустя, заводя машину. Однако в моем положении это было, считай, одно и то же. Я поехала на заправку, залила полный бак и… ну что мне оставалось… принялась бессмысленно нарезать круги. С тех пор как ты родилась, я либо была с тобой, либо ждала, что мне позвонят и сообщат об очередном переломе. Эта свобода меня тяготила. Я не чувствовала облегчения, лишь тревогу — тревогу корабля, сорвавшегося с якоря.

Не отдавая себе отчета, я подъехала к офису Марин. Это было бы смешно, если бы не было так грустно. Взяв сумочку, я зашла в здание и поднялась на лифте. Секретарша Брайони говорила по телефону, но жестом велела мне проходить.

Я постучала в дверь Марин.

— Здравствуйте, — сказала я, заглянув внутрь.

Она подняла глаза.

— Шарлотта! Входите же. — Я села в кожаное кресло, а она встала напротив меня, опершись на письменный стол. — Вы встречались с Саттон?

— Да, это… это очень тяжело.

— Понимаю.

— Шон сейчас дома, — ни с того ни с сего брякнула я. — Мы хотим составить график, чтобы оба имели возможность видеться с девочками.

— Поступок двух взрослых людей.

Я посмотрела прямо на нее.

— Как так получается, что я сильнее скучаю по нему, когда он в двух шагах от меня, чем когда он живет отдельно?

— Вы не по нему скучаете. Вы скучаете по тому человеку, каким она могла бы быть.

— Он, — поправила я, и Марин смущенно моргнула.

— Конечно. Он мог бы быть.

Я не сразу решилась продолжить.

— Я понимаю, что у вас работа и все такое, но… Не откажетесь выпить со мной кофе? Можем притвориться, будто это совещание с клиентом…

— Это и есть совещание с клиентом, Шарлотта, — холодно напомнила Марин. — Я не ваша подруга, я ваш адвокат. И даже в этом качестве мне, если честно, приходится сдерживать личные чувства.

Я залилась румянцем.

— Но почему? Что я вам сделала?

— Ничего, — ответила Марин. Ей явно было неловко обсуждать это со мной. — Просто ваше дело… Я, признаться, не сторонница таких методов.

Мой адвокат считала, что я не должна подавать иск об «ошибочном рождении»?

Марин привстала.

— Я не хочу сказать, что у вас мало шансов на победу, — пояснила она, словно прочтя мои мысли. — Я лишь хочу сказать, что в моральном плане… с мировоззренческой позиции… Короче говоря, я примерно понимаю, чем руководствовался ваш муж.

Я была ошарашена.

— Поверить не могу, что мне приходится спорить с собственным адвокатом о вопросах справедливости и личной ответственности! — воскликнула я, хватая свою сумочку. — Пожалуй, я воспользуюсь услугами другой фирмы.

Марин окликнула меня уже на полпути к лифту. Она, скрестив руки на груди, застыла в дверном проеме.

— Я сейчас ищу свою биологическую мать, — сказала она. — И поэтому мои симпатии не на вашей стороне. Поэтому я не хочу пить с вами кофе, ночевать у вас и делать вам прически. Если бы в мире действовали ваши правила, Шарлотта, если бы от детей можно было запросто избавляться, когда они не устраивают матерей, у вас вообще не было бы адвоката.

— Я люблю Уиллоу, — сглотнув комок, ответила я. — Я хочу, чтобы было как лучше. И вы меня за это осуждаете?

— Да, — признала Марин. — И свою мать, которая хотела как лучше для меня, я тоже осуждаю.

Когда она скрылась в кабинете, я еще несколько минут стояла, ища поддержки у стен. Проблема этого иска заключалась в том, что он находился не в вакууме. Если рассматривать его теоретически, вы бы подумали: «А что? Логично». Но мы мыслим не в стерильных условиях. Когда вы читали обо мне в газете, когда смотрели видео «Один день из жизни Уиллоу», вы привлекали к оценке свои понятия, свои убеждения, свой опыт.

Именно поэтому Марин приходилось обуздывать гнев, когда она занималась моим делом.

Именно поэтому Шон остался глух к моим аргументам.

И именно поэтому я боялась, что однажды, вспоминая эти события, ты будешь меня ненавидеть.

Моей игровой площадкой стал супермаркет «Уолмарт».

Я бродила между рядами, примеряя шляпы и туфли, глядя на себя в зеркало, вкладывая одну пластмассовую корзинку в другую. Я крутила педали на велотренажерах, жала кнопки на говорящих куклах и слушала отрывки песен на дисках. Позволить себе я ничего не могла, но могла рассматривать товары часами.

Я не знала, как буду обеспечивать вас в одиночку. Я что-то краем уха слышала об алиментах, но никто не приводил мне точных цифр. Тем не менее я должна была содержать вас, чтобы хоть какой-то суд в мире присудил мне опеку над детьми.

Я могла печь.

Эта мысль прокралась ко мне в голову, прежде чем я успела ее отогнать. На жизнь кексами не заработаешь. Да, я торговала ими уже несколько месяцев. Я заработала достаточно, чтобы слетать на конвенцию в Омаху и привлечь внимание сети автозаправок. Но работать в ресторане или расширить свою деятельность за пределы заправок Генри я не могла: в любой момент ты могла себе что-то сломать, и я должна быть рядом.

— Миленько, правда?

Обернувшись, я увидела перед собой продавца, который не сводил глаз с батута, застывшего в приподнятом положении: так в «Уолмарте» пытались продемонстрировать его истинные размеры. На вид пареньку было лет двадцать, лицо его из-за обильных прыщей напоминало разбухший помидор.

— В детстве я больше всего на свете мечтал о батуте.

В детстве? Да оно для него еще не закончилось. Впереди его ожидала целая жизнь, полная ошибок.

— Ваши дети любят прыгать? — спросил он.

Я попыталась представить тебя на этом батуте. Твои волосы развевались бы, ты бы кувыркалась и не ломала ни единой косточки. Я покосилась на ценник, как будто всерьез задумывалась о покупке.

— Дороговато. Я, наверное, еще погляжу.

— Да, пожалуйста, — сказал он и вразвалочку зашагал по проходу.

Я же продолжала гладить теннисные ракетки и доски для скейтборда, вдыхать едкий резиновый запах с колес велосипедов, развешанных, как окорока в мясной лавке, и воображать тебя счастливой, скачущей на батуте — девочкой, которой ты не станешь никогда.

Позже я отправилась в церковь, но не в свою. Эта находилась в тридцати милях на север, в городке, чье название я лишь походя читала на дорожных знаках. Там стоял удушливый запах воска. Утренняя месса недавно закончилась, но несколько прихожан остались тихонько молиться на скамьях. Я тоже присела, прошептала «Отче наш» и уставилась на распятие над алтарем. Всю жизнь меня убеждали, что, если я сорвусь в пропасть, Господь подхватит меня на лету. Почему же, когда падала моя дочь, он ее не подхватывал?

Я в последнее время часто вспоминала один момент. Как медсестра из родительного отделения взглянула на тебя, лежащую в поролоновой колыбельке, всю в перевязках на руках и ногах, и ласково сказала мне: «Вы же молодая. Родите еще».

Я не помнила, сколько тебе было тогда дней. Не помнила, слышал ли ее кто-нибудь еще. Я даже не была уверена, что эта медсестра существовала на самом деле, а не родилась в моем пропитанном обезболивающим мозгу. Или, быть может, я сама ее придумала, чтобы вложить кому-то в уста свои собственные не сказанные слова? «Это не мой ребенок. Я хочу того ребенка, о котором мечтала».

Шторка, шелестя, сдвинулась. Я вошла в опустевшую исповедальню и отодвинула решетку, отделявшую меня от священника.

— Простите меня, отче, ибо я согрешила, — сказала я. — Последний раз я исповедывалась три недели назад. — Я сделала глубокий вдох. — Моя дочь больна, — сказала я. — Серьезно больна. И я подала в суд на врача, у которого наблюдалась во время беременности. Я хочу отсудить крупную сумму. Но для этого придется сказать, что я сделала бы аборт, если бы знала о болезни дочери заранее.

Повисло мрачное молчание.

— Грешно лгать, — сказал наконец священник.

— Я знаю… Но не это привело меня сегодня на исповедь.

— А что же?

— Когда я скажу это, — прошептала я, — я боюсь, что скажу чистую правду.

Марин

Сентябрь 2008 г.

Отбор присяжных — это искусство, совмещенное с чистым везением. У каждого есть своя теория насчет того, как лучше отбирать присяжных для дел разных типов, но справедливость твоей гипотезы подтвердит или опровергнет лишь вердикт. Стоит также отметить, что выбирать тех, кто станет присяжным, тебе не позволено — ты только отсеиваешь неподходящих. Это тонкий, но значительный момент.

На предварительное собеседование отобрали двадцать человек. Шарлотта явно волновалась. По забавному стечению обстоятельств жилищный уговор с Шоном позволил ей сегодня присутствовать в зале суда. В противном случае пришлось бы нанимать тебе няньку, а с няньками она еще намучается в ходе слушаний.

Обычно, когда мое дело шло в суд, я надеялась, что мне попадется какой-то конкретный судья, но сейчас я даже не знала, на кого уповать. Женщина с детьми может посочувствовать Шарлотте — а может, с тем же успехом, счесть ее притязания возмутительными. Судья-консерватор может быть настроен против абортов из этических соображений, но может и согласиться с утверждением защиты, что не врачам решать, с какими патологиями дети имеют право на жизнь. В конце концов нам попался судья Геллар — самый старый член суда высшей инстанции во всем штате. Если ему, чтобы добиться справедливости, надо будет умереть прямо на трибуне, будьте спокойны: умрет.

Судья уже вызвал потенциальных присяжных к себе и в двух словах растолковал им суть дела: что такое «ошибочное рождение», кто выступает истцом, а кто — ответчиком, кого назначили в свидетели. Он спросил, знает ли кто-нибудь участников процесса лично, слышал ли кто-нибудь об этом разбирательстве и не возникнет ли у кого личных или транспортных затруднений, будь то уход за ребенком или воспаление седалищного нерва: сидеть-то придется подолгу. Некоторые поднимали руки и объясняли свою ситуацию: читали об иске в газетах, были оштрафованы Шоном О’Кифом, должны были ехать в другой город на девяносто пятый день рождения мамы. Судья вкратце заверил их, что если кого-то не примут, то не стоит воспринимать это близко к сердцу, и что все им крайне признательны. Готова поспорить, большинству присутствующих хотелось поскорее убраться отсюда и вернуться к нормальной жизни. Наконец судья подозвал нас к трибуне на совещание, после чего решил вычеркнуть двоих совершенно непригодных: глухого мужчину и женщину, у которой Пайпер Рис принимала близнецов.

Таким образом, осталось тридцать восемь претендентов. Им выдали вопросники, над которыми мы с Гаем Букером корпели несколько недель. Призванный помочь нам понять, что за люди тут собрались и, следовательно, кого отбросить, а кому задать дополнительные вопросы, список представлял собой хитроумное танго. Я спрашивала: «У вас есть маленькие дети? Если есть, то можете ли вы назвать роды позитивным опытом? Вы занимаетесь волонтерской работой? (Нам идеально подошел бы человек, помогавший обществу «Родители с запланированными детьми». Нам совершенно не нужны были сотрудники церковного приюта для матерей-одиночек.) Вы или члены вашей семьи когда-нибудь подавали судебные иски? Выступали ли вы или члены вашей семьи ответчиками в суде?» Гай добавил: «Вы согласны, что, принимая медицинские решения, врачи обязаны исходить из интересов пациента? Или же следует поручить принятие решений самим пациентам? Вы лично когда-нибудь оказывались недееспособны? Сталкивались ли вы близко с недееспособными людьми?»

Но это еще цветочки. Мы оба понимали, что исход дела зависит от того, хватит ли присяжным либеральности, чтобы признать за женщиной право прерывать беременность. Поэтому я хотела сразу отсечь противников абортов, тогда как Гаю не хотелось связываться со сторонниками. Мы оба хотели задать один и тот же вопрос: «Как вы относитесь к абортам?», — но судья не позволил. После трех недель непрерывных споров мы общими усилиями выковали замену: «Вы когда-нибудь сталкивались с абортами, будь то в личной жизни или ввиду профессиональной деятельности?»

Утвердительный ответ означал, что я постараюсь не допустить этого человека в присяжные. Отрицательный — что мы сможем обсудить деликатный вопрос подробнее на собеседовании.

И вот час настал. Прочитав все ответы, я разделила их на две стопки: люди, которых мне хотелось видеть на скамье присяжных, и люди, которым там, по моему мнению, не место. Судья Гёллар поочередно вызывал их к трибуне, а мы с Гаем могли либо принять человека, либо отвергнуть с объяснением, либо воспользоваться одним из трех «немотивированных отводов» — то есть турнуть просто так. Загвоздка была в том, чтобы мудро распорядиться этими отводами: иногда ведь лучше приберечь его для более одиозной личности.

Среди присяжных заседателей мне хотелось видеть самоотверженных домохозяек, ничего не требовавших взамен. Родителей, чья жизнь вращалась вокруг детей. Мамаш, не пропускавших ни единого матча своих сынков-футболистов, и мамаш — членов родительского комитета. Папаш, бросивших работу ради ухода за детьми. Жертв домашнего насилия, выносивших невыносимое. Короче говоря, мне нужны были двенадцать мучеников.

Мы с Гаем опросили уже троих человек: аспиранта из университета Нью-Гэмпшира, продавца подержанных авто и повариху из школьной столовой. Услышав, что аспирант возглавляет университетскую ячейку «Юных республиканцев», я воспользовалась первым «немотивированным отводом». Мы перешли к четвертому кандидату — женщине по имени Джулиет Купер. Ей было немного за пятьдесят — идеальный возраст для присяжного, человек с житейским опытом, не склонный к скоропалительным выводам. Телефонистка в больнице, мать двоих детей-подростков. Когда она села за трибуну, я постаралась тут же раскрепостить ее своей самой доброжелательной улыбкой.

— Спасибо, что пришли к нам, миссис Купер, — сказала я. — Что ж, приступим. Вы ведь работаете не дома, так?

— Да.

— Как вам удается совмещать работу с воспитанием детей?

— Когда они были совсем маленькими, я не работала. Я считала, что важно быть с ними рядом. На работу я вернулась, только когда они пошли в школу.

Пока что нормально: женщина, для которой дети — самое главное в жизни. Я опять пробежала глазами по заполненному ею вопроснику.

— Вы указали, что когда-то подавали судебный иск.

Я всего лишь констатировала факт, добровольно ею указанный, но Джулиет Купер поморщилась, словно я отвесила ей пощечину.

— Да.

Разница между допросом свидетеля и собеседованием с потенциальным присяжным состоит в том, что первым вы задаете вопросы, ответы на которые вам и так известны. У последних же спрашиваешь наобум — ответ может сыграть тебе на руку, а может и стоить одного заседателя. Что, если Джулиет Купер, например, судилась из-за врачебной ошибки и проиграла?

— Вы могли бы рассказать об этом подробнее? — настояла я.

— До суда дело так и не дошло, — пробормотала она. — Я отозвала жалобу.

— Как вам кажется, вы сможете непредвзято отнестись к человеку, который довел-таки свой иск до суда?

— Смогу, — ответила Джулиет Купер. — Значит, она попросту оказалась храбрее, чем я.

Ну что же, пока что всё говорит в пользу Шарлотты. Я уступила место Гаю.

— Миссис Купер, вы упомянули, что ваш племянник прикован к инвалидному креслу.

— Он служил в Ираке, рядом взорвалась мина под дном автомобиля. Он лишился обеих ног. Ему всего двадцать три года, он очень тяжело переживает это несчастье. — Она взглянула на Шарлотту. — Случаются трагедии, от которых оправиться невозможно. Жизнь уже никогда не вернется в привычную колею.

Я была влюблена в нее. Мне хотелось ее клонировать.

Отклонит ли Гай ее кандидатуру? С другой стороны, не исключено, что он тоже не уверен, какое влияние окажет близкий родственник-инвалид. Я же, поначалу уверенная, что матери увечных детей — это лучшие подруги для Шарлотты, постепенно изменила свое мнение. «Ошибочное рождение» — термин, которым Гай смажет всех присутствующих, как маслом, — может оскорбить их до глубины души. Мне казалось, что идеальным присяжным для Шарлотты будет человек, который инвалидам сочувствует, но лично с ними ни разу не сталкивался. Или же, как Джулиет Купер, человек, который достаточно близко с ними контактировал, чтобы понять, как нелегко им живется.

— Миссис Купер, — продолжал Гай, — отвечая на вопрос о ваших религиозных и личных чувствах касательно абортов, вы что-то написали, но потом зачеркнули. Я не могу прочесть.

— Я знаю, — откликнулась она. — Я не знала, как ответить на этот вопрос.

— Да, вопрос серьезный, — согласился Гай. — Но вы же должны понимать, что для вынесения вердикта в этом деле вы должны занять определенную позицию.

— Я понимаю.

— Вы когда-нибудь делали аборт?

— Протестую! — заверещала я. — Ваша честь, это прямое нарушение закона о переносе данных о здоровье граждан.

— Мистер Букер, — спросил судья, — что вы, черт побери, творите?

— Просто выполняю свою работу, Ваша честь. Убеждения присяжных заседателей играют чрезвычайно важную роль в этом деле.

Я прекрасно понимала, что «творил» Гай Букер: шел на сознательный риск вывести присяжную из себя, риск ничтожный по сравнению с проигрышем в суде. Вполне вероятно, что и я буду задавать столь же спорные вопросы. Оставалось лишь порадоваться, что первым начал Гай: теперь я могла сыграть «хорошего полицейского».

— Прошлое миссис Купер не имеет никакого значения в этом деле, — заявила я, обращаясь ко всем кандидатам. — Позвольте извиниться за моего коллегу, вторгшегося в вашу личную жизнь. Мистер Букер с нескрываемым удовольствием забывает, что обсуждаем мы не право американок на аборт, а один частный случай врачебной халатности.

Гай Букер как адвокат защиты не погнушается никакими уловками, чтобы убедить присяжных, будто Пайпер Рис в принципе не совершала ошибок. Что ОП нельзя со стопроцентной гарантией диагностировать на внутриутробной стадии развития плода. Что нельзя обвинять человека в том, что он-де не видел невидимого. Что никто не вправе запрещать инвалидам жить. Но сколько бы пыли Гай ни пустил в глаза присяжным, я сумею увести их в другую сторону и напомню, что речь идет о преступной небрежности, за которую кто-то обязан ответить.

От моего внимания не ускользнула смутная ирония всей ситуации: я защищала право этой женщины на неразглашение медицинской информации, когда это же самое право превратило мою жизнь в ад. Если бы медицинские карточки не оберегали так рьяно, я бы уже давно узнала, как зовут мою родную мать. Пока же я плавала в черной дыре неопределенности, ожидая новостей из окружного суда Хиллсбороу по вопросам семьи и лично от Мэйси.

— Хватит рисоваться, мисс Гейтс, — одернул меня судья. — А что касается вас, мистер Букер, если вы зададите еще один подобный вопрос, я обвиню вас в неуважении к суду.

Гай лишь пожал плечами. Когда у него закончились вопросы, мы снова подошли к судейской трибуне.

— Истец не возражает против включения миссис Купер в число присяжных заседателей, — сказала я.

Гай согласился, и судья позвал следующую соискательницу.

Ею оказалась Мэри Пол. Седые волосы, стянутые в «конский» хвост ниже затылка, бесформенное синее платье и туфли с креповыми подошвами. Она выглядела чьей-то бабушкой. Добродушно улыбнувшись Шарлотте, она уселась за трибунои. «Многообещающе», — подумала я.

— Мисс Пол, вы написали, что вышли на пенсию. Это правда?

— Не знаю, можно ли назвать это выходом на пенсию…

— Чем вы раньше занимались? — спросила я.

— О, я была сестрой милосердия.

День только начинался.

Шон

Когда Шарлотта наконец вернулась с отбора присяжных, ты преспокойно утирала мне нос в «Скрэббл».

— Как всё прошло? — спросил я, но на самом деле достаточно было на нее взглянуть: выглядела она так, будто ее переехал грузовик.

— Все на меня глазели, — сказала она. — Как будто нйчего подобного в жизни не видели.

Я кивнул, не зная, что сказать. А чего она ожидала?

— Где Амелия?

— Наверху. Роднится со своим «Айподом».

— Мам, хочешь поиграть? — спросила ты. — Можешь присоединиться к нам. Ничего страшного, что ты пропустила начало.

За восемь часов, проведенные с тобой сегодня, я так и не посмел затронуть тему развода. Сначала мы поехали в зоомагазин и вынуждены были наблюдать, как змея пожирает дохлую мышь; потом сходили в кино — показывали диснеевский фильм; потом накупили продуктов — в частности, спагетти быстрого приготовления, которые твоя мама называла Повар Глутамат-Натрий. Отличный, в общем-то, выдался денек. И я не хотел гасить огонек в твоих глазах. Может быть, Шарлотта это понимала и потому велела сообщить новости именно мне. А может, по этой же самой причине она сейчас грустно посмотрела на меня и вздохнула:

— Ты что, шутишь? Шон, прошло уже три недели.

— Да всё не подворачивался удачный момент…

Ты полезла в мешочек с буквами.

— Остались только слова из двух букв, — сказала ты. — Папа хотел написать «Оз», но это же страна, а страны писать нельзя.

— Удачный момент никогда не подвернется. Солнышко, — сказала она уже тебе, — я страшно устала. Давай как-нибудь в другой раз? — И ушла в кухню.

— Сейчас вернусь, — сказал я и последовал за ней. — Я понимаю, что не имею права просить об этом, но… Я бы хотел, чтобы ты присутствовала, когда я ей скажу. Мне кажется, это важно.

— Шон, у меня был очень трудный день,

— А я сейчас сделаю его еще труднее. Понимаю. Ну пожалуйста…

Не сказав больше ни слова, она вернулась в гостиную и села за стол. Ты пришла в восторг.

— Так что, хочешь все же сыграть?

— Уиллоу, у нас с мамой есть для тебя новости.

— Ты снова будешь жить с нами? Я так и знала! В школе мне Сафайр рассказала, что ее папа однажды ушел от них и влюбился в грязную шлюху. И теперь ее родители живут отдельно. Но я ответила ей, что ты такого не сделаешь.

— Я же тебе говорила, — сказала Шарлотта мне.

— Уиллс, мы с твоей мамой… разводимся.

Она посмотрела по очереди на нас обоих.

— Из-за меня?

— Нет! — выпалили мы с Шарлоттой в унисон.

— Мы оба любим и тебя, и Амелию, — сказал я. — Но мы с мамой больше не можем быть мужем и женой.

Шарлотта отошла к окну и повернулась ко мне спиной.

— Ты по-прежнему будешь видеть нас обоих. И жить с нами обоими. Мы постараемся, чтобы ты перенесла это легко, чтобы ничего особенно не изменилось…

Черты твоего личика становились всё строже, пока кожу не залил сердитый румянец.

— Моя золотая рыбка, — сказала ты. — Она не может жить на два дома.

На прошлое Рождество мы подарили тебе бойцовую рыбку — самого дешевого домашнего питомца, которого только нашли. К всеобщему удивлению, она не умерла через неделю.

— Мы заведем тебе вторую, — предложил я.

— Мне не нужны две золотые рыбки!

— Уиллоу…

— Ненавижу вас! — крикнула ты и зарыдала. — Ненавижу вас обоих!

Ты выскочила из кресла, как пробка из бутылки, и побежала куда быстрее, чем я от тебя ожидал.

— Уиллоу! — завопила Шарлотта. — Будь…

Осторожна.

Твой крик я услышал, еще не добежав до двери. Торопясь скрыться от меня и от дурных известий, которые я принес, ты потеряла бдительность — и теперь, поскользнувшись, лежала на пороге. Левое бедро торчало под углом девяносто градусов, прорывая окровавленную кожу. Белки глаз наполнились жуткой голубизной.

— Мама… — только и выдавила из себя ты, прежде чем твои глаза ввалились в глазницы.

— Уиллоу! — закричала Шарлотта, падая на колени возле тебя. — Вызови «скорую»! — приказала она и, склонившись к тебе, что-то зашептала.

На долю секунды, глядя на вас, я и впрямь поверил, что она воспитает тебя лучше.

Мой вам совет: если есть возможность выбора, никогда не ломайте кости в пятницу вечером. А главное, не ломайте бедренную кость накануне ежегодной конвенции американских хирургов-ортопедов. Оставив Амелию одну, Шарлотта поехала с тобой на «скорой», а я — следом за вами в грузовике. Хотя большинство твоих сложных переломов лечили ортопеды в Омахе, этот был слишком серьезным, чтобы просто зафиксировать кость и ждать перелета. Прибыв в местную больницу, мы узнали, что нами займется стажер.

— Стажер? — переспросила Шарлотта. — Послушайте, мне не хочется никого обижать, но я не позволю какому-то стажеру лечить моей дочери сломанное бедро.

— У меня есть опыт подобных операций, миссис О’Киф, — заверил нас врач.

— Но вы не оперировали девочек с ОП, — возразила Шарлотта. — Вы не оперировали Уиллоу.

Он хотел поставить тебе стержень Фассье-Дюваля — такой, что будет растягиваться по мере твоего роста; последнее слово в ортопедии. Его вдевали в эпифиз (что бы это ни значило), благодаря чему он, в отличие от устаревших моделей, не может сдвинуться с места. А главное, тебе не придется носить кокситную повязку, которую раньше надевали всем больным после операций на бедрах. Вместо этого тебе наложат функциональную шину, длинный лонгет на ногу, всего на три недели. Да, не самая удобная штука, особенно летом, но далеко не такая изнурительная, как кокситная повязка.

Пока они пререкались, я непрерывно гладил тебя по голове. Ты уже пришла в себя, но почему-то ничего не говорила — лишь молча смотрела прямо перед собой. Мне стало очень страшно, но Шарлотта сказала, что после серьезных переломов такое случается. Это было как-то связано с тем, что все эндорфины шли на самовосстановление организма. И тем не менее ты начала дрожать, как будто впала в шоковое состояние. Больничное одеяло не помогло, и мне пришлось накрыть тебя своей курткой.

Шарлотта всё спорила и торговалась. Когда она обронила несколько громких имен, этот парень наконец согласился позвонить лечащему врачу в Сан-Диего, где проходила злосчастная конвенция. Я следил за их перепалкой, как за ходом блестяще поставленной батальной сцены: атака, отступление, последний рывок перед новой битвой. И тогда я понял, что в этом твоя мать весьма и весьма поднаторела.

Стажер вернулся через несколько минут.

— Доктор Йегер может сесть на ночной рейс и прилететь сюда завтра утром. В этом случае операция начнется в десять часов. Мы не можем предложить ничего иного.

— Она не продержится целую ночь!

— Мы можем вколоть ей морфий.

Тебя поместили в педиатрическое отделение, где нарисованные на стенах воздушные шарики и цирковые звери никак не сочетались с детским плачем и лицами родителей, которые потерянно бродили по коридорам. Санитары переложили тебя с носилок на кровать — один резкий, отчаянный вопль, когда шевельнулась нога, — и Шарлотта уже отдала медсестре указания (капельница на правую сторону, потому что ты левша).

У меня разрывалось сердце, когда я видел, как ты страдаешь.

— Ты была права, — сказал я Шарлотте. — Ты хотела поставить ей стержень в ногу, а я не соглашался.

Шарлотта покачала головой.

— Нет, ты был прав. Требовалось время, чтобы мышцы и кости снова окрепли, а для этого надо было вставать и активно двигаться. Иначе это случилось бы еще раньше.

В этот момент ты захныкала и вдруг принялась чесаться, остервенело впиваясь ногтями в кожу живота и рук.

— Что такое? — встревожилась Шарлотта.

— Жуки, — сказала ты. — По мне ползают жуки.

— Детка, нет тут никаких жуков, — заверил ее я. В царапинах уже проступала кровь.

— Но чешется же…

— Давай поиграем, — предложила Шарлотта. — В «пуделя», а? — Она взяла тебя за запястье и прижала твою руку к боку. — Выберешь слово?

Она пыталась тебя отвлечь, и это сработало. Ты кивнула.

— Можешь «пуделить» под водой? — спросила Шарлотта. Ты мотнула головой. — А когда спишь, можешь «пуделить»?

— Нет, — ответила ты.

Она кивнула в мою сторону.

— А с другом «пуделить» можешь?

Ты почти что смогла улыбнуться.

— Конечно, нет, — сказала ты.

Веки твои медленно опускались.

— Слава богу, — сказал я, — может, она теперь проспит до утра.

Но я словно сглазил: ты тут же рванулась, одной колоссальной судорогой, и упала с кровати. Зафиксированная было нога тут же сместилась. Ты истошно закричала.

Мы кое-как тебя успокоили, но тут повторилось то же самое: едва тебя начинало клонить в сон, ты тут же вздрагивала всем телом, как будто падала с обрыва. Шарлотта вызвала медсестру.

— Она подпрыгивает, — пояснила Шарлотта. — Снова и снова.

— Такое иногда бывает с людьми под морфием, — пояснила медсестра. — Единственное, что можно сделать, — это попытаться удержать ее.

— А нельзя убрать капельницу?

— Тогда она начнет метаться еще сильнее.

Когда медсестра ушла, ты снова дернулась, и из горла твоего вырвался долгий, протяжный стон.

— Помоги мне, — попросила Шарлотта, ложась на больничную койку и прижимаясь к тебе.

— Не дави так, мама…

— Я просто не хочу, чтобы ты двигалась, — спокойно сказала Шарлотта.

Я последовал ее примеру и улегся на нижнюю половину твоего тела. Ты всхлипнула, когда я коснулся левой, поломанной, ноги. Мы стали ждать, считая секунды, пока твое тело напряжется и мышцы задрожат. Я однажды наблюдал подрывные работы на стройке: здание накрывали резиновой сеткой и старыми покрышками, чтобы взрыв можно было контролировать. На этот раз, когда твое тело содрогнулось под грузом наших, ты не заплакала.

Где Шарлотта научилась этому? Всё потому, что, когда ты что-нибудь ломала, она оказывалась рядом с тобой гораздо чаще? Или потому, что она научилась наносить предупредительные удары по больничному персоналу, не дожидаясь удара с их стороны? Или просто потому, что она знала тебя лучше, чем я когда-либо смогу узнать?

— Амелия! — вспомнил вдруг я. Мы провели в больнице уже несколько часов, а она осталась дома совсем одна.

— Надо ей позвонить.

— Может, я за ней съезжу…

Шарлотта повернула голову так, чтобы улечься щекой тебе на живот.

— Скажи, чтобы обращалась, если что, к нашей соседке миссис Монро. Тебе нельзя уезжать. Сама я Уиллоу всю ночь не продержу.

— Только вместе, — сказал я и, не успев одуматься, коснулся волос Шарлотты.

Она замерла.

— Прости, — пробормотал я, отстраняясь.

Ты шевельнулась подо мной, разразившись крохотным землетрясением. Я пытался быть для тебя одеялом, ковром, поддержкой. Мы с Шарлоттой оседлали твою дрожь, как волну, и поглотили твою боль. Пальцы наши, сплетясь, легли между нами, как бьющееся сердце.

— Не надо извиняться, — сказала она.

Амелия

Жила-была на свете девочка, которой хотелось врезать кулаком по зеркалу. Всем она говорила, будто просто хочет увидеть, что находится с другой стороны, но на самом деле ей просто не хотелось смотреть на свое отражение. А еще — у нее появилась бы возможность украсть осколок, пока никто не видит, и вырезать им сердце из груди.

И вот однажды, пока никто не видел, она подошла к зеркалу и заставила себя собрать всю храбрость в кулак и последний раз взглянуть на себя. Но, как ни странно, там никто не отразился. В нем вообще ничего не отразилось. Растерявшись, она протянула руку, чтобы коснуться зеркала, и поняла, что его нет. Что ее рука легко проходит сквозь него.

Так оно и было.

Дело приняло еще более странный оборот, когда она пошла гулять по потустороннему миру и люди не сводили с нее глаз — и не потому, что она была уродина, а потому, что все хотели быть такими, как она. В школе дети спорили за право сесть рядом с ней в столовой. На вопросы учителя она всегда отвечала правильно. Почтовый ящик ее переполнялся любовными письмами от мальчишек, которые жить без нее не могли.

Поначалу ей это ужасно нравилось — как будто с поверхности ее тела при каждом появлении на людях взмывала ракета, — но скоро наскучило. Ей, понимаете ли, не хотелось раздавать автографы, когда она просто покупала жвачку на заправке. Она надевала розовую футболку — и к большой перемене в розовых футболках красовалась вся школа. Ей надоело постоянно улыбаться.

И тогда она поняла, что в зазеркалье всё примерно так же, как здесь. Никому до нее, по большому счету, нет дела. Люди подражали ей и восхищались ею не потому, что она была такая прекрасная, а потому, что им хотелось заполнить пустоту в своих жизнях, — и они воображали ей спасительницей.

Она решила вернуться обратно. Но нужно было сделать это украдкой, чтобы никто не видел: иначе народ повалил бы за ней толпой. Проблема была в том, что остаться одной у нее никак не получалось. Ей снилось, что ее преследуют какие-то люди, что они режутся о зеркальные осколки, пытаясь втиснуться в раму вслед за ней. Они лежали, истекая кровью, на полу и широко распахнутыми от удивления глазами смотрели, какой она стала в своем родном мире — никому не нужной и заурядной.

Когда терпение у нее иссякло, она пустилась наутек. Она знала, что люди бегут за ней, но ей уже некогда было о них думать. Она намеревалась пролететь сквозь вселенную через зеркало — и будь что будет. Но, домчавшись до заветного стекла, она лишь расшибла себе лоб: его заменили. На место волшебного портала поставили цельный кусок толстого, непроницаемого стекла. Она приложила к нему ладони. «Куда же ты? — спрашивали со всех сторон. — Можно и нам с тобой?» Она не отвечала. Она просто стояла у зеркала и смотрела на свою старую жизнь, где ее больше не было.

Я осторожно присела на краешек твоей постели.

— Привет, — шепнула я, потому что ты вообще могла еще спать под действием анестезии.

— Привет. — Твои веки несмело поднялись.

Ты казалась такой крошечной, даже с огромной шиной на ноге. Судя по всему, с этим новым стержнем в бедре у тебя больше не будет таких серьезных переломов. Я однажды видела хирурга-ортопеда в передаче по телеку. Он был вооружен дрелями, пилами, металлическими пластинами и прочими жуткими штуковинами — ни дать ни взять строитель, а не врач. От одной мысли, что всё это в тебя вколачивали, я бледнела и готова была шлепнуться в обморок.

Но я не могла объяснить тебе, почему этот перелом испугал меня сильнее всех предыдущих. Может, у меня в голове это происшествие смешалось с другими, помельче, но такими же страшными: как я прочла письмо о разводе, как папа позвонил мне из больницы и сказал, что мне придется ночевать одной. Я никому об этом не говорила, потому что у родителей, понятно, и своих хлопот хватало, но в ту ночь я так и не смогла заснуть. Я всю ночь просидела за кухонным столом с самым большим ножом в доме: вдруг вломятся грабители? Заснуть мне не давал чистый адреналин — и сомнение, что моя семья когда-нибудь вернется домой целой и невредимой.

Но вышло как раз наоборот. Домой вернулась не только ты, но и мама с папой. И они не просто разыгрывали для тебя спектакль — они действительно были вместе. Они дежурили у твоей постели посменно, они договаривали друг за друга начатые фразы. Я будто прошибла волшебное стекло — и очутилась в сказочном мире своего прошлого. Какая-то часть меня верила, что их воссоединил твой перелом, и если это было так, то страдала ты не зря. Но другая часть меня твердила только одно: «У тебя галлюцинации, Амелия, это счастливое семейство — всего-навсего мираж».

В Бога я, в общем-то, не верила, но можно было и перестраховаться: я заключила с высшими силами негласную сделку. Если мы снова заживем как одна семья, я больше не буду ныть. Я не буду дразнить сестру. Я не буду блевать. Я не буду себя резать.

Не буду, не буду, не буду.

Тебе же, видно, моего оптимизма не хватало. Мама говорила, что после операции ты постоянно плакала и ничего не хотела есть. Слезы были якобы вызваны анестезией, но я задалась целью тебя развеселить.

— Эй, Википедия, — сказала я, — хочешь «M&M’s»? Из пасхальных запасов.

Ты помотала головой.

— А мой «Айпод» хочешь одолжить?

— Не хочу слушать музыку, — пробормотала ты. — Ты не обязана хорошо ко мне относиться просто потому, что меня скоро не станет.

У меня по спине побежали мурашки. Мне что, не всё рассказали о твоей операции? Ты что, типа умирала?

— Что ты несешь?

— Мама хочет от меня избавиться, потому что со мной такое происходит. — Ты вытерла глаза кулачками. — Такой ребенок, как я, никому не нужен.

— С ума сошла? Ты же не серийный убийца. Не мучаешь бурундуков и вообще не делаешь ничего мерзкого. Ну разве что пытаешься за столом пропеть гимн отрыжками…

— Я только один раз это делала! — возмутилась ты. — Но сама подумай, Амелия, никто же не держит дома поломанные вещи. Их рано или поздно выкидывают.

— Уиллоу, уж поверь мне: никто не хочет от тебя избавиться. А если выгонят, я первая с тобой убегу.

Ты икнула.

— Клянешься?

Мы сцепились мизинцами, и я сказала:

— Клянусь!

— Мне нельзя летать на самолетах, — совершенно серьезно заявила ты, как будто нам немедленно нужно было планировать маршрут. — Врач сказал, что детекторы в аэропорту будут срабатывать. Дал маме справку.

Которую я, вероятно, забуду, как забыла другую справку перед последней нашей поездкой.

— Амелия, — спросила ты, — а куда мы поедем?

«Назад» — это была моя первая мысль. Но я не могла тебе объяснить, как туда добраться.

Может, в Будапешт? Я плохо представляла себе, где находится Будапешт, но мне нравилось это слово: оно как будто взрывалось на языке. Или в Шанхай. Или на Галапагосские острова, или на остров Скай. Мы сможем вдвоем объехать вокруг света, устроим такое сестринское цирковое шоу: девочка, которая ломает кости, и девочка, которая бьется на мелкие кусочки.

— Уиллоу, — сказала мама, — мне нужно с тобой поговорить.

Интересно, давно она наблюдала за нами с порога?

— Амелия, оставишь нас наедине?

— Ладно.

Я послушно выскользнула из комнаты. Но вместо того чтобы спуститься вниз, как она рассчитывала, я осталась в коридоре, где всё было прекрасно слышно.

— Уиллс, — сказала мама, — никто тебя не выгонит.

