Евгений Сухов

Бомба для империи

Пролог, или куда ведут благие намерения

– Восьмое воскресение по Пасхе сошел Святой Дух на апостолов, учеников Иисусовых. И сделался необычайный шум, и ветер, и явились им языки огненные, разделяющие их, и почили по одному из каждого из них. И стали они говорить на языках разных, дабы сообщить весть Иисусову миру всему, и исполнились они Духа Святого. И началась от Сошествия Духа Святого Церковь Христова, и открылась апостолам, а от них и людям прочим ясность учения Христова: Бог-Отец творит мир, Бог-Сын спасает людей от порабощения дьявольского, Бог-Дух освящает мир чрез Церковь христианскую…

Так говорила бабенька.

Севушка слушал ее вполуха, потому как вокруг творились вещи более интересные: дома утопали в зелени и цветах, люди дарили друг другу подарки, дамы держали в руках березовые веточки и улыбались ему. И он улыбался им в ответ. А одна барышня, похожая на его старшую сестру, которая давно улетела жить на небеса, подарила ему милого ангелочка из белой глины.

– Смотри, как он на тебя похож, – улыбнулась барышня, вкладывая ангелочка ему в ладонь. – Или ты на него. Будь счастлив, малыш, – добавила она и поцеловала его в щеку.

Самое главное началось после окончания праздничной службы в храме, когда они отправились на Девичье поле – любимое место празднования москвичами Троицына дня. Особенно когда на Девичье поле совсем недавно было перенесено Подновинское гулянье. Празднование Троицына дня «под Девичьим», как говорили москвичи, было уже столетней традицией. На Девичьем поле был даже открыт первый в России казенный народный театр, где представления по воскресным и праздничным дням давались бесплатно.

Это было и вправду настоящее травяное поле. Оно тянулось от Плющихи и Зубовской улицы до Новодевичьего монастыря. Но на Троицын день это было не поле, а целый праздничный «гуляльный» город, состоявший из десятка балаганов, катальных гор, каруселей, артистических площадок, райков и торговых палаток.

Так уж было заведено: перво-наперво надлежало прокатиться с катальной горки. Испросив разрешения у бабеньки, Севушка дважды съехал с горы – конечно, под неусыпным ее наблюдением. Хотел было подняться на гору в третий раз, да бабенька не позволила.

– Нам надо спешить на представление, – сказала она и повела Севушку к шапито, шатровая крыша которого виднелась саженях в пятидесяти.

Пока шли до балагана, полюбовались на дрессированных собачек, прыгающих в кольца и гуськом семенящих меж ног клоуна с красным накладным носом.

Потом им по дороге попалась раскрашенная карусель. Севушка молча посмотрел на бабеньку, и взгляд его был много выразительнее слов. Глаза молили: позволь покататься! Бабенька позволила, и Сева проехался на карусели целых два круга. Иногда мальчик закрывал глаза, и тогда казалось, что он летит и этот полет не кончится никогда…

Где-то совсем близко вдарил бравурным маршем духовой оркестр. И вслед за этим, перекрывая мелодию оркестра, закричал на все Девичье поле зазывала-раешник:

– А ну, па-адха-ади, честно-ой наро-од, на парижские картинки па-агля-ади!

Часть гуляющей публики пошла на крик зазывалы, увлекая за собой и бабеньку с Севой, – такая на поле была теснота. Подошли к райку – деревянному ящику на колесах с увеличительным стеклом спереди.

– Подходи, подходи, – кричал раешник, молодой парень, весело поблескивая бойкими карими глазами. – Град парижский погляди! Кто в Париже не был – будет. А кто был – не позабудет.

Когда публики собралось достаточно, парень стал вращать ручку деревянного ящика. Лента, вложенная в него, стала раскручиваться, и появились картинки, увеличенные линзой: площадь Вогезов, дворец Короля и Королевы, река Сена с пароходиком на ней, какая-то дама в шляпке со страусиным пером и боа, держащая в руке букет цветов. И рядом с ней – господин в цилиндре и монокле, не сводящий с нее глаз.