— Прости, что я сломала ногу, — сквозь слезы прошептала ты, — Я думала, если я долго ничего не буду ломать, ты решишь, что я нормальный ребенок…

— Всякое бывает, Уиллоу. — Я услышала всхлип кровати: мама присела. — И никто тебя не винит.

— Ты винишь. Ты жалеешь, что родила меня, Я сама слышала.

То, что случилось в следующий миг, пронеслось настоящим торнадо у меня в голове. Я думала об этом иске, испортившем нам жизнь. Я думала об отце, который, возможно, снова уйдет через считаные минуты. Я вспоминала, как жила еще год назад, когда на руках у меня не было шрамов, когда у меня еще была лучшая подруга, когда я не была толстой и проглоченная еда еще не падала мне в желудок свинцовыми брусками. Я думала о словах, которые мама произнесла в ответ, и о том, не ослышалась ли я.

Шарлотта

— Шарлотта?

Я хотела спрятаться в прачечной, рассудив, что шум сушилки перекроет мой плач, но Шон последовал за мной. Заметив его, я быстро вытерла глаза рукавом.

— Прости, — сказала я. — Как там девочки?

— Видят десятый сон. Что произошло? — Он шагнул ко мне.

Да мало ли что произошло. Мне только что пришлось убеждать тебя, что я тебя люблю, даже с переломами и всем прочим. Раньше, до суда, ты в этом не сомневалась.

Разве не все лгали? Какая, по большому счету, разница: убить человека и сказать полицейским, что не убивал, или улыбнуться необычайно безобразному младенцу и сказать его маме, что он красавчик? Иногда, обманывая, мы стремимся спасти самих себя, иногда — других. Что весомее — неправда или всеобщее благо?

— Ничего, — сказала я. Опять взялась за свое. Я не могла повторить Шону твои слова, не могла вынести его ответа: «Я же тебе говорил». Но, господи, неужели я теперь могла извергать из себя одну лишь ложь? — Просто тяжелые выдались дни… — Я обняла себя за плечи. — А ты… Ты чего-то хотел?

Он указал на сушилку.

— Хотел забрать постель.

Я знала, что пора бы тренироваться, но все же не понимала, как бывшие супруги могут сохранять близость. Да, это всё ради детей. Да, так легче переносится стресс. Но как забыть, что этот «друг» видел тебя голой? Что он смотрел за тебя твои сны, когда ты слишком уставала? Можно наносить на свою жизнь бесчисленное множество новых слоев краски, но первые мазки всегда будут проглядывать.

— Шон… Я рада, что ты здесь, — наконец-то сказала я честно. — Так гораздо… проще.

— Ну, она ведь и моя дочь, — просто ответил он. Он шагнул вперед, чтобы дотянуться до белья, и я инстинктивно попятилась, — Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Взяв подушки и одеяло, он снова обернулся ко мне.

— Если бы я был таким, как Уиллоу, и нуждался в чьей-то защите, я выбрал бы тебя.

— Не уверена, что Уиллоу согласится с тобой, — прошептала я, смахивая слезинки ресницами.

— Ну-ну… — Я почувствовала, как вокруг меня смыкается кольцо его рук. Его дыхание обдавало меня теплом. — Что такое?

Я потянулась к нему. Я хотела обо всем ему поведать: что ты мне сказала, как я утомилась, какие сомнения меня обуревали. Но вместо этого мы просто смотрели друг на друга, обмениваясь немыми телеграммами, содержание которых нам не хватало смелости произнести вслух. А потом — не торопясь, словно бы осознавая, что делаем ошибку, — мы поцеловались.

Я уже и не помнила, когда мы последний раз так целовались. Не в щечку на прощание над кухонной мойкой — нет, это был глубокий, страстный, всепоглощающий поцелуй, как будто от нас по завершении должны были остаться лишь горстки пепла. Его щетина оцарапала мне подбородок, его зубы впивались мне в губы, дыхание его перетекало ко мне в легкие. На периферии зрения замерцали очертания комнаты, и я на секунду вырвалась, чтобы набрать воздуха.

— Что мы творим? — прохрипела я.

Шон зарылся лицом мне в шею.

— Какая разница. Только давай не будем останавливаться…

И его руки проскользнули мне под блузу, оставляя на коже тавро; спина моя резким рывком обрушилась на гудящий аквариум сушилки, звякнувший стеклом и металлом. Сперва я услышала, как пряжка его ремня ударилась о пол, и только потом поняла, что сама же швырнула ремень. Обвившись вокруг него, я превратилась в виноградную лозу, сочную, путаную. Я запрокинула голову и пышно расцвела.

Всё закончилось так же внезапно, как началось, и мы снова стали теми, кем были прежде: двумя одинокими людьми средних лет, доведенными до отчаяния. Джинсы Шона лужицей растеклись у лодыжек, руками он поддерживал мои бедра. Ручка сушилки давила мне в спину. Опустив одну ногу на пол, я обернула талию простыней из его комплекта.

Он налился глубоким багрянцем.

— Прости.

— Ты не шутишь?

— Даже не знаю.

Я попыталась руками расправить налипшие на лицо пряди.

— Что же мы теперь будем делать?

— Ну, пленку назад уже не отмотаешь.

— Верно.

— И ты обмоталась моей простыней…

Я опустила глаза.

— И на диване ужасно неудобно, — добавил он.

— Шон, — сказала я с улыбкой, — идем спать.

Я думала, что в день суда проснусь с «бабочками» в животе или чудовищной мигренью. Но когда глаза мои постепенно привыкли к яркому солнечному свету, в голове зазвучала лишь одна строчка: «Всё будет хорошо». Все мускулы в теле болели, но сладкой болью. Перевернувшись на бок, я вслушивалась в чудесную музыку струй, бьющих о кафель: это Шон принимал душ.

— Мама!

Накинув халат, я выбежала к тебе в спальню.

— Уиллс, как ты себя чувствуешь?

— Всё чешется, — сказала ты, — И писать хочется.

Я взяла тебя на руки. Ты была тяжелой, но все же пушинкой по сравнению с кокситной повязкой, предложенной нам как альтернатива. Я помогла тебе приподнять подол ночнушки и усадила на унитаз, потом вышла — ожидать, пока ты позовешь меня обратно, чтобы мы вместе вымыли руки. Я решила, что на обратном пути из здания суда обязательно куплю тебе большой флакон жидкого мыла. Кстати, ты вряд ли будешь довольна своим распорядком дня… После ожесточенных споров с Марин она наконец позволила мне нанять для тебя медсестру на всё время разбирательств. Астрономическую оплату за ее услуги, пообещала Марин, вычтут из суммы компенсации. Не идеальный, конечно, вариант, но хотя бы за твою безопасность волноваться не придется.

— Помнишь Полетт? — спросила я. — Медсестру.

— Я не хочу, чтобы она к нам приходила…

— Я знаю, солнышко, но выбора нет. У меня сегодня много важных дел, а тебе нельзя оставаться одной.

— А папа?

— А что папа? — спросил Шон, перехватывая тебя из моих рук и унося вниз, словно ты вообще нисколько не весила.

Вместо полицейской формы в то утро он надел пиджак и галстук. «Он пойдет в суд вместе со мной», — подумала я, и улыбка, зародившись в сердце, скоро перебралась ко мне на губы.

— Амелия в душе, — через плечо сказал Шон, усаживая тебя на диване. — Я уже предупредил ее, что сегодня придется поехать на автобусе. Уиллоу…

— С ней побудет медсестра.

Он поглядел на тебя.

— Ну что же. Весело вам будет.

— Ага, конечно, — скуксившись, ответила ты.

— Как насчет блинчиков на завтрак? Чтобы возместить моральный ущерб.

— Ты что, совсем ничего больше не умеешь? Даже я умею готовить пшеничную лапшу.

— Хочешь позавтракать пшеничной лапшой?

— Нет…

— Тогда не жалуйся на блины. — И Шон серьезно посмотрел на меня. — Ответственный день.

Я кивнула и потуже затянула пояс халата.

— Я буду готова через пятнадцать минут.

Шон замер с одеялом, которым намеревался укрыть тебя.

— Я думал, мы поедем отдельно. — Он сконфуженно замолчал. — Мне нужно еще встретиться с Гаем Букером.

Если он должен встретиться с Гаем Букером, значит, по-прежнему планирует давать показания в защиту Пайпер.

Если он должен встретиться с Гаем Букером, значит, всё осталось по-старому.

Я лгала себе, потому что это проще, чем признать горькую правду: секс — это еще не любовь. И одна ночь — это всего лишь припарка нашему мертвому браку.

— Шарлотта? — Тут я поняла, что он задал мне какой-то вопрос. — Блинчиков хочешь?

Уверена, он не знал, что блины принадлежали к древнейшим мучным изделиям Америки; что в восемнадцатом веке, когда еще не изобрели ни пищевую соду, ни разрыхлитель, закваски добивались, взбивая яйца. Готова поклясться, он не знал, что история блинов восходила еще к Средневековью, когда их подавали в Жирный вторник, перед началом Великого поста. Что если сковородка слишком горячая, то блины получатся толстыми и резиновыми, а если слишком холодная — сухими и жесткими.

Я также была уверена, что он не помнил, как я кормила его именно блинчиками наутро после возвращения из медового месяца. Я приготовила тесто, сгребла его ложкой в пластиковый пакет, отрезала нижний уголок и использовала это как кулинарный шприц. И подала ему на завтрак блины в виде сердечек.

— Я не голодна, — сказала я.

Амелия

Давай я расскажу тебе, почему в то утро так и не поехала на школьном автобусе. Никто не потрудился выглянуть на улицу, и только когда приехала эта медсестра Полетт и совершенно охренела от армии фотографов и репортеров, мы поняли, сколько человек собралось ради вожделенного снимка, на котором мои родители шли бы на суд.

— Амелия! — скомандовал отец. — В машину! Живо.

И я в кои-то веки повиновалась.

Оно и так было неприятно, но кое-кто из журналюг поехал за нами до самой школы. Я следила за ними в зеркальце заднего вида.

— Принцесса Диана, кажется, погибла в подобной ситуации.

Отец не произнес ни слова, но челюсти сжимал так крепко, что я боялась, как бы он не сломал себе зуб. На красном сигнале светофора он обернулся ко мне и наконец хоть что-то сказал:

— Я понимаю, что будет нелегко, но ты должна постараться. Представь, что это самый обыкновенный день.

Я знаю, о чем ты думаешь: что самое время Амелии отпустить какую-нибудь неуместную шуточку типа «То же самое говорили об одиннадцатом сентября». Но мне не хотелось шутить. Я так сильно дрожала, что пришлось сесть на собственные руки.

— Я уже не понимаю, что значит слово «обыкновенный», — как будто со стороны услышала я свой слабый голос.

Отец протянул руку и убрал с моего лица непослушную прядь.

— Когда всё закончится, — сказал он, — хочешь жить со мной?

Сердце едва не вырвалось у меня из груди. Кто-то меня выбрал, кому-то я была нужна! Но в то же время меня затошнило. Можно, конечно, пофантазировать, но если быть реалистами — какой суд отдаст опеку мужчине, который даже не состоит со мной в кровном родстве? А значит, я останусь с мамой. А она уже будет знать, что я предпочла не ее. К тому же, что делать с тобой? Если я перееду к папе, мне наконец начнут уделять внимание. Но тогда придется расстаться с тобой. Как ты отнесешься к этому?

Я всё молчала. Свет сменился на зеленый, и отец тронулся с места.

— Подумай об этом, — сказал он, но я понимала, что он немного обиделся.

Через пять минут мы остановились на «пятачке» у школы.

— А репортеры не пойдут за мной?

— Это запрещено, — заверил меня отец.

— Тогда ладно.

Я взяла свой рюкзак на колени. Весил он тридцать три фунта — треть меня. Я знала точные цифры, потому что на прошлой неделе школьная медсестра установила весы, на которых можно было взвесить и рюкзак, и себя. Потому что подросткам, мол, нельзя таскать тяжести. Если при делении массы рюкзака на массу тела получалось больше пятнадцати процентов, у вас разовьется сколиоз, или рахит, или бог знает что еще. Сумки у всех получились слишком тяжелыми, но меньше нам задавать на дом не стали.

— Ну, удачи… — промямлила я.

— Хочешь, я зайду и побеседую со школьным психологом или с директором? Скажу, что тебе сегодня нужно уделить особое внимание…

Вот этого мне хотелось меньше всего на свете — оказаться еще более белой вороной, чем я уже была.

— Не надо, — ответила я и вылезла из грузовика.

Машины журналюг потянулись за отцом, и мне стало чуть легче на душе. Во всяком случае, пока кто-то не обратился ко мне по имени.

— Амелия, — сказала незнакомая мне женщина, — как ты относишься к этому судебному делу?

За ней стоял парень с камерой на плече. Какие-то ребята, проходившие мимо, кинулись меня обнимать, как будто были моими друзьями.

— Эй, чувак, а такое по телеку можно показывать? — Один из них ткнул в объектив средний палец.

Откуда-то из кустов, слева от меня, выросла еще одна журналистка.

— Твоя сестра рассказывает тебе о своих чувствах по поводу этого иска?

— Решение принимала вся семья?

— Ты будешь давать показания?

Только услышав последний вопрос, я наконец вспомнила: мое имя внесли в какой-то идиотский список на всякий пожарный. И мама, и Марин говорили, что мне, скорее всего, не придется идти, что это просто мера предосторожности. Но я не любила, когда мое имя включали в какие-то списки. У меня возникало чувство, будто на меня рассчитывают. А вдруг я подведу?

Почему они не пристают к Эмме? Она тоже ходит в эту школу. Хотя я и сама знала ответ: в их глазах — в глазах всех — Пайпер была жертвой. А я была дочерью вампирши, решившей высосать из подруги всю кровь до последней капли.

— Амелия?

«Сюда, Амелия, иди сюда…»

«Амелия!»

— Отцепитесь! — закричала я.

Закрыв уши руками, я поспешила в школу, расталкивая вслепую детей, копошившихся у шкафчиков, и учителей с чашками утреннего кофе, и парочек, ласкавшихся с таким рвением, как будто они расстаются на много лет, а не на сорок минут урока. Заскочив в первую попавшуюся дверь — это оказался учительский туалет, — я заперлась на замок и уставилась на чистый фарфоровый обод унитаза.

Я знала, как это называется. Нам показывали фильмы на уроках БЖД: в фильмах это называли «расстройство питания». Но никакого расстройства не было. Когда я это делала, я переставала расстраиваться.

Например, у ненависти к самой себе появлялись веские основания. Кому же понравится человек, который жрет, как Джабба из «Звездных войн», а потом всё срыгивает? Человек, который с таким трудом избавляется от проглоченной еды, но все равно остается толстым? И я понимала, что по сравнению с анорексией это еще ничего. У нас в школе училась одна анорексичка: ручки-ножки как зубочистки, одни сухожилия, нас ни один человек в трезвом уме не перепутал бы. Я делала это не потому, что, глядя в зеркало, видела толстуху, когда на самом деле была худой. Я и впрямь была толстухой. Очевидно, у меня даже уморить себя голодом как следует не получалось.

Но я поклялась перестать. Я поклялась, что больше не буду блевать, если мне вернут мою семью.

«Ты обещала, — напомнила я себе. — И двенадцати часов еще не прошло».

Но, сама не понимая, как это случилось, я вдруг упала на колени и засунула палец в горло. Я ждала облегчения.

Но на этот раз оно не наступило.

Пайпер

От Шарлотты я узнала, что в выпечке главное — химические процессы. Брожение происходит по законам биологии, химии и механики, пары и газы поднимаю! Смесь. Основная задача каждою пекаря — подобрать нужный разрыхлитель для теста, чтобы хлеб был мягким, чтобы в воздушной сдобе был воздух, чтобы на безе появлялась пенка, а суфле поднималось как положено.

— Это, — сказала она мне однажды, когда я помогала ей печь торт ко дню рождения Амелии, — принцип работы.

Она записала его на салфетке:

КС_4Н_5О_6 + NaHCО_3→ CЩ_2↑ + KNaC_4H4О_6 + Н_2О

— У меня по органической химии было четыре с минусом, — сказала я ей.

— Соус тартар вступает в реакцию с бикарбонатом натрия, и получается углекислый газ, виннокислый натрий и вода, — сказала она.

— Поменьше бы выпендривалась, — ответила я.

— Я просто хочу показать тебе, что не всё так просто. Это тебе не смешать яйца с мукой. Я пытаюсь преподать тебе урок.

— Подай эту чертову ваниль! Неужели вас всему этому учат в кулинарной школе?

— Ну, студентам-врачам не сразу же раздают скальпели, правда? Сначала нужно понять, зачем делать именно то, что ты делаешь.

Я пожала плечами.

— Думаю, Бетти Крокер[13] не разобралась бы с химическим уравнением, даже если бы оно вылетело прямо из духовки.

Шарлотта начала замешивать тесто.

— Она понимала всё в общем виде: один ингредиент в миске — это начало. Но два ингредиента в миске — это уже целый сюжет.

О чем Шарлотта умолчала, так это о том, что порой даже самые умелые пекари допускают ошибки. Что кислотно-щелочной баланс может нарушиться, ингредиенты откажутся вступать в реакцию, а соли не выйдут наружу.

И твоя стряпня окажется горькой на вкус.

В то утро, когда начинался суд, я очень долго простояла в душе, позволив струям воды отхлестать меня по спине в качестве наказания. Вот и настал этот момент — мне придется сойтись с Шарлоттой лицом к лицу.

Я уже забыла ее голос.

Не считая очевидного, различия между утратой друга и утратой любовника невелики: всё дело в близости. Еще совсем недавно у тебя был человек, с которым можно разделить самые громкие победы и самые досадные поражения. Но теперь тебе приходится держать свои эмоции при себе. Наступает время, когда ты набираешь ее номер, чтобы рассказать последние новости или пожаловаться на ужасный день, и осознаёшь, что не имеешь больше права ей звонить. Вскоре ты забываешь и цифры ее номера.

Когда шок от повестки утих, я пришла в неописуемую ярость. Кем она себя возомнила, чтобы рушить мою жизнь ради своей? Но гнев — это слишком яркое пламя, чтобы гореть долго. И пламя это угасло, а я осталась в оцепенении. Я не понимала, чего она добьется и добьется ли вообще. Чего же она хотела? Мести? Денег? Успокоения?

Иногда, проснувшись, я ощущала на языке тяжесть несказанных слов. Мне часто снился кошмар, в котором мы с Шарлоттой оказывались наедине. Я хотела сказать ей так много, но не могла вымолвить ни слова. Тогда я смотрела на нее, чтобы понять, почему и она молчит, и замечала, что рот ее зашит суровой ниткой.

Я так и не вернулась на работу. Однажды я попыталась, но, дойдя до двери кабинета, задрожала как осиновый лист и так и не посмела войти. Я знала нескольких врачей, которых обвиняли в халатности и которые потом возобновляли практику. Но этот иск выходил далеко за пределы моей способности диагностировать ОП на внутриутробной стадии. Я не смогла предугадать не переломы костей, а желания собственной лучшей подруги, которую я вроде бы знала как облупленную. Если мне не удалось прочесть ее мысли, как я могла понимать пациенток — незнакомок?

Я впервые задумалась о врачебной терминологии. «Практика». Может, лучше сперва вволю «попрактиковаться» — а потом уже браться за живых людей?

Конечно, мы терпели колоссальные материальные убытки. Я обещала Робу вернуться на работу в конце месяца, независимо от того, закончится ли к тому времени суд. Но уточнять, кем я буду работать, я не стала. Я по-прежнему не представляла, как буду следить за ходом «стандартной» беременности. Разве такие вообще бывают?

Готовясь к суду с Гаем Букером, я тысячу раз пересказывала всё, что помню, и тысячу раз возвращалась к своим записям. Я почти что поверила ему, когда он сказал, что ни один врач не смог бы диагностировать ОП по УЗИ на восемнадцатой неделе. Что даже если бы я усомнилась, то все равно посоветовала бы выждать пару недель, чтобы проверить, вторым или третьим типом болен плод. Я как врач проявила ответственность.

Ответственность я не проявила как подруга.

Я должна была присмотреться внимательнее. Должна была изучить карточку Шарлотты с такой же дотошностью, с какой изучала бы свою собственную, будь я пациенткой. Даже если я докажу свою правоту в суде, я всё равно подвела ее как подруга. И, пускай косвенно, как врач тоже: нужно было изначально отказать ей в наблюдении. Я должна была догадаться, что наши отношения в кабинете так или иначе отразятся на наших отношениях за его стенами.

Из душа потекла холодная вода. Я закрутила кран и, выбравшись, обернулась полотенцем. Гай Букер дал мне чрезвычайно точные указания насчет гардероба: никаких деловых костюмов, ничего черного, волосы распустить. Я купила в «Ти Джей Макс» комплект из кардигана и джемпера, потому что никогда прежде не носила ни того ни другого. Гай сказал, что такой наряд подойдет идеально. По его замыслу, я должна была выглядеть, как самая обычная мать, в которой любая женщина из числа присяжных легко узнает себя.

Спустившись, я услышала доносящуюся из кухни музыку. Эмма уехала на автобусе еще до того, как я пошла в душ, а Роб… Ну, Роб в последние три недели ездил на работу к половине восьмого. Это, как я понимала, было связано не с припадком трудоголизма, а с его непреодолимым желанием убраться вон до того, как я проснусь. На всякий случай: вдруг нам придется вести светскую беседу без защитной прослойки в виде Эммы.

— Наконец-то! — приветствовал меня Роб. Он сделал радио потише и указал на тарелку со свежими бубликами. — Из непросеянной муки в магазине был только один. Но я еще купил с чили и сыром и с корицей и изюмом…

— Но я же слышала, как ты ушел.

Роб кивнул.

— Ушел, да. И вот вернулся. Тебе овощным сыром намазать или обычным?

Я не ответила. Я просто стояла как вкопанная и не сводила с него глаз.

— Не помню, говорил ли я тебе, — продолжал Роб, — но кухня теперь стала гораздо ярче. Из тебя получился бы прекрасный дизайнер интерьеров. Пойми меня правильно, я по-прежнему считаю, что ты должна работать гинекологом, но всё же…

В голове у меня запульсировала кровь.

— Слушай, я не хочу показаться неблагодарной и все такое, но что ты тут делаешь?

— Поджариваю тебе бублик в тостере…

— Ты знаешь, о чем я говорю.

Румяные половинки выскочили из тостера, но Роб не обратил на них внимания.

— Мы же не просто так говорим «в радости и в печали». Я вел себя как последний мудак. Прости меня, Пайпер. Ты не виновата, что на тебя подали в суд. Тебе это навязали. Должен признаться, я начал задумываться о вещах, о которых надеялся больше не думать. Но как бы там ни было, ты все делала правильно. Ты обеспечила Шарлотте и Шону такой же уход, какой обеспечила бы любым другим пациентам. Если не лучше.

У меня перехватило горло от сдавленных рыданий.

— Твой брат… — всхлипнула я.

— Я не знаю, что изменилось бы в моей жизни, если бы он вообще не родился на свет, — тихо признался Роб. — Но одно я знаю точно: я любил его, пока он был жив. — Он поднял глаза. — Я не могу забрать назад все то, что наговорил тебе. Не могу заставить тебя забыть мое поведение. И все-таки я надеюсь, что ты не будешь возражать, ссли я пойду б суд вместе с тобой.

Я не знала, как ему удалось выкроить время и как много его он выкроил. Но я посмотрела Робу через плечо и увидела новые шкафчики, которые повесила собственными руками, голубую лампу, теплую, медвяного оттенка краску на стенах. И впервые за долгое время я не хотела ничего менять. Я видела настоящий дом.

— При одном условии, — потребовала я.

Роб кивнул:

— Справедливо.

— Бублик из непросеянной муки достанется мне. — Ия шагнула в его объятия.

Марин

За час до назначенного времени я еще не знала, соизволит ли моя клиентка явиться. Я все выходные пыталась ей дозвониться, но не смогла — ни на домашний, ни на мобильный. Остановив машину у здания суда и увидев ступеньки, оккупированные съемочными группами, я позвонила ей еще раз.

«Здравствуйте, это дом семьи О’Киф», — пропел автоответчик.

Если Шон не отозвал заявление, это уже не вполне правда. С другой стороны, я достаточно долго общалась с Шарлоттой, чтобы понять: слова у нее зачастую расходятся с истиной. И если честно, мне было на это наплевать. Главное, чтобы она не запуталась в речи, когда я вызову ее для дачи показаний.

Я сразу поняла, что Шарлотта подъехала к зданию. Поняла по топоту десятков ног — это работники прессы хлынули внутрь вслед за ней. Я сразу же подхватила ее под руку и, пробормотав: «Без комментариев!» — потащила по коридору, пока мы не смогли наконец уединиться в каком-то зале, запиравшемся на ключ.

— Боже мой, — пробормотала она, — сколько же их тут!

— В Нью-Гэмпшире мало что происходит, — пояснила я. — Я бы с радостью дождалась вас на парковке и проводила через черный ход, но для этого вам следовало перезвонить мне на выходных и договориться о встрече. Я же оставила вам тысячу сообщений!

Шарлотта рассеянно смотрела в окно на белые фургоны со спутниковыми тарелками на крышах.

— Я не знала, что вы звонили. Меня не было дома. Уиллоу сломала бедро. Мы провели все выходные в больнице, ей ставили стержень.

Щеки у меня загорелись от стыда. Шарлотта не наплевала на мои звонки — она сама тушила пожар.

— С ней всё в порядке?

— Она сломала бедро, когда убегала от нас. Шон сказал ей, что мы разводимся.

— Я еще не встречала детей, которые с радостью восприняли бы такие новости. — Я выдержала паузу. — Я знаю, что у вас голова сейчас занята другим, но мне бы хотелось хоть пару минут побеседовать с вами о предстоящем слу…

— Марин, — перебила меня Шарлотта. — Я не смогу.

— Что-что?

— Я не смогу это сделать. Не смогу довести это дело до конца.

— Если это из-за журналистов…

— Это из-за моей дочери. Из-за моего мужа. Марин, мне плевать на всех остальных. Но их мнение для меня важно.

Я попыталась подсчитать в уме, сколько часов потратила на подготовку, скольких экспертов опросила и сколько ходатайств подала. Вся эта суматоха каким-то образом смешалась у меня в голове с бесплодными поисками матери, которая наконец откликнулась и попросила Мэйси прислать мое письмо.

— Вам не кажется, что стоило известить меня чуть раньше?

Шарлотта повернулась ко мне лицом.

— Моя дочь считает, что она — нежеланный ребенок, потому что ломает кости слишком часто.

— А вы чего ожидали?

— Я, — тихо ответила Шарлотта, — ожидала, что она поверит мне.

— Тогда убедите ее. Скажите под присягой, что любите ее.

— Но это же будет противоречить утверждению, что я прервала бы беременность.

— По-моему, это не взаимоисключающие утверждения, — сказала я. — Вы же не хотите врать на свидетельской трибуне. Я сама не хочу, чтобы вы врали. Но главное, я не хочу, чтобы вы выносили себе вердикт раньше, чем присяжные.

— Но это ведь неизбежно. Даже вы меня осуждаете. Вы даже признались, что, если бы ваша мать была похожа на меня, вы вообще не жили бы на свете.

— Моя мать и была похожа на вас. У нее не оставалось выбора. — Я села за стол напротив Шарлотты. — Аборты легализовали всего через пару недель после моего рождения. Не знаю, какое решение она приняла бы, если бы меня зачали на девять месяцев позже. Не знаю, лучше бы она жила или хуже, но уж точно по-другому.

— По-другому… — повторила за мной Шарлотта.

— Полтора года назад вы сказали мне, что хотите обеспечить Уиллоу жизнь, которой она заслуживает. Разве вы этого не заслужили?

Я не дышала, пока Шарлотта не подняла голову.

— Когда начало? — спросила она.

Присяжные, казавшиеся такими разношерстными в пятницу, в понедельник утром слились воедино. Судья Геллар за выходные успел выкрасить себе волосы в цвет воронова крыла, отчего стал похож на двойника Элвиса Пресли. Не лучший образ для судьи, которого вам предстоит впечатлить. Когда он начал давать указания четырем фотографам, которых допустили в зал, у меня возникло ощущение, что он вот-вот запоет.

В зале яблоку было негде упасть: журналисты, активисты по защите прав инвалидов, зеваки. Шарлотта дрожала всем телом.

— Мисс Гейтс, — объявил судья Геллар, — можете начинать.

Легонько сжав руку Шарлотты, я встала лицом к присяжным.

— Доброе утро» дамы и господа! — сказала я. — Я хотела бы рассказать вам об одной маленькой девочке по имени Уиллоу О’Киф.

Я подошла ближе к скамье.

— Ей шесть с половиной лет, и за свою жизнь она сломала шестьдесят восемь костей. Последний раз это произошло в пятницу вечером, когда ее мать вернулась домой после отбора присяжных. Уиллоу побежала и поскользнулась. Она сломала бедро, и ей пришлось вшить специальный стержень. Но случалось и такое, что Уиллоу ломала кости, попросту чихнув, или наткнувшись на угол стола, или ворочаясь во сне. Дело в том, что Уиллоу больна несовершенным остеогенезом — болезнью, известной вам как «стеклянная кость». Это означает, что всю свою жизнь она будет ломать одну кость за другой.

Я подняла правую руку.

— Я ломала руку лишь однажды, еще во втором классе. Девочке по имени Лулу, третировавшей весь класс, показалось, что смешно будет столкнуть меня с гимнастической лесенки — проверить, умею ли я летать. Я почти ничего уже не помню о том переломе. Помню только адскую боль. Каждый раз, когда Уиллоу что-нибудь ломает, ей больно точно так же, как было бы больно нам с вами. Отличие лишь в том, что она ломает их быстрее и чаще. В силу этих обстоятельств ее жизнь с самого рождения состоит из бесконечных задержек роста, реабилитаций, курсов лечения и операций. Жизнь Уиллоу, иными словами, состоит из боли. А жизнь ее матери, Шарлотты, — из пауз.

Я, подошла к нашему столу.

— Шарлотта О’Киф была преуспевающим поваром-кондитером и умела пользоваться своей силой. Ей было не привыкать таскать пятидесятифунтовые мешки с мукой и месить неподатливое тесто — теперь же каждое ее движение предельно осторожно, поскольку даже неуклюжее объятие может привести к перелому. Если вы спросите Шарлотту, она скажет вам, что горячо любит свою дочь. Она скажет, что гордится своей дочерью. Но о своем акушере-гинекологе и бывшей подруге — Пайпер Рис — она сказать этого не сможет. Поскольку, дамы и господа, эта женщина знала, что плод развивается ненормально, но скрыла этот факт от Шарлотты, тем самым лишив ее выбора, гарантированного каждой будущей матери.

Снова развернувшись к присяжным, я раскрыла кулаки, словно удостоверив свою безоружность.

— Только не думайте, дамы и господа, что вам придется разбираться с эмоциями. Шарлотта О’Киф обожает свою дочь — это аксиома. Разбираться нужно будет с фактами, фактами, которыми Пайпер Рис располагала и которые предпочла утаить, несмотря на безграничное доверие со стороны пациентки. Никто не винит доктора Рис в том, что Уиллоу родилась больной. И тем не менее доктор Рис виновна — виновна в том, что не предоставила супругам О'Киф информацию в полном объеме. Понимаете, на ультразвуковом обследовании, проведенном на восемнадцатой неделе беременности, признаки остеопсатироза были уже очевидны. Но доктор Рис их проигнорировала. Представьте себе, что вы, уважаемые присяжные заседатели, приходите в зал суда, ожидая от меня подробных сведений о рассматриваемом деле, и я даю вам эти сведения — но умалчиваю об одном крайне важном обстоятельстве. А теперь представьте, что через несколько недель после вынесения вердикта вы об этом обстоятельстве узнаёте. Какие бы чувства вы испытали? Разозлились? Встревожились? Почувствовали себя обманутыми? Возможно, вы даже потеряли бы сон, размышляя о том, как эта информация могла повлиять на ваше решение. Если бы я предоставила вам неполную информацию на суде, это было бы достаточным основанием для апелляции. Но когда неполную информацию предоставляет врач, это называется врачебной ошибкой.

Я постаралась заглянуть в глаза каждому присяжному.

— Теперь же я попрошу вас представить, что сокрытые мною обстоятельства изменили бы не только приговор, нол всё ваше будущее. — Я вернулась к своему стулу. — Именно поэтому, дамы и господа, Шарлотта О’Киф сегодня находится здесь.

Шарлотта

Я чувствовала на себе неотрывный взгляд Пайпер.

Когда Марин встала и заговорила, я оказалась беззащитна перед ней, до того удобное открылось обозрение. Ее глаза прожигали дыры в моей коже. Мне пришлось отвернуться, чтобы не вспыхнуть.

Где-то за спиной у нее сидел Роб и тоже не сводил с меня глаз — двух булавок, двух лазерных лучей. Я была вершиной, а они — прямыми, что сходились во мне под углом. Под острым, неполным углом.

Пайпер перестала быть похожа на себя. Она похудела и состарилась. На ней была одежда, которую раньше она бы первая высмеяла. Такие тряпки, как она считала, годились только клушам, кудахтающим над своими дочками-фигуристками.

Интересно, изменилась ли я сама. Да и возможно ли это в принципе, учитывая, что, подав на нее в суд, я автоматически стала чужим для нее человеком? Человеком, в котором она больше не узнавала меня.

Марин, вздохнув, села рядом со мной.

— Ну, началось, — прошептала она.

Гай Букер встал, застегивая пуговицы пиджака.

— Я не сомневаюсь, что Уиллоу О’Киф действительно сломала — сколько там сказала мисс Гейтс? — шестьдесят восемь костей. Но помимо этого Уиллоу праздновала в феврале день рождения и темой вечеринки были естественные науки. Над кроватью у нее весит плакат Ханны Монтаны, а на окружных соревнованиях она продемонстрировала лучшую технику чтения. Она терпеть не может оранжевый цвет и запах вареной капусты, а на прошлое Рождество попросила у Санты обезьянку. Иными словами, дамы и господа, Уиллоу О’Киф во многом очень похожа на всех остальных девочек шести с половиной лет от роду.

Он приблизился к скамье присяжных.

— Да, она инвалид. Да, она требует особого ухода. Но разве это значит, что она не имеет права на жизнь? Что ее рождение — ошибочно? Потому что в этом и заключается суть нашего разбирательства. Гражданское правонарушение не назовут «ошибочным рождением» просто так. Поверьте, это не у всякого уложится в голове, но эта мать, Шарлотта О’Киф, действительно уверяет, что сожалеет о рождении собственного ребенка.

Меня как будто пронзило молнией.

— Вы услышите от матери Уиллоу, сколько страданий приходится переносить ее дочери. Но от ее отца вы узнаете, как беззаветно Уиллоу любит жизнь, и сколько радости она принесла в его жизнь, и как он относится к этому так называемому «ошибочному рождению». Всё верно, вы не ослышались. Даже муж Шарлотты О’Киф не согласен с ее притязаниями и отказался участвовать в этом хитроумном плане по опустошению глубоких карманов страховой компании.

Гай Букер подошел к Пайпер.

— Когда люди узнают, что у них будет ребенок, они, конечно, надеются, что тот родится здоровым. Всем нужны идеальные дети. Но никто ведь не дает вам гарантии. На самом деле, дамы и господа, Шарлотта О’Киф преследует всего лишь две цели: обогатиться и свалить вину на кого-то другого.

Бывало так: я что-нибудь пекла, открывала духовку на уровне глаз — и мне в лицо ударяла такая мощная волна жара, что я на мгновение слепла. Слова Гая Букера произвели на меня точно такой же эффект. Я поняла, что Марин права. Я могу сказать, что люблю тебя, и подать иск об «ошибочном рождении» — и противоречия не возникнет. Это как запретить человеку, увидевшему что-то зеленое, вспоминать этот цвет. Я никогда не забуду прикосновения твоей руки и звука твоего голоса. Я не могу представить свою жизнь без тебя. Если бы я никогда тебя не видела, это была бы совсем другая история — не наша, а чья-то чужая.

Я никогда не позволяла себе думать, будто в твоей болезни кто-то виноват. Нам говорили, что ОП возникает вследствие спонтанной генетической мутации, что ни я, ни Шон не могли передать его по наследству. Мне говорили, что я никаким образом не могла уберечь тебя от внутриутробных переломов. Но я все же была твоей матерью, я носила тебя под зонтиком своего сердца. Это я призвала твою душу в этот мир, это из-за меня твоя душа угодила в увечное тело. Если бы я так не старалась забеременеть, тебе не пришлось бы рождаться. Мне можно было выдвинуть тысячу обвинений.

Но при одном условии: если обвинения не выдвинуть Пайпер. Тогда с меня снималась всякая ответственность.

Следовательно, Гай Букер тоже был прав.

Этот иск, который я якобы подала ради тебя, на самом деле был подан ради меня самой.

IV

Громада неба сдержанно прекрасна —

Избыток мира и пространства клад.

И мы, далёкие, над ним не властны,

И так близки, что не охватит взгляд.

Звезда летит! Желание скорей!

Смятенный взор следит её паденье:

Начала просим или завершенья?

Виновность чья-то и прощенье в ней?

Райнер Мария Рильке. Ночное небо и звездопад[14]

Испытание — стадия готовки, на которой тесто может подняться.

Когда вы печете хлеб, вам дважды придется его испытать. Дрожжи испытывают водой и небольшим количеством сахара, чтобы убедиться, что они по-прежнему активны, прежде чем переходить к следующим этапам рецепта. Но испытанием также называют стадию, на которой тесто становится в два раза больше, момент, когда оно внезапно начинает стремительно увеличиваться в размерах.

Почему тесто поднимается? Потому что дрожжи превращают глюкозу и другие углеводы в углекислый газ. Разные дрожжи и испытывают по-разному. Каким-то достаточно одного испытания, каким-то нужны несколько. В перерывах между стадиями тесто нужно месить.

Меня не удивляет, что и на кухне, и в жизни за рост всегда приходится расплачиваться насилием.

КОРИЧНЫЕ БУЛОЧКИ «ВОСКРЕСНОЕ УТРО»

Тесто:

3 1/2 чашки муки.

1/3 чашки сахара.

1 чайная ложка соли.

2 пачки активных сухих дрожжей.

1 чашка теплого молока.

1 яйцо.

1/3 чашки расплавленного масла.

Карамель:

3/4 чашки темно-коричневого сахара.

1/2 чашки несоленого масла.

1/4 чашки легкого кукурузного сиропа.

3/4 чашки половинок пекана.

2 столовые ложки расплавленного масла.

Начинка:

1/2 чашки измельченного пекана

2 столовые ложки сахара

2 столовые ложки коричневого сахара.

1 чайная ложка корицы.

Ты однажды сказала, что самое приятное начало выходного дня — это когда просыпаешься и, унюхав что-то вкусное, послушно идешь на запах. Чтобы приготовить эти булочки, нужно думать наперед, как это зачастую бывает со сдобой. С другой стороны, а когда я не думала наперед, если это касалось тебя?

Чтобы приготовить тесто, смешайте 2 чашки муки,1/3 чашки сахара, соль и дрожжи в большой миске. Добавьте теплого молока, яиц и 1/3 чашки сливочного масла; взбивайте 1 минуту на минимальной мощности. Если возникнет необходимость, добавьте муки, чтобы тесто легче было лепить.

Месите тесто в течение 5 минут на присыпанной мукой поверхности. Это, позвольте добавить, вам понравится — нужно ведь будет стоять на стуле и наваливаться на тесто всей своей массой. Затем поместите тесто в смазанную маслом посуду и переверните намасленной стороной кверху. Накройте и «испытывайте», пока оно не вырастет вдвое (на это уйдет около полутора часов). Как понять, что тесто готово? Очень просто: нажмите на него пальцем — след должен остаться.

Далее нужно приготовить карамель. Доведите, помешивая, до кипения 3/4 чашки коричневого сахара и полчашки масла. Снимите с огня и долейте кукурузный сироп. Образовавшуюся смесь вылейте на сковороду (не смазанную). Посыпьте половинками пекана.

Для начинки смешайте измельченный пекан с 2 столовыми ложками сахара, 2 столовыми ложками коричневого сахара и корицей. Отставьте смесь в сторону.

Месите тесто кулаком. Затем раскатайте его на посыпанной мукой поверхности в форме прямоугольника, примерно 15 на 10 дюймов. Смажьте 2 столовыми ложками масла, равномерно посыпьте смесью из дробленого пекана. Сворачивайте тесто плотно, зажимая края, начиная с десятидюймовой стороны прямоугольника. Старайтесь добиться идеальной цилиндрической формы.

Разрежьте на 8 равных кусков и разместите их на сковороде, чтобы они не соприкасались. Плотно оберните сковороду фольгой и поставьте в холодильник, по меньшей мере, на 12 часов. Пусть вам приснится, как они растут. Это «испытание» лишний раз докажет, что некоторые вещи увеличиваются до размеров, о которых мы и не мечтали.

Разогрейте духовку до 350 градусов по Фаренгейту, выпекайте 35 минут. Доставайте, когда булочки приобретут золотистый оттенок. Тотчас перекладывайте их на тарелку и подавайте, не остужая.

Марин

Несколько минут спустя.

Меня всегда интересовало происхождение выражения «давать свидетельские показания». Как будто люди расстаются с ними по принуждению. Как будто в суде господствует некая погода, которую они определяют при помощи своих приборов. Это всё верно, но не в том смысле, как вам кажется. Свидетельские показания всегда несовершенны. Конечно, лучше, чем косвенные улики, но люди — это всё же не магнитофоны, на пленки их памяти не записывается каждое действие и противодействие, да и сам акт вспоминания включает в себя выбор слов, фраз и образов. Иными словами, каждый свидетель, обязанный якобы снабжать суд фактами, на самом деле снабжает его своей версией вымысла.

Шарлотта О’Киф, в данный момент стоявшая за трибуной, не могла, по большому счету, выступать свидетельницей собственной жизни, хотя именно она эту жизнь и проживала. Она сама признала, что не может говорить беспристрастно. Она сама признала, что помнила лишь те эпизоды своего прошлого, которые были непосредственно связаны с Уиллоу.

Из меня тоже получилась бы скверная свидетельница: я ведь даже не знала, с чего началась моя жизнь.

Сложив руки «замком» на коленях, Шарлотта легко проплыла по первым трем вопросам:

«Как вас зовут?»

«Где вы живете?»

«Сколько у вас детей?»

Но уже на четвертом вопросе она запнулась.

«Вы замужем?»

Формально — да. Но на самом деле требовались объяснения, иначе Гай Букер использует разрыв между Шарлоттой и Шоном в своих юридических интересах. Я отрепетировала с Шарлоттой правильный ответ, и ни одна репетиция еще не прошла без слез. Дожидаясь, пока она заговорит, я затаила дыхание.

— В данный момент да, — спокойно ответила Шарлотта. — Но в силу того, что ребенок с особыми потребностями нуждается в постоянном внимании, между нами возникли некоторые разногласия. В данный момент мы с мужем готовимся к разводу. — Она выдохнула с еле слышным свистом.

«Умница», — подумала я.

— Шарлотта, вы не могли бы нам рассказать, как была зачата Уиллоу? — Услышав возмущенный гул со стороны пожилых присяжных, я уточнила: — Механика процесса нам ясна… Я имела в виду ваше решение стать матерью.

— Я уже и так была матерью, — сказала Шарлотта. — Матерью-одиночкой, в течение пяти лет. Когда я повстречала Шона, мы оба поняли, что хотим совместных детей, но нам долгое время не везло. Мы пытались завести ребенка почти два года и уже готовились обратиться к специалисту по искусственному оплодотворению, когда это… Ну, случилось само собой.

— Какие чувства вы испытывали в тот момент?

— Мы впали в эйфорию, — ответила Шарлотта. — Знаете, как бывает, когда жизнь кажется настолько идеальной, что вы боитесь прожить следующее мгновение, потому что оно никак не сможет сравниться с этим? Вот такие чувства мы испытывали.

— Сколько вам было лет?

— Тридцать восемь. — Шарлотта робко улыбнулась. — Врачи называют это гериатрической беременностью.

— Вас беспокоило это обстоятельство?

— Я знала, что риск родить ребенка с синдромом Дауна после тридцати пяти лет возрастает.

Я подошла к трибуне вплотную.

— Вы обсуждали этот вопрос со своим акушером-гинекологом?

— Да.

— Вы могли бы сообщить суду, кто являлся вашим акушером-гинекологом в то время?

— Пайпер Рис. Ответчица.

— Почему вы решили обратиться именно к ее услугам?

Шарлотта опустила глаза.

— Она была моей лучшей подругой. Я ей доверяла.

— И что доктор Рис сказала в ответ на ваше беспокойство?

— Она рекомендовала мне сдать кровь. Так называемый анализ на квадраторе. Он помогает определить вероятность рождения ребенка с синдромом Дауна или нейропатологиями. Риск оказался повышенным — один на сто пятьдесят. Стандартный же — один из ста семидесяти.

— И что ока вам посоветовала?

— Амниоцентез, — ответила Шарлотта. — Но я знала» что это тоже рискованная процедура. Мне все равно нужно было делать плановое УЗИ на восемнадцатой неделе, и она сказала, что сперва расшифрует его результаты, а потом уже, исходя из увиденного, решит, нужен ли амниоцентез. Степень точности у УЗИ пониже, но синдром Дауна распознать все-таки можно.

— Вы помните то УЗИ?

Шарлотта кивнула.

— Нам не терпелось поскорее увидеть нашего ребенка. И в то же время я сильно волновалась, так как знала, что лаборантка будет первым делом искать симптомы Дауна. Я следила за ней, ждала от нее какой-то подсказки. И в какой-то момент она наклонила голову и задумчиво что-то пробормотала. Когда я спросила, что она там увидела, она сказала, что результаты считает доктор Рис.

— Что же сообщила вам ответчица?

— Пайпер только вошла в кабинет — и я сразу поняла, что синдром Дауна не обнаружен. Я спросила, уверена ли она, и она сказала, что да. Что лаборантка даже подивилась, какая чистая картинка. Я заставила ее посмотреть мне в глаза и поклясться, что всё в порядке. И она сказала, что из стандарта выбивается только один параметр — бедренная кость в шестом процентиле. Пайпер заверила меня, что причин для беспокойства нет, потому что я невысокого роста и на следующем УЗИ кость может перейти уже в пятнадцатый процентиль.

— Вас не встревожила подозрительная четкость картинки?

— А почему она должна была меня встревожить? Пайпер же не встревожила. И я решила, что в этом и состоит задача УЗИ — получить как можно более четкое изображение.

— Доктор Рис не направила вас на новое, более подробное ультразвуковое обследование?

— Нет.

— Вы еще проходили УЗИ до окончания беременности?

— Да, на двадцать седьмой неделе. Но это было не столько обследование, сколько дружеская забава после рабочего дня. Мы хотели узнать пол ребенка.

Я повернулась лицом к присяжным.

— А это УЗИ вы помните?

— Да, — тихо ответила Шарлотта. — Его я не забуду никогда. Я лежала на столе, и Пайпер приложила зонд к моему животу. Она не отрываясь смотрела на монитор. Я спросила, когда мне можно будет взглянуть, но она не ответила. Я спросила, всё ли с ней в порядке.

— И каков был ответ?

Взгляд Шарлотты устремился к Пайпер и скрестился с ее взглядом.

— Что с нею-то всё в порядке, а вот с моей дочерью — нет.

Шарлотта

— Что ты имеешь в виду? Что произошло?

Я привстала на локтях и всмотрелась в экран, пытаясь понять что-то на картинке, вздрагивающей в такт моим движениям.

Пайпер указала на черную линию, на мой взгляд, не отличимую от всех прочих черных линий на мониторе.

— У нее сломано несколько костей, Шарлотта. Много костей.

Я помотала головой. Это невозможно. Я же ниоткуда не падала.

— Я вызову Джианну Дель Соль. Это заведующая отделением матери и ребенка в нашей больнице… Она объяснит подробнее…

— Объяснит что? — выкрикнула я, поддаваясь панике.

Пайпер убрала датчик с моего живота, экран очистился.

— Если это то, о чем я думаю, — несовершенный остеогенез, — то это очень редкое заболевание. Я о таком только читала, давно, еще в университете, но ни разу лично не сталкивалась с людьми, которые бы им страдали. Это нарушение уровня коллагена. Кости ломаются очень легко.

— Но мой ребенок… С ним же всё будет хорошо?

Вот тут моя лучшая подруга должна была обнять меня и сказать: «Конечно, всё будет хорошо, не глупи». Или: «Через десять лет мы посмеемся над этой мелочью на дне рождения». Но Пайпер не сказала ни того ни другого.

— Я не знаю, — призналась она. — Честно говоря, не знаю.

Мою машину мы оставили возле больницы и поехали домой на ее, чтобы сообщить все Шону. Всю дорогу я прокручивала в голове последние недели, силясь определить, когда произошли эти переломы. Неужели в ресторане, когда я уронила пачку масла и нагнулась ее поднять? Или в комнате Амелии, когда я споткнулась о скомканные пижамные штаны? Или на трассе, когда я резко нажала на тормоза и ремень туго натянулся у меня на животе?

Сидя за столом, я слушала, как Пайпер рассказывает Шону, что ей известно и что, увы, неизвестно. Время от времени ты шевелилась, словно исполняя неспешное танго. Я боялась поднести руку и коснуться тебя даже сквозь все свои ткани. Мы были одним целым в течение семи месяцев, разлучить нас было невозможно, но в этот момент ты показалась мне чужой. Пришелицей в моем теле. Иногда, стоя в душе и ощупывая свою грудь на предмет затвердений, я задавалась вопросом: а какой вариант я предпочла бы, обнаружив у себя рак? Химиотерапию, облучение, операцию? И неизменно приходила к выводу что попросила бы сразу же вырезать опухоль. Я не могла бы спать, зная, что она ширится у меня под кожей. Ты, еще пару часов назад такая любимая и родная, внезапно стала такой же: незнакомой, нежеланной, пришлой.

После ухода Пайпер Шон загорелся энтузиазмом.

— Мы найдем лучших врачей в мире, — поклялся он. — Мы ни перед чем не остановимся.

Но как быть, если ничем помочь нельзя?

Я наблюдала за Шоном, будто охваченным лихорадкой, а сама скорее плыла сквозь густой, клейкий сироп. Мне пошевелиться было трудно, не то что ввязываться в войну с недугом. Ты, однажды сблизившая нас до предела, теперь была прожектором, в лучах которого становились очевидны различия между нами.

В ту ночь я не могла заснуть. Я смотрела в потолок, пока красный отблеск от цифр на часах не превратился в неукротимый пожар; я вела обратный отсчет от этого мига до мига твоего зачатия. Когда Шон, стараясь не шуметь, встал, я притворилась спящей, потому что знала, куда он идет: к компьютеру, искать в Интернете информацию об остеопсатирозе. Я тоже хотела это сделать, но мне не хватило смелости. А может, наивности: в отличие от него я считала, что новая информация запросто могла оказаться страшнее той, которой мы располагали.

В конце концов я таки задремала. Мне снилось, что у меня отошли воды и начались схватки. Я пыталась перевернуться на другой бок, чтобы сказать Шону, но не могла. Я вообще не могла сдвинуться с места. Руки, ноги, челюсти — я как-то поняла, что всё сломано. И тогда я поняла, что ребенок, живший во мне все эти месяцы, растаял и теперь вытекал на простыню подо мной. И ребенком эту жидкость назвать было уже нельзя.

Следующий день выдался суматошным: сначала усложненное УЗИ, на котором я таки увидела переломы, потом встреча с доктором Дель Соль, с которой мы обсудили увиденное. Она беспрерывно сыпала непонятными мне терминами: второй тип, третий тип, стержни, макроцефалия. Она сказала нам, что в этом роддоме когда-то уже родился ребенок с ОП. У него было десять переломов, и он умер, Не прожив и часа.

Затем она отправила нас на консультацию к доктору Боулзу, специалисту по генетике.

— Итак, — начал он безо всяких вступлений типа «Примите мои соболезнования». — В лучшем случае ваш ребенок переживет роды. Но даже тогда у новорожденного с третьим типом может произойти кровоизлияние в мозг. Родовая травма может также привести к увеличению объема головы. Скорее всего, у нее будет сколиоз в трудной форме, ей придется перенести многочисленные операции вследствие переломов, в позвоночник придется вшить стержень или даже соединить позвонки. Из-за деформации грудной клетки ее легкие не будут расти, а из-за этого могут возникать постоянные дыхательные инфекции. Это же может послужить причиной смерти.

Как ни странно, ни один из симптомов не совпал с тем перечнем, что дала нам доктор Дель Соль.

— И, само собой, нельзя забывать о сотнях переломов и, если смотреть на вещи трезво, о высокой вероятности, что она так и не научится ходить. Если вкратце, то короткая жизнь этой девочки будет целиком состоять из боли.

Я почувствовала, что сидящий рядом со мною Шон уже свернулся клубком, точно кобра, и готов атаковать этого мужчину, вымещая на нем свой гнев и свое горе. Генетик говорил с нами так, будто речь шла не о нашей дочери, а о машине, в которой пора бы поменять масло.

Доктор Боулз покосился на наручные часы.

— Вопросы будут?

— Да, — сказала я. — Почему нас никто не предупредил?

Я вспомнила, сколько раз мне приходилось сдавать кровь. Вспомнила о первом УЗИ. Если моему ребенку суждено страдать всю жизнь, это ведь должно было стать понятно раньше.

— Ну что тут скажешь, — отвечал генетик. — Ни вы, ни ваша жена не являетесь переносчиками ОП, так что на плановом осмотре до зачатия определить это не представлялось возможным. Ни один гинеколог не забил бы в набат. На самом деле это даже хорошо, что болезнь развилась вследствие спонтанной генетической мутации.

«Моя дочь — мутант, — подумала я. — Шесть глаз. Антенна на голове. Она попросит о встрече с президентом».

— Если вы захотите завести другого ребенка, нет никаких оснований полагать, что это повторится.

Шон попытался встать, но я удержала его в кресле.

— А как можно узнать… — Я не сумела заставить себя произнести это слово и лишь опустила глаза. — …ребенок при родах или выживет?

— Пока что судить рано, — сказал доктор Боулз. — Конечно, мы будем проводить постоянные УЗИ, но нередки случаи, когда у родителей с летальным прогнозом рождается живой ребенок. И наоборот. — Он ненадолго замолчал. — У вас есть и другой вариант… В этой стране есть места, где беременность прерывают по врачебным показаниям даже на таком позднем сроке.

Я увидела, как Шон буквально разжевывает слово, которое мы не хотели произносить вслух.

— Нас не интересует аборт.

Генетик кивнул.

— Но как? — спросила я.

Шон в ужасе на меня взглянул.

— Шарлотта, ты вообще понимаешь, о чем идет речь? Я видел фотографии…

— Существует ряд методов, — ответил Боулз, глядя на меня. — Аборт путем частичного рождения, например. Или преждевременные роды после остановки сердца у плода.

— «Плода»? — вспыхнул Шон. — Это вам не плод! Это моя дочь!

— Если прерывание не рассматривается…

— Не рассматривается? В жопу такие рассмотрения! О таком вообще нельзя говорить. — Шон резким движением поднял меня с кресла. — Думаешь, матери Стивена Хокинга тоже пришлось выслушивать всю эту херню?

Сердце у меня бешено колотилось, дыхание сперло в груди. Я не знала, куда Шон меня ведет, и мне было абсолютно всё равно. Я просто понимала, что больше ни секунды не могу слушать этого врача, рассуждающего о твоей жизни и смерти так, будто он просматривает учебник о Холокосте, Инквизиции или событиях в Дарфуре. Событиях слишком чудовищных, чтобы читать о них целиком, в подробностях.

Шон потащил меня по коридору и засунул в лифт, как раз смыкавший створки.

— Прости, — сказал он, прислоняясь к стене. — Я просто… Не мог.

Мы были не одни в кабинке. Справа стояла женщина лет на десять меня старше. Руки ее покоились на ручках инвалидного кресла — не просто кресла, настоящего произведения искусства, — в котором сидел, скрючившись, ребенок. Это был мальчик-подросток, худой и угловатый; головой он опирался на выступ на спинке кресла. Локти у него были вывернуты наружу, очки наискось болтались на переносице. В открытом рту виднелся толстый, в пузырях слюны язык. «Аааааа, — пел он, — аааааа!»

Мать коснулась рукой его щеки.

— Да-да, всё правильно.

Может, она действительно понимала, что он хочет сказать? Может, существует отдельный язык утраты? Может, все, кому на долю выпали страдания, говорят на своем диалекте, непонятном беспечным окружающим?

Я не могла отвести глаз от пальцев этой женщины, гладящих волосы сына. Узнавал ли мальчик прикосновения матери? Улыбался ли ей? Сможет ли он когда-то произнести ее имя?

А ты — сможешь?

Шон крепко стиснул мою ладонь в своей.

— Мы справимся, — прошептал он. — Вместе мы справимся с чем угодно.

Я ничего не говорила, пока лифт не остановился на третьем этаже и женщина не выкатила коляску в холл. Двери снова закрылись, и мы с Шоном как будто остались одни в безвоздушном пространстве.

— Хорошо, — сказала я.

— Расскажите, пожалуйста, как прошли роды, — попросила Марин, возвращая меня в текущий момент.

— Она родилась раньше срока. Доктор Дель Соль назначила мне кесарево сечение, но всё произошло очень быстро. Родившись, она закричала, и ее понесли на рентген и прочие обследования. Увидела я Уиллоу только через несколько часов. Она к тому моменту уже лежала в поролоновой корзинке, вся обмотанная бинтами. У нее заживало семь переломов, четыре новых появилось в ходе родов.

— В больнице еще что-нибудь произошло?

— Да, Уиллоу сломала ребро, и острый конец проткнул ей легкое. Я… я ничего страшнее в жизни не видела. Она вдруг посинела, набежали врачи, стали делать ей искусственное дыхание, воткнули иголку между ребер… Они сказали мне, что ее грудная полость заполнилась воздухом и из-за этого сердце и трахея сместились в сторону. А потом ее сердце перестало биться. Ей стали делать закрытый массаж сердца, ломая попутно еще ребра, и подсоединили трубку, чтобы органы вернулись на место. Ее резали у меня на глазах.

— Вы после этого говорили с ответчицей?

Я кивнула.

— Другой врач сказал мне, что в мозг Уиллоу какое-то время не поступал кислород и нет уверенности, что не произошли необратимые изменения. Он предложил мне подписать отказ от реанимации.

— Что он подразумевал?

— Что если нечто подобное произойдет в будущем, то врачи не будут вмешиваться. Они позволят Уиллоу умереть. — Я опустила глаза. — Я решила посоветоваться с Пайпер.

— Потому что она была вашим лечащим врачом?

— Нет. Потому что она была моим другом.

Пайпер

Я не справилась со своими обязанностями.

Вот о чем я думала, глядя на тебя, изувеченную, застывшую на подпорках, с фонтаном дренажной трубки, бьющим из-под твоего пятого ребра слева. Лучшая подруга попросила меня о помощи — и вот результат. Как будто услышав душераздирающий вопрос, есть ли тебе место в этом мире, ты давала свой собственный ответ. Не говоря ни слова, я подошла к Шарлотте. Та смотрела на тебя, спящую, не отрываясь, словно стоило отвести взгляд хоть на миг — и у тебя вновь остановилось бы сердце.

Я прочла твою карточку. Перелом ребра повлек за собой прогрессирующий пневмоторакс, средостенный сдвиг и сердечно-легочный приступ. Врачебное вмешательство привело к девяти новым переломам. Дренажную трубку воткнули в плевральную область сквозь мышцы и там пришили. Твое тело напоминало поле битвы. На этом крошечном израненном тельце шла война.

Не говоря ни слова, я подошла к Шарлотте и взяла ее за руку.

— Ты как? — спросила я.

— Ты не обо мне волнуйся, — ответила она. Глаза у нее покраснели от непрерывного плача, больничный халат сбился. — Мне предложили подписать отказ от реанимации.

— Кто предложил?!

Я никогда в жизни не слышала ничего глупее. Даже родственники Терри Шайвоу[15] подписали отказ только после того, как анализы подтвердили необратимые церебральные нарушения. Педиатру трудно запретить оживлять даже недоношенных детей с высоким риском смерти или серьезной инвалидности. Предлагать же отказ от реанимации матери новорожденного, которому только что возобновили сердцебиение, было не то что странно — фактически невероятно.

— Доктор Родс…

— Это стажер, — сказала я.

Это всё объясняло. Родс шнурки с трудом завязывал, что уж говорить об общении с родителями травмированного ребенка. Род вообще не должен был упоминать об этом отказе при Шарлотте и Шоне — у Уиллоу еще даже не проверили состояние мозга. Предложив такой вариант, он сам напросился на отказ от реанимации.

— Ее разрезали у меня на глазах. Я слышала, как хрустят ее ребра, когда они… Они… — Шарлотта побледнела как полотно. — Ты бы подписала? — прошептала она.

Тот же самый вопрос, только сформулированный лаконичнее, она задавала мне еще до твоего рождения. Случилось это на следующий день после планового УЗИ на двадцать седьмой неделе, когда я направила ее к Джианне Дель Соль и группе специалистов по беременностям с вероятностью срыва. Я была хорошим акушером-гинекологом, но видела границы своих профессиональных возможностей. Я не могла обеспечить ей уход, в котором она нуждалась. Но этот идиотгенетик, чья безмятежная манера вести беседу подходила разве что пациентам в морге, уже сделал свое черное дело, и мне оставалось лишь зализывать нанесенные им раны. Шарлотта рыдала у меня на диване.

— Я не хочу, чтобы она страдала, — сказала она.

Я не знала, как деликатнее подвести ее к теме позднесроковых абортов. Даже для людей, в отличие от Шарлотты далеких от католической церкви, это был очень сложный момент. С другой стороны, а какие легкие моменты связаны с прерыванием беременности? За частичное рождение брались всего несколько врачей в стране — несколько высокопрофессиональных врачей, сознательно идущих на колоссальный риск. В некоторых случаях, не рассматривавшихся до принятия закона о двенадцатинедельном максимальном сроке, эти врачи давали последний шанс — родить ребенка без единого шанса на выживание. Вы можете возразить, что без шрамов пациентка не останется при любом исходе, но, как справедливо заметила Шарлотта, тут счастливых концов не предусмотрено.

— А я не хочу, чтобы страдала ты, — ответила я.

— Шон не хочет.

— Шон не беременный.

Шарлотта отвела глаза.

— Как можно лететь через всю страну с ребенком в утробе, зная, что обратно ты вернешься уже без него?

— Если хочешь, я полечу с тобой.

— Не знаю, — всхлипнула она. — Я не знаю, чего я хочу. Как бы ты поступила на моем месте?

Два месяца спустя мы стояли по разные стороны твоей больничной кроватки. Комнату, под завязку набитую машинами, которые поддерживали жизнь в своих маленьких подопечных, заливал ярко-голубой свет; мы словно плыли на большой глубине.

— Ты бы подписала? — снова спросила Шарлотта, не дождавшись ответа.

Не спорю: подписать отказ от реанимации ребенка, уже явившегося в этот мир, гораздо труднее, чем прерывать беременность. Если бы Шарлотта решилась на аборт на двадцать седьмой неделе, ее утрата была бы сокрушительной, но чисто теоретической: она ведь не успела бы тебя увидеть. Теперь же она снова должна была решить твою участь. Только ты уже страдала у нее на глазах.

Шарлотта не раз обращалась ко мне за советом: насчет зачатия, насчет позднего аборта, насчет этого отказа.

Как бы я поступила на ее месте?

Я бы вернулась в тот день, когда Шарлотта попросила меня помочь ей забеременеть, и отослала ее к другому специалисту.

Вернулась бы в те времена, когда мы смеялись вместе чаще, чем плакали.

Вернулась бы в те времена, когда ты еще не стояла между нами.

Я сделала бы всё возможное, чтобы ты не чувствовала, будто мир рассыпается в прах.

Если вы прекращаете страдания любимого человека — до того ли как он начал страдать, в разгар ли, — то что это такое: милость или убийство?

— Да, — прошептала я. — Подписала бы.

Марин

— Знания приходили с опытом, — сказала Шарлотта. — Как держать Уиллоу и менять ей подгузники, чтобы ничего не сломать. Как по звуку догадаться, что она что-то сломала, когда мы просто несли ее на руках. Мы выяснили, где можно заказать переносную кроватку и специальные «слинги», в которых ремешки не сломают ей ключицу. Мы начали понимать, когда надо везти ее в больницу, а когда мы справимся сами. Водонепроницаемые повязки хранились у нас в гараже. Мы летали в Небраску, потому что там есть хирурги-ортопеды, которые занимаются конкретно ОП. Записали Уиллоу на курс памидроната в детскую больницу Бостона.

— А перерывы в этой насыщенной жизни случаются?

Шарлотта улыбнулась.

— Пожалуй, что нет. Мы не строим планов. А зачем? Все равно ведь не угадаешь, что произойдет завтра. Всегда найдется новая травма, которую мы еще не знаем, как лечить. Перелом ребра, например, совсем не похож на перелом позвоночника. — Она на миг умолкла. — В прошлом году у Уиллоу было и такое.

Кто-то из присяжных с присвистом вздохнул, отчего Гай Букер издевательски закатил глаза, а я в душе возликовала.

— Вы не могли бы рассказать суду, как вам удается все это оплачивать?

— Это очень сложно, — призналась Шарлотта. — Я раньше работала, но когда родилась Уиллоу, мне пришлось уволиться. Даже когда она ходила в ясли, я все равно должна была быть готова мчаться к ней в любую минуту. Понятное дело, это невозможно, когда работаешь шеф-поваром в ресторане. Мы думали нанять ей няню, которой можно было бы доверять, но ее услуги стоили дороже, чем я зарабатывала. А из агентства нам, бывало, присылали женщин, которые ничего не знали об ОП, или не говорили по-английски, или вообще не понимали, какую работу придется выполнять. Мне нужно было постоянно быть рядом с ней, постоянно защищать ее. — Она пожала плечами. — Мы не дарим друг другу ценные подарки на дни рождения и на Рождество. У нас нет индивидуальных пенсионных счетов и сбережений, на которые дети смогут учиться в колледже. Мы не ездим в отпуск. Все наши средства уходят на оплату того, что не покрывает страховка.

— Например?

— Памидронат Уиллоу колют бесплатно, потому что эю часть клинического исследования. Но рано или поздно ее отстранят, и каждый укол будет стоить больше тысячи долларов. Каждая ножная скобка стоит пять тысяч, операции по вживлению стержней — сто тысяч. Артродез позвонков, который необходимо будет сделать в переходном возрасте, обойдется еще в несколько раз дороже — это не считая перелета в Омаху. Даже если страховка частично покрывает эти расходы, все равно получается очень дорого. А есть ведь еще куча мелочей: ремонт инвалидного кресла, овчина для гипса, пузыри со льдом, одежда, которую можно носить с гипсом, разные особенные подушки, чтобы Уиллоу было удобно спать, рампы для удобного заезда в дом. По мере взросления ей потребуется всё больше оборудования: палочки, зеркала и другие предметы для людей маленького роста. Даже отладка машины — чтобы педали было проще нажимать, чтобы не образовывались микротрещины, — обойдется в десятки тысяч долларов, а люди из Бюро по восстановлению трудоспособности оплачивают только одну машину, потом всю жизнь платишь сам. Она может поступить в колледж, но даже высшее образование будет стоить нам дороже обычного: ей ведь понадобится много особых приспособлений. К тому же лучшие колледжи для таких детей, как Уиллоу, расположены далеко от Бэнктона — следовательно, возрастут транспортные расходы. Мы уже сняли все деньги с пенсионного счета моего мужа и перезаложили дом. Я исчерпала кредит на двух карточках. — Шарлотта перевела взгляд на присяжных. — Я знаю, что вы думаете обо мне. Что я подала этот иск ради денег.

Я замерла, не понимая, что она творит. Такого мы не репетировали.

— Шарлотта, вы…

— Пожалуйста, дайте мне закончить. Да, я говорю о больших ценах. Но не только в финансовом смысле. — Она моргнула, смахивая слезинки. — Я не сплю по ночам. Я чувствую себя виноватой, когда смеюсь над какой-нибудь шуткой по телевизору. Иногда я смотрю на ровесниц Уиллоу, которые резвятся на площадке, и ненавижу их — до того я завидую легкости, с которой им все дается. Но в тот день, когда я подписала отказ от реанимации, я пообещала своей дочери: «Если ты не сдашься, я тоже не сдамся. Если не умрешь, то будешь жить счастливо, уж я об этом позабочусь». Хорошая мать должна так поступать, не правда ли? — Она покачала головой. — Обычно как бывает: родители ухаживают за детьми, дети растут — и меняются с ними ролями. Но в нашем случае ролями поменяться не выйдет. Я всегда должна буду ухаживать за ней. Поэтому я и пришла сюда сегодня. Чтобы задать вам вопрос: как я буду заботиться о своей дочери, когда умру?

В наступившей тишине можно было бы услышать, как иголка падает на пол. Как бьется чье-то сердце.

— Ваша честь, — сказала я, — у меня всё.

Шон

Море напоминало монстра — черного, свирепого монстра. Оно одновременно и завораживало, и ужасало тебя. Ты умоляла меня отвести тебя посмотреть, как волны разбиваются о подпорки, но когда мы приходили туда, ты дрожала у меня в объятиях.

Я взял на работе отгул, потому что Гай Букер сказал, что все свидетели должны прийти в суд в первый же день. Но выяснилось, что мне все равно нельзя было находиться в зале, если я не давал показания. Я пробыл там ровно десять минут, пока судья не велел мне убираться прочь.

В то утро я понял, что Шарлотта надеялась, будто я поеду с ней поддержать ее. После той ночи оно и немудрено. В ее объятиях я был попеременно то неистовым, то яростным, то нежным — как будто мы разыгрывали всевозможные эмоции в пантомиме, скрытой покрывалом. Я понял, что она расстроилась, когда я рассказал ей о своей встрече с Гаем Букером, но уж она-то должна была понять, почему я все равно обязан выступить против нее: для меня тоже главное было защитить своего ребенка.

Выйдя из здания суда, я поехал домой и сказал сиделке, что после обеда она свободна. Амелию надо было забрать из школы в три часа, но у нас еще оставалось время, и я спросил, чем бы ты хотела заняться.

— Я ничем не могу заниматься, — ответила ты. — Ты только взгляни на меня!

Это верно: твою ногу целиком покрывала шина. Но я все равно не видел причин, чтобы не развеселить тебя каким-нибудь нестандартным способом. Обернув одеялами, я отнес тебя в машину и умостил на заднем сиденье так, чтобы загипсованная нога покоилась вдоль него. Так ты даже могла пристегнуться. Когда ты начала замечать за окном знакомые места и догадалась, что мы едем к океану, настроение у тебя значительно улучшилось.

В конце сентября никто уже не ездил на пляж, так что я смог запросто припарковаться на стоянке у подпорной стены, откуда тебе открывался вид на воду с высоты птичьего полета. Из кабины моего грузовика ты наблюдала за волнами, что крались к берегу, а потом испуганно пятились, словно гигантские серые кошки.

— Папа, а почему нельзя кататься на коньках по океану?

— Ну, где-нибудь в Арктике, наверное, можно. Но чаще всего вода слишком соленая, чтобы замерзнуть.

— А если бы она замерзала, правда было бы здорово, чтобы волны все равно оставались? Вроде как ледяные скульптуры.

— Да, здорово бы было, — согласился я. Я оторвал голову от валика на сидении и посмотрел на тебя. — Уиллс, ты в порядке?

— Нога больше не болит.

— Я не о твоей ноге. Я о том, что сегодня происходит.

— Утром было много телекамер.

— Ага.

— У меня от камер болит живот.

Обогнув водительское кресло, я взял тебя за руку.

— Ты же знаешь: я не позволю этим репортерам к тебе приставать.

— Мама могла бы для них что-нибудь испечь. Если бы им понравились ее брауни и ириски, они бы просто сказали «спасибо» и ушли.

— Может, мама могла бы добавить в тесто чуть-чуть мышьяка… — замечтался я.

— Что?

— Ничего. Мама тебя тоже очень любит. Ты ведь знаешь об этом, верно?

Атлантический океан за окнами автомобиля достиг крещендо.

— По-моему, есть два океана: тот, что играет с тобой летом, и тот, что злится зимой. Сложно вспомнить, как выглядит второй.

Я открыл уже было рот, чтобы повторить свой вопрос, но тут же понял, что ты прекрасно его расслышала.

Шарлотта

Гай Букер был из тех мужчин, над которыми мы с Пайпер раньше смеялись в голос, когда встречали их в магазине. Такие, знаете, раздувшиеся от собственной важности адвокаты, которые вешают на свои зеленые «форды» именные номера типа «крутой».

— Значит, дело все-таки в деньгах? — начал он.

— Нет. Но деньги помогут мне обеспечить надлежащий уход за дочерью.

— Уиллоу же получает финансовую помощь от спонсоров, не так ли?

— Да, но ее не хватает даже на медицинские расходы, не говоря уж о повседневных. К примеру, ребенку в кокситной повязке нужно специальное сидение. А лечение зубов, которое неизбежно при ОП, влетит в несколько тысяч долларов в год.

— А если бы ваша дочь родилась талантливой пианисткой, вы бы просили денег на рояль?

Марин предупреждала, что Букер попытается меня разозлить, чтобы я утратила расположение присяжных. Я сделала глубокий вдохни сосчитала до пяти.

— Нельзя сравнивать такие вещи, мистер Букер. Мы говорим не об учебе в консерватории, а о жизни моей дочери.

Букер отошел к скамье присяжных. Я с трудом сдержалась, чтобы не проверить, остается ли за ним дорожка машинного масла.

— Миссис О’Киф, вы ведь разошлись с мужем во взглядах на этот иск, я не ошибаюсь?

— Не ошибаетесь.

— Вы согласны с утверждением, что основной причиной вашего развода стало нежелание Шона поддерживать вас в ходе разбирательств?

— Да, — тихо ответила я.

— Он не считает рождение Уиллоу ошибочным, я прав?

— Протестую! — выкрикнула Марин. — Нельзя спрашивать у нее, что он о чем-либо думает.

— Поддерживаю.

Букер скрестил руки на груди.

— И тем не менее вы не отказались от своих притязаний, хотя это, скорее всего, приведет к распаду вашей семьи.

Я представила Шона в пиджаке и при галстуке, как сегодня утром, когда я на одно мгновение поверила, что он перешел на мою сторону.

— Я все равно считаю, что поступила правильно.

— Вы обсуждали этот вопрос с Уиллоу?

— Да. Она знает, что я делаю это из любви к ней.

— Думаете, она это понимает?

Я замялась.

— Ей всего шесть лет. Едва ли ей доступны все юридические тонкости этого дела.

— А когда она вырастет? Уиллоу небось уже запросто управляется с компьютером.

— Конечно.

— Вы не пробовали представить, как через несколько лет Уиллоу введет свое имя в «Гугл» и попадет на статью об этом суде?

— Господь свидетель, я с ужасом жду этого момента. Но я надеюсь, что смогу объяснить ей, почему это было необходимо… И что достойная жизнь, которой она живет, является прямым следствием.

— Господь свидетель… — повторил Букер. — Интересно вы подбираете слова. Вы ведь убежденная католичка, не так ли?

— Да.

— И как католичка вы должны бы знать, что аборт — это смертный грех?

Я сглотнула ком в горле.

— Да, я это знаю.

— И тем не менее ваш иск базируется на предположении, что если бы вы узнали о болезни Уиллоу заранее, то прервали бы беременность.

Я почувствовала, что взгляды всех присяжных обращены на меня. Я понимала, что в какой-то момент меня положат под увеличительное стекло, сделают из меня цирковое животное… Вот он и настал.

— Я вижу, к чему вы клоните, — сквозь зубы процедила я. — Но это дело о врачебной халатности, а не об аборте.

— Вы не ответили на мой вопрос, миссис О’Киф. Давайте попробуем еще раз: если бы вы узнали, что ваш ребенок родится абсолютно глухим или слепым, вы бы прервали беременность?

— Протестую! — закричала Марин. — Вопрос неуместен. Ребенок моей клиентки не глух и не слеп.

— Я лишь хочу выяснить, действительно ли эта женщина способна на поступок, вероятность которого мы оцениваем, — возразил Букер.

— Я прошу о совещании, — сказала Марин, и они вдвоем направились к трибуне, продолжая громко спорить. — Ваша честь, это проявление предвзятого отношения к свидетелю. Он может спросить, какие шаги предприняла моя клиентка касательно конкретных медицинских фактов, сокрытых от нее ответчицей…

— Не рассказывай мне, как вести дело, душечка, — проворчал Букер.

— Ах ты надутый индюк…

— Я позволю задать этот вопрос, — подумав, ответил судья. — По-моему, нам всем стоит услышать, что скажет миссис О’Киф.

Проходя мимо, Марин взглядом велела мне быть осторожнее. Напомнила, что меня вызвали на ковер и я не могу оплошать.

— Миссис О’Киф, — повторил Букер, — вы бы сделали аборт, если бы ваш ребенок должен был родиться глухим и слепым?

— Я… Я не знаю.

— А вы знаете, что Хелен Келлер[16] родилась глухой и слепой? Как бы вы поступили, узнав, что ребенок родится без одной руки? Тоже прервали бы беременность?

Я плотно поджала губы и не произнесла ни слова.

— Вы знаете, что Джим Эбботт, однорукий питчер, забил решающее очко в матче высшей бейсбольной лиги и завоевал золотую медаль на Олимпийских играх тысяча девятьсот восемьдесят восьмого года?

— Джим Эбботт и Хелен Келлер не мои дети. Я не знаю, насколько трудным было их детство.

— Тогда вернемся к первому вопросу: если бы вы узнали о болезни Уиллоу на восемнадцатой неделе, вы бы сделали аборт?

— Мне не предоставили такого выбора, — отчеканивая каждое слово, ответила я.

— Вообще-то предоставили, — возразил Букер. — Только на двадцать седьмой неделе. И, исходя из ваших же собственных показаний, тогда вы не смогли принять такое решение. Так почему же присяжные должны поверить, что несколькими неделями раньше вы бы его приняли?

«Халатность, — науськивала меня Марин. — Халатность положила начало вашему иску. Что бы ни говорил Гай Букер, ключевые слова в деле — это «мера заботливости» и «выбор». Выбор, которого вы были лишены».

Я так сильно задрожала, что пришлось сунуть ладони под себя.

— Мы судимся не из-за того, что я могла или не могла сделать.

— Конечно, из-за этого! Иначе мы бы впустую тратили время.

— Вы ошибаетесь. Я подала в суд из-за того, что мой врач не сделал…

— Отвечайте на мой вопрос, миссис О’Киф…

—.. а точнее, она не дала мне право решать, прерывать беременность или рожать. Она должна была понять, что что-то не так, на самом первом УЗИ, она должна была…

— Миссис О’Киф, — заорал адвокат, — ответьте на мой вопрос!

Я, обессилев, откинулась на спинку кресла и прижала пальцы к вискам.

— Я не могу, — прошептала я, невидящим взглядом упершись в деревянные разводы на перилах прямо перед собой. — Я не могу ответить на этот вопрос сейчас, потому что Уиллоу уже есть. Девочка, которая любит только тонкие косички, а ни в коем случае не толстые, девочка, которая на этих выходных сломала себе бедро, девочка, которая спит с плюшевой свинкой. Девочка, из-за которой я последние шесть лет не могу спать и до утра мучаюсь вопросом, как нам прожить этот день, чтобы не вызывать «скорую». Девочка, из-за которой вся наша жизнь представляет собой череду несчастных случаев и кратких перерывов между ними. Ни на восемнадцатой, ни на двадцать седьмой неделе беременности я не знала Уиллоу, как знаю ее сейчас. Поэтому я и не могу ответить вам, мистер Букер. Правда заключается в том, что тогда выбора не было.

— Миссис О’Киф, — ровным голосом сказал адвокат, — я спрашиваю в последний раз. Вы бы сделали аборт?

Я приоткрыла рот, но тут же закрыла его снова.

— Вопросов больше не имею, — сказал он.

Амелия

В тот вечер мы ужинали без тебя. Ты сидела в гостиной с подносом и смотрела по телеку «Джепарди», ногу тебе закрепили на весу. В кухню периодически долетали сигналы неправильных ответов и голос ведущего: «Мне очень жаль, но вы ошиблись». Как будто его действительно волновало, кто там ошибся.

Я сидела между мамой и папой, как туннель между двумя отдельными окружностями. «Амелия, передай, пожалуйста, маме спаржу». «Амелия, налей папе стакан лимонада». Друг с другом они не разговаривали. И не ели — я тоже, в общем-то, не ела.

— Прикиньте, — защебетала я, — на четвертом уроке Джефф Конгрю заказал пиццу прямо в кабинет французского, а учительница даже не заметила.

— Ты собираешься рассказать мне, как сегодня всё прошло? — спросил отец.

Мать опустила глаза.

— Совсем не хочется об этом говорить. Мне хватило того, что надо было это пережить.

Молчание, как гигантское одеяло, накрыло нас всех.

— Пицца была из «Домино», — сказала я.

Отец аккуратно отрезал два кусочка от своей порции цыпленка.

— Ну что же. Не хочешь рассказывать — прочту сам в завтрашней газете. А может, и по новостям в одиннадцать передадут…

Мамина вилка звякнула о тарелку.

— Думаешь, мне легко?

— Думаешь, кому-то из нас легко?

— Как ты мог? — взорвалась мама. — Как ты мог притворяться, будто всё налаживается, а потом… Потом так поступил?

— Я тем от тебя и отличаюсь, Шарлотта. Тем, что я не играю.

— С пепперони, — провозгласила я.

Оба уставились на меня.

— Что? — спросил отец.

— Не имеет значения, — пробормотала я. Как и я сама.

Ты крикнула из гостиной:

— Мама! Я доела.

И я тоже. Хватит. Я соскребла содержимое тарелки — нетронутый ужин — в мусорное ведро.

— Амелия, ты ничего не забыла? — спросила мама.

Я недоуменно на нее вытаращилась. У меня скопилась тысяча вопросов, но ответов мне слышать не хотелось.

— К примеру, «можно, я пойду»? — подсказала мама.

— Ты у Уиллоу лучше спрашивай, — съязвила я.

Когда я проходила мимо, ты подняла глаза.

— Мама меня услышала?

— Ничего она не услышала, — сказала я и вихрем взлетела по лестнице.

Что со мной такое? Живу я нормально. Не болела. Не голодала, не сирота, не подорвалась на мине и не осталась калекой. И всё же мне было мало. Во мне зияла какая-то дыра, и всё, что я принимала как должное, просыпалось сквозь нее, как песок.

Мне казалось, что я съела дрожжи, что зло, вызревавшее во мне, выросло в два раза. Я попыталась блевануть, но не хватило пищи. Я хотела бежать босиком, пока стопы не закровоточат. Я хотела закричать, но так давно молчала, что уже разучилась.

Я хотела порезать себя.

Но…

Я обещала.

Тогда я сняла трубку радиотелефона с базы и отнесла в ванную, где меня никто не услышал бы: ты ведь должна была с минуты на минуту приковылять сюда — пора было ложиться спать. Мы несколько дней не говорили, потому что он сломал ногу и ему делали операцию. Он писал мне сообщения из больницы. Но я надеялась, что он уже вернулся домой. Мне это было необходимо.

Он дал мне свой мобильный, но я-то была единственным подростком старше тринадцати без собственного телефона: нам это было не по карману. После двух гудков я наконец услышала его голос и едва не разрыдалась.

— Привет! — сказал он. — А я как раз собирался тебе позвонить.

Значит, хоть для кого-то в этом мире я имела значение. Меня словно бы оттащили невидимой рукой от края пропасти.

— У мудрецов мысли сходятся.

— Ага, — откликнулся он, но как-то без энтузиазма.

Я попыталась вспомнить его вкус. Жалко, что приходилось притворяться, будто я его помню, когда на самом деле он почти стерся из памяти. Это как розочка, которую засушиваешь в словаре, надеясь, что сможешь вернуть лето в любую минуту, а потом открываешь словарь в декабре — и видишь одни бурые лепестки, рассыпающиеся от любого прикосновения. Иногда по ночам я шептала, имитируя низкий, ласковый голос Адама: «Я люблю тебя, Амелия. Ты у меня одна». Я приоткрывала губы и воображала, будто он — призрак, который опускается на меня, ложится на мой язык, соскальзывает мне в горло, в живот, он единственная пища, способная утолить мой голод…

— Как твоя нога?

— Ужасно болит, — ответил Адам.

Я плотнее прижала трубку к щеке.

— Я очень по тебе скучаю. Здесь просто сумасшедший дом. Начался суд, и теперь у нас на лужайке караулят репортеры. Я тебе клянусь, мои родители — настоящие психи, им только справку выписать…

— Амелия… — Это слово громыхнуло, как шар, брошенный с Эмпайр-стейт-билдинг. — Я хотел поговорить с тобой, потому что… Ничего не получится. Эти отношения на расстоянии…

Что-то кольнуло меня между ребер.

— Не надо.

— Что «не надо»?

— Говорить этого, — прошептала я.

— Я просто… Ну сама подумай. Мы же можем вообще больше не увидеться.

В мое сердце будто впился огромный крюк — и потащил его вниз.

— Я могла бы приехать к тебе в гости, — еле слышно сказала я.

— Ага, приедешь — и что? Будешь катать меня в инвалидном кресле? Типа такая благотворительность?

— Я бы никогда…

— Лучше поищи себе какого-нибудь футболиста. Вы ведь таких ребят любите, да? Зачем тебе придурок, который наткнется на угол стола — и тут же сломает ногу пополам…

К этому моменту я уже плакала.

— Это неважно…

— Это важно, Амелия. Но ты не поймешь. Никогда не поймешь. То, что у твоей сестры ОП, еще не делает тебя экспертом.

Лицо у меня горело. Я повесила трубку, прежде чем Адам успел сказать что-нибудь еще, и прижала ладони к щекам.

— Но я же люблю тебя, — сказала я, хотя он меня уже не слышал.

Сначала я рыдала, затем рассвирепела и швырнула трубку о стенку ванны. Клеенчатую занавеску я сорвала одним махом.

Но злилась я не на Адама, а на себя.

Одно дело — ошибиться, совсем другое — ошибаться снова и снова. Я уже знала, что бывает, когда сблизишься с кем-то, когда поверишь, что тебя любят. Тебя подведут. Доверься человеку — и приготовься, что тебя раздавят. Потому что в ту минуту, когда тебе понадобится этот человек, его не будет рядом. А если и будет, то ты расскажешь ему о своих проблемах и ему станет еще тяжелее. Положиться можно лишь на себя, а это довольно хреновый расклад, если ты человек ненадежный.

Я твердила себе, что если бы я не волновалась, то мне бы не было так больно. Понятное дело, это доказывало, что я «человек», что я «жива» и прочие сопли. Доказывало раз и навсегда. Но облегчение не наступало. Я была словно небоскреб, начиненный динамитом.

Поэтому-то я и потянулась к крану и включила воду. Чтобы никто не слышал моих всхлипов. Чтобы, когда я возьму лезвие, спрятанное в пачке тампонов, и проведу им по руке, как смычком по скрипке, никто не услышал моей позорной песни.

Прошлым летом у мамы как-то закончился сахар и она поехала в магазинчик неподалеку прямо в разгар кулинарного процесса. Мы остались одни всего на двадцать минут — казалось бы, не такое уж продолжительное время. Но нам этого хватило, чтобы поссориться из-за пульта; чтобы я крикнула: «Не зря мама жалеет, что ты родилась!»; чтобы я увидела, как лицо твое разрезают морщинки, и почувствовала первые уколы совести.

— Вики, — сказала я, — я ж не всерьез…

— Помолчи, Амелия.

— Ну что ты как маленькая…

— А чего ты такая сука?

Услышав это слово из твоих уст, я чуть не рухнула в обморок.

— Где ты научилась таким выражениям?

— От тебя, дура.

В этот миг в наше окно с шумом врезалась птица, и мы обе подскочили.

— Что это было? — спросила ты, забираясь на диван, чтобы рассмотреть получше.

Я тоже влезла на диван — как всегда, предельно осторожно. Птичка была маленькая, коричневого цвета — не то воробей, не то ласточка, никогда не умела их различать. Она лежала на траве и не шевелилась.

— Умерла, что ли? — спросила ты.

— Мне-то откуда знать?

— Давай проверим.

Мы вышли на улицу и обогнули полдома. Как ни странно, птичка лежала на том же месте. Я присела на корточки и попыталась рассмотреть, поднимается ли у нее грудка.

Не-а. Не поднималась.

— Надо ее похоронить, — рассудила ты. — Нельзя же ее тут бросить.

— Почему? Животные на природе постоянно умирают…

— Но это же мы виноваты, что она погибла! Птичка, наверно, услышала, как мы кричим, и полетела на звук.

Я очень сомневалась, что она нас услышала, но спорить не стала.

— Где наша лопата? — спросила ты.

— Не знаю. — Я на миг задумалась. — Подожди-ка.

И я убежала в дом. Там я заскочила в кухню, вытащила из маминой миски большую металлическую ложку и вернулась во двор. На ложке остались комья теста, но это ничего: хоронили же в Древнем Египте мумий вместе с едой, золотом и домашними животными.

Я выкопала небольшую ямку примерно в шести дюймах от птичьего трупика. Притрагиваться к нему было противно, так что я просто закинула его туда ложкой.

— А теперь что? — спросила я, глядя на тебя.

— Теперь надо помолиться.

— Как? Прочесть «Аве Мария»? А с чего ты взяла, что это была птица-католичка?

— Можем спеть рождественскую колядку, — предложила ты. — Они все красивые и не очень религиозные.

— Давай лучше скажем что-нибудь приятное о птицах.

Ты согласилась.

— Они бывают всех цветов радуги, — сказала ты.

— Они хорошо летают, — добавила я. Ну, не считая того инцидента десять минут назад. — И поют хорошо.

— Когда люди говорят о птицах, я вспоминаю курятину, а курятина очень вкусная, — сказала ты.

— Ладное достаточно.

Я забросала птицу землей, а ты присыпала холмик травинками, словно украсила торт. Мы вместе вернулись в дом.

— Амелия, можешь смотреть любой канал.

— А я не жалею, что ты родилась.

Мы снова сели на диван, и ты прижалась ко мне, как в раннем детстве.

На самом деле мне хотелось сказать тебе: «Не пытайся мне подражать. Подражай кому угодно, только не мне».

Еще несколько недель после этих дурацких похорон я боялась подходить к окну, если шел дождь. И до сих пор стараюсь не приближаться к тому участку земли. Я боялась, что услышу хруст, посмотрю под ноги — и увижу сломанные косточки. Хрупкие крылышки или точеный клювик. Мне хватило ума просто не смотреть в ту сторону: не хотелось знать, что всплывет на поверхность.

Людям всегда интересно знать, какие ты при этом испытываешь чувства. Что ж, я вам скажу какие. Когда делаешь первый надрез, начинает печь; сердцебиение учащается, когда замечаешь кровь, потому что тогда ты уже понимаешь, что поступил неправильно — и тем не менее это сошло тебе с рук. Ты типа как погружаешься в транс, потому что это действительно завораживающее зрелище, эта ярко-красная линия, похожая на трассу на карте, — трассу, по которой едешь не глядя, просто из интереса. И вот — о боже! — сладкое избавление, иначе не скажешь. Как воздушный шарик, который болтался в воздухе, привязанный к руке ребенка, а потом высвободился и поплыл куда ему вздумается. Этот шарик наверняка думает: «Вот тебе! Я, как оказалось, не твоя собственность! — И в то же время: — Они хотя бы представляют себе, как здесь красиво?» И только потом, уже высоко в небе, этот шарик вспоминает, что ужасно боится высоты.

Когда возвращается чувство реальности, ты хватаешь туалетную бумагу или бумажное полотенце (только не хлопчатобумажное: пятна не отстирываются) и зажимаешь порез. Тебе становится стыдно, стыд пульсирует в такт твоему пульсу. «Сладкое избавление», которое ты испытывал еще минуту назад, твердеет, как остывший соус, внизу живота. Тебя в буквальном смысле тошнит от самого себя, потому что в прошлый раз ты клялся, что этот раз — последний. И ты снова не сдержал слова. Поэтому ты прячешь слезы своей слабости под слоями одежды нужной длины, даже если на дворе лето и никто уже не носит длинные рукава и джинсы. Окровавленные бумажки ты бросаешь в унитаз и, прежде чем нажать на смыв, смотришь, как розовеет вода. Если бы чувство стыда было так же легко смыть!

Я когда-то видела в кино, как девочке перерезали горло и, вместо того чтобы закричать, она только тихонечко вздохнула. Словно ей вовсе не было больно, словно это была возможность наконец-то обрести покой. Я знала, что тоже обрету покой, поэтому ждала какое-то время между вторым и третьим порезом. Я видела, как у меня на бедре собирается кровь, и оттягивала момент, когда снова смогу царапнуть кожу.

— Амелия?

Твой голос. Я в панике вскинула глаза.

— Чего приперлась? — спросила я, поджав ноги, чтобы ты не рассмотрела то, что уже увидела краем глаза. — Стучать не учили?

Ты, покачиваясь, замерла на костылях.

— Я просто хотела взять зубную щетку, а дверь была не заперта.

— Она была заперта! — Но вдруг я ошибалась? Я была настолько поглощена звонком Адаму, что вполне могла забыть закрыться. Смерив тебя самым злобным взглядом из возможных, я рявкнула: — Убирайся!

Ты поковыляла обратно в комнату, оставив дверь нараспашку. Я быстро опустила ноги и прижала комок туалетной бумаги к свежим порезам. Обычно я дожидалась, пока кровь перестанет идти, и только тогда выходила, но в этот раз я просто натянула джинсы поверх стратегически прилепленных комков бумаги и вышла в спальню. В моем взгляде читался неприкрытый вызов: ну, давай скажи, что ты видела. Тогда я смогла бы снова на тебя накричать. Но ты молча читала на кровати. Ты не сказала ни слова.

Я всегда ужасно злилась, когда шрамы начинали бледнеть: пока они были видны, я по крайней мере знала, почему мне больно. Интересно, приходило ли что-то подобное тебе в голову, когда переломы потихоньку срастались?

Я опустила голову на подушку. Бедро отчаянно пульсировало.

— Амелия, — сказала ты, — уложишь меня спать?

— А где мама с папой?

На этот вопрос ты могла и не отвечать: даже если их физические оболочки сидели на первом этаже, в мыслях они были очень далеко от нас и с тем же успехом могли улететь на Луну.

Я до сих пор помнила первую ночь, когда родителям не пришлось меня укладывать. Мне, кстати, было примерно столько же лет, сколько тебе. До того мы соблюдали ритуал: выключить свет, подоткнуть одеяло, поцеловать в лобик. Не забыть бы еще о монстрах, живших в ящиках моего письменного стола и за книжками на полках. И вот однажды вечером я просто отложила книгу и закрыла глаза. Гордились ли родители своим самостоятельным ребенком? Или же скучали по чему-то, что не могли даже назвать?

— Зубы почистила? — спросила я, но тут же вспомнила, что за этим ты и приходила в ванную, когда я себя резала. — Ладно, плевать. От одного вечера ничего не изменится.

Я встала с кровати и неуклюже согнулась над тобой.

— Спокойной ночи, — сказала я и стремительным броском, словно пеликан, заприметивший рыбешку, чмокнула тебя в лоб.

— Мама всегда рассказывает мне сказку.

— Тогда пусть мама тебя и укладывает, — сказала я, плюхаясь на свой матрас. — А я сказок не знаю.

Ты на миг замолчала.

— Мы могли бы сами что-нибудь сочинить.

— Как скажешь, — вздохнула я.

— Жили-были две сестры. Одна была очень-очень сильная, а вторая — совсем слабая. — Ты поглядела на меня. — Твоя очередь.

Я закатила глаза.

— Однажды сильная сестра вышла на улицу под дождь и поняла, что была такой сильной из-за того, что сделана из железа. Но в тот день шел дождь, и она вся заржавела. Конец.

— Нет, потому что слабая сестра вышла за ней, обняла ее крепко-крепко и не отпускала, пока не вышло солнце.

В детстве мы иногда спали в одной кровати. Ложилисьто мы в разные, но посреди ночи я просыпалась и понимала, что ты обвила меня руками и ногами. Тебя влекло к источнику тепла, мне же нравилось искать прохладные участки на простыне. Я по нескольку часов пыталась отодвинуться от тебя на тесной кровати, но даже не думала вернуть тебя в твою собственную постель. Северному полюсу не скрыться от магнита, магнит все равно его отыщет.

— А что было дальше? — прошептала я, но ты уже задремала, и мне не оставалось ничего другого, кроме как сочинять конец самой — во сне.

Шон

По негласному договору в ту ночь я лег спать на диване. Хотя «спать» — это, конечно, был оптимистический прогноз. Я, в основном, ворочался с боку на бок. Когда удалось-таки ненадолго забыться, мне приснился кошмар: будто бы я стою на свидетельской трибуне и смотрю на Шарлотту, а когда начинаю отвечать на вопрос Гая Букера, изо рта у меня вылетает лишь стайка мошек.

Какую бы стену мы с Шарлоттой не сломали прошлой ночью, на ее месте возвели новую, в два раза выше и в два раза толще. Странное дело, вроде бы и любишь свою жену, а вот нравится ли она тебе, не уверен. Что нас ожидает, когда всё закончится? Можно ли простить женщину, которая причинила боль и тебе, и твоим любимым людям, но при этом искренне верила, что пытается вам помочь?

Да, я подал на развод, но мне хотелось не этого. На самом деле мне хотелось вернуться на два года назад и начать всё с начала.

Разве я говорил ей это?

Сбросив одеяло, я сел на диване и устало потер лицо руками. В одних трусах и форменной майке я прокрался наверх и проскользнул в нашу спальню.

— Шарлотта, — шепнул я, присев на краешек кровати, но ответа не последовало.

Я коснулся комка постели и понял, что под одеялом лежит одна лишь подушка.

— Шарлотта? — уже громче сказал я.

Дверь в ванную была открыта настежь. Я включил свет, но внутри никого не оказалось. Я заволновался: может, суд огорчил ее не меньше, чем меня? Может, из-за этого она стала лунатиком? Я прошелся по коридору, заглянув по очереди в твою ванную, в комнату для гостей и даже на узкую площадку, откуда уходила лестница на чердак.

Последняя дверь вела в твою комнату. Там-то я и увидел Шарлотту. Крепко обняв тебя одной рукой, она лежала на твоей кровати и не желала отпускать тебя даже во сне.

Я коснулся сперва твоих волос, затем волос твоей мамы. Погладил Амелию по щеке. А потом улегся на ковер и подложил руку под голову. Вот и поди пойми: в считаные минуты я заснул как младенец.

Марин

— А что стряслось-то? — спросила я, спеша по коридору вслед за Гаем Букером.

Я знаю об этом не больше вашего — сказал он.

На второй день еще до начала заседания нас вызвали в кабинет судьи. На столь раннем этапе такое не могло быть добрым знаком, особенно если даже Гай Букер не имел к этому отношения. Какой бы неотложный вопрос ни хотел затронуть судья Геллар, мне вряд ли хотелось этот вопрос обсуждать.

Нас пропустили в кабинет. Судья, чьи иссиня-черные волосы напоминали шлем, сидел у себя за столом. Я вспомнила Супермена, каким его рисовали в старых комиксах: всем же известно, что прическа у него никогда не растрепывается, такое вот чудо физики и геля для волос. Эта параллель настолько меня увлекла, что я не сразу заметила присутствие еще одного человека.

— Уважаемые адвокаты, — сказал судья Геллар, — вы оба знакомы с Джулиет Купер, присяжным заседателем номер шесть.

Женщина, до того стоявшая к нам спиной, обернулась. Это к ней Гай прицепился насчет абортов на предварительном собеседовании. Может, услышав вчера, как он терзает Шарлотту по тому же поводу, она решила подать жалобу. Я немного осмелела, уверенная, что судья вызвал нас не из-за меня, а из-за сомнительных юридических методов Гая Букера.

— Мисс Купер больше не будет нашим присяжным. Вам будет предложена альтернативная кандидатура.

Ни одному адвокату не нравится, чтобы присяжных меняли посреди суда, но и редкий судья придет от этого в восторг. Если эту женщину отпускали, на то должна была быть очень веская причина.

Она смотрела на Гая Букера и упорно отводила глаза от меня.

— Простите меня, — пробормотала она. — Я не знала, что возникнет конфликт интересов.

Конфликт интересов? А я-то подумала, что ее освобождают по состоянию здоровья или чтобы она летела к смертному одру родственника на другой конец страны. Конфликт интересов означал, что она что-то знала о моей либо о Гаевой клиентке. Но неужели она не поняла этого еще на отборе?

Гай Букер, видимо, разделял мои чувства.

— Вы не могли бы разъяснить нам суть конфликта?

— Мисс Купер является кровной родственницей одного из фигурантов процесса, — ответил судья Геллар, и тут наши взгляды сомкнулись. — Вашей родственницей, мисс Гейтс.

Я часто думала о том, что встречу свою мать и не узнаю ее. Поэтому я чуть дольше положенного улыбалась кассирше в кинотеатре, вручавшей мне билет, и разговаривала о погоде с банковской служащей. Я слышала вышколенный голос секретарши из конкурирующей фирмы и думала: это она. Я случайно задевала в холле даму в кашемировом пальто и, извиняясь, изучала ее лицо. Я могла встретиться с ней бесчисленное количество раз. Я каждый день могла сталкиваться с нею и не знать, что это она.

И вот она сидела напротив меня в кабинете судьи Ґеллара.

Они с Гаем вышли, оставив нас наедине. Но, как ни странно, даже вопросы, накопившиеся за тридцать шесть лет, не помогали нам пробить дамбу. Я невольно таращилась на ее волосы — кудрявые, ярко-рыжие. Не похожая ни на одного родственника, я всю жизнь считала себя точной копией своей матери. Но между нами не было ничего общего.

Она мертвой хваткой держала сумочку.

— Месяц назад мне позвонили из суда, — сказала Джулиет Купер. — Сказали, что у них есть для меня важная информация. Я давно подозревала, что рано или поздно это случится.

— И когда, — в горле у меня враз пересохло, — вы узнали?

— Только вчера. Открытку мне прислали еще неделю назад, но я никак не могла заставить себя ее открыть. Я не была готова. — Она подняла на меня глаза. Карие глаза. Значит, у отца были голубые, как у меня? — Но вчерашние события в зале суда, все эти вопросы о матери, захотевшей избавиться от ребенка, наконец дали мне силу.

Мне казалось, что меня накачали гелием. Получается, что она на самом деле не хотела со мной расставаться, как на самом деле не хотела расставаться с Уиллоу Шарлотта?

— Дочитав письмо до конца, я увидела твое имя и поняла, что уже слышала его на суде. Имя-то редкое, — неуверенно добавила она.

— Да.

«А как ты хотела меня назвать? Сюзи, Маргарет, Тереза?»

— У тебя отлично получается, — смущенно похвалила меня Джулиет Купер. — В смысле, вести дело.

Нас разделяли три фута. Почему же мы не решались преодолеть эту дистанцию? Я столько раз представляла себе этот момент, и концовка всегда была одна и та же: мама сжимает меня в объятиях, как будто наверстывая упущенное, как будто извиняясь за то, что когда-то меня отпустила.

— Спасибо, — сказала я.

Я забывала об одном: что мать, которую ты не видел тридцать шесть лет, уже тебе не мать. Это совершенно посторонняя женщина. Общность ДНК еще не значит, что вы мигом подружитесь. Счастливого воссоединения не получилось — нам обеим было неловко.

Может, она боялась проявить свои чувства. Может, думала, что я на нее сержусь. Следовательно, барьер должна была взять я, не так ли?

— Поверить не могу, что я так долго тебя искала, а ты оказалась присяжной на моем суде, — с улыбкой сказала я. — Мир тесен.

— Согласна, — кивнула она и снова замолчала.

— Ты мне сразу понравилась, еще на собеседовании, — попробовала я пошутить, но шутка не удалась. И тут я вспомнила, что Джулиет Купер сказала на том собеседовании: что она домохозяйка и воспитывает детей. — У вас есть дети, да? Кроме меня…

— Две девочки.

Потрясающее событие для ребенка, выросшего одним в семье: не только мама, но и сёстры!

— У меня есть сестры, — сказала я.

И тут глаза Джулиет Купер закрылись, словно окна ставнями.

— Они не твои сестры.

— Прости. Я не хотела…

— Я собиралась написать тебе письмо. Отправить его в окружной суд Хиллсбороу и попросить переслать тебе. Слушая Шарлотту О’Киф, я поняла: некоторым детям действительно лучше не рождаться. — Джулиет резко встала. — Я собиралась написать тебе письмо, — повторила она, — и попросить оставить меня в покое.

Так женщина, давшая мне жизнь, отреклась от меня во второй раз.

Усыновленные дети, как бы счастливо они ни жили, нередко задумываются: а если бы мы были симпатичней, если бы так часто не плакали, если бы, в конце концов, не причинили своим матерям столько боли при родах, они, возможно, не бросили бы нас. Глупость, конечно: отдать ребенка на усыновление мать решает за несколько месяцев. Но дети всё равно задумываются.

В колледже я была круглой отличницей. Юридическую магистратуру закончила лучшей на факультете. Разумеется, я старалась, чтобы родители могли мною гордиться, но никогда не уточняла, какие именно родители. Да, приемные. Но и биологические — тоже. Наверное, я всегда подспудно верила, что если случайно повстречаюсь с родной матерью, то она поймет, как я умна и как преуспела в своем деле, и незамедлительно меня полюбит.

А вышло так, что она незамедлительно от меня ушла.

Дверь в конференц-зал приотворилась, и Шарлотта несмело зашла внутрь.

— В женском туалете ко мне пристала журналистка, представляете? Подсунула мне микрофон, пока я… Марин? Вы что, плакали?

Я отрицательно покачала головой, хотя это было очевидно.

— В глаз что-то попало.

— В оба глаза?

Я встала.

— Идемте! — скомандовала я и первой вышла из кабинета.

Доктор Марк Розенблад, который лечил тебя в детской больнице Бостона, был нашим следующим свидетелем. Я решила отключить режим автопилота и вовсю покрасоваться перед присяжным, занявшим место Джулиет Купер (им стал мужчина лет сорока с неправильным прикусом и в очках с толстыми стеклами). Он заулыбался мне, заметив, что все вопросы о профессиональном опыте Розенблада я адресую почему-то ему.

С моим везением я не только проиграю дело, но и услышу от этого мужика приглашение на свидание.

— Вы знакомы с Уиллоу, доктор Розенблад?

— Я лечу ее с шестимесячного возраста. Очень славная девчушка.

— К какому типу принадлежит ее остеопсатироз?

— К третьему. Прогрессивно деформирующийся.

— Что это означает?

— Это самая сложная форма из несмертельных. Люди с третьим типом ломают за жизнь сотни костей, причем не только в результате травм, но иной раз и попросту неудачно перевернувшись во сне или потянувшись за чем-то на полке. У них часто развиваются сложные дыхательные инфекции и всевозможные осложнения из-за бочонковидной грудной клетки. У детей с третьим типом зачастую ослабленный слух, разболтанные суставы и недоразвитая мускулатура. У них скоро возникает сколиоз в тяжелой форме, требующий имплантации специальных стержней или даже спаивания позвонков. Последнее — непростой шаг, так как с этого момента ребенок перестает расти, а эти дети и без того приземистые. Среди прочих осложнений можно назвать макроцефалию (попадание жидкости в головной мозг), кровоизлияние в мозг вследствие родовой травмы, хрупкие зубы и — в некоторых случаях — платибазия: это когда второй позвонок поднимается и перекрывает то отверстие в черепе, где позвоночник соединяется с мозгом. Из-за этого у ребенка болит и кружится голова, он испытывает постоянное смятение, у него немеют конечности… Порой это приводит и к смерти.

— Вы могли бы описать для нас следующие десять лет в жизни Уиллоу? — попросила я.

— Как и многие ее ровесники, больные ОП третьего типа, она с младенчества лечится уколами памидроната. Это в значительной мере улучшило ей жизнь: до появления бисфосфонатав такие дети в основном не умели ходить и перемещались только в инвалидных креслах. Благодаря памидронату она, возможно, сломает за жизнь всего сто костей, а не несколько сотен. Хотя говорить об этом с уверенностью нельзя, К нам поступают результаты исследований, проводившихся на подростках, которым памидронат кололи с раннего детства, и результаты эти показывают, что кости — когда они все же ломаются — ломаются нетипичным образом, отчего их труднее лечить. Кость становится плотнее благодаря уколам, но эта кость все равно далека от идеала. Наблюдаются также аномалии в челюстно-лицевых костях, но пока неясно, связано ли это с памидронатом или является частью дентиногенеза при ОП. Так что эти осложнения не исключены, — сказал доктор Розенблад. — Помимо того, она продолжит ломать кости. Ее по-прежнему будут оперировать. Недавно ей вживили стержень в одно из бедер; полагаю, та же участь ожидает и второе. Рано или поздно ей придется прооперировать позвоночник. Каждый год она заболевает воспалением легких. Практически у всех людей с третьим типом появляются дефекты грудной клетки, спадение стенок полых органов и кифосколиоз, что в совокупности приводит к легочным заболеваниям и кардиопульмональным недомоганиям. Некоторые больные третьего типа умирают от дыхательных либо невралгических осложнений, но если нам повезет, Уиллоу станет одной из наших «историй успеха» — и сможет прожить достойную, полноценную жизнь взрослого человека.

Какое-то время я просто молча смотрела на доктора Розенблада. Я была с тобой знакома, я с тобой разговаривала, я даже видела, как ты пытаешься сама ездить в инвалидном кресле или дотянуться до стола, который был слишком высок для тебя. Мне сложно было представить, что в ближайшем будущем тебя ожидают все эти медицинские ужасы. Разумеется, именно от этой печки мы с Бобом Рамирезом и собирались плясать, когда только затевали тяжбу, но даже мне уже казалось, что ты не можешь умереть.

— Если Уиллоу таки переживет подростковый возраст, она сможет позаботиться о себе самостоятельно?

Я не могла в этот момент смотреть на Шарлотту: не хотела видеть ее лицо, вместо «когда» употребив слово «если».

— Какой бы самостоятельной она ни была, ей все равно в той или иной степени понадобится постоянная помощь. Все равно будут переломы, госпитализация и физиотерапия. Работать она вряд ли сможет.

— Помимо физических трудностей, — продолжала я, — возникнут ли у нее трудности эмоционального характера?

— Да, — сказал доктор Розенблад. — Дети с ОП зачастую страдают повышенной тревожностью, поскольку вынуждены постоянно быть начеку, чтобы что-то не сломать. После сложных переломов нередко возникает посттравматический стресс. Кроме того, Уиллоу и так уже замечает, что непохожа на других детей и что возможности ее ограничены. По мере взросления дети с ОП стремятся к независимости, достичь которой им гораздо труднее, чем здоровым подросткам. Последствиями этих неудач могут стать депрессии, замкнутость и даже суицидальные тенденции.

Обернувшись, я увидела Шарлотту. Та сидела, закрыв лицо руками.

Возможно, на первый взгляд она была неидеальной матерью. Возможно, Шарлотта подала в суд на Пайпер Рис, потому что любила Уиллоу слишком сильно и не могла ее отпустить. А моя мать, возможно, отпустила меня, потому что знала: полюбить меня она не сумеет.

— За те шесть лет, что вы занимаетесь Уиллоу, вы хорошо узнали Шарлотту О’Киф?

— Да, — ответил врач. — У Шарлотты необычайная эмоциональная связь с дочерью. Когда нужно определить, что беспокоит Уиллоу и как поскорее устранить причину этого беспокойства, Шарлотта как будто подключает шестое чувство. — Он перевел взгляд на присяжных. — Помните героиню Ширли Маклейн в фильме «Язык нежности»? Вот и Шарлотта такая же.

Иногда она так упрямится, что у меня руки начинают чесаться, — но всё потому, что она противостоит лично мне.

Я вернулась на свое место, препоручив свидетеля Гаю Букеру.

— Вы лечите этого ребенка с шести месяцев, верно?

— Верно. Тогда я работал в Омахе, и мы испытывали лечение памидронатом на Уиллоу. Когда я переехал в Бостон, разумнее стало лечить ее поближе к дому.

— Как часто вы с нею видитесь, доктор Розенблад?

— Дважды в год, если в интервалах она ничего не ломает. Скажем так: дважды в год мы никогда ещё не виделись.

— Как давно вы используете памидронат для лечения ОП?

— С начала девяностых.

— И вы заявили, что до наступления эры памидроната диапазон возможностей у этих детей был еще уже?

— Безусловно.

— Иными словами, можно сказать, что развитие медицинских технологий увеличило потенциал Уиллоу?

— В значительной мере. Она имеет возможность делать то, что еще пятнадцать лет назад дети с ОП делать никак не могли.

— Следовательно, если бы суд происходил пятнадцать лет назад, будущее Уиллоу представлялось бы в еще более мрачных тонах?

Доктор Розенблад кивнул.

— Верно.

— Учитывая, что мы живем в Америке, где медицинские исследования идут полным ходом в лабораториях и больницах вроде вашей, существует ли вероятность, что на жизнь Уиллоу выпадут новые открытия в этой сфере?

— Протестую, Ваша честь, — вмешалась я. — Вопрос основан на предположениях, а не на фактах.

— Свидетель является экспертом в своей области, — возразил Букер.

— Пускай выскажет свое мнение исходя из современных исследований, — сказал судья Геллар.

— Такая вероятность существует, — ответил доктор Розенблад. — Но, как я уже отмечал, чудо-лекарства, которыми мы считали бисфосфонаты, в долгосрочной перспективе вскрывают новые проблемы, с которыми мы ранее не сталкивались. Так что пока нельзя сказать ничего определенного.

— Тем не менее Уиллоу таки может дожить до зрелых лет?

— Конечно.

— Она может влюбиться?

— Несомненно.

— Родить ребенка?

— Не исключено.

— Работать вне дома?

— Пожалуй.

— Жить отдельно от родителей?

— Возможно.

Гай Букер положил руки на перила скамьи присяжных.

— Доктор Розенблад, вы же лечите болезни?

— Ну да…

— А если вам надо будет вылечить сломанный палец, вы ампутируете всю руку?

— Это, пожалуй, чересчур радикальная мера.

— А лечить ОП абортом — это не радикальная мера?

— Протестую! — выкрикнула я.

— Протест принят. — Судья зыркнул на Гая Букера. — Мистер Букер, я не позволю вам превращать зал суда в митинг против абортов.

— Позвольте перефразировать вопрос. У вас бывали пациентки, которые, узнав, что ребенок родится с ОП, прерывали бы беременность?

Розенблад кивнул.

— Да, такое происходит довольно часто. Когда речь идет о смертельном, втором, типе заболевания.

— А если тип был не смертельный, но сложный?

— Протестую! — сказала я. — Какое это имеет отношение к истцу?

— Я хочу услышать ответ, — сказал судья Гелл ар. — Отвечайте на вопрос, доктор.

Розенблад как будто крался по минному полю.

— Никому не хочется прерывать запланированную беременность, — начал он, — но когда по всем показаниям ребенок должен родиться с тяжелой степенью инвалидности, каждая семья должна принять непростое решение в индивидуальном порядке. Кому-то кажется, что они смогут обеспечить достойное существование ребенку-инвалиду, кому-то хватает смекалки заранее догадаться, что это невозможно.

— Доктор, — сказал Букер, — вы бы назвали рождение Уиллоу О’Киф «ошибочным»?

Я почувствовала сбоку какое-то движение и поняла, что это Шарлотта задрожала всем телом.

— Не мне судить, — сказал Розенблад. — Я всего лишь врач.

— Бот именно, — откликнулся Букер.

Пайпер

С лаборанткой Джанни Вайсбах мы не виделись с тех пор, как она ушла из моей клиники и четыре года назад уехала работать в Чикаго. Раньше она была блондинкой, теперь же перекрасилась в стильный каштановый. У уголков губ образовались тонкие складки. Интересно, а я ей показалась такой же, как раньше, или предательство состарило меня до неузнаваемости?

У Джанин была аллергия на орехи, и однажды у них разразилась война с медсестрой, заварившей фундуковый кофе. Джанин покрылась сыпью от одного запаха, ползущего по приемной, а медсестра клялась, что не понимает, как протертые орехи могут влиять на аллергиков. Джанин спросила, сдала ли она вообще экзамены на медсестринскую лицензию. Этот скандал, в общем-то, был самым крупным происшествием в моей клинике… до того как началось всё это, разумеется.

— Откуда вы знаете истицу по данному делу? — спросила адвокат Шарлотты.

Джанин наклонилась ближе к микрофону. Я вдруг вспомнила, что она любила петь караоке в местном ночном клубе и называла себя «патологически одинокая». Теперь же на пальце у нее сверкало обручальное кольцо.

Люди меняются. Даже те, которых ты вроде бы знал, как самого себя.

— Она была пациенткой в клинике, где я работала, — ответила Джанин. — В гинекологической клинике Пайпер Рис.

— Вы работаете на ответчицу?

— Работала раньше. В течение трех лет. Но теперь я работаю в Северо-западной мемориальной больнице.

Адвокат смотрела в стену, словно даже не слушала ее ответы.

— Мисс Гейтс, — поторопил ее судья.

— Да, простите, — встрепенулась она. — Вы работаете на ответчицу?

— Вы только что задали мне этот вопрос.

— Да. Расскажите, при каких обстоятельствах вы познакомились с Шарлоттой О’Киф.

— Она пришла к нам на УЗИ на восемнадцатой неделе беременности.

— Одна?

— Нет, с мужем.

— Ответчица при этом присутствовала?

Джанин впервые посмотрела мне в глаза.

— Сначала нет. Все происходило так: я делала УЗИ, а потом обсуждала увиденное с нею. Она расшифровывала результаты и общалась с пациенткой.

— Что же произошло на УЗИ Шарлотты О’Киф, мисс Вайсбах?

— Пайпер сказала, чтобы я внимательно искала признаки синдрома Дауна. Четверной экран показал чуть повышенный риск. Мне очень хотелось поскорее освоить новый аппарат — его только привезли, настоящее произведение искусства! Я уложила миссис О’Киф на стол, смазала ей живот гелем и подвигала передатчиком, чтобы сделать несколько четких снимков эмбриона.

— И что вы увидели?

— Бедра были коротковаты, что иногда знаменует синдром Дауна, но больше ничего не вызывало подозрений.

— Это всё?

— Нет. Некоторые снимки были невероятно четкими. Особенно снимки мозга.

— Вы сообщили об этом ответчице?

— Да. Она сказала, что длина бедра в пределах нормы, так что дело, скорее всего, в низком росте матери.

— А что насчет четкости снимков? На этот счет ответчица что-либо сказала?

— Нет, — ответила Джанин. — На этот счет она не сказала ничего.

В тот вечер, когда я отвезла Шарлотту домой после УЗИ — того, что делала на двадцать седьмой неделе, того, на котором мы рассмотрели сломанные кости, — я перестала быть ее подругой и стала ее врачом. Сидя за столом у нее в кухне, я использовала медицинскую терминологию, что само по себе успокаивало: пока я вываливала на Шарлотту и Шона заведомо непонятную информацию, боль в их глазах притуплялась. Я рассказала им о враче, которого уже попросила о консультации.

В какой-то момент на кухню заскочила Амелия. Шарлотта тут же утерла слезы.

— Привет, солнышко, — сказала она.

— Я пришла пожелать ребеночку спокойной ночи, — сказала Амелия и, подбежав к Шарлотте, обхватила ее живот.

Шарлотта чуть слышно всхлипнула.

— Осторожнее, — только и сказала она.

И я поняла, о чем она думает: что от чрезмерной любви у тебя сломается какая-нибудь кость.

— Но я хочу, чтобы он скорее родился, — сказала Амелия. — Надоело ждать.

Шарлотта встала.

— Думаю, мне тоже стоит прилечь.

Она взяла Амелию за руку, и они вместе ушли.

Шон присел на освободившийся стул.

— Это ведь из-за меня, да? — На лице его читалась тревога. — Это из-за меня у нас будет такой ребенок.

— Нет…

— Шарлотта родила одного абсолютно здорового. Всё ясно.

— Это, скорее всего, спонтанная мутация. От тебя ничего не зависело. — И от меня тоже. Но я, как и Шон, все равно чувствовала себя виноватой. — Будь к ней внимательнее, сейчас ей нельзя впадать в отчаяние. Не позволяй ей искать информацию в Интернете, пока не сходите к врачу. Не говори, что переживаешь.

— Я не могу ей врать.

— Если любишь — соврешь.

И вот теперь, столько лет спустя, я не понимала, почему сама не могу простить Шарлотту, которая лишь последовала моему совету.

Гай Букер мне не нравился, но, с другой стороны, когда выбираешь себе адвоката на случай врачебной халатности, тебе и не нужны ребята, которых ты пригласила бы на рождественский ужин. Он делал так, что свидетели на трибуне извивались, словно насекомые, пришпиленные булавкой пытливого коллекционера.

— Мисс Вайсбах, — сказал Букер, вставая для перекрестного допроса, — вы когда-нибудь видели эмбрионов с такими же укороченными тазобедренными суставами?

— Конечно.

— А что было дальше, вам известно?

Адвокат Шарлотты привстала.

— Протестую, Ваша честь. Свидетельница — всего лишь лаборантка, а не квалифицированный врач.

— Она сталкивается с этим ежедневно, — возразил Букер. — Она окончила курсы по расшифровке сонограмм.

— Принято.

— Ну, — оскорбленно фыркнула Джанин, — между прочим, расшифровывать результаты УЗИ не так-то просто. Пускай я всего лишь лаборантка, но именно я отмечаю проблемные зоны. — Она кивнула в мою сторону. — Моей начальницей была Пайпер Рис. Я просто выполняла свои обязанности.

Она больше ничего не сказала, но я все равно услышала продолжение: «В отличие от тебя».

Шарлотта

С моим адвокатом что-то случилось. Она постоянно мялась и ерзала, пропускала мимо ушей вопросы и забывала ответы. Неужели сомнения заразны? Неужели, просидев целый день рядом со мной, — а я порывалась встать и все это немедленно прекратить, — она наутро проснулась с тем же порывом?

Она вызвала незнакомого мне свидетеля — доктора Турбера, британца, ранее возглавлявшего отдел радиологии в детской больнице Люсиль Пэкард в Стэнфорде. Затем он перебрался в Омаху, где стал применять свои знания на должности рентгенолога для детей с ОП. Согласно бесконечному списку его заслуг, зачитанному Марин, доктор Турбер за свою карьеру расшифровал тысячи УЗИ, прочел множество лекций по всему миру и две недели своего ежегодного отпуска тратил на уход за беременными женщинами в бедных странах.

Если вкратце, то это был святой. Только очень умный.

— Доктор Турбер, — начала Марин, — вы могли бы разъяснить азы ультразвука для непосвященных?

— В акушерстве его используют как диагностический инструмент, — сказал он. — Оборудование представляет собой сканер, работающий в режиме реального времени. Звуковая волна исходит из передатчика, который прислоняют к животу беременной и которым двигают, чтобы отразить содержимое матки. Изображение проектируется на монитор — получается сонограмма.

— Что может показать ультразвук?

— Ультразвук помогает диагностировать и подтвердить беременность, оценить сердцебиение эмбриона и выявить пороки его развития, измерить плод, чтобы дать оценку гестационному возрасту и росту, найти плаценту, определить объем околоплодных вод… И многое другое.

— Когда беременных обычно подвергают ультразвуковому обследованию?

— Строгих правил нет, но иногда сканирование проводят примерно на седьмой неделе, чтобы подтвердить беременность и исключить возможность внематочной беременности либо пузырного заноса. Большинству женщин делают хотя бы одно УЗИ между восемнадцатой и двадцатой неделей.

— И что происходит на этом УЗИ?

— К тому времени эмбрион уже достаточно велик, чтобы проверить его анатомию и обнаружить врожденные дефекты, если они есть. Измеряется длина определенных костей, чтобы параметры соответствовали норме на данном сроке. Проверяется, на месте ли органы, цел ли позвоночник. В общем, это такая проверка, всё ли на месте. И, разумеется, вы возвращаетесь домой с фотографией, которая следующие полгода висит у вас на холодильнике.

Кто-то из присяжных рассмеялся. Была ли у меня твоя фотография с УЗИ? Не помню. Вспоминая тот день, я чувствую лишь волну облегчения: ведь Пайпер сказала мне, что ты здорова.

— Доктор Турбер, — продолжала Марин, — у вас была возможность изучить результаты УЗИ, сделанного Шарлотте О’Киф на восемнадцатой неделе?

— Была.

— И что вы увидели?

Он посмотрел в сторону присяжных.

— Результат явно внушал опасения. Обычно на УЗИ мозг виден сквозь череп, так что картинка получается слегка размытой, сероватой, из-за реверберации, возникающей с той стороны черепа, куда сначала ударяет луч. На сонограмме же миссис О’Киф внутричерепное содержимое видно как на ладони — даже ближнюю часть черепа, которая обычно затемнена. Это говорит о деминерализации кости. Череп может быть недостаточно минерализирован в ряде случаев — в частности, как следствие скелетной дисплазии и ОП. В таком случае врач обязан взглянуть на длинные кости. Длина бедренной кости вообще очень важна в акушерском УЗИ. А у дочери миссис О’Киф длина эта была ниже нормы. Комбинация короткой бедренной кости и деминерализированного черепа позволяет сразу же заподозрить несовершенный остеогенез. — Его слова повисли в воздухе судебного зала. — Если бы лаборантка нажала на живот миссис О’Киф, она бы прямо на экране увидела, как искривляется череп.

Я обхватила свой живот руками, как будто ты по-прежнему была внутри меня.

— Если бы миссис О’Киф была вашей пациенткой, как бы вы поступили?

— Я сделал бы еще несколько снимков грудной клетки, чтобы проверить, есть ли переломы ребер. Я измерил бы все остальные длинные кости, чтобы убедиться в их недостаточной длине. В самом крайнем случае я направил бы ее к более квалифицированному специалисту.

Марин кивнула.

— А что бы вы сказали, если бы узнали, что акушер миссис О’Киф ничего подобного не сделала?

— Я бы сказал, что она допустила серьезную ошибку.

— У меня всё, — сказала Марин, усаживаясь рядом со мной, и тяжело вздохнула.

— Что такое? — прошептала я. — Он же нам помог!

— А вам никогда не приходило в голову, что у других людей тоже могут быть неприятности? — рявкнула Марин.

Теперь показания у рентгенолога должен был брать Гай Букер.

— Вы же знаете выражение «Все сильны задним умом»?

— Знаю.

— Вы давно даете показания в качестве приглашенного эксперта?

— Уже десять лет.

— И я так понимаю, не бесплатно?

— Мне, как и всем другим приглашенным экспертам, платят, — согласился Турбер.

Букер поглядел на присяжных.

— Ясно. Что-то тут только и разговоров, что о деньгах, не правда ли?

— Протестую! — возмутилась Марин. — Неужели он думает, что эксперт станет отвечать на его риторические вопросы?

— Вопрос снят. Доктор, это правда, что остеопсатироз — заболевание крайне редкое?

— Да.

— И акушер-гинеколог из маленького городка может за всю жизнь ни разу с ним не столкнуться?

— Вполне вероятно, — кивнул Турбер.

— Справедливым ли будет утверждение, что на ультразвуковом обследовании ОП стал бы искать лишь специалист в этом вопросе?

— Да, среди врачей действительно бытует пословица «Слышишь топот — значит, лошадь». Но любой опытный акушер должен заметить тревожные сигналы на УЗИ. Возможно, она не поняла бы, какую именно угрозу они представляют, но заподозрила бы некую патологию и помогла пациентке обследоваться на более высоком уровне.

— Существуют ли другие заболевания, кроме ОП, из-за которых изображение ближних зон мозга могло отобразиться с повышенной четкостью?

— Летальная форма гипофосфатазии, но это очень редкое заболевание, которое, кстати, тоже требовало бы перевода пациентки к компетентным специалистам.

— Доктор Турбер, — решил уточнить Букер, — можно ли получить необычайно четкий внутричерепной снимок, если… ребенок здоров?

— Не исключено. Если проекция случайно пройдет через нормальный шов черепа, а не через кость, мозг появится на мониторе очень четко. Но мы обычно делаем несколько снимков мозга под разными углами, а швы очень тонкие. Так что вариант, когда передатчик все время будет попадать на швы, фактически невозможен. Если бы я увидел одну подозрительно ясную картинку, я бы подумал, что луч угодил на шов. Но в этом случае все снимки мозга были подозрительно ясными.

— А что насчет длины бедра? Случалось ли, чтобы вы измеряли бедро на восемнадцатой неделе и оно оказывалось слишком коротким, а ребенок рождался без патологий?

— Да. Иногда показания чуть сбиваются, оттого что плод много движется или находится в нетипичной позе. Мерку снимают дважды или трижды и берут самую долгую ось, но даже миллиметровая погрешность — хоть на волосок — существенно снижает процентиль. Зачастую ненормальная длина бедренной кости является лишь следствием недостаточно тщательного измерения.

Букер подошел к нему вплотную.

— УЗИ, безусловно, полезная вещь, но его ведь нельзя причислить к точным наукам, я прав? Не все картинки получаются одинаково четкими?

— Да, четкость на снимках различных структур варьируется. Тут вступают в действие различные факторы: габариты матери, положение эмбриона в утробе и прочее. Надо принимать во внимание множество обстоятельств. Сегодня мы сможем всё рассмотреть подробно, а завтра повсюду будут пятна и затемнения.

— Доктор, а можно при помощи УЗИ на восемнадцатой неделе определить, болен ли ребенок ОП третьего типа?

— Можно определить нарушения скелетообразования. Можно увидеть первые симптомы — как в случае Шарлотты О’Киф. На более позднем сроке, если появятся первые переломы, можно уже догадаться, что это ОП третьего типа.

— Доктор, если бы Шарлотта О’Киф была вашей пациенткой и вы получили бы результаты ее УЗИ без видимых переломов, вы бы направили ее на дальнейшее обследование?

— При том, что бедро укорочено, а череп деминерализирован? Безусловно.

— А заметив переломы на следующем УЗИ, вы бы поступили так же, как Пайпер Рис? То есть немедленно отправили бы миссис О’Киф в больницу матери и ребенка?

— Да.

— Но могли ли бы вы уверенно диагностировать ОП ребенку миссис О’Киф уже на восемнадцатой неделе, исходя лишь из первого УЗИ?

Турбер ответил не сразу.

— Ну… — замялся он. — Нет.

Амелия

Иногда я задумываюсь, что же можно причислить к «экстренным случаям». То есть как, ведь каждый учитель в моей школе знал, что мои родители не только судятся с кем-то, но и друг против друга. Благодаря газетам и телевидению об этом знал весь штат, если не вся страна. И даже если они считали мою маму сумасшедшей или алчной тварью, у них должна была остаться хоть капля сострадания ко мне, угодившей между двух огней. И тем не менее на меня все равно наорала учительница математики за то, что я «отвлекаюсь». Завтра у меня должна была быть сложная контрольная по английскому. Мне надо было выучить девяносто слов, которых я, скорее всего, никогда в жизни не произнесу.

Чтобы подготовиться как следует, я сделала карточки. «Гиперчувствительность, — написала я. — Очень, очень, очень сильная чувствительность». Но в этом же и смысл, разве нет? Если ты чувствительный человек, то, понятное дело, принимаешь всё близко к сердцу.

«Смятение — тревога». Используйте слово в предложении «Я тревожусь из-за этой дебильной контрольной».

— Амелия!

Я услышала, что ты меня зовешь, но знала, что отвечать не обязательно. В конце концов, мама — а может, Марин — платила этой пропахшей нафталином медсестре, чтобы та за тобой присматривала. Она приходила к нам уже второй раз, и меня, если честно, не впечатлял ее профессионализм: вместо того чтобы играть с тобой, она смотрела сериал по телеку.

— Амелия! — закричала ты еще громче.

Я неохотно вылезла из кресла и спустилась вниз.

— Ну чего тебе? Я вообще-то уроки делаю.

И тут я всё увидела: мисс Гнусен[17] заблевала весь пол.

Она стояла, прижавшись к стене, и лицо у нее было как силиконовое.

— Мне, наверное, лучше пойти домой… — просипела она.

Да уж наверное. Мне не хотелось заразиться от нее бубонной чумой.

— Сможешь приглядеть за Уиллоу до маминого возвращения? — спросила она.

Я этим вообще-то всю жизнь занималась.

— Конечно. Но вы перед уходом уберете, правильно?

— Амелия! — зашипела на меня Уиллоу. — Она же заболела!

— Ну, я убирать точно не буду, — прошептала я, но сиделка уже двинулась в кухню за шваброй.

— Мне все равно надо делать уроки, — сказала я, когда мы остались вдвоем. — Давай я схожу наверх за тетрадкой и карточками.

— Нет, лучше я поднимусь с тобой, — ответила ты. — Мне хочется прилечь.

И я отнесла тебя наверх (да, до того ты была легкой) и усадила на кровать, поставив костыли рядом. Ты взяла книжку и принялась читать.

«Скрупулезный — очень внимательный».

«Конституция — телосложение».

Я поглядела на тебя через плечо. Тебе было шесть с половиной, а выглядела ты года на три. Интересно, ты вообще вырастешь? Есть же такие золотые рыбки, которые становятся больше, если посадить их в большой бассейн. Может, и тебе бы помогло что-нибудь такое? Может, чем сидеть на кровати в этом идиотском доме, тебе лучше бы увидеть весь наш огромный мир?

— Я могу позадавать тебе вопросы, — предложила ты.

— Спасибо, но я еще не готова. Давай потом.

— А ты знала, что Лягушонок Кермит — левша?

— Нет.

«Расточать — тратить».

«Уклоняться — избегать». Вот бы и мне так.

— А ты знаешь, какого размера роют могилы?

— Уиллоу, я пытаюсь хоть что-то выучить. Ты не могла бы помолчать?

— Семь футов, восемь дюймов на три фута, два дюйма на шесть футов, — прошептала ты.

— Уиллоу!

Ты села на кровати.

— Я в туалет.

— Отлично. Смотри не заблудись! — рявкнула я.

Ты осторожно приподнялась, используя костыли в качестве рычагов. Обычно в туалет тебя водила — нет, «препровождала» — мама, а потом тебе становилось неудобно перед ней и ты закрывалась внутри.

— Помочь? — спросила я.

— Ага. Коллагену дай немножко, — ответила ты, и я почти что улыбнулась.

Через минуту щелкнула задвижка. «Щепетильный, богобоязненный, аннигилировать. Летаргия, летальный, идти на убыль». В мире было бы куда проще жить, если бы, вместо того чтобы обмениваться этими дурацкими нагромождениями слогов, мы просто не врали друг другу. Слова нам мешали. Самые яркие ощущения — к примеру, когда мальчик до тебя дотрагивается и ты становишься словно сделанной из солнечного света или когда тебя одну не замечают, — не передашь обычными фразами. Это скорее твердые узлы в нашем теле, точки, где кровь начинает течь вспять. Если бы кто-то поинтересовался моим мнением (что, конечно, маловероятно), я бы сказала, что из всех слов можно оставить только одно: «Прости».

Покончив с тринадцатым и четырнадцатым уроками («иезуитский, объятый ужасом, захолустный»), я посмотрела на часы. Всего три часа.

— Вики, когда мама должна…

И тут я вспомнила, что ты ушла.

Минут пятнадцать, а то и двадцать назад.

Никто не проводит столько времени в туалете.

Пульс у меня участился. Неужели я настолько погрузилась в изучение слов типа «произвольный», что ничего не услышала? Я подбежала к двери и задергала ручку.

— Уиллоу? Ты в порядке?

Ответа не последовало.

Иногда я задумываюсь, что же можно причислить к «экстренным случаям».

Я замахнулась и вышибла дверь ногой.

Шон

Бульон, который я купил в автомате в здании суда, и на вид, и на вкус напоминал кофе. Я пил уже третью чашку за день, но так и не мог понять, что же пью.

Я сидел у окна своего убежища. Обнаружение этого убежища на второй день суда было моим крупнейшим достижением. Я собирался сидеть в коридоре, пока Гай Букер меня не вызовет, но забыл о прессе. Журналисты, не влезшие в зал, довольно быстро поняли, кто я такой, и окружили меня со всех сторон. Мне оставалось лишь пятиться и бормотать: «Без комментариев…»

Я долго мыкался по лабиринту казенных коридоров, дергая все дверные ручки, пока одна таки не поддалась. Понятия не имею, для чего обычно использовалась эта комната, но находилась она прямо над залом, где сейчас сидела Шарлотта.

Ни в какие экстрасенсорные способности и прочую чушь я не верил, но все же надеялся, что она ощутит мое присутствие. Более того, я надеялся, что это ей поможет.

Секрет был прост: несмотря на то что я перешел на вражескую сторону, несмотря на то что мой брак находился на грани краха, я никак не мог перестать думать, что случится, если Шарлотта таки выиграет дело.

Если у нас будут деньги, мы сможем отослать тебя летом в лагерь, где ты познакомишься с детишками вроде тебя.

Если у нас будут деньги, мы сможем купить новый фургон, а не чинить старый подручными средствами.

Если у нас будут деньги, мы сможем погасить долг на кредитке и выплатить второй заем за дом, который пришлось взять, когда страховые полисы подорожали.

Если у нас будут деньги, я смогу повести Шарлотту куда-нибудь в приличное место и снова влюблюсь в нее.

Я искренне верил, что наша добрая подруга не должна расплачиваться за наше благоденствие. Но что было бы, если бы с Пайпер нас связывали только деловые, а не дружеские отношения? Я бы поддержал такой же иск, но против другого врача? Что мне претило: сам иск или то, что в нем была замешана Пайпер?

Нам о многом не сказали.

Каково это, когда ребро ломается от отцовского объятия.

Как больно смотреть на тебя, пока твоя старшая сестра катается на коньках.

Какую боль люди, призванные тебе помочь, вынуждены причинить поначалу. Врачи, которые вправляют тебе кости. Ортопеды, которые позволяют тебе резвиться в ножных скобах и натирать суставы, чтобы потом знать, где подправить.

Что трещины возникнут не только на твоих костях, но и в моем бюджете, и в моем будущем, и в моем браке. Возникнут — а мы и не заметим.

Мне вдруг страшно захотелось услышать твой голос. Я достал телефон и не успел даже набрать номер, как трубка громким писком сообщила о севшей батарейке. Я тупо уставился на нее. Можно было сходить за зарядным устройством, оно лежало в машине, но это означало бы новые испытания на пути. Пока я взвешивал «за» и «против», дверь в убежище приотворилась — ив него вошла Пайпер Рис.

— Так нечестно! Иди прячься в другом месте, — сказал я.

Она подпрыгнула от неожиданности.

— Как же ты меня напугал! И откуда ты знаешь, что я прячусь?

— Да я же тоже прячусь. Ты разве не на суде должна быть?

— Объявили перерыв.

Я не был уверен, стоит ли задавать этот вопрос, но рассудил, что терять мне нечего.

— Как всё проходит?

Пайпер приоткрыла рот, будто действительно собралась отвечать, но не сказала ни слова.

— Я отвлекла тебя, ты же собирался куда-то звонить, — пробормотала она, берясь за дверную ручку.

— Умер, — сказал я. Она повернулась ко мне. — Телефон умер. Сел.

— А помнишь время, когда никаких мобильных вообще не было? Когда не приходилось слушать чужие разговоры?

— Да, иногда лучше не выносить сор из избы, — сказал я.

Пайпер поймала мой взгляд.

— Там ужасно, — призналась она. — Последним свидетелем был актуарий, который подсчитал, сколько денег придется потратить на содержание Уиллоу, учитывая прогнозы на ее продолжительность жизни.

— И сколько же?

— Тридцать тысяч в год.

— Нет. Я имел в виду ее продолжительность жизни.

Пайпер замялась.

— Я не хочу измерять жизнь Уиллоу цифрами. Как будто она уже достояние статистической конторы.

— Пайпер…

— У нее нормальный прогноз.

— Но ненормальная жизнь, — договорил я за нее.

Пайпер прислонилась к стене. Я не включал свет: не хотел, чтобы меня заметили. В полумраке ее лицо казалось морщинистым и усталым.

— Мне вчера снился тот вечер, когда я впервые позвала тебя на ужин. Чтобы познакомить с Шарлоттой.

Я помнил этот вечер как сейчас. Перенервничав, я заблудился и не мог найти дом Пайпер. По причинам, не требующим объяснения, меня никогда прежде не звали в гости женщины, которым я выписывал штрафы за превышение скорости. Я бы и вовсе туда не пошел, но в тот день, когда я остановил машину Пайпер (она выжимала пятьдесят миль в час на участке, где нельзя было ехать быстрее тридцати), я зашел к своему лучшему другу — тоже полицейскому — и обнаружил свою девушку у него в постели. Так что, когда Пайпер через неделю позвонила в участок и пригласила меня, терять было нечего. Это было необдуманное, глупое решение отчаявшегося мужчины.

Когда меня представили Шарлотте, та протянула мне руку — и между нашими ладонями словно бы сверкнула искра, ошарашив нас обоих. Девочки ели в гостиной, взрослые уселись за стол. Пайпер угостила меня карамельно-пекановым тортом, который испекла Шарлотта.

— Ну, что скажешь? — спросила Шарлотта.

Крем был еще теплым и таким сладким… Тесто таяло на языке, как воспоминания.

— Думаю, мы должны пожениться, — сказал я, и все рассмеялись. Но я не шутил.

Мы говорили о своих первых поцелуях. Пайпер рассказала, как какой-то мальчик затащил ее в посадку за игровой площадкой под предлогом того, что за ясенем спрятался единорог. Робу девочка-старшеклассница заплатила пять долларов за практическое занятие. Шарлотта же, как выяснилось, впервые поцеловалась только в восемнадцать лет.

— Поверить не могу! — воскликнул я.

— А как у тебя это случилось? — спросил Роб.

— Не помню, — ответил я.

К тому моменту я вообще перестал замечать кого-либо, кроме Шарлотты. Я мог бы с точностью до дюйма определить расстояние, разделявшее наши ноги под столом. Я мог бы описать, как пламя свечи играло в ее кудрях. Я не помнил своего первого поцелуя, но знал, что последний будет с ней.

— А Амелия с Эммой сидели в гостиной, — напомнила мне Пайпер. — Мы настолько увлеклись беседой, что совсем о нйх забыли.

И я увидел это как наяву: мы всё, столпившись, стоим в крохотной уборной, а Роб кричит на дочь, которая заставила Амелию вытряхнуть сухой собачий корм в унитаз.

Пайпер рассмеялась.

— Эмма всё твердила, что там корму было не больше чашки.

Но корм разбух и забил трубу. Даже удивительно, как быстро он вышел из-под контроля.

Смех Пайпер начал стихать. Эмоциям свойственно с легкостью преодолевать границы — и вот она уже рыдала.

— Господи, Шон… Как мы до этого докатились?

Смущенно переминаясь с ноги на ногу, я неуклюже приобнял ее.

— Всё хорошо.

— Нет, не всё хорошо! — всхлипывая, возразила Пайпер и уткнулась мне в плечо. — Я никогда, никогда в жизни не была злодейкой! А теперь я вхожу в этот зал суда — и становлюсь именно ею.

Я не впервые обнимал Пайпер Рис. Так поступают все супружеские пары: вы приходите в гости, отдаете непременную бутылку вина и целуете хозяйку в щеку. Возможно, я краешком разума улавливал информацию: Пайпер выше Шарлотты, к примеру, и пахнет она какими-то незнакомыми духами, а не ванилью и грушевым мылом, как моя жена. В любом случае, это были треугольные объятия: на уровне щек вы соединялись, а тела расходились наискось, подальше друг от друга.

Но сейчас Пайпер прижалась ко мне. Ее слезы обжигали мне шею. Я чувствовал изгибы ее тела, чувствовал его вес. И я сразу же понял, когда она почувствовала мое.

А потом она начала целовать меня, или я начал ее целовать, и на вкус она была как спелая вишня, и глаза у меня закрылись, и в этот миг я видел перед собой лишь Шарлотту.

Мы одновременно отскочили друг от друга и отвели взгляды. Пайпер потерла щеки. «Я никогда, никогда в жизни не была злодейкой», — говорила она.

Всё в жизни бывает в первый раз.

— Прости, — сказал я, невольно перебив Пайпер.

— Я не должна была…

— Ничего не было, — сказал я. — Давай представим, что ничего не было, ладно?

Пайпер с грустью на меня посмотрела.

— Шон, если ты не хочешь что-то замечать, это еще не значит, что этого нет.

Не знаю, о чем она говорила: об этом миге, об этом ли иске, а может, о том и другом. Я хотел произнести тысячу фраз, каждая из которых начиналась и заканчивалась извинениями, но с губ сорвалось другое.

— Я люблю Шарлотту, — сказал я. — Я люблю свою жену.

— Я знаю, — прошептала Пайпер. — Я тоже ее любила.

Шарлотта

Фильм, в котором засняли один день из твоей жизни, Марин собиралась показать присяжным под конец. Эмоциональный противовес холодным неоспоримым фактам, изложенным актуарием, который с точностью до копейки подсчитал, во сколько обходится содержание ребенка-инвалида в этой стране. Мне казалось, что с того дня, как съемочная группа потащилась за тобою в школу, прошла целая вечность. Меня, признаться, несколько тревожил результат. Вдруг присяжные посмотрят на нашу повседневную жизнь и подумают, что она не сильно-то отличается от повседневной жизни любого другого человека?

Марин просила меня не беспокоиться: уж она-то позаботится, чтобы зрелище убедило присяжных. И едва первые образы спроецировались на экран, я поняла, что беспокоилась напрасно: монтаж — это настоящее чудо.

Сначала появилось твое лицо, отраженное в окне, через которое ты смотрела на улицу. Ты ничего не говорила, но слов и не требовалось. В твоих глазах можно было прочесть целую жизнь беспрерывной тоски.

Камера выглянула в окно, проследив за твоим взглядом, и уставилась на твою сестру, нарезающую круги на коньках.

Пока я застегивала тебе ножные скобы (сама ты не дотягивалась), заиграли первые аккорды песни. Я почти сразу ее узнала: «Надеюсь, ты будешь танцевать».

В кармане жакета у меня завибрировал мобильный.

Вообще-то на судебные заседания телефоны проносить нельзя, но я объяснила Марин, что постоянно должна быть на связи — на всякий пожарный. Она пошла на уступки. Я вытащила трубку и посмотрела на экран.

Абонент ДОМ.

На другом экране ты, между тем, сидела на уроке, и детишки мельтешили вокруг тебя, словно стайка рыбок. Они кружили в хороводе, а ты неподвижно сидела в инвалидном кресле.

— Марин, — прошептала я.

— Потом, — цыкнула она.

— Марин, у меня звонит телефон…

Она наклонилась ко мне и прошипела:

— Если вы сейчас ответите, присяжные растерзают вас за бессердечие.

И мне пришлось проигнорировать вызов, хотя тревога неуклонно росла. Может, присяжные решат, что меня огорчает этот фильм. Телефон умолкал на мгновение — и возобновлял вибрацию через считаные секунды. Я смотрела, как ты, покусывая верхнюю губу, бредешь к мату: физиотерапия. Телефон снова задрожал, и я еле слышно охнула.

А вдруг ты упала? Вдруг сиделка не знает, как быть? Вдруг случилось что-то похуже простого перелома?

Я слышала за спиной какие-то шорохи: это женщины лезли в сумочки за салфетками. Я видела, что жюри потрясли твои слова и твое ангелоподобное личико.

Телефон опять завибрировал, словно пуская ток по моему телу. На этот раз я аккуратно его вытащила, чтобы взглянуть на окно сообщений. Не вынимая рук из-под стола, я сняла с трубки крышечку.

УИЛЛОУ РАНЕНА ПОМОГИ.

— Мне надо уйти, — прошептала я Марин.

— Через пятнадцать минут пойдете… Еще рано для перерыва.

Я снова посмотрела на экран. Сердце билось, как птица в клетке. «Ранена»? Так почему сиделка ей не поможет?

Ты сидела на мате, растопырив ноги. Сверху покачивалось красное кольцо. Ты, поморщившись, потянулась к нему. «Всё?» — взмолилась ты.

«Ну же, Уиллоу, ты ведь не слабачка… Возьмись за него и сожми…»

И ты попыталась его сжать. Ради Молли. Но по щекам твоим потекли слезы, а изо рта вырвался резкий вопль. «Пожалуйста, Молли, давай остановимся…»

Телефон снова завибрировал. Я плотно зажала его в кулаке.

Тут я подошла к тебе, обняла, начала качать на руках и обещать, что всё будет хорошо. Что я не позволю ничему плохому случиться с тобой.

Если бы я внимательнее смотрела по сторонам, то заметила бы, что все женщины и даже некоторые мужчины плачут. Я бы заметила телекамеры в конце прохода, снимающие репортаж для вечернего выпуска новостей. Я бы увидела, как судья Геллар закрывает глаза и скорбно качает головой. Но я ничего не видела и, едва экран погас, сорвалась с места.

Я чувствовала на себе взгляды, когда бежала к выходу: должно быть, они решили, что меня переполнили эмоции. Что мне слишком больно видеть тебя на пленке. Как только я прорвалась сквозь кордон, то тут же нажала кнопку «перезвонить».

— Амелия, что произошло?!

— У нее течет кровь, — захлебываясь рыданиями, еле выговорила она. — Повсюду кровь, и она не шевелится…

Внезапно ее перебил незнакомый голос.

— Миссис О’Киф?

— Да.

— Меня зовут Хэл Чен, я санитар, мы…

— Что случилось с моей дочерью?

— Она потеряла много крови. Пока это всё, что мы знаем. Вы можете приехать в больницу Портсмута?

Я даже не уверена, что ответила ему. Я даже не пыталась объясниться с Марин. Я просто мчалась по коридору, пока не вылетела через главный вход и не окунулась в море репортеров, которое стала рассекать. Репортеры, придя в себя от неожиданности, успели все-таки нацелить объективы и сунуть микрофоны в лицо женщине, бежавшей прочь от суда — и навстречу тебе.

Амелия

Когда я была совсем маленькой, то никогда не могла заснуть, если дул сильный ветер. Папа приходил ко мне в комнату и говорил, что дом у нас не соломенный и не деревянный, а кирпичный. Кирпичный дом, как известно даже трем поросятам, не сдуешь. Но поросята не понимали, что серый волк — это только начало. Самый лютый враг уже притаился в их доме, но увидеть его нельзя. Я имею в виду не радиевые пары и не угарный газ, а простую необходимость сосуществовать втроем на небольшом пространстве. Думаете, ленивый поросенок — тот, который довольствовался соломой, — смог бы ужиться с педантичным поросенком-каменщиком? Вряд ли. Уверена, если бы сказка была на десять страниц дольше, поросята вцепились бы друг другу в глотки — и их кирпичный домик таки взорвался бы.

Когда я лягнула дверь в ванную, она поддалась легче, чем я рассчитывала. Правда, дом у нас был старый и по косяку сразу пошла трещина. Ты лежала прямо передо мной, но я тебя не видела. Как было тебя разглядеть среди всей этой кровищи?

Я закричала. Подбежав к тебе, я стала тормошить тебя за щеки.

— Уиллоу, просыпайся, просыпайся же!

Это не помогло, но ты слабо шевельнула рукой — и из пальцев выпало мое лезвие.

Сердце чуть не вырвалось у меня из груди. Недавно ты меня застукала. Я так разозлилась, что запросто могла забыть его спрятать. Может, ты просто хотела повторить то, что делала я?

Значит, это я была виновата.

На запястье виднелись порезы. У меня началась настоящая истерика. Я не знала, что делать: обернуть тебя полотенцем и попытаться остановить кровотечение? Вызвать «скорую»? Позвонить маме?

Я сделала и то, и другое, и третье.

Спасательная бригада тут же ринулась наверх, оставляя на ковре грязные следы.

— Осторожнее с ней! — закричала я, застыв и подрагивая в дверном проеме. — У нее такая болезнь… Если вы сдвинете ее с места, у нее поломаются кости.

— А если не сдвинем, она истечет кровью, — пробормотал один из спасателей.

Другой встал передо мной.

— Расскажи, что произошло.

Я так горько плакала, что веки опухли и, кажется, сомкнулись сами по себе.

— Не знаю. Я делала уроки. Сиделка ушла домой… А Уиллоу… И она… — Из носа у меня текло, язык заплетался. — Она очень долго сидела в ванной.

— Сколько?

— Может, десять минут… Или пять?

— Так сколько же?

— Не знаю, — всхлипывая, ответила я. — Не знаю.

— Где она взяла лезвие?

Сглотнув ком в горле, я посмотрела ему прямо в глаза и солгала:

— Понятия не имею.

Плетенка — закрытый однослойный пирог с ягодами.

Когда у вас нет того, чего вы хотите, приходится хотеть то, что есть. Этот урок одним из первых усвоили колонисты, когда приехали в Америку и поняли, что не смогут печь здесь бисквиты и пудинги, полюбившиеся им в Англии, потому что тут нет необходимых ингредиентов. Это открытие привело к волне кулинарных инноваций: поселенцы стали готовить из сезонных фруктов и ягод блюда на скорую руку, которыми можно было и завтракать, и обедать. Назывались эти блюда по-разному: плетенки и гранты, крамбл и кобблер, криспы и бетти, сонкер, сламп и пэндауди. Написаны целые книги о происхождении этих названий: «грант», допустим, имитирует звук, который издают запекаемые фрукты. Луиза Мэй Элкотт ласково называла свое фамильное гнездо в Конкорде, штат Массачусетс, «Яблоневым пригорком»[18] — ему обязаны своим появлением слампы. Но некоторым странным словам так и не нашлось объяснения.

К примеру, плетенка — бакл.

Может, оно возникло потому, что сверху похоже на штруцель и кажется рассыпчатым. Но почему тогда было не назвать его крамблом, который, если уж на то пошло, скорее похож на крисп?[19]

Я готовлю плетенки, когда дела не ладятся. Я представляю себе какую-то озабоченную даму колониальных времен, которая склонилась над печью с чугунной сковородой и роняет слезинки прямо в тесто. Плетенки пекут, когда всё запуталось, переплелось и одна лишняя ошибка уже ничего не изменит. В отличие от прочей выпечки, тут не надо волноваться, как бы не напутать с ингредиентами и как замесить тесто до нужной консистенции. Это выпечка для тех, кто не умеет печь. Вы начинаете с плетенки, когда на шее затягивается петля.

ПЛЕТЕНКА С ГОЛУБИКОЙ И ПЕРСИКАМИ

Присыпка:

1/3 чашки несоленого масла, разрезанного на мелкие кусочки.

1/2 чашки светлого коричневого сахара.

1/4 чашки муки.

1 чайная ложка корицы.

1 чайная ложка свежего имбиря, очищенного и натёртогого.

Тесто:

1 1/2 чашки муки.

1/2 чайной ложки разрыхлителя.

Щепотка соли.

3/4 чашки несоленого масла комнатной температуры.

3/4 чашки темного коричневого сахара.

1 чайная ложка ванили.

3 крупных яйца.

2–3 чашки голубики (если нет свежей, можно замороженную).

2 спелых персика без косточек, очищенных и мелко нарезанных.

Смажьте и посыпьте мукой сковороду 8 на 8 дюймов. Разогрейте духовку до 350 градусов по Фаренгейту.

Сперва приготовьте присыпку: смешайте в небольшой емкости масло, коричневый сахар, муку, корицу и имбирь, пока смесь не начнет напоминать муку грубого помола. Отставьте в сторону.

Затем просейте муку с разрыхлителем и солью. Тоже отставьте в сторону.

Смешайте в блендере масло с коричневым сахаром, пока не получите мягкий крем (на это уйдет 3–4 минуты). Добавьте ваниль. Взбейте яйца с мучной смесью (по очереди), пока смесь не станет однородной. Положите туда ягоды и персики. Раскатайте тесто на подготовленной сковороде и посыпьте сверху первой смесью. Выпекайте 45 минут или же пока нож не начнет проходить через тесто легко, а верхушка плетенки не станет золотистой.

Шарлотта

Мне кажется, есть такое понятие, как «любить слишком сильно».

Ты возводишь человека на пьедестал и из такого ракурса, снизу, начинаешь замечать в нем недостатки: выбившийся из пробора волосок, стрелку на чулках, сломанную кость. Ты тратишь все свое время и все свои силы, чтобы довести его до идеала, и не замечаешь, как сам разваливаешься на части. Ты даже не понимаешь, как ты выглядишь, как ты опустился, потому что не сводишь глаз с предмета своего обожания.

Это меня не оправдывает, но я лишь так могу объяснить, почему оказалась здесь, у твоей кровати. Запястья у тебя перевязаны бинтами и сломаны: это врачи пытались остановить кровотечение. Ребра тоже поломаны: делали закрытый массаж сердца, когда оно остановилось.

Я уже привыкла слышать, что ты сломала кость, что тебя нужно будет прооперировать, что тебе наложат гипс. Но сегодня врачи произносили слова, которых я услышать не ожидала: «потеря крови», «членовредительство», «самоубийство».

Как может шестилетняя девочка хотеть покончить с собой? Неужели только так можно было заставить меня прислушаться? Если да, то у тебя получилось. Ты привлекла мое внимание.

И обездвижила меня раскаянием.

Уиллоу, всё это время я просто хотела, чтобы ты поняла, как я тобой дорожу. Что я готова на всё, чтобы ты жила как можно лучше… а ты, как выяснилось, вообще не хотела жить.

— Я не верю, — истово шептала я, хотя ты еще спала и должна была проспать под успокоительным до самого утра. — Я просто не могу поверить, что ты хотела умереть.

Я провела пальцем по твоей руке, пока не наткнулась на бинт, укутавший глубокий порез на запястье.

— Я люблю тебя! — Мои слова отдавали жестью. — Я так сильно тебя люблю, что вообще не знаю, кем была бы без тебя. И даже если мне придется всю жизнь доказывать, что тебе стоит жить, я готова на это.

Я выиграю этот суд, и получу кучу денег, и повезу тебя на паралимпийские игры. Я куплю тебе спортивное кресло и собаку-поводыря. Я облечу с тобой полмира, чтобы ты повстречала людей, которые тоже добились своего вопреки здравому смыслу. Я докажу тебе, что быть не такой, как все, — это не смертный приговор, а призыв к бою. Да, ты продолжишь ломать — но уже не кости, а преграды.

Твои пальчики слабо шелохнулись, и ты несмело приоткрыла глаза.

— Привет, мамочка, — пробормотала ты.

— Ох, Уиллоу… — разрыдалась я. — Ты испугала нас до смерти.

— Извините.

Я подняла твою здоровую руку и поцеловала ладошку, чтобы ты носила мой поцелуй, как конфету: пока не растает.

— Нет, — прошептала я. — Это ты меня извини.

Шон встал с кресла в углу палаты, где уже успел задремать.

— Привет, — сказал он. Увидев, что ты проснулась, он вмиг просиял. — Как поживает моя девочка? — спросил он, присаживаясь на край кровати и убирая непослушные пряди с твоего лица.

— Мама?

— Что, детка?

И в этот миг ты улыбнулась, впервые по-настоящему улыбнулась за очень долгое время.

— Вы оба рядом, — сказала ты, как будто только этого всегда и хотела.

Оставив тебя с Шоном, я спустилась в приемный покой и позвонила Марин: она уже оставила уйму сообщений на моем автоответчике.

— Не прошло и полгода! — рявкнула она. — У меня для вас новости: оказывается, нельзя выбегать из зала суда в разгар заседания, тем паче не предупредив своего адвоката, куда вас черти понесли! Вы хоть представляете, какой я выглядела дурой, когда судья спросил, где моя клиентка, а я не знала, что ответить?

— Мне пришлось ехать в больницу.

— К Уиллоу? Что она теперь сломала?

— Она порезала себе вены. Потеряла много крови… Когда врачи пытались ей помочь, то сломали несколько костей… Но она выжила. Просто придется переночевать в больнице. — Я задержала дыхание. — Марин, я не смогу прийти завтра в суд. Я должна быть рядом с ней.

— Один день, — сказала Марин. — Я смогу добиться отсрочки ровно в один день. И… Шарлотта, вы меня еще слышите? Я рада, что с Уиллоу всё в порядке.

Я тяжело перевела дыхание.

— Не знаю, что бы я без нее делала.

Марин помолчала.

— Главное, чтобы Гай Букер ничего подобного не услышал.

С этими словами она повесила трубку.

Я не хотела возвращаться домой, потому что там придется смотреть на кровь. Я представляла, что кровью забрызгано всё: занавеска в душевой, кафель на полу, сток в ванне. Я представляла, что мне придется взять известь и тряпку и выжимать эту тряпку над раковиной десятки раз. И руки будут гореть, и глаза воспалятся. Я представляла струи розовой воды и запах — запах страха, что я могла тебя потерять, запах, который не выветрится даже после получасовой уборки.

Амелия ждала меня на первом этаже в кафетерии, где я оставила ее с чашкой горячего шоколада и тарелкой картошки фри.

— Привет, — сказала я.

Она привстала на стуле.

— У Уиллоу всё…

— Она как раз проснулась.

Амелия, казалось, вот-вот готова была рухнуть в обморок — и немудрено: это она нашла тебя в луже крови, она вызвала «скорую».

— Она что-нибудь говорила?

— Почти ничего. — Я коснулась ее руки. — Сегодня ты спасла Уиллоу жизнь. Не могу передать, как я тебе благодарна.

— Не могла же я бросить ее истекать кровью, — сказала она, но я чувствовала, как она дрожит.

— Хочешь ее увидеть?

— Я… Не знаю, смогу ли. У меня перед глазами стоит… — Она скукожилась, как это часто делают девочки-подростки. Словно листок папоротника, — Мама, а что было бы, если бы Уиллоу умерла?

— Не смей даже думать об этом, Амелия.

— Ну, не сейчас… Не сегодня. Шесть лет назад. Когда она только родилась.

Она посмотрела мне в глаза, и я поняла, что она вовсе не хочет меня огорчать: ей действительно интересно, как сложилась бы ее жизнь, если бы не пришлось жить в тени сестры-инвалида.

— Не знаю, Амелия, — честно призналась я. — Могу только сказать, что я безумно счастлива, что она выжила. И тогда, и — благодаря тебе — сегодня. Мне очень нужны вы обе.

Дожидаясь, пока Амелия стряхнет остатки картошки в мусорное ведро, я задумалась, как оценил бы нанесенный тебе ущерб психиатр. Может, ты порезала себе вены просто потому, что даже твоего необыкновенного словарного запаса не хватило, чтобы попросить меня остановиться. Я не понимала, откуда ты вообще знаешь, что таким образом можно покинуть этот мир.

Словно прочитав мои мысли, Амелия вдруг сказала:

— Мама, мне кажется, Уиллоу не хотела себя убить.

— Почему ты так решила?

— Она же знает, что без нее нашей семьи не будет.

Амелия

Я смогла остаться с тобой наедине только через три часа после того, как ты проснулась. Мама с папой вышли в коридор побеседовать с врачом. Ты внимательно посмотрела на меня, осознавая, что времени у нас совсем мало.

— Не волнуйся, — сказала ты. — Я никому не скажу, что это твое.

У меня подкосились коленки и пришлось ухватиться за этот странный пластмассовый поручень, который лепят к каждой больничной койке.

— Чем ты вообще думала?!

— Я просто хотела проверить, каково оно… Когда я тебя увидела…

— Не надо было смотреть.

— Ну, я все же увидела. Ты выглядела такой… не знаю… такой счастливой.

Однажды на уроке биологии учитель рассказывал нам историю о женщине, которая попала в больницу, потому что вообще не могла есть. Ей сделали операцию и обнаружили внутри комок волос, заполнивший весь желудок и принявший его форму. Потом ее муж обронил, что, мол, да, она иногда покусывала прядь волос, но он и не думал, что всё настолько серьезно. В этот момент я почувствовала себя точно так же, как та женщина: меня затошнило, моя вредная привычка разрослась во мне, из-за нее я не могла теперь даже глотать.

— Глупо добиваться счастья таким способом. Я делала это просто потому, что не могла быть счастливой, как все нормальные люди. — Я помотала головой. — Вот смотрю я на тебя, Вики, и думаю: у тебя же в жизни столько дерьма, а ты не сдаешься.

А я не могу радоваться даже тому хорошему, что есть в моей жизни. Я просто убожество.

— Я не считаю тебя убожеством.

— Да ну? — Я хохотнула, но смешок вышел плоским, как картонная фигурка. — Тогда кто же я такая?

— Моя старшая сестра, — без затей ответила ты.

Я услышала, как скрипнула, приотворившись, дверь. Донесся папин голос. Я быстро смахнула слезинку с ресниц.

— Не пытайся мне подражать, Уиллоу. Тем более что я просто пытаюсь подражать тебе.

Тут в палату вошли родители и подозрительно на нас поглядели.

— О чем это вы тут болтаете? — спросил папа.

Мы не смотрели друг на друга, но ответили в унисон:

— Ни о чем.

Пайпер

— Завтра можно не идти в суд, — сказала я, положив трубку. Меня еще слегка пошатывало, словно после удара.

Роб замер с вилкой в руке.

— Хочешь сказать, что она наконец пришла в себя и отозвала иск?

— Нет, — ответила я, усаживаясь рядом с Эммой, которая бесцельно возила ошметки китайской еды по тарелке. Я не была уверена, что позволительно говорить в ее присутствии, но если она была достаточно взрослой, чтобы знать о суде, то пускай уж узнаёт всю правду. — Это из-за Уиллоу. Она порезала себе руки лезвием, и, похоже, довольно серьезно.

Вилка таки звякнула о фарфор.

— Господи… — пробормотал Роб. — Она что, пыталась покончить с собой?

До этого момента такая мысль даже не приходила мне в голову. Тебе ведь было всего шесть с половиной. Боже мой… В твоем возрасте девочки должны мечтать о лошадках-пони и Заке Эфроне, а не кончать с собой. Правда, в мире случалось столько всего неправдоподобного: шмели умудрялись летать, осетры плыли против течения, дети рождались с костями, не способными выдержать их собственный вес. Лучшие подруги превращались в заклятых врагов.

— Ты же не думаешь… О боже мой, Роб…

— С ней всё будет в порядке? — спросила Эмма.

— Не знаю, — честно призналась я. — Надеюсь, что да.

— Ну, если это не божественный намек Шарлотте, то я не знаю, что еще заставит ее расставить приоритеты, — сказал Роб. — Я не помню, чтобы Уиллоу хоть раз на что-то жаловалась.

— Многое могло измениться за год, — напомнила я.

— Особенно если мать так усердно выжимает сок из сухофруктов, что вообще не замечает родных дочерей…

— Не надо, — пробормотала я.

— Только не говори, что ты будешь защищать эту женщину!

— «Эта женщина» была моей подругой.

— Была, Пайпер, — подчеркнул Роб.

Эмма швырнула салфетку на стол. Сигнал тревоги.

— Думаю, я знаю, почему она это сделала.

Мы изумленно повернулись к ней.

Эмма побелела как полотно, в глазах заблестели слезы.

— Я понимаю, что друзья должны выручать друг друга, но мы же больше не друзья…

— Вы с Уиллоу?

Она покачала головой.

— Мы с Амелией. Я однажды видела ее в женском туалете, она резала себе руку жестянкой от банки с колой. Она меня не заметила, а я молча развернулась и убежала. Я собиралась кому-нибудь рассказать — ну, вам или школьному психологу, но… Мне, если честно, хотелось, чтобы она умерла. Я решила, что так ее мамаше и надо, нечего было подавать на нас в суд… Но я не думала… Я не хотела, чтобы Уиллоу… — Она наконец расплакалась в голос. — Все так делают, режут себя… иногда… Я думала, это пройдет. Она же раньше блевала, а потом…

— Она что?

— Она не знала, что я знаю. Но я слышала, как ее рвет, когда ночевала у них дома. Она-то думала, что я сплю, но я слышала, как она пошла в туалет и засунула два пальца в горло…

— Но она ведь больше этого не делает?

— Не помню, — еле слышно прошептала Эмма. — Я думала, что да, но потом мы вообще перестали общаться.

— Зубы… — вспомнил Роб. — Когда я снял брекеты, эмаль была почти стерта. Это может быть вызвано или большим количеством газированных напитков, или… расстройством питания.

Еще в интернатуре у меня была беременная пациентка с булимией. Как только я наконец убедила ее перестать провоцировать у себя рвоту, она тут же начала резаться. Я проконсультировалась у психиатра, и мне сказали, что эти напасти часто идут рука об руку. В отличие от анорексии, которая связана с желанием достичь совершенства, булимия коренится в ненависти к самой себе. Эти порезы, как ни странно, предотвращают настоящие попытки суицида. Они помогают справиться с переживаниями, когда не остается другого выхода. Как запои или чистка кишечника, они становятся постыдной тайной, тем самым лишь усугубляя гнев девочки на саму себя, такую далекую от идеала.

Я могла только догадываться, каково это — жить в доме, где в воздухе витает недовольство неидеальными дочерьми.

Это могло быть совпадение. Эмма могла застать Амелию за первой и последней попыткой себя порезать. Диагноз Роба мог быть не точен. Но все равно: если есть причины для беспокойства, нельзя же просто закрыть на них глаза?

Господи, на этом же и зиждится весь наш суд!

— Если бы на ее месте была Эмма, — тихо сказал Роб, — ты хотела бы об этом знать?

— Ты же не думаешь, что Шарлотта и впрямь прислушается ко мне, когда я скажу, что ее дочь попала в беду?

— Может быть, — задумчиво протянул Роб, — именно поэтому ты и должна попытаться.

Проезжая по улицам Бэнктона, я мысленно составляла каталог всех известных мне фактов об Амелии О’Киф.

Она носит обувь седьмого размера.

Она не любит темную лакрицу.

Она катается на коньках с грацией ангела, хотя это совсем не так легко, как кажется.

Она не из плакс. Однажды она откатала целую программу с дыркой на пятке, хотя растерла ногу до крови.

Она знает наизусть все песни из фильма «Грех».

Она всегда убирает за собой посуду со стола, а Эмме каждый раз приходится напоминать.

Она настолько непринужденно влилась в нашу семью, что в детстве их с Эммой даже учителя называли Близняшками. Они одалживали другу друга одежду, они стриглись в один день, они спали на одной узкой кровати.

Может, мне и не надо было считать Амелию естественным продолжением Эммы. Да, я знала о ней десять конкретных фактов, но это еще не делало меня экспертом в ее душевных делах. С другой стороны, я знала на десять фактов больше, чем ее собственные родители.

Я и сама не понимала, куда еду, пока не остановилась на подъезде к больнице. Охранник подождал, пока я опущу стекло.

— Я врач, — сказала я и фактически не солгала.

Он махнул рукой, позволяя мне ехать дальше.

Формально за мной до сих пор сохранялись права и обязанности врача этой больницы. Я была достаточно близко знакома со всеми сотрудниками гинекологического отделения, чтобы меня приглашали на рождественские ужины. Но в данный момент больница показалась мне такой чужой, что, пройдя сквозь раздвижные двери, я даже поморщилась от привычных запахов: моющих средств и утраченных надежд. Я еще не готова была взяться за лечение настоящего пациента, но притвориться, будто лечу кого-то воображаемого, я все-таки могла. Состроив деловитую гримасу, я подошла к пожилой волонтерке в розовом комбинезоне.

— Меня зовут доктор Рис, меня сюда вызвали на совещание… Мне нужен номер палаты Уиллоу О’Киф.

Часы посещений уже закончились, а халата на мне не было, потому неудивительно, что медсестры остановили меня у входа в педиатрическое отделение. Я не знала ни одну из них, что, в общем-то, было мне на руку. Как зовут врача Уиллоу, я, разумеется, знала.

— Доктор Розенблад попросил меня заглянуть к Уиллоу О’Киф, — сказала я как можно строже, чтобы смутить медсестер и не дать им лишний раз задуматься. — История болезни висит снаружи?

— Да, — сказала одна медсестра. — Хотите, мы отправим сообщение доктору Сурайя?

— Сурайя?

— Это ее лечащий врач.

— Нет-нет. Я всего на пару минут.

И я с озабоченным видом зашагала по коридору, как будто дел у меня было невпроворот.

Дверь в твою палату была открыта, горел приглушенный свет. Ты спала на своей кровати, Шарлотта — рядышком на стуле. В руках она держала книгу «1000001 факт, которых вы не знали».

На руку и левую ногу тебе наложили шины. Ребра плотно стягивал бинт. Даже не читая твоей истории болезни, я могла догадаться, какой побочный ущерб тебе нанесли, когда спасали жизнь.

Осторожно склонившись над тобой, я легонько чмокнула тебя в макушку. Потом взяла из рук Шарлотты книгу и положила ее на тумбочку. Я сразу поняла, что не потревожу ее: она уснула слишком крепко. Шон всегда говорил, что она храпит, как портовый докер, хотя когда мы вместе ночевали где-нибудь в поездках, она во сне издавала лишь тихий, шелестящий звук. Интересно, с Шоном она просто могла расслабиться или же он не понимал ее так, как понимала я?

Она что-то промурлыкала во сне и зашевелилась. Я застыла, как олень в огнях встречного автомобиля. Вот я и пришла — но на что я рассчитывала? Неужели я думала, что Шарлотта не останется тут на ночь? Или что она не уснет и встретит меня с распростертыми объятиями, узнав, что я за тебя волновалась? Возможно, я проделала этот долгий путь лишь затем, чтобы лично убедиться, что ты в порядке. Возможно, проснувшись, Шарлотта почувствует запах моих духов и решит, что я ей приснилась. А может, вспомнит, что засыпала с книжкой в руках, а теперь эта книжка лежит на тумбочке.

— У тебя, — прошептала я, — всё будет хорошо.

Шагая по больничному коридору, я поняла, что обращалась к нам троим одновременно.

Шон

Гай Букер преподнес мне сюрприз и, заявившись в начале десятого, сообщил, что судья согласился дать однодневную отсрочку и мне не придется давать показания завтра.

— Это хорошо: она еще в больнице, — сказал я. — С ней Шарлотта. Я вернулся домой с Амелией.

— Как у Уиллоу дела?

— Справится. Она по натуре боец.

— Я понимаю, какой это был кошмар… Но понимаете ли вы, какая это удача для нашего дела? Рано еще утверждать, будто суд довел ее до попытки самоубийства, но если бы она сегодня умерла…

Он смог остановиться, но слишком поздно — я уже схватил его за воротник и швырнул о стену.

— Договаривайте! — рявкнул я.

В лице Букера не осталось ни кровинки.

— Вы хотели сказать, что если бы она умерла, платить бы не пришлось, да? Сукин сын…

— Если даже вы об этом подумали, то и присяжные могли подумать, — выдавил из себя Букер. — Вот и всё.

Я опустил его на пол и повернулся спиной.

— Убирайтесь из моего дома!

Ему хватило ума бесшумно выскользнуть на улицу, но не прошло и минуты, как в дверь снова позвонили.

— Вон! — закричал я, но на крыльце меня ожидала Пайпер, а не Гай Букер.

— Я… Я, пожалуй, пойду…

Я покачал головой.

— Извини, я думал, это не ты.

Воспоминания о том поцелуе в здании суда выросли между нами, словно неприступная стена. Мы оба попятились.

— Нам надо поговорить, Шон, — сказала Пайпер.

— Я же тебе сказал: забудь о…

— Это никак не связано с тем, что случилось сегодня. Это насчет твоей дочери. Мне кажется, у нее булимия.

— Нет, у нее ОП.

— У тебя есть еще одна дочь, Шон. Я имею в виду Амелию.

Мы беседовали у открытой двери и оба дрожали от холода.

Я пропустил Пайпер в дом, она смущенно остановилась в коридоре.

— С Амелией всё в порядке, — сказал я.

— Булимия — это расстройство питания. Само собой, люди, которые им страдают, предпочитают его скрывать. Эмма слышала, как ее рвет поздно ночью. А Роб заметил на осмотре, что на краях зубов у нее стерлась эмаль. Такое бывает, если человека часто тошнит… Слушай, можешь меня ненавидеть, но, учитывая последние события, я не хочу упускать шанс спасти ей жизнь.

Я покосился на лестницу. Амелия принимала душ. Якобы. Она не захотела идти в вашу общую ванную, пошла в ту, что в нашей спальне. Хотя я и отмыл все следы происшествия, Амелия сказала, что ей все равно страшно.

Как полицейский я должен был порой нащупывать границу между личной жизнью и отцовскими обязанностями. Я достаточно насмотрелся на чистеньких детишек, которых потом ловили за хранение наркотиков, воровство и вандализм. Я знал, что люди обманывают наши ожидания, особенно если этим людям от тринадцати до восемнадцати лет. Тайком от Шарлотты я иногда рылся в шкафчиках Амелии, чтобы проверить, ничего ли она не прячет. И ничего не находил. С другой стороны, я-то искал наркотики или алкоголь, а не признаки расстройства питания… Я даже не знал, какие у него могут быть признаки.

— Она не кожа да кости, — сказал я. — Эмма, наверное, что-то напутала.

— Булимички не морят себя голодом, они наедаются до отвала, а потом прочищают себе желудок. Вес может не меняться. И еще кое-что, Шон… Эмма однажды видела, как Амелия режет себе руки в школьном туалете.

— Режет руки? — повторил я.

— Лезвием, что ли…

И тут я всё понял.

— Просто поговори с ней, Шон.

— И что я ей скажу? — спросил я, но она уже исчезла в дверях.

Я слышал, как по трубам шумит вода. По тем самым трубам, которые пришлось чинить четыре раза за последний год, а они всё протекали. Сантехник говорил, что это из-за кислоты, а мы не понимали, откуда она там берется.

Рвота — очень кислотная субстанция.

Я поднялся в вашу спальню; Если Амелия страдала булимией, то почему мы не замечали пропажи продуктов? Я присел за письменный стол и прошелся по выдвижным ящикам, но обнаружил лишь фантики от жвачек и старые контрольные. Училась Амелия на «отлично». Как мог ребенок, который так старается и добивается таких успехов, свернуть на неверную дорожку?

Нижний ящик не открывался. Я снял его с металлических петель и выудил оттуда пачку галлоновых пластиковых пакетиков. Повертел ее в руках, как археолог, наткнувшийся на артефакт древней цивилизации. Странно, что Амелия хранит их тут, когда в кладовке пакетов и так навалом. Тем более странно, что она прячет их за выдвижным ящиком. Потом я сорвал одеяло с кровати, но там лежал только полинялый плюшевый лось, с которым Амелия спала, сколько я ее помнил. Я опустился на корточки и провел рукой под матрасом.

Рваные обертки от конфет, целлофан с хлебных буханок, пачки из-под печенья и крекеров. Они рассыпались у моих ног, как стайка искусственных бабочек. Ближе к изголовью я нашел атласные лифчики с ценниками (ей они явно были еще великоваты), косметику и украшения, все еще припаянные к магазинным пластинкам.

Я сел на пол, окруженный уликами, которых не хотел замечать.

Амелия

Промокшая до нитки, я обернулась полотенцем и хотела только одного: поскорее надеть пижаму лечь спать и забыть о том, что сегодня случилось. Но на полу в моей комнате сидел папа.

— Может, выйдешь? Я, вообще-то, голая…

Он обернулся на мой голос, и только тогда я заметила, что разбросано прямо перед ним.

— Что это такое? — спросил он.

— Ну да, я свинья из свиней. Потом уберу…

— Ты всё это украла?

Он поднял полную горсть косметики и украшений. Я бы лучше умерла, чем накрасилась этой косметикой, а такие сережки и ожерелья носят только старухи. Но когда я клала их в карман, то чувствовала себя настоящим супергероем.

— Нет, — сказала я, глядя ему в глаза.

— А для кого эти лифчики? Тридцать шестого размера.

— Для подруги, — ответила я и тут же поняла, что облажалась: папа-то знал, что никаких подруг у меня нет.

— Я знаю, чем ты занимаешься, — сказал он, неуклюже поднимаясь.

— Ну, тогда просвети и меня. Потому что я, если честно, не понимаю, зачем ты устраиваешь мне допрос, когда я вся мокрая и замерзла как собака…

— Тебя рвало перед тем, как ты пошла в душ?

Щеки у меня вспыхнули. Это же идеальное время, шум воды заглушает спазмы… Я уже овладела этой наукой. Но я лишь выдавила из себя смешок.

— Ага. Я всегда блюю перед душем. Именно поэтому я ношу одиннадцатый размер, когда все одноклассницы ходят в нул…

Он сделал шаг вперед, и я потуже обмоталась полотенцем.

— Хватит врать, — сказал он. — Просто… хватит.

Папа потянул меня к себе. Я подумала, что он хочет сорвать полотенце, но это было бы еще полбеды: на самом деле он хотел взглянуть на мои предплечья и бедра, на которых серели лесенки шрамов.

— Она видела, как я это делаю, — сказала я, и мне не пришлось объяснять, кого я имела в виду.

— Господи! — заорал он. — Чем ты вообще думала, Амелия? Если тебе было плохо, почему ты нам не сказала?

Вот на этот вопрос, думаю, он мог ответить и сам.

Я заплакала.

— Я не хотела причинить ей вреда. Только себе…

— Но зачем?

— Не знаю! Потому что у меня ничего другого не получалось.

Он вцепился мне в подбородок, вынудив смотреть ему прямо в глаза.

— Я злюсь не потому, что не люблю тебя, — процедил отец. — Я злюсь, потому что люблю тебя, черт побери! — И он меня обнял. Нас разделяло лишь тоненькое полотенце. В этом не было ничего противного и ужасного, это было абсолютно естественно. — Перестань это делать, слышишь? Есть специальные программы и все такое… Мы тебя вылечим. Но пока не вылечили, я глаз с тебя не буду спускать.

Чем громче он кричал, тем крепче обнимал меня. И вот что странно: случилось худшее, меня разоблачили, но мне не казалось, будто наступил конец света. Это было неизбежно. Отец был в ярости, а я — я не могла сдержать улыбки.

«Ты меня заметил, — думала я, зажмурившись. — Ты наконец-то меня заметил».

Шарлотта

В ту ночь я уснула в кресле у твоей больничной койки, и мне приснилась Пайпер. Мы снова были вместе на острове Плам и занимались буги-бордингом, но волны вдруг покраснели, как кровь, и испачкали нам волосы и кожу, Я взгромоздилась на такую могучую, роскошную волну, что берег изогнулся под ее напором. Оглянувшись, я увидела, что ты барахтаешься под гребнем волны. Твое тело швыряло на осколки стекла и шершавые камни. «Шарлотта, — кричала ты, — помоги!» Я слышала тебя, но развернулась и ушла.

Разбудил меня Шон.

— Привет, — прошептал он, тряся меня за плечо, но поглядывая в твою сторону. — Ты всю ночь проспала?

Я кивнула, разминая затекшую шею. И тут заметила у него за спиной Амелию.

— А Амелии разве не надо в школу?

— Нам нужно поговорить, сказал Шон тоном, не терпящим возражений. — Как ты думаешь, можно отойти на пару минут за кофе, чтобы она осталась одна?

Предупредив дежурных медсестер, я последовала за Шоном в кабинку лифта. Амелия послушно плелась за нами. Что же между ними произошло, черт возьми?

Мы спустились в кафе, и, пока Амелия выбирала себе хлопья, Шон налил нам кофе. Мы сели за столик. В такой час тут было людно: молодые стажеры впопыхах глотали свои бананы и латте перед утренним обходом.

— Мне надо в туалет, — сказала Амелия.

— Не получится, — отрезал Шон.

— Если ты хочешь что-то рассказать, можно дождаться, пока она вернется…

— Амелия, может, сама объяснишь маме, почему тебе нельзя идти в туалет?

Она опустила глаза на пустую миску.

— Он боится, что я… Опять буду блевать.

Я непонимающе уставилась на Шона.

— Она что, подхватила какой-то вирус?

— Как насчет булимии?

Меня будто пригвоздило к стулу. Наверное, я ослышалась.

— Амелия не булимичка. Иначе мы бы знали…

— Ага. Ведь о том, что она режет себя лезвием уже целый год, мы тоже знали, верно? А еще ворует в магазинах всякую дрянь, включая бритвенные станки, один из которых попался под руку Уиллоу…

У меня отвисла челюсть.

— Не понимаю…

— Вот-вот, — кивнул Шон, откинувшись на спинку стула. — Я тоже не понимаю. Не возьму в толк, зачем это девочке, у которой есть любящие родители, крыша над головой и, в общем-то, не самая паршивая жизнь.

Я повернулась к Амелии.

— Это правда?

Она кивнула, и сердце ёкнуло у меня в груди. Я что, ослепла? Или я так пристально следила за дочкой, которая ломала кости, что не заметила ту, которая рассыпалась на мелкие осколки?

— Вчера вечером к нам приходила Пайпер — рассказать, что у Амелии большие проблемы. Судя по всему, мы этого не видели… а Эмма видела. И не раз.

Пайпер. Заслышав это имя, я окаменела.

— Она приходила к нам в дом? И ты ее пустил?

— Боже мой, Шарлотта…

— Нельзя верить всему, что говорит Пайпер. Кто знает, может, это такой трюк, чтобы заставить нас отозвать иск…

Я, конечно, смутно понимала, что Амелия сама во всем созналась, но это сейчас не имело значения. Я видела перед собой лишь Пайпер, которая стояла в нашем доме и, притворяясь идеальной мамашей, исправляла мои недосмотры.

— Знаешь, я, кажется, понимаю, почему Амелия начала это делать… — пробормотал Шон. — Ты же не в себе.

— О, знакомая песня! Прекрасно! Обвинить во всем Шарлотту, потому что в таком случае ты выходишь сухим из воды…

— Тебе никогда не приходило в голову, что ты не единственная жертва в мире?

— ПРЕКРАТИТЕ!

Мы оба обернулись на голос Амелии.

Она сидела, зажав уши руками, в глазах блестели слезы.

— Прекратите же!

— Прости, солнышко, мне так жаль, — сказала я, протягивая ей руку, но она отстранилась.

— Ни о чем ты не сожалеешь! Ты только радуешься, что с Уиллоу больше ничего плохого не случилось. Кроме этого тебя ничего не волнует! Хочешь знать, почему я режу себя? Потому что всё это больнее, чем порезы!

— Амелия…

— И хватит притворяться, что тебе на меня не наплевать!

— Я не притворяюсь.

Рукав у нее задрался, и я увидела пунктир шрамов, похожий на какой-то изощренный линейный код. Прошлым летом Амелия упорно носила вещи с длинными рукавами, даже когда стояла жара под девяносто градусов. Я, если честно, сочла это проявлением скромности. Приятно видеть девушку, которой знакома стыдливость, в мире, где все расхаживают, считай, голышом… Я и не догадывалась, что дело не в излишней скромности, а в хитром расчете.

Я не могла подобрать нужных слов, я знала, что сейчас Амелия не станет меня слушать, поэтому просто коснулась ее запястья. На этот раз она не отпрянула. Я вспоминала, сколько раз она падала с велосипеда и прибегала домой в слезах; сколько раз я усаживала ее на стол, чтобы выбрать из раны мелкий гравий и дать старт заживлению при помощи поцелуя и полоски пластыря; сколько раз она смотрела, как я накладываю тебе на ногу самодельную шину, и, заламывая руки, просила поцеловать тебя — и всё должно было пройти. И вот сейчас, взяв ее за руку и отвернув рукав, я снова и снова касалась губами белых черточек, похожих на деления мерного стакана. Таким образом я еще раз пыталась сосчитать свои неудачи.

Пайпер

На следующий день в суд пришла Амелия. Я видела, как Шон ведет ее в ту комнату, где мы с ним прятались. Я не знала, выписали ли тебя из больницы, не знала, хорошо это в данной ситуации или нет.

Я знала, что присяжные ждут не дождутся моего появления, — то ли чтобы растоптать, то ли чтобы найти мне оправдание. Гай Букер начал защиту с того, что пригласил на свидетельскую трибуну моих коллег-акушерок. Они должны были поручиться за мою репутацию. Да, я прекрасный врач. Нет, на меня раньше никогда не подавали в суд. Местный журнал даже признал меня «акушером года в штате Нью-Гэмпшир». Врачебная халатность, уверяли они, это нелепое обвинение.

После этого настала моя очередь. Гай задавал мне вопросы уже сорок пять минут: о моем образовании, общественной жизни, семье. Но едва прозвучал первый вопрос насчет Шарлотты, атмосфера тотчас переменилась.

— Истица утверждает, что вы были друзьями, — сказал Гай. — Это правда?

— Мы были лучшими подругами, — уточнила я, и она медленно подняла голову. — Мы знакомы уже девять лет, и даже с мужем познакомила ее я.

— Вы знали, что О’Кифы пытаются завести ребенка?

— Да. Если честно, я хотела этого не меньше, чем они сами. Когда Шарлотта попросила меня стать ее врачом, мы месяцами напролет изучали ее овуляционный цикл и прибегали к самым различным уловкам, чтобы зачатие наконец произошло… Не считая разве что медикаментозного вмешательства. Потому-то новость о ее беременности принесла нам столько радости.

Букер присовокупил к доказательствам какие-то бумаги, после чего протянул их мне.

— Доктор Рис, вы видели эти бумаги раньше?

— Конечно. Это мои личные записи в медицинской карточке Шарлотты О’Киф.

— Вы помните их содержание?

— Плохо. Разумеется, готовясь к суду, я их просматривала, но там не было ничего экстраординарного.

— Что же там написано?

Я прочла:

— «Укороченная бедренная кость в шестом процентиле, в рамках нормы. Ближняя часть мозга эмбриона отличается особенной ясностью».

— Вам это не показалось странным?

— Странным — да, — ответила я. — Но никак не аномальным. Это был новый аппарат, и в остальном плод казался абсолютно нормальным. На восемнадцатой неделе беременности я, исходя из этого УЗИ, ожидала рождения вполне здорового ребенка.

— Вас не обеспокоил тот факт, что внутричерепные снимки были такими четкими?

— Нет. Нас учат находить патологии, а не слишком нормальные явления.

— А с сонограммой Шарлотты О’Киф всё было нормально?

— На двадцать седьмой неделе я снова делала ей УЗИ и тогда уже встревожилась.

Я посмотрела на Шарлотту, вспоминая тот момент, когда впервые глянула на экран и отказалась поверить своим глазам. Я припомнила и то гнетущее чувство, которое появилось, когда стало понятно, что именно мне придется ей обо всем рассказать.

— На бедренной и большой берцовой кости видны были срастающиеся переломы. Плюс так называемые «рахитические четки».

— И какова была ваша реакция?

— Я посоветовала ей обратиться к другому врачу, к кому-нибудь из отделения матери и ребенка. Эти люди лучше знают, как поступать в случаях с высоким риском срыва.

— То есть вы впервые заподозрили что-то неладное только на повторном УЗИ на двадцать седьмой неделе?

— Да.

— Доктор Рис, вы когда-нибудь раньше ставили диагноз детям своих пациенток на внутриутробной стадии?

— Несколько раз, да.

— Вы когда-нибудь советовали прервать беременность?

— Я предлагала такой вариант некоторым семьям, когда ставила диагноз» не совместимый с жизнью.

Однажды у меня был тридцатидвухнедельный плод с гидроцефалией — жидкости у него в мозгу было столько, что я понимала: он даже родиться вагинально не сможет, не то что выжить. Принять роды можно было только посредством кесарева сечения, но голова у плода была настолько большой, что разрез изуродовал бы женщине матку. Она была еще молода, это ее первая беременность. Я рассказала ей, какие есть варианты. Она выбрала следующий: мы отсосали жидкость из головы, проткнув ее иглой, отчего у плода произошло кровоизлияние в мозг. Он смог родиться вагинально, но умер через несколько минут. Я помню, что в тот день приехала к Шарлотте с бутылкой вина и заявила, что мне нужно срочно выпить после такого-то дня. Я осталась у нее на ночь, а утром она разбудила меня с кружкой горячего кофе и таблетками от головной боли. «Бедная Пайпер, — сказала она, — ты же не можешь всех спасти».

Через два года эта же пара вернулась ко мне, когда женщина забеременела во второй раз. Теперь, слава Богу, у них родился абсолютно здоровый ребенок.

— Почему вы не посоветовали О’Кифам аборт? — спросил Гай Букер напрямую.

— Не было достаточных оснований полагать, что ребенок родится инвалидом. И кроме того, я уже знала, что Шарлотта откажется.

— Почему же?

Я посмотрела на нее и мысленно попросила у нее прощения.

— По той же причине, по которой она не согласилась на амниоцентез, когда мы заподозрили синдром Дауна, — ответила я. — Она сказала, что родит этого ребенка, каким бы он ни был.

Шарлотта

Очень сложно было сидеть и слушать, как Пайпер излагает хронику нашей дружбы. Думаю, ей пришлось не легче, когда у свидетельской трибуны стояла я.

— Вы поддерживали близкие отношения с истицей после родов? — спросил Гай Букер.

— Да. Мы виделись примерно раз-два в неделю и говорили по телефону каждый день. Наши дети играли вместе.

— А чем вы обычно вместе занимались?

Боже мой, а правда? Да какая разница! Пайпер была из тех друзей, с которыми не надо, тужась, заполнять паузы пустыми разговорами. Мне достаточно было просто находиться рядом с ней. Она знала, что иногда мне это необходимо: чтобы ни о ком и ни о чем не заботиться, а просто существовать в своем отдельном пространстве, примыкающем к ее пространству. Однажды, помнится, мы сказали Шону и Робу, что Пайпер надо ехать в Бостон на конференцию, а я поеду с ней, чтобы обсудить рождение ребенка с ОП. На самом же деле никакой конференции не было. Мы заселились в гостиницу, заказали ужин в номер и посмотрели три слезливых фильма подряд, после чего благополучно уснули.

Расплачивалась Пайпер. Она всегда за меня платила, угощала и обедами, и кофе, и выпивкой. Когда я пыталась настоять, чтобы каждая платила за себя, она просто убирала мой кошелек. «Я, к счастью, могу себе это позволить», — говорила она, и мы обе понимали, что я себе позволить этого не могу.

— Истица когда-нибудь упоминала в разговоре, что винит вас в рождении своей дочери?

— Нет, — ответила Пайпер. — Кстати, за неделю до получения повестки я ходила с ней по магазинам.

В перерыве между потребительскими припадками наших дочерей мы с Пайпер примеряли одну и ту же красную блузу. Удивительно, но факт: блуза одинаково шла и ей, и мне. «Давай купим две, — сказала Пайпер. — А потом наденем их одновременно и посмотрим, различат ли нас мужья».

— Доктор Рис, — спросил Букер, — как этот суд повлиял на вашу жизнь?

Она едва заметно подтянула спину. Кресло стоит неудобно, спина затекает, и хочется поскорее оттуда убраться.

— Со мной раньше никто не судился, — сказала Пайпер. — Это мой первый иск. Из-за него я усомнилась в себе, хотя знаю, что не допускала ошибок. С тех пор как мне вручили повестку, я перестала практиковать. Я, так сказать, пытаюсь оседлать эту лошадь, а она… Ну, она несет. Я, наверное, понимаю, что даже с хорошими врачами происходят ужасные вещи. Ужасные вещи, которых никто не ожидал и никто не может объяснить. — Она смерила меня таким пристальным взглядом, что у меня по спине побежали мурашки. — Я скучаю по больнице, — сказала Пайпер, — но гораздо меньше, чем по своей подруге.

— Марин, — неожиданно для себя прошептала я, — не надо.

— Не надо чего?

— Не надо… Не надо усугублять!

Марин вскинула брови.

— Вы же шутите, да?

— Приступайте! — скомандовал Букер, и Марин встала со стула.

— Разве это не нарушение врачебной этики — лечить человека, с которым вы близко знакомы лично? — начала она.

— В таком маленьком городке, как Бэнктон, нет, — ответила Пайпер. — Иначе у меня вообще не было бы пациенток. Как только я поняла, что осложнения неизбежны, то тут же перепоручила ее другим специалистам.

— Потому как знали, что во всем обвинят вас?

— Нет. Потому что должна была так поступить.

Марин пожала плечами.

— Если вы «должны были так поступить», то почему же не позвали других специалистов сразу после первого УЗИ?

— Потому что после того УЗИ никаких осложнений не было.

— Наши эксперты сочли иначе. Вы же сами слышали слова доктора Турбера: по меньшей мере, вы должны были назначить Шарлотте повторное УЗИ.

— Это мнение доктора Турбера. При всем уважении, я вынуждена с ним не согласиться.

— Хм. Интересно, к кому пациентка скорее бы прислушалась: к уважаемому врачу с множеством наград и упоминаний в научных трудах… или к провинциальной акушерке, не практиковавшей в течение года?

— Протестую, Ваша честь! — выпалил Гай Букер. — Во-первых, это в принципе не вопрос. А во-вторых, незачем пытаться унизить мою клиентку.

— Вопрос снят. — Марин подошла к Пайпер, задумчиво постукивая ручкой по ладони. — Вы были с Шарлоттой лучшими подругами, правильно?

— Да.

— А о чем вы обычно разговаривали?

Пайпер робко улыбнулась.

— Обо всем. О чем угодно. О детях, о мечтах. О том, как порой хочется убить мужа голыми руками.

— Но вы ни разу не удосужились обсудить прерывание беременности, так?

На предварительных слушаниях я сказала Марин, что мы с Пайпер никогда не говорили об аборте. Так мне, во всяком случае, казалось до настоящего момента. Но память, она как штукатурка: соскреби верхний слой — и увидишь совершенно иную картину.

— Вообще-то, — сказала Пайпер, — однажды мы об этом говорили.

Хотя мы с Пайпер были лучшими подругами, касались друг друга мы редко. Ну, иной раз наспех обнимались или похлопывали друг друга по спине. Но, в отличие от девочек-подростков, под ручку мы не расхаживали. Поэтому я так странно себя чувствовала, сидя рядом с ней на диване, в ее объятиях, уткнувшись ей в плечо. Ее тело оказалось костлявым, как будто птичьим, когда я ожидала почувствовать в нем силу и мощь.

Я прижимала ладони к чаше своего живота.

— Я не хочу, чтобы она страдала.

Пайпер вздохнула:

— А я не хочу, чтобы страдала ты.

Я вспомнила, как мы с Шоном беседовали после визита к гинекологу. После того как он сказал, что в лучшем случае ты родишься калекой, а в худшем — умрешь. В тот день я застала его в гараже, он полировал каркас колыбели, которую мастерил к твоему появлению. «Как масло, — сказал он, протягивая мне узкий брус. — Потрогай». Но мне этот брус напоминал человеческую кость, и трогать его совершенно не хотелось.

— Шон не захочет, — сказала я.

— Шон не беременный.

Я спросила тебя, как происходит аборт, и потребовала, чтобы ты говорила откровенно. Я представляла, как полечу в самолете и стюардессы спросят, какой у меня срок и мальчик это будет или девочка. На обратном рейсе те же стюардессы отводили бы глаза…

— Как бы ты поступила на моем месте? — спросила я.

Она не сразу нашлась с ответом.

— Я бы спросила у себя, что меня пугает больше.

Тогда я посмотрела на нее и задала вопрос, который не смела задать ни Шону, ни доктору Дель Соль, ни самой себе.

— А что, если я не смогу ее полюбить? — прошептала я.

И Пайпер улыбнулась мне.

— Ой, Шарлотта… Да ты ведь уже ее любишь.

Марин

Защита вызвала доктора Джианну Дель Соль, чтобы та заверила, что поступила бы на месте Пайпер Рис точно так же. Но когда Букер вызвал доктора Ромулуса Виндхэма, гинеколога и биоэтика, чей послужной список зачитывали в течение получаса, я заволновалась всерьез. Виндхэм был не только умен, но и смазлив, как кинозвезда, и присяжные слушали его открыв рот.

— Некоторые ранние тесты, показывающие нарушения в развитии, бывают ложными тревогами, — сказал он. — К примеру, в две тысячи пятом году команда «Репрогенетики» выращивала пятьдесят пять эмбрионов, которым на преимплантационном периоде поставили неутешительные диагнозы. Через несколько дней они обнаружили, что сорок восемь процентов — почти половина! — были абсолютно нормальными. Это дает нам основания утверждать, что эмбрионы с генетически травмированными клетками имеют способность к самовосстановлению.

— Как эта информация может помочь врачам вроде Пайпер Рис?

— Это доказывает, что поспешные решения об аборте могут быть неблагоразумными.

Едва Букер вернулся на место, я встала одним плавным движением всего тела.

— Доктор Виндхэм, этот эксперимент, на который вы ссылались… У скольких из тех эмбрионов был несовершенный остеогенез?

— Я… Я не уверен, что он был хоть у одного.

— Какой характер носили их отклонения?

— Я не могу сказать с уверенностью…

— Это были серьезные отклонения?

— Опять-таки я не…

— Правда ли, что в эксперименте были представлены эмбрионы с незначительными отклонениями? С отклонениями, которые могли исчезнуть сами по себе.

— Пожалуй, что так.

— Наблюдать за эмбрионом, которому несколько дней, и тем, которому уже несколько недель, — это ведь совершенно разные вещи, не так ли? В том смысле, что момент, когда беременность можно прервать безопасно и в рамках закона, для них наступит в разное время.

— Протестую! — выкрикнул Гай Букер. — Если я не могу превращать зал суда в митинг против абортов, то и она не должна превращать его в митинг за них.

— Протест принят, — откликнулся судья.

— Вы согласны, что если бы все врачи следовали вашему подходу «поживем — увидим», то прерывать беременность стало бы сложнее — в физическом, эмоциональном и техническом смыслах?

— Протестую! — не унимался Гай Букер.

Я подошла к скамье вплотную.

— Ваша честь, я говорю не о праве на аборт. Я говорю о недостаточной мере заботливости.

Судья поджал губы.

— Ладно, мисс Гейтс. Но не затягивайте.

Виндхэм пожал плечами.

— Все акушеры-гинекологи знают, как тяжело консультировать пары, чей ребенок, по мнению одного из специалистов, не выживет. Но такая уж у нас работа.

— Такая работа у Пайпер Рис, — сказала я. — Но это еще не значит, что она выполнила ее добросовестно.

Обеденный перерыв длился целых два часа, потому что судье Геллару нужно было съездить получить права на вождение мотоцикла. Если верить судебному клерку, он собирался проехать на харлее через всю страну следующим летом, когда ему дадут месячный отпуск. Наверное, затем он и покрасил волосы: черный лучше сочетается с кожей.

Шарлотта ретировалась, как только объявили перерыв: хотела проведать тебя в больнице. Ни Шона, ни Амелию я не видела с самого утра, так что с чистой совестью вышла на улицу через служебный выход, о котором не знали репортеры.

В такие дни под конец сентября кажется, что зима уже дергает Нью-Гэмпшир за полы своими длинными пальцами. Это были холодные, прогорклые дни; ветер пронизывал до костей. И тем не менее даже с моего укромного места было видно, что на крыльце у здания суда собралась внушительная толпа. Ко мне подошел дворник и закурил.

— Что там творится?

— Цирк, да и только! — ответил он. — Дело об этой девчонке со странными костями.

— А-а, я слышала, это просто кошмар, — пробормотала я. Обхватив себя руками, чтобы не растерять тепло, я протиснулась в самую гущу толпы.

На верхней ступеньке стоял мужчина, которого я видел в новостях: Лу Сент-Пьер, президент Нью-Гэмпширского подразделения Американской ассоциации людей с ограниченными возможностями. Более того, он закончил юрфак Йельского университета, изучал историю острова Родос и завоевал золотую медаль по плаванию брассом на паралимпийских играх. Перемещался он не только в инвалидном кресле, но и на самолете, которым сам же управлял. Летал он не один, а с детьми, которые нуждались в лечении на другом конце страны. У колеса его кресла с невозмутимым видом сидела собака и наблюдала, как двадцать репортеров совали микрофоны под нос ее хозяину.

— Знаете, почему этот суд привлекает столько внимания? Потому что он похож на железнодорожную катастрофу, — говорил Сент-Пьер. — Невозможно оторвать глаза, хотя вам не хочется верить, что такие катастрофы в принципе могут происходить. Зачем ходить вокруг да около: это благодарная тема для обсуждения. Поэтому-то у нас и бегут мурашки по коже: мы все считаем, что полюбим свое дитя, каким бы оно ни родилось, и боимся признать, что понимания может не хватить. Пренатальные обследования низводят наших детей до единственной их черты — инвалидности. К сожалению, такие обследования автоматически предполагают, что родители могут не захотеть такого ребенка, что жизнь с физическим недостатком неприемлема. Но я знаю немало глухих людей, которым хотелось бы, чтобы их ребенок тоже не слышал. Кому инвалид, а кому — носитель специфической культуры.

Собака гавкнула, словно по команде.

— Обычный аборт и без того вызывает бурные дискуссии: можно ли убивать неначатую жизнь в зародыше? Аборт по медицинским показаниям формулирует вопрос точнее: можно ли убивать такую неначатую жизнь?

— Мистер Сент-Пьер, — выкрикнул один журналист, — а как же статистика, утверждающая, что многие браки распадаются из-за детей-инвалидов?

— Я с ней полностью согласен. Но растить ребенка-вундеркинда или выдающегося спортсмена тоже тяжело, однако ни один врач не порекомендует прерывать такую беременность.

Интересно, кто же согнал сюда эту кавалерию? Гай Букер, не иначе. Поскольку это было, хотя бы формально, дело о врачебной халатности, он не мог позвать второго адвоката, чтобы укрепить защиту Пайпер. Но тем не менее подсуетился с этой импровизированной пресс-конференцией, чтобы удвоить свои шансы на победу.

— Лу, — спросила другая журналистка, — а вы будете давать показания?

— Именно этим я сейчас и занимаюсь на глазах у всего честного народа, — проповедовал Сент-Пьер. — И я не намерен молчать, ибо надеюсь, что сумею отговорить хоть одну заблудшую душу от подачи подобного иска в великом штате Нью-Гэмпшир.

Блестяще! Еще не хватало проиграть дело из-за парня, которого даже не вызывали к свидетельской трибуне. Я побрела обратно к служебному входу.

— Кто это там разоряется? — спросил дворник, давя окурок подошвой. — Этот карлик?

— Он не карлик, а «маленький человек», — поправила я.

Дворник непонимающе на меня уставился.

— А я что сказал?

Дверь захлопнулась у него за спиной. Я ужасно замерзла, но не пошла следом за ним: не хотелось поддерживать светскую беседу, пока мы будем подниматься по лестнице. Этот дворник, по сути, олицетворял самую большую опасность для наших доводов. Если позволить людям абортировать эмбрионы с ОП или синдромом Дауна, что произойдет, когда медицинские технологии позволят предугадывать красоту ребенка или, допустим, доброту? Какие полномочия получат родители, которые хотели сына, а зачали девочку? Кто будет проводить черту?

Как ни горько было это признавать, но Лу Сент-Пьер прав. Люди всегда говорят, что полюбят своего ребенка несмотря ни на что, но они не всегда говорят правду. Иногда вопрос касается конкретного ребенка. Должно же быть какое-то объяснение, почему голубоглазых светловолосых детишек усыновляют направо и налево, а темнокожие и инвалиды томятся в приютах годами. Одно дело — слова, совсем другое — поступки.

Джулиет Купер недвусмысленно дала понять: некоторым детям лучше вообще не рождаться на свет.

Например, тебе.

Или мне.

Амелия

Как бы я ни обольщалась, что, открыв мой маленький секрет, папа начнет обращать на меня внимание, все иллюзии рассеялись, когда я поняла, что собственными руками построила себе новый ад на земле. В школу мне ходить не разрешали, что было бы круто, если бы вместо уроков я не должна была торчать в здании суда и перечитывать одну и ту же газету по сто раз. Я воображала, что родители поймут, как напортачили, и воссоединятся, чтобы позаботиться обо мне, как уже случалось после твоих переломов. Но в больничном кафе они так громко орали друг на друга, что стажеры наблюдали за нами, как за героями реалити-шоу.

Мне не разрешили проведать тебя даже во время долгого обеденного перерыва, когда мама поехала в больницу. Наверное, меня официально провозгласили «пагубным влиянием».

Поэтому я, если честно, слегка удивилась, когда мама принесла мне шоколадный милк-шейк перед возобновлением слушания. Я сидела в ужасно душном конференц-зале, где отец оставил меня, а сам ушел давать показания с каким-то кретином-адвокатом. Как мама умудрилась отыскать меня в этом огромном здании, я не знаю, но когда дверь отворилась, я даже рада была ее видеть.

— Как там Уиллоу? — спросила я, потому что а) я знала, что должна это спросить; б) меня действительно это интересовало.

— Нормально. Доктор говорит, что мы сможем забрать ее домой уже завтра.

— Повезло вам — даже няньке платить не надо, — сказала я.

Глаза у мамы вспыхнули от досады.

— Ты же не думаешь, что я и впрямь радуюсь такой экономии?

Я пожала плечами.

— Возьми, — сказала она, протягивая мне милк-шейк.

Я обожала шоколадные коктейли и вечно умоляла маму купить их мне, хотя они стоили в три раза дороже обычного пломбира. Иногда она соглашалась, и мы пили его вместе, разглагольствуя о прелестях шоколадного мороженого. Вы с папой никогда нас не понимали, поскольку принадлежали к тем немногим несчастным, которые родились с любовью к ванильному вкусу.

— Хочешь? — тихо спросила я.

Она покачала головой.

— Нет, пей сама. Лишь бы не возвращала его обратно.

Я перевела взгляд на нее, потом снова на крышку коктейля, но ничего не сказала.

— Наверное, я могу тебя понять, — сказала мама. — Я же знаю, каково это, когда что-то начинаешь — и теряешь над собой контроль. Ты хочешь остановиться, потому что это причиняет боль и тебе, и твоим близким, но из каждой схватки выходишь побежденной.

Я не верила своим ушам. Откуда она знала, как я себя чувствую? А я ведь чувствовала себя именно так каждый божий день.

— Ты недавно спрашивала, как изменился бы мир без Уиллоу, — сказала мама. — И вот что я тебе отвечу: если бы Уиллоу не родилась на свет, я все равно искала бы ее взглядом в проходах супермаркетов, в банках и боулинг-клубах. Я бы всматривалась в лицо каждого встречного, надеясь отыскать ее лицо. Это такая странность деторождения: ты знаешь, когда твоя семья уже полная, а когда — еще нет. Если бы Уиллоу не было, мир был бы для меня именно таким — неполным.

Я нарочно втянула коктейль через трубочку погромче и постаралась не моргать: может, тогда слезы впитаются обратно в глаза.

— Дело в том, Амелия, — продолжала мама, — что если бы не было» тебя, то я бы чувствовала то же самое.

Я боялась на нее посмотреть. Боялась, что ослышалась. Неужели она хотела сказать, что не только любит меня (это-то понятно, она же мать), но и по-настоящему мною дорожит? Я представила, как она заставляет меня приподнять крышечку стакана, чтобы убедиться, всё ли я допила. Конечно, я бы поворчала для виду, но на самом деле мне было бы приятно. Это значило бы, что я ей небезразлична. Что она не отпустит меня.

— Я сегодня навела кое-какие справки здесь, в больнице, — сказала мама. — Под Бостоном лечат детей с расстройствами питания. У них есть дневной стационар, а есть полный — ты, когда будешь готова, сможешь пожить там с другими девочками, пережившими нечто подобное.

Я резко вскинула голову.

— Стационар? Мне что, придется там жить?

— Ну, пока они не помогут тебя справиться с…

— Ты меня выгоняешь?! — запаниковала я. Не так я себе это представляла. Если мама меня понимала, то почему не могла сообразить, что эти порезы появились от страха, что я в семье лишняя? — Почему Уиллоу может ломать себе тысячу костей — и все равно считается идеальной, и никто не выгоняет ее из дому, а я делаю одну ошибку — и ты даешь мне пинка под зад?

— Мы с папой вовсе не думали «давать тебе пинка под зад», — сказала мама. — Мы просто хотим тебе помочь…

— Он об этом знает?

Из носа у меня побежали ручьи. Я-то надеялась, что отец меня защитит. И вот выясняется, что они заодно. Весь мир ополчился против меня.

В комнату заглянула Марин Гейтс.

— Спектакль начинается, — сказала она.

— Погодите минуту…

— Судья Геллар ждать не будет.

Мама посмотрела на меня, и в ее взгляде я прочла немую мольбу. Она молила меня о снисхождении.

— Тебе придется пойти в зал. Папа дает показания, и я не могу оставаться здесь с тобой…

— Иди к черту! Ты не можешь приказывать мне, что делать.

Марин, наблюдавшая за этой сценой, протяжно присвистнула.

— Вообще-то, может, — сказала она. — Потому что ты несовершеннолетняя, а это твоя мать.

Мне хотелось сделать маме так же больно, как она сделала мне.

— По-моему, надо лишать этого звания женщин, которые хотят избавиться от своих детей.

Я заметила, как маму передернуло. Пускай этого не было видно, но она тоже кровоточила. И, как и я, она знала, что заслужила эту рану. Когда Марин бесцеремонно вывела меня в коридор и оставила возле мужчины в красной фланелевой рубашке и подтяжках (от него пахло тунцом), я решила: если мама намерена испортить мне жизнь, у меня есть полное право испортить жизнь ей.

Шон

В день свадьбы я, глядя на Шарлотту, забыл все клятвы, которые сочинил и прилежно выучил. Стоило мне увидеть ее, плывущую по церковному проходу, — и все эти банальные фразы стали напоминать мне рыболовецкие сети, в принципе не способные удержать мои к ней чувства. Теперь же, сидя напротив жены в зале суда, я надеялся, что слова еще раз преобразятся — в перья, облака, пар. Что угодно, лишь бы невесомое, не способное нанести удар.

— Лейтенант О’Киф, — начал Гай Букер, — вы, насколько я знаю, изначально выступали в этом деле истцом.

Он обещал, что всё пройдет быстро и безболезненно, что я сойду с трибуны, не успев ничего осознать. Я ему не верил. Его прямые служебные обязанности — врать, жулить и искажать правду на потребу присяжным.

И я истово надеялся, что в этот раз он преуспеет.

— Изначально да, — ответил я. — Жена убедила меня, что этот иск затеян в интересах Уиллоу, но вскоре я начал понимать, что считаю по-другому.

— А именно?

— Я считаю, что из-за этого иска распалась наша семья. Наше грязное белье полощут в вечерних выпусках новостей. Я подал на развод. И Уиллоу всё понимает. То, что стало достоянием общественности, скрыть уже невозможно.

— Вы поняли, что иск об «ошибочном рождении» подразумевает, будто ваша дочь — нежеланный ребенок. Это действительно так, лейтенант О’Киф?

Я помотал головой.

— Да, Уиллоу не идеальна, но ведь и я тоже. И вы. Она, возможно, не идеальна, — повторил я, — но с ней на сто процентов всё в порядке.

— Передаю слово, — сказал Букер.

Когда Марин Гейтс встала со стула, я сделал глубокий вдох, чтобы зарядиться энергией. Точно так же я поступал, когда врывался в здание с командой спецназа.

— Вы утверждаете, что из-за этого иска распалась ваша семья, — сказала она. — Но вам не кажется, что ваша семья распадется скорее от заявления на развод, которое подали лично вы?

Я покосился на Гая Букера. Он предвидел этот вопрос. Мы репетировали мой ответ. Я должен был сказать, что, дескать, мой поступок — это попытка защитить девочек, оградить их от этой мерзости и т. п. Но вместо того чтобы произнести заученные слова, я посмотрел на Шарлотту. Она казалась такой хрупкой за столом истца. Она рассматривала древесные волокна, как будто не смела ответить на мой взгляд.

— Да, — сказал я, — кажется.

Букер встал, но тут же, наверное, понял, что не может протестовать собственному свидетелю, и молча сел.

Я обернулся к судье.

— Ваша честь, вы не возражаете, если я обращусь к своей жене напрямую?

Судья Геллар удивленно вскинул брови.

— Сынок, тебя должны услышать присяжные.

— При всем уважении, Ваша честь… Я в этом не уверен.

— Ваша честь, позвольте мне подойти к трибуне!

— Не позволю, мистер Букер, — сказал судья. — Пускай человек выскажется.

Марин Гейтс выглядела так, будто случайно проглотила петарду. Она не знала, стоит ли продолжать допрос или лучше позволить мне самому подвести себя под монастырь. Может, так оно и было. Меня это уже не волновало.

— Шарлотта, — начал я, — я уже не понимаю, что правильно, а что нет. Но признать, что я этого не знаю, — несомненно, правильно. Да, у нас не хватает денег. Да, нам нелегко. Но это еще не значит, что оно того не стоило.

Шарлотта подняла на меня остекленевшие, широко раскрытые глаза.

— Когда ребята у нас в участке женились, то говорили, что знают, с чем связываются. А я вот не знал. Это было такое приключение, и мне хотелось в нем поучаствовать. Понимаешь, для меня ты — идеал. Ты ездила со мной кататься на лыжах и ни разу не заикнулась, что боишься высоты. Во сне ты прижималась ко мне, как бы далеко я ни отодвигался. Ты скармливала мне ванильную половину мороженого, а сама ела шоколадную. Ты говорила мне, когда я надевал непарные носки. Ты покупаешь зефир специально для меня. Ты подарила мне двух прекрасных дочерей… Может, ты ожидала, что наш брак будет идеален. В этом, наверное, и заключается основное различие между нами. Понимаешь, я-то думал, что муж и жена совершают ошибки, но рядом с теми, кто сможет на них указать. Думаю, мы оба в чем-то да ошиблись. Говорят, когда любишь человека, всё остальное становится неважно. Но ведь это неправда. Мы оба знаем, что, когда ты любишь человека, всё остальное становится еще важнее.

В зале суда воцарилось молчание.

— Продолжим завтра, — объявил судья Геллар.

— Но я не закончила… — возразила Марин.

— Закончили. Господи, мисс Гейтс, неудивительно, что вы так и не вышли замуж… Покиньте помещение немедленно! А вас, мистер и миссис О’Киф, я прошу остаться.

Он постучал молоточком, и в зале поднялась суматоха. Внезапно я остался один за свидетельской трибуной, а Шарлотта — одна за столом истца. Она сделала несколько робких шагов, пока не поравнялась со мной, и осторожно уперлась руками в деревянную перекладину, разделявшую нас.

— Я не хочу разводиться с тобой, — сказала она.

— Я тоже.

Она переминалась с ноги на ногу.

— Так что же нам делать?

Я подался вперед нарочито медленно, чтобы она предвосхитила мои движения. Я подался вперед и коснулся губами ее губ. Ее сладких, до боли знакомых губ, знаменовавших возвращение домой.

— Что надо будет, то и сделаем, — шепнул я.

Амелия

В суде только и разговоров было, что о трогательном воссоединении моих родителей. Глядя на журналистов, треплющихся об этом романтическом моменте, можно было подумать, что попал в фильм «Чистосердечное признание». Присяжные непременно купятся на эту лабуду, если они, конечно, не такие отпетые циники, как я. Мне же представлялось, что Марин может уже сейчас идти домой и откупоривать шампанское.

А за этим следовал мой выход.

Пока все охали и ахали над увиденной мелодрамой, я сидела в коридоре, сгорая со стыда, и узнавала о себе кое-что новое. Оказывается, совершенно не обязательно блевать, чтобы из меня вышел яд. Он может выйти и с потом, и с криком, и порой даже с шепотом. Если меня отправляют в лагерь для булимичек под Бостоном, то я уйду красиво.

Я понимала, что судья специально выступил в роли свахи и оставил родителей в зале, чтобы проработать второй акт, но мне только того и надо было. Я проскочила через задний ход, прежде чем Марин Гейтс вспомнила обо мне, и, выскользнув на улицу никем не замеченной, побежала прямиком на стоянку, а именно — к мятно-зеленому «форду».

Обнаружив меня на капоте своей машины, Гай Букер посмотрел на меня волком.

— Поцарапаешь краску — и пять лет общественных работ тебе обеспечены, — сказал он.

— Я все же рискну.

— Что ты тут вообще забыла?

— Вас жду.

Он нахмурился.

— Как ты узнала мою машину?

— Выбрала самую красивую.

Букер хмыкнул.

— А в школу тебе не надо?

— Долго рассказывать.

— Тогда не надо. Денек и так выдался не из легких, — сказал он, отпирая дверцу. — Иди-ка ты домой, Амелия. Еще не хватало твоей матери волноваться, куда ты запропастилась. У нее и без тебя хлопот полон рот.

— Ага, — откликнулась я, скрестив руки на груди. — Потому-то я и подумала, что вам интересно будет меня выслушать.

Марин

Адрес Джулиет Купер у меня остался с предварительных слушаний. Я знала, что она живет в Эппинге, крохотном городишке к западу от Бэнктона. И вот, едва суд закончился, я ввела улицу в своей GPS и тронулась в заданном направлении.

Час спустя я заехала в небольшой, изогнутый подковой тупичок. Дом № 22 стоял первым справа, сразу на въезде. Серая обшивка, черные ставни, красная лакированная дверь. У входа микроавтобус. Когда я позвонила, залаяла собака.

Я могла бы здесь жить. Это мог быть мой дом. В другой жизни я могла бы входить в эти двери без страха, а не подкрадываться к ним. На втором этаже могла находиться моя комната, забитая наградами за участие в конных состязаниях, школьными альбомами и прочим хламом, который родители любят оставлять на память о повзрослевших детях. Я знала бы, где лежит столовое серебро и где спрятан пылесос, я могла бы объяснить любому, как пользоваться нашим пультом.

Дверь отворилась, и я увидела перед собой Джулиет Купер. У ног ее приплясывал веселый терьер.

— Мама! — крикнула девушка из глубины дома. — Это ко мне?

— Нет, — ответила она, не сводя с меня глаз.

— Я знаю, что вы не хотите со мной разговаривать, — спешила объясниться я, — и обещаю, что уеду и больше никогда вас не потревожу. Но сначала я хочу знать, почему вы так поступили. Что во мне такого… отвратительного?

Договорив; я тут же осознала, что допустила непростительную ошибку. Если Мэйси об этом узнает, меня, вероятно, смогут арестовать. Я нарушила все указания, вывешенные на всех сайтах по поиску биологических родителей: не надо навязываться матерям. Не надо являться к ним тогда, когда это удобно вам, а не им.

— Понимаете ли, в чем дело, — продолжала я. — После тридцати пяти лет, которые я прожила без вас, вы могли бы уделить мне хотя бы пять минут.

Джулиет вышла на крыльцо и закрыла за собой дверь. Она даже не накинула куртку. За дверью продолжал лаять пес, но она не говорила ни слова.

На самом-то деле нам всем хочется одного: чтобы нас любили. Это непреодолимое желание вынуждает нас совершать самые чудовищные поступки. Взять, к примеру, Шарлотту, убежденную, что ты когда-нибудь простишь ей сказанное в суде. Или меня, приехавшую в Эппинг. По правде говоря, я обнаглела. Я знала, что приемные родители любили меня больше всех на свете, но нет же, мне этого было недостаточно. Я должна была понять, почему меня не любила больше всех на свете родная мать. И пока я это не узнаю, я не смогу полюбить себя.

— Ты очень на него похожа, — наконец сказала она.

Огорошенная, я уставилась на нее, хотя она по-прежнему отказывалась смотреть мне в глаза. Что это было — неудавшийся роман, по окончании которого мой отец бросил беременную Джулиет? А она по-прежнему его любила, зная, что их дитя живет где-то в этом мире? И это не давало ей покоя, хотя она зажила новой жизнью с новой семьей?

— Мне было шестнадцать лет, — пробормотала Джулиет. — Однажды я возвращалась из школы на велосипеде и решила срезать путь. Он вырос как из-под земли и столкнул меня на землю. Заткнул мне рот носком, задрал платье и изнасиловал. А потом избил, да так, что родители узнали меня только по одежде. Я лежала там без сознания, вся в крови, пока меня не нашли двое охотников. — Она наконец посмотрела мне в лицо. Глаза у нее горели слишком ярко, а голос звучал слишком неуверенно. — Я не могла разговаривать несколько недель. А потом, когда я немного пришла в себя, выяснилось, что я беременна. Его поймали, полицейские просили меня дать показания, но я не могла этого сделать. Я боялась еще раз увидеть его. Когда ты появилась на свет, медсестра показала мне тебя — и я сразу его узнала. Его черные волосы и голубые глаза. Его кулаки. Я была рада, что нашлась семья, которая хотела тебя воспитать, потому что мне этого вовсе не хотелось.

Она, содрогнувшись, глубоко вздохнула.

— Мне очень жаль, что это не такое воссоединение, на которое ты рассчитывала. Но когда я тебя вижу, я вспоминаю то, о чем всю жизнь старалась забыть. Поэтому я прошу тебя, — прошептала Джулиет Купер, — оставь меня в покое!

Будьте осмотрительны в своих желаниях. Я попятилась, не чувствуя под собой земли. Неудивительно, что она не хотела смотреть на меня. Неудивительно, что мое письмо ее не обрадовало. Неудивительно, что она отдала меня приемным родителям: на ее месте я поступила бы точно так же.

Хоть что-то общее у нас таки было.

Я не отрывала глаз от каменных ступенек, которые сквозь набежавшие слезы видела с трудом. На последней ступеньке я, помедлив, обернулась. Она оставалась на месте.

— Джулиет, — сказала я, — спасибо вам.

По-моему, машина поняла, куда я еду, раньше, чем я сама. Но, подъехав к белому колониальному дому, где я выросла, где ржавая ограда никак не могла обуздать пышно цветущие розы, я почувствовала, как внутри меня лопнула какая-то струна. Это здесь мои школьные альбомы хранились в шкафу. Это здесь я умела обращаться с мусоропроводом. Это здесь, в спальне на втором этаже, меня по-прежнему ждала пижама, зубная щетка и несколько свитеров — на всякий случай.

Это мой дом и мои родители.

Было почти девять вечера, стемнело. Мама, наверное, уже переоделась в халат и тапочки и ест законную порцию мороженого на сон грядущий. Папа, скорее всего, щелкает по каналам, возмущаясь, что «Гастроли антиквариата» и то больше похожи на реалити-шоу, чем «Захватывающая гонка». Я вошла без стука: дверь парадного входа здесь никогда не запирали.

— Привет, — сказала я, чтобы не испугать их внезапным появлением. — Это я.

Мама вскочила и кинулась ко мне с объятиями.

— Марин! Как ты тут оказалась?

— Проезжала неподалеку, решила зайти.

Я солгала. Я преодолела долгий путь в шестьдесят миль, чтобы оказаться здесь.

— А я думал, у тебя сейчас много забот с этим громким судом, — сказал отец. — Мы видели тебя по Си-эн-эн. Нэнси Грейс, умри от зависти…

Я улыбнулась.

— Мне… просто захотелось повидаться с вами.

— Проголодалась? — спросила мама. Через целых полминуты! Это новый рекорд.

— Да нет.

— Мороженого хочешь? — Мама словно не услышала мой ответ. — Мороженое никому не помешает.

Папа похлопал по диванной подушке, куда я и уселась, сбросив пальто. Раньше диван был другой, но я так часто на нем прыгала, что подушки сплющились, как блины. Пару лет назад мама заказала новую обшивку на всю мебель. Эти подушки были мягче, они как бы легче прощали.

— Выиграешь? — спросил отец.

— Не знаю. Заранее не угадаешь.

— А какая она женщина?

— Кто?

— Ну, эта О’Киф.

Я серьезно призадумалась, прежде чем ответить.

— Она поступает так, как считает нужным, — сказала я. — Едва ли ее можно за это осуждать.

«А я осуждала. Хотя поступала точно так же».

Наверное, чтобы по-настоящему заскучать по какому-то месту, нужно оттуда уехать. Возможно, нужно отправиться в дальние странствия, чтобы понять, как ты любишь свою отправную точку. Мама присела на диван и протянула мне миску с мороженым.

— У меня сейчас пора увлечения мятным пломбиром с шоколадной крошкой, — сказала она, и мы синхронно взялись за ложки, словно сестры-близнецы.

Родители — это не те люди, которые дали вам жизнь, а те, на которых вы хотели походить в первые годы этой жизни.

Я сидела между мамой и папой и смотрела, как незнакомые люди на экране таскают туда-сюда кресла-качалки, пыльные картины, старинные пивные кружки и тарелки клюквенного стекла. Люди и их тайные сокровища. Этим людям постоянно надо напоминать, какую ценность имеет то, что они принимают как должное.

Амелия

Я попробовала поискать информацию в Интернете, но ни на одном сайте не было сказано, как надо одеваться в суд. Но я так прикинула, что присяжные должны будут меня запомнить. Им уже пришлось выслушать целую армию смертельно скучных врачей, на фоне которых я, конечно, выделюсь.

Итак, для начала я поставила волосы торчком, закрепила лаком — и синева стала еще насыщенней. Надела ярко-красный свитер, высокие фиолетовые кеды и свои «счастливые» джинсы с дыркой на колене-, не хотелось лишний раз рисковать.

Забавно, но даже прошлой ночью родители спали раздельно. Мама осталась ночевать у тебя в палате, а мы с папой вернулись домой. Хотя Гай Букер обещал отвезти меня утром, я решила поехать с папой и притвориться, как будто меня тащат туда силком. Мы с Гаем рассудили, что мои показания нужно держать в тайне как можно дольше.

Папа, уже давший показания, теперь мог сидеть в зале суда, и в коридоре я осталась одна. Отлично. Мелко подрагивая, я стала возле женщины-бейлифа.

— Ты в порядке? — спросила она.

— Волнуюсь немного, — кивнула я, и тут раздался голос Гая Буккера: «Защита вызывает Амелию О'Киф».

Меня завели в зал, но там уже поднялась страшная паника. Марин с Гаем о чем-то ожесточенно спорили, мама рыдала, отец озирался по сторонам, высматривая меня.

— Ты не можешь вызывать Амелию, — твердила Марин.

Букер только пожимал плечами.

— А почему? Ты же сама внесла ее в список свидетелей.

— У вас есть иные основания для вызова свидетеля, кроме как чтобы доказать стороне обвинения свое всесилие? — поинтересовался судья Геллар.

— Да, Ваша честь, — сказал Букер. — Мисс О’Киф располагает данными, с которыми, учитывая специфику исков об «ошибочном рождении», суд обязан ознакомиться.

— Хорошо. Пригласите ее.

Приближаясь к трибуне, я ощутила на себе сотни взглядов. Они как будто дырявили меня, и через образовавшиеся отверстия вытекала моя самоуверенность. Когда я проходила мимо мамы, то услышала, как она говорит Марин:

— Вы же обещали! Вы говорили, что это простая мера предосторожности…

— Я не знала, что он этим воспользуется, — зашептала в ответ Марин. — Как вы думаете, что она скажет?

А затем я очутилась в деревянной клетушке, словно редкое животное, повадки которого присяжным хотелось изучить. Мне поднесли Библию и заставили поклясться на ней. Гай Букер улыбнулся мне.

— Назовите свои имя и фамилию для протокола.

— Меня зовут Амелия, — сказала я и, облизнув пересохшие губы, добавила: — Амелия О’Киф.

— Амелия, где вы живете?

— Страйкер-лейн 46, Бэнктон, Нью-Гэмпшир.

Мог ли он услышать мое сердце? Потому что стучало оно, как барабан тамтам.

— Сколько вам лет?

— Тринадцать.

— А как зовут ваших родителей?

— Шарлотта и Шон О’Киф. Сестру — Уиллоу.

— Амелия, вы могли бы своими словами описать суть текущего разбирательства?

Я не смела взглянуть на маму. Рукава пришлось оттянуть, потому что шрамы горели огнем.

— Мама считает, что Пайпер раньше должна была понять, какой больной родится Уиллоу, и предупредить ее. Тогда она сделала бы аборт.

— Как вам кажется, ваша мать говорит правду?

— Протестую! — Марин выстрелила, как распрямленная пружина.

Я вздрогнула от ее резкости.

— Я позволю ей ответить. Отвечайте же, Амелия, — сказал мне судья.

Я покачала головой.

— Я знаю, что она врет.

— Откуда?

— Потому что, — начала я, но каждое следующее слово звучало тише предыдущего, — она сама так сказала.

Подслушивать, конечно, нехорошо, но иногда правду по-другому не узнать. К тому же я — пускай мне и стыдно признаться в этом вслух — чувствовала за тебя ответственность. Ты так грустила после последнего перелома и операции, а потом еще сказала вот это насчет «мама хочет от меня избавиться». У меня сердце кровью обливалось. Каждый защищал тебя по-своему. Папа скандалил и злился на всё, что усложняло тебе жизнь. Мама… ну, ей, очевидно, хватило ума поставить на карту всё, что у нас было, ради крупного выигрыша, который ты когда-нибудь оценишь. А я, пожалуй, просто спряталась в свою раковину, чтобы легче было притворяться, будто твои раны не болят на моем теле.

«Никто тебя не выгонит», — сказала мама, но ты уже рыдала в три ручья.

«Прости, что я сломала ногу. Я думала, что если не буду долго ничего ломать, то ты подумаешь, что я нормальный ребенок…»

«Всякое бывает, Уиллоу. Никто тебя не винит».

«Ты винишь. Ты жалеешь, что я родилась на свет. Я сама слышала».

Я затаила дыхание. Мама могла обманывать всех на свете, включая себя, чтобы не мучиться бессонницей по ночам, но уж кого-кого, а тебя она обмануть не смогла бы.

«Уиллоу, — ответила мама, — послушай меня. Люди делают ошибки… Даже я. Мы говорим слова, о которых потом сожалеем, мы совершаем поступки, в которых раскаиваемся. Но ты… ты не ошибка. Я бы ни за что на свете не отреклась от тебя».

Меня как будто пригвоздили к стене. Если это так, то всё, что случилось за последний год, — суд, ссоры с друзьями, расставание родителей, было напрасно.

Если это так, то мама врала всё это время.

Шарлотта

За всё приходится платить. У вас родится прелестная дочурка — но окажется, что она инвалид. Вы горы сдвинете, чтобы сделать ее счастливее, — но вашего мужа и вторую дочь постигнет горе. Нет таких космических весов, на которых можно было бы взвесить свои поступки. Вы слишком поздно узнаёте, какое решение нарушило хрупкое равновесие.

Как только Амелия договорила, судья взглянул на Марин.

— Мисс Гейтс, у вас есть вопросы?

— Вопросов к этой свидетельнице нет, — ответила она, — но я хотела бы повторно вызвать Шарлотту О’Киф.

Я была поражена. Она ничего мне не сказала, даже не передала записки. Я осторожно встала и замерла в нерешительности. Плачущую Амелию увели. «Прости», — только и шепнула она, проходя мимо.

Я села на деревянный стул, но тело плохо меня слушалось. «Помните, в чем суть», — втолковывала мне Марин. Но беда в том, что я начала забывать эту самую суть.

— Вы помните разговор, о котором упомянула ваша дочь? — Голос Марин пронзил меня, как пуля.

— Да.

— При каких обстоятельствах он имел место?

— Мы как раз привезли Уиллоу домой из больницы. После первого дня суда. У нее был серьезный перелом бедра, понадобилась операция.

— Вы были расстроены?

— Да.

— А Уиллоу?

— Очень.

Она подошла ко мне и подождала, пока наши взгляды пересекутся. И в ней я увидела ту же скрытую тревогу, которая сквозила в движениях Амелии, когда та сошла со свидетельской трибуны, и в глазах Шона, когда зал суда опустел и мы остались вдвоем, и в тебе самой — в ту ночь, когда произошел этот разговор. Подспудная боязнь не устроить человека, которого ты любишь. Возможно, я тоже испытывала этот страх, возможно, затем я и ввязалась в эту тяжбу — чтобы много лет спустя ты вспоминала свое детство и не винила меня за то, что я вышвырнула тебя в мир, полный страданий. Но любовь — это не жертвы и не оправдание чьих-то надежд. Любить — значит принимать человека таким, какой он есть. Любовь меняет смысл слова «идеал», чтобы в новое определение вошли все твои черты и ни одна не осталась за бортом.

На самом деле всем нам хотелось одного: знать, что мы не пустые места. Что без нас чья-то жизнь была бы ущербной.

— Когда вы говорили со своей дочерью, — начала Марин, — когда вы всё это ей сказали в разгар судебных разбирательств… вы ее обманули?

— Нет.

— Тогда что же вы сделали?

— Всё, что было в моих силах, — прошептала я.

Пайпер

— Верняк, — шепнул мне на ухо Гай Букер и, поправив пиджак, встал, чтобы произнести заключительную речь. — Истица, — начал он, — постоянно всем врет. Она говорит, что дело не в деньгах, но даже ее муж уверяет, что именно в них, и отказывается поддерживать ее в суде. Она утверждает, что жалеет о рождении своей дочери, а самой девочке говорит обратное. Она говорит, что хотела бы повернуть время вспять, чтобы иметь возможность прервать беременность, и обвиняет во всем Пайпер Рис, трудолюбивого медика, чьим единственным грехом, дамы и господа, стала дружба с Шарлоттой О’Киф.

Он поднял ладони в воздух и широко растопырил пальцы.

— Ошибочное рождение. Ошибочное рождение. Даже произносить эти слова неприятно, не правда ли? И тем не менее истица утверждает, что ее дочери — красивой, умной, начитанной, славной девочке — вообще не стоило появляться на свет. Эта мать перечеркивает все положительные черты одной негативной — что ее дочь больна остеопсатирозом. И все же вы слышали мнения экспертов: они единодушно заявляют, что в поведении Пайпер Рис не было преступной халатности. Более того, как только она узнала, что беременность будет проистекать с осложнениями, то тут же исполнила свой долг: позвала врачей, способных помочь. И за это, дамы и господа, ей испортили жизнь, погубили карьеру и лишили уверенности в собственных силах.

Он остановился у скамьи присяжных.

— Вы сами слышали, как доктор Розенблад озвучил общеизвестный факт: никто не хочет прерывать долгожданную беременность. Однако когда будущих родителей ставят перед фактом, что их ребенок родится инвалидом, легких путей не остается. Если вы станете на сторону истицы, то тем самым согласитесь с ее извращенной логикой: если мать-де достаточно сильно любит свою дочь, она может подать в суд на врача — и лучшую подругу — за то, что та не предотвратила ее появление на свет. Возможно, вы разделите систему взглядов, в которой акушерам-гинекологам дано право решать, с какими дефектами можно жить, а с какими нельзя. А это, друзья мои, скользкая дорожка. Как это воспримут люди, вынужденные изо дня в день жить со своей инвалидностью? Какие изъяны можно счесть достаточно вескими для смертного приговора? На данный момент девяносто процентов родителей, чьим нерожденным детям диагностируют синдром Дауна, предпочитают сделать аборт, несмотря на то что в мире живут тысячи даунов — и живут счастливо и продуктивно. Что же произойдет с развитием науки? Родители будут абортировать плоды с больным сердцем? Или те, из которых вырастут хорошисты, а не отличники? Или те, которые не станут супермоделями?

Он вернулся к столу защиты.

— Говоря «ошибочное рождение», мы, дамы и господа, утверждаем, что все дети должны быть идеальными. А Уиллоу О’Киф родиться идеальной не повезло. Но я ведь тоже не идеален. И мисс Гейтс. Даже судья Геллар не идеален, хотя, признаться, чертовски к идеалу близок. Я даже рискну предположить, что у всех вас есть некоторые изъяны. Поэтому я прошу вас серьезно задуматься, прежде чем принимать решение. Задумайтесь об этом «ошибочном рождении» и сделайте верный выбор.

Едва он уселся, встала Марин Гейтс.

— Занятно, что мистер Букер упомянул о возможности выбора, поскольку именно такой возможности Шарлотте О’Киф не дали.

Она стояла за спиной Шарлотты. Та не поднимала головы.

— Это дело лишено религиозной подоплеки. Оно не имеет никакого отношения к абортам и правам инвалидов. Оно не ставит под сомнение любовь Шарлотты к дочери. Все те вопросы, которые, подняла сторона защиты, никоим образом не связаны с сутью нашего дела. Она проста и ясна: выяснить, достойно ли позаботилась о своей пациентке доктор Пайпер Рис.

Но даже сейчас, выслушав стольких свидетелей, я бы и сама не смогла ответить на этот вопрос. Даже если бы я встревожилась, глядя на тот первый ультразвук, то все равно посоветовала бы подождать развития событий — и результат ничуть не изменился бы. Но я уберегла Шарлотту от нескольких месяцев беспокойства. Кто же я тогда получаюсь — хороший врач или небрежный? Возможно, я действительно строила предположения исходя из личного знакомства с ней и с другими пациентками таких вольностей я бы себе не позволила. Возможно, я действительно должна была внимательнее искать знаки грядущей беды.

И тогда, возможно, повестка в суд не стала бы для меня таким потрясением.

— Вы выслушали все доводы. Вы узнали, что аномалия, выявленная УЗИ на восемнадцатой неделе, требовала дальнейшего обследования. Даже если врач не знала, о чем именно сигнализирует эта аномалия, она должна была углубиться в этот вопрос и всё выяснить. Но Пайпер Рис попросту не стала этого делать. А такая оплошность медика, дамы и господа, называется врачебной ошибкой.

Она подошла ко мне.

— Уиллоу, родившаяся вследствие этой ошибки, всю жизнь будет нуждаться в особом уходе. Это дорого, это серьезно, это больно. Потребности не исчезают, они накапливаются, они наносят новые травмы. Они угнетают. Они обостряются с возрастом. Ваша задача сегодня заключается в том, чтобы обеспечить Уиллоу счастливую, полноценную жизнь. Сделают ли ей все необходимые операции? Купят ли нужное оборудование? Обследуют ли ее квалифицированные врачи? Сможет ли она и дальше ходить на физиотерапию и пользоваться качественными костылями — за которые, напомню, платит сама семья, давно застрявшая в долговой яме? Решать вам. Сегодня вы можете сделать выбор, которого не было у Шарлотты О’Киф.

Судья что-то сказал присяжным, и люди потянулись к выходу. Роб подошел к ограде, разделявшей основное помещение и галерку, и обнял меня за плечи.

— Ты как?

Я попыталась ему улыбнуться.

— Спасибо, — сказала я Гаю Букеру.

— Пока еще не за что, — отозвался он, запихивая блокнот в портфель.

Шарлотта

— У меня от тебя голова кружится, — сказал Шон, когда я вошла в конференц-зал.

Амелия сновала взад-вперед, запустив руки в копну своих встопорщенных волос. Заметив меня, она обернулась.

— Я тебе вот что скажу, — затараторила она. — Я знаю, что ты хочешь меня убить, но это будет не самый разумный поступок в здании суда. Тут же, понимаешь, копы повсюду, да и папе придется тебя арестовать…

— Я не собираюсь тебя убивать, — сказала я.

Она остановилась.

— Нет?

Почему я раньше не замечала, какой красавицей выросла Амелия? Огромные миндалевидные глаза под идиотской челкой. Естественный румянец на щеках. Аккуратный ротик бантиком, маленькая котомка с секретами. Я поняла, что она не похожа ни на меня, ни на Шона. Больше всех она была похожа на тебя.

— Твои действия… Твои слова… Я могу их объяснить.

— Я просто не хочу ехать в Бостон! — брякнула Амелия. — В эту дурацкую больницу. Вы меня оттуда не заберете.

Я перевела взгляд на Шона, потом снова на тебя.

— Пожалуй, не стоило принимать это решение, не посоветовавшись с тобой.

Амелия недоверчиво прищурилась.

— Ты, возможно, и злишься на нас, но на самом деле ты пообещала Гаю Букеру выступить на суде не поэтому, — продолжала я. — Мне кажется, ты просто хотела защитить свою сестру.

— Ну, — протянула Амелия, — наверное.

— Как же я могу злиться на тебя, когда ты поступаешь точно так же, как я?

Амелия кинулась мне в объятия с ураганной силой.

— Если мы победим, — пробормотала она, уткнувшись мне в грудь, — вы купите водный мотоцикл?

— Нет! — в один голос ответили мы с Шоном.

Он встал, не вынимая рук из карманов.

— Если ты выиграешь этот суд, я бы хотел вернуться домой насовсем.

— А если проиграю?

— Ну, тогда я все равно хотел бы вернуться домой насовсем.

Я поглядела на него поверх макушки Амелии.

— Умеешь ты торговаться, — сказала я с улыбкой.

По пути в Диснейленд, дожидаясь самолета, мы перекусили в мексиканском ресторанчике в аэропорту. Ты заказала кесадилью, Амелия — буррито. Я выбрала тако с рыбой, а Шон — чимичангу. Даже неострый соус показался нам слишком пряным. Шон убедил меня выпить «Маргариту» («Ты же не пилот»). Мы обсудили представленное в меню «жареное мороженое»: как такое возможно? Разве оно не растает на сковороде? Мы спорили, на какие аттракционы нужно отправиться первым делом.

Тогда возможности простирались перед нами, как красная ковровая дорожка. Тогда мы думали лишь о том хорошем, что будет дальше, а не о том плохом, что уже случилось. На выходе хостесса — конопатая девушка с сережкой в носу — подарила нам по воздушному шарику с гелием.

— И зачем, спрашивается? — недоумевал Шон. — На борт их все равно нельзя брать.

— Не всем событиям в жизни можно найти объяснения, — наставляла я, беря его под руку. — Живи, как нормальный человек.

Амелия прогрызла в своем шаре дырочку и присосалась к ней губами. Она сделала глубокий вдох и посмотрела на нас с блаженной улыбкой.

— Привет, родаки! — сказала она тонюсеньким голоском.

— Бог его знает, чем их надули…

— Чем-чем… — пропищала Амелия. — Гелием, чем же еще.

— Я тоже хочу! — сказала ты, и Амелия показала тебе, как вдыхать газ.

— Мне не нравится, что они дышат гелием…

— Живи, как нормальный человек, — усмехнулся Шон, кусая свой шар.

Они все заговорили со мной одновременно, и их голоса слились в какую-то комедию, птичий хор, звуковую радугу.

— Давай же, мама! — подначивала ты. — Ну давай!

И я послушалась. Гелий слегка обжег мне горло, когда я проглотила его залпом. Я почувствовала зуд в голосовых связках.

— А может, оно и неплохо, — пискнула я.

Мы спели «Греби, греби, греби на своей лодке». Мы прочли «Отче наш». А когда какой-то мужчина в деловом костюме спросил у Шона, не знает ли тот, где выдача багажа, Шон глубоко вдохнул из шарика и сказал:

— Главное, не сворачивайте с дороги, вымощенной желтым кирпичом.

Я и не помню, когда столько смеялась и чувствовала себя такой свободной, как в тот день. Может, меня окрылил гелий, внушивший мне, что я смогу улететь в Орландо без всякого самолета. А может, тот факт, что, как бы мы себя ни разубеждали, в те минуты мы все-таки были какой-то другой семьей.

Прошло уже четыре часа, а присяжные так и не объявили вердикт. Шон успел уже съездить в больницу и позвонил сказать, что уже едет обратно. Амелия писала хокку на белой доске в конференц-зале:

Помогите! Я

За этой белой доской.

Не стирайте мел.

Правила просты:

Больше правил вовсе нет.

Не повезло. Жаль.

Я пошла в туалет уже в третий раз после роспуска суда. В туалет мне на самом деле не хотелось, я только включала воду и споласкивала лицо. Я постоянно твердила себе, что ничего страшного не произошло, но я себя обманывала. Нельзя довести свою семью до грани — и прикинуться, будто это пустяк.

Нельзя пережить такое и прикинуться, что катастрофа миновала бесследно. Если я затеяла этот суд, чтобы успокоить совесть, то как я могла смириться с чувством вины, которое в итоге овладело мной еще полнее?

Я вытерла лицо и стряхнула капли со свитера. В тот миг, когда я бросила бумажное полотенце в мусор, из кабинки раздался шум спущенной воды. Дверь открылась, и я отступила от раковины, невольно наткнувшись на человека, который пытался выйти.

— Извините, — буркнула я и только тогда поняла, что это Пайпер.

— И ты меня извини, Шарлотта, — тихо вымолвила она.

Я молча на нее посмотрела. Какая, казалось бы, ерунда, но я заметила, что она теперь пахнет иначе. Что-то сменила: не то духи, не то шампунь.

— Значит, ты всё-таки признаешь, что ошиблась?

Пайпер покачала головой.

— Нет. Я не ошиблась. По крайней мере, в профессиональном смысле. Но в личностном плане… Мне жаль, что всё так получилось. И мне очень жаль, что у тебя не родился здоровый ребенок, которого ты так хотела.

— Ты хоть понимаешь, что за все эти годы ни разу не произнесла этих простых слов?

— Ты должна была сказать, что ждешь их от меня.

— Нет, ничего я не должна была говорить.

Я старалась не вспоминать, как мы с Пайпер сидели на катке и читали в газете объявления о знакомствах, пытаясь обнаружить там идеальные пары. Как мы гуляли с твоей коляской, разбивая воздух вокруг себя столькими беседами, что три мили пролетали за одну секунду. Я старалась не вспоминать, что относилась к ней, как к сестре, и надеялась, что вы с Амелией будете так же близки.

Я старалась не вспоминать об этом, но все равно вспоминала.

Дверь в туалет вдруг распахнулась.

— Вот вы где! — с облегчением вздохнула Марин. — Присяжные вернулись.

Она удалилась, а Пайпер поспешно сполоснула руки. Когда мы шли обратно к залу суда, я слышала ее шаги у себя за спиной. Совсем близко. Но ноги у нее были длиннее, и в конце концов она меня догнала.

Едва мы, бок о бок, перешагнули порог, нас ослепили десятки фотовспышек. Марин потащила меня, ухватившись за запястье. Во всей этой суматохе мне показалось, что Пайпер шепнула мне «прощай», но поверить в это было сложно.

Вошел судья, и мы расселись по местам.

— Мадам председатель, — сказал он, развернувшись к присяжным, — вы вынесли вердикт?

Председателем была миниатюрная, похожая на пичугу дамочка в очках с толстыми стеклами.

— Да, Ваша честь. В деле «О’Киф против Рис» суд решил в пользу истца.

Марин говорила, что в семидесяти пяти процентах случаев дела об «ошибочном рождении» решаются в пользу ответчика. Она вцепилась мне в плечо.

— Это же вы, Шарлотта!

— Суд постановил, — продолжила председатель, — компенсировать ущерб в размере восьми миллионов долларов.

Я помню, как рухнула в кресло, пока на галерке гремели торжествующие возгласы. Пальцы онемели, дыхание сперло в груди. Я помню, как Шон и Амелия пытались удержать меня. Я слышала возмущенные крики родителей детей-инвалидов, оккупировавших островок зала, слышала, как они меня оскорбляли. Я слышала, как Марин говорит репортерам, что это самая крупная сумма компенсации в истории штата Нью-Гэмпшир и что справедливость сегодня восторжествовала. Я искала в толпе Пайпер, но ее уже там не было.

Сегодня, когда мы поедем за тобой в больницу, я скажу, что всё наконец-то закончилось. Я скажу, что теперь у тебя будет всё, чего только пожелаешь, что тебе не о чем беспокоиться и денег хватигг до конца жизни — и твоей, и моей. Я скажу, что мы победили, что вердикт озвучен… Но сама я в это не верила.

В конце концов, если я выиграла этот суд, то почему улыбка у меня натянута, как кожа на барабане, а в груди так тесно?

Если я выиграла этот суд, то почему у меня такое впечатление, будто я проиграла?

Плач — просачивание излишней влаги на поверхность.

Выпечка, как и люди, может плакать, когда что-то не получилось. Безе — это только взбитые белки и сахар; есть их нужно сразу же. Если замешкаетесь, на глазури проступит вода. Произойдет так называемый «плач»: на белых верхушках образуются крохотные капельки. Существует множество теорий, как это предотвратить: одни советуют использовать белки лишь свежих яиц, другие — замешивать ультрамелкий сахар, третьи — добавлять кукурузный крахмал. Если вам интересно мое мнение, то я знаю один безотказный метод.

Не готовьте, когда у вас разбивается сердце.

ЛИМОННЫЙ ПИРОГ С БЕЗЕ

1 печеный корж.

Глазурь:

1 1/2 чашки гранулированного сахара.

6 столовых ложек кукурузного крахмала.

Щепотка соли.

1 1/3 чашки холодной воды.

2 столовые ложки несоленого масла.

5 яичных желтков.

1/2 чашки свежевыжатого лимонного сока.

1 столовая ложка натертой лимонной цедры.

Приготовьте корж. Пока корж готовится, смешайте сахар, кукурузный крахмал, соль и воду в посуде из нереагирующего материала. Взбалтывайте, пока не исчезнут комочки, и доведите до кипения. Снимите с огня и добавьте масло.

В другой миске взбейте желтки. Добавьте немного горячей жидкой смеси и продолжайте взбивать, пока не образуется однородная смесь. Вылейте яичную смесь на сковороду и доведите до кипения на медленном огне, продолжая помешивать, пока смесь не загустеет (на это понадобится около 2 минут). Снимите с огня и подмешайте лимонный сок и цедру.

Безе:

6 крупных яичных белков комнатной температуры.

Щепотка крема тартар.

Щепотка соли.

3/4 чашки сахара.

Медленно взбейте белки с кремом тартар и солью, пока они не смешаются. Увеличьте скорость в блендере и взбивайте, пока не образуются твердые верхушки. Постепенно подмешивайте сахар, по столовой ложке за один раз.

Разогрейте духовку до 350 градусов по Фаренгейту. Залейте корж глазурью, а сверху положите безе. Непременно распределите его по всей поверхности коржа. Выпекайте 10–15 минут. Оставьте пирог остывать примерно 2 часа, затем поставьте в холодильник, чтобы не произошел «плач».

Или просто думайте о чем-то хорошем.

Уиллоу

Март 2009 г.

У нас в школе есть специальный «День сотни», он приходится на конец ноября. В этот день нам нужно принести сто каких-нибудь предметов. Любых. Когда Амелия ходила в первый класс, она взяла сто шоколадных печений, но к тому моменту, как вышла из автобуса, их осталось всего пятьдесят три. Я же принесла список семидесяти пяти костей, которые уже успела сломать, и названия оставшихся двадцати пяти.

Миллион — это десять тысяч сотен. А я даже десять тысяч представить не могу Может, именно столько деревьев в лесу и молекул воды в озере. Восемь миллионов — это еще больше. Такую сумму в долларах написали на огромном голубом чеке, который уже почти полгода висит на дверце нашего холодильника.

Родители часто говорят об этом чеке. Они говорят, что наш фургон скоро совсем развалится и тогда придется купить новый на эти деньги. Но потом они умудряются продлить жизнь старому. Они говорят, что близится срок подачи документов в лагерь для таких детей, как я, и что надо заплатить первый взнос. Возле кровати у меня лежат рекламные проспекты. На них изображены дети всех цветов. У них у всех ОП, как у меня. Они все счастливы.

Может, все дети, которые куда-то уезжают, становятся счастливыми. Амелия вот уезжала — и когда вернулась, волосы у нее опять стали каштановыми, а еще она привезла свой собственный мольберт. Она постоянно рисует: мои портреты, натюрморты с кофейными кружками и грушами, пейзажи невероятных цветов. Если присмотреться, у нее на руках до сих пор можно увидеть серебристые шрамы, но даже когда она ловит мой взгляд, то не натягивает рукава.

Была суббота. Папа целый день сидел у телевизора, смотрел футбол. Амелия была на улице и рисовала. Мама раскладывала на кухонном столе пасьянс из карточек с рецептами. У нее их больше ста (вот бы ей вернуться в первый класс!), и она решила составить из них кулинарную книгу. Это было компромиссное решение: ей ведь больше не надо было постоянно печь, как раньше для мистера Де Вилля. Он по-прежнему скупал ее пироги, тарталетки и миндальные бисквиты, когда на нее находило вдохновение, но теперь она мечтала опубликовать книгу и отдать всю выручку Фонду помощи людям с ОП.

Нам не нужны были деньги. Наши деньги висели на холодильнике.

— Как поживаешь? — спросила мама.

— Нормально.

Мое внимание привлекли конверты, рассыпанные ярким веером на столе.

— Тебе письмо, — сказала она.

Это была открытка, а в ней — фотография Марин и мальчика примерно одного возраста с Амелией. У него были кривые зубы и кожа шоколадного оттенка. Его зовут Антон, она усыновила его два месяца назад.

Пайпер мы больше не видели, и Амелия с Эммой так и не помирились. С вывески на клинике исчезло ее имя. Теперь там было написано «Гретель Хандельман, мануальный терапевт». А потом мы с папой однажды пошли в булочную и встретили Пайпер в очереди, прямо перед нами. Папа с ней поздоровался, и она спросила, как у меня дела, и даже пыталась улыбнуться, но ничего не получалось. Это как гнутый провод, который никогда уже не выпрямится. Она сказала, что работает на полставки в благотворительной женской клинике в Бостоне и как раз собирается туда ехать. Потом она случайно опрокинула стаканчик с трубочками у кассы и так быстро убежала, что даже забыла расплатиться. Тогда к ней подошла официантка и напомнила, что кофе здесь не бесплатный.

Я скучала по Пайпер, но мама, кажется, скучала по ней еще сильнее. У нее теперь не осталось друзей. Всё свое время она проводила с нами.

Жалкое, признаться, зрелище.

— Хочешь что-нибудь испечь? — спросила я.

Мама закатила глаза.

— Неужели ты проголодалась? Мы же только что пообедали.

Я не проголодалась — мне было скучно.

— Давай так. Позови Амелию, и мы вместе разработаем план действий. Может в кино сходим.

— Правда?

— Конечно, — кивнула мама.

Теперь мы могли позволить себе походы в кинотеатр. И в рестораны. А еще мне должны были купить спортивное кресло, чтобы я смогла играть в кикбол на уроках физкультуры. Амелия сказала, что это всё благодаря тому чеку на дверце холодильника. В школе некоторые придурки дразнили меня богачкой, но я-то знала, что это неправда. Наша ржавая машина, наш старый домик, наши поношенные вещи — всё это никуда не дел ось. Такое количество нулей если что-то и дает, так это чувство безопасности: родители могли изредка шикануть, потому что у них был крепкий тыл на случай, если деньги закончатся. А значит, и ссорились они гораздо реже. Такое в магазине не купишь. Я плохо понимала, что такое банковский счет, но все-таки догадывалась, что чек ничего не стоит, если его не положить в банк. Но родители, похоже, никуда не спешили. Раз в пару недель мама говорила: «Пора бы отнести его в банк», — и папа поддакивал, но чек все равно оставался под магнитом.

Я пошла в коридор обуваться и одеваться. Мама крикнула мне в спину:

— Только смотри…

— …осторожно, — договорила я за нее. — Да-да, помню.

Был уже март, но воздух еще не прогрелся, и мое дыхание летало причудливыми облачками вокруг шарфа: то в форме цыпленка, то в форме бегемотика. Я осторожно ступала по склону нашего заднего двора. Снег уже растаял, но земля еще хрустела у меня под ногами. Звук был похож на скрежет зубов.

Амелия, наверно, ушла в посадку: ей нравилось рисовать березы, она говорила, что у них трагичные силуэты и что такие красивые растения не должны умирать так быстро. Я засунула руки в карманы и подтянула шарф до самого носа. С каждым шагом я вспоминала какой-нибудь интересный факт.

Среднестатистическая женщина тратит за жизнь шесть фунтов губной помады.

Остров Трех Миль на самом деле длиной всего две с половиной мили.

Тараканы любят есть клей на почтовых марках.

Я нерешительно остановилась у пруда. Там рос камыш примерно с меня ростом, мне сложно было продраться сквозь него и не застрять. В данный момент у меня впервые за много месяцев не было ни одного срастающегося перелома, и я не хотела нарушать эту традицию.

Однажды папа рассказывал, как ехал на патрульной машине — и вдруг все прочие машины перед ним остановились. Он поставил рычаг в режим «стоянка» и открыл дверь проверить, что происходит. Но стоило ему ступить на тротуар, как он шлепнулся на спину. Гололед. Чудо, что он смог нормально затормозить.

Такой же лед покрыл и пруд. До того чистый лед, что я видела водоросли и песок будто сквозь стекло. Я осторожно опустилась на четвереньки и потихоньку поползла к кромке этого льда.

Мне никогда не разрешали выходить на лед, и, как это часто бывает с запретами, я только о том и мечтала.

Я не могла ничего себе сломать, слишком медленно я двигалась и к тому же не стояла прямо. Спину я выгнула, как кошка. Глаза скользили по поверхности. А куда рыбы деваются зимой? Можно ли их там разглядеть, если присмотреться повнимательнее?

Я шевельнула правой коленкой, потом правой рукой. Теперь левой коленкой и левой рукой. Дыхание перехватило, но не потому, что это было сложно, а как раз потому, что это было очень просто.

По поверхности пруда пронесся стон, как будто небо заплакало. И в один миг лед вокруг меня превратился в паутину, а я застыла, как муха, в ее центре.

У кузнечиков белая кровь бабочки определяют вкус задними лапками у гусениц примерно четыре тысячи мышц…

— На помощь, — сказала я. Кричать я не могла: тогда не получалось бы дышать.

Вода втянула меня сразу, целиком. Я пыталась ухватиться за обломок льда, но он крошился у меня в пальцах. Я пыталась плыть, но без спасательного жилета не умела. Куртка, штаны и ботинки промокли насквозь. Стало очень холодно — будто я вся онемела с ног до головы, будто голова у меня была из мороженого.

Броненосцы умеют ходить под водой.

У рыбы гольян в горле есть зубы.

Креветки умеют плавать задом наперед.

Вы, наверное, думаете, что я испугалась. Но я вспомнила сказку, которую мама рассказывала мне перед сном. О койоте, пытавшемся поймать солнце. Он забрался на самое высокое дерево, положил солнце в банку и принес его домой. Но банка не выдержала такой энергии и лопнула. «Поняла, Уиллс? — говорила мама. — Ты вся внутри наполнена светом».

Надо мной сверкало стекло, и жидкий глаз солнца, и небо. Я отбивалась от них кулаками. Лед как будто снова сомкнулся у меня над головой, и я не могла пробить его толщу. Окоченев, я перестала даже дрожать.

Вода затекала мне в нос и в рот, солнце становилось всё меньше, а я закрыла глаза и сжала в кулаках всё то, что знала наверняка.

Что у морского гребешка тридцать пять глаз, и все синие.

Что тунец задохнется, если перестанет плыть.

Что меня любили.

И что на этот раз я ничего не сломала.

Рецепт — 1) Описание способа приготовления чего-либо; 2) Указания об образе действий, поведении кого-либо как способе достижения чего-либо.

Следуйте правилам — и добьетесь желаемого результата. Это самый простой рецепт в мире. И все же бывает, что ты не отступил от рецепта ни на букву, а блюдо вышло совершенно не таким, как ты хотел.

Долгое время я видела перед собой лишь одну картину: ты тонешь. Я представляла тебя с голубой кожей и плывущими, как у русалки, волосами за спиной. Я просыпалась с криком и била кулаками по постели, как будто могла еще разломить лед и спасти тебя.

Но это была не ты, равно как и тот скелетик, который нам вручили, тобою не был. Ты была чем-то большим — и вместе с тем ты была легче. Ты была паром, что туманил зеркало поутру, когда Шон поднимал меня с кровати и тащил в душ. Ты была кристалликами узора, которыми мороз раскрашивал за ночь лобовое стекло моей машины. Ты была маревом, парящим над тротуаром, точно призрак, в разгар лета. Ты от меня не ушла.

У меня больше нет денег. В конце концов, деньги были твои. Я вложила чек в шелковые складки обивки гроба, когда целовала тебя на прощание.

Вот что я знаю наверняка:

Когда тебе кажется, что ты прав, ты, скорее всего, заблуждаешься.

То, что разбилось, — кость, сердце, счастье, — можно склеить, но оно никогда уже не станет целым.

И что бы я ни говорила прежде, можно таки скучать по человеку, которого не знал.

Я убеждалась в этом каждый день. Каждый день, что проживала без тебя.

САБАЙОН С ОБЛАКАМИ ДЛЯ УИЛЛОУ

Сабайон:

6 яичных желтков.

1 чашка сахара.

2 чашки густых взбитых сливок.

1/2 чашки легкого рома.

Взбейте яйца с сахаром в пароварке. Когда они полностью перемешаются, подлейте сливки. Снимите с огня, просейте через си то, добавьте ром.

Облака:

5 яичных белков.

Щепотка соли.

1/3 чашки сахара.

2 чашки молока или воды.

Поместите белки в блендер, посолите. Взбивайте на небольшой скорости, пока не образуется однородная смесь. Постепенно увеличивайте скорость и добавляйте сахар. Взбивайте, пока не образуется безе, — это и есть облака, на которых ты теперь обитала. Закипятите молоко или воду. Наберите полную ложку безе и осторожно опустите в кипящую жидкость. Варите безе 2–3 минуты, затем переверните его шумовкой и продолжайте варить в течение еще 2–3 минут. Переложите готовое безе на бумажное полотенце. Облака очень хрупкие.

Сахарные волоконца:

Разбрызгиватель.

2 чашки гранулированного сахара.

1 чайная ложка кукурузного сиропа.

Сбрызните лист и вытрите лишнее бумажным полотенцем.

Засыпьте сахар и залейте кукурузный сироп в сковороду и поставьте на медленный огонь. Периодически помешивайте, пока сахар не растает окончательно. Увеличьте огонь и доводите смесь до кипения, пока термометр не покажет 310 градусов по Фаренгейту. Снимите с огня и немного остудите. Пускай сироп настоится около минуты.

Опустите вилку в сахарный сироп и поводите ею над листом туда-сюда, образуя продолговатые нити. Сироп практически сразу начнет затвердевать. Со временем вы научитесь вырисовывать прихотливые кружева, завитки и буквы.

Перед тем как подавать на стол, положите пару ложек сабайона в неглубокую миску или на большую тарелку. Накройте двумя кусками вареного безе. Аккуратно разместите сахарные волоконца вокруг безе, но не сверху, иначе оно осядет.

Результатом станет произведение кулинарного искусства, если вы, конечно, справитесь со всеми сложными процедурами. Главное правило гласит: обращайтесь со всем осторожно. Этот десерт, как и ты, исчезнет в мгновение ока. Этот десерт, как и ты, до невозможности сладок.

Я ем его, когда мне особенно не хватает тебя.

Примечания

1

Комедия древнегреческого комедиографа Аристофана, созданная около 411 г. до н. э., о женщине, которая смогла остановить войну между Спартой и Афинами хитроумным способом — с помощью женской забастовки («Пока мужчины не замирятся — не спать с ними, не даваться им, не касаться их!»).

2

Американское пожелание удачи буквально переводится как «Чтобы ты сломал(а) ногу!».

3

Британский повар, занимающий третье место во всемирном рейтинге кулинаров по версии самого авторитетного издания «Мишлен».

4

Серийный убийца и насильник.

5

Известный своими ультраконсервативными взглядами сенатор от Республиканской партии.

6

Американский фотограф, известный своими черно-белыми снимками американского Запада.

7

Заучка, «ботаник».

8

Детский писатель и мультипликатор.

9

Бренды этих товаров — шоколад, моющее средство и журнал — переводятся как «щедрый дар», «удовольствие» и «жизнь».

10

Знаменитая американская телеведущая и медиамагнат, дающая в своих передачах и книгах советы по домоводству.

11

Американский телеведущий, манекенщик и меценат, известный своей любовью к плотницкому делу.

12

Британский телепродюсер, ведущий и член жюри в популярном шоу «В Британии есть таланты».

13

Вымышленный персонаж, ставший лицом пищевой корпорации «Дженерал миллз».

14

Перевод с немецкого Т. Ирмияевой.

15

Фигурант громкого дела об эвтаназии, длившегося семь лет.

16

Известная американская писательница и политический активист.

17

Персонаж культовой книги Кена Кизи «Пролетая над гнездом кукушки».

18

Англ. slump.

19

Англ. crumble (крошиться), crisp (хрустящий).

Content

Джоди Пиколт
ХРУПКАЯ ДУША

Благодарность

Пролог

Шарлотта

I

Амелия

Шон

Шарлотта

Шон

Марин

Пайпер

Шарлотта

II

Шарлотта

Пайпер

Амелия

Марин

Шон

Шарлотта

Шон

Амелия

Марин

Пайпер

Шон

Амелия

Пайпер

Шарлотта

Марин

Амелия

Шарлотта

Амелия

III

Шарлотта

Шон

Марин

Шон

Амелия

Пайпер

Марин

ШАРЛОТТА

Шон

Амелия

Шарлотта

Марин

Шон

Амелия

Шарлотта

Амелия

Пайпер

Марин

Шарлотта

IV

Марин

Шарлотта

Пайпер

Марин

Шон

Шарлотта

Амелия

Шон

Марин

Пайпер

Шарлотта

Амелия

Шон

Шарлотта

Амелия

Шарлотта

Амелия

Пайпер

Шон

Амелия

Шарлотта

Пайпер

Шарлотта

Марин

Амелия

Шон

Амелия

Марин

Амелия

Шарлотта

Пайпер

Шарлотта

Уиллоу

Примечания