– Парижские моды, – прокомментировал раешник, – не для работы на огороде!

Новая картинка изображала двух парижских дам в огромных шляпах с пышными перьями, закрывающими лица. Чуть вдалеке стоял пузатый господин с окладистой бородой и, заложив руки за спину и покуривая сигару, наблюдал за дамами. Он был похож на известного московского купца первой гильдии Старцева, владельца медо-воскотопленного завода. Заметили это многие, в том числе и парень-раешник. И не преминул для сей картинки вставить реплику:

Вот веселый град Париж,

как приедешь – угоришь!

А с Рассеи господа

ездят водку пить туда.

Едут с денежек мешком,

а назад идут пешком…

Бабенька засмеялась вместе с публикой. Сева удивленно посмотрел на нее: что она нашла такого веселого в этих картинках? И подергал ее за руку: мол, пойдем.

И они пошли дальше, прикупив у разносчика-офени пряников и орешков. Разносчик, крепкий мужчина годов сорока, оглядев бабеньку, не удержался и произнес:

– За хрусткие орешки каленые зацелуют мужики ядреные.

Под ядреным мужиком, наверное, офеня имел в виду себя. Бабенька зарделась, как красна девица, но обиды на лице Сева не заприметил. Скорее, наоборот…

Балаган-паноптикум обошли стороной. Вернее, обошла бабенька, а Сева просто был при ней. И правда, ни к чему глазеть на разных уродов: карликов кривоногих с головами-арбузами да сисястых баб с усами и бородой. А вот на фокусника посмотрели – ловко он из шляпы своей пустой через пару мгновений кролика за уши вынул.

Наконец-то! Вот они, двери шапито, раскрыты настежь. Над ними балкон не балкон, а так, раус. На раусе стоял дедок в косоворотке и стоптанных лаптях. Хи-итрый такой, и на язычок острый. Говорит, к примеру, хозяин балагана:

– Сейчас у нас будет плясание, ломание и лошади ученые, кои счет знают.

А дедок подмигнет публике и по-своему скажет:

– Сейчас у нас будут Таланья, Маланья и ложки ученые, кои мед знают.

Внутри все как в настоящем цирке или театре (хотя Сева ни разу в театре не был): ложи, места и загон, где полагалось стоять, но не сидеть. Когда с рауса зазвучал звонок, бабенька и Севушка уже разместились в ложе.

Давали Арлекинаду – пьесу итальянского театра масок, переиначенную на русский лад. Смысл в ней был таков: бедняк Арлекин, или Ваня, очень хотел Коломбину-Маню (в смысле – жениться), и так сильно хотел, что отец Мани, богатый купец Кассандр, или же, по-нашенскому, Ипполит Филиппович Расторгуев, ничего с этим поделать не мог. Зато Пьеро, то бишь Петр Самсонович Лычкин, служивший у Ипполита Филипповича приказчиком, строил всяческие козни, чтобы поссорить Ваню и Маню. Потому что сам очень хотел Маню (в жены). Он обманным путем заманил Ваню в ящик и затем распилил его, после чего верхняя часть туловища Арлекина отделилась от нижней. Однако любовь Мани к Ване была столь велика, что Ваня не помер. Более того, он вышел из ящика совсем и не разрезанным пополам, а обновленным человеком. Даже нательная рубаха на нем оказалась новая, только надеванная, равно как полосатые штаны и картуз. А вот Пьеро-Лычкину не повезло. Он с горя или страшного похмелья украл у своего благодетеля деньги из кассы, был арестован полицией и отправился на каторгу. Словом, настоящая любовь делает чудеса, и строить влюбленным козни себе дороже, – такова была мораль представления.

Выйдя из балагана, подивились на медвежью потеху, когда на предложение дрессировщика показать, как молодая девица собирается на свидание, медведь садился на тумбу, тер одной лапой морду, показывая, что он белится и накладывает на лицо румяна, а другою лапою вертел перед собой, будто так и эдак смотрелся в зеркальце.

Когда они выходили с Девичьего поля, навстречу им повстречался нищий.

– Пода-айте, Христа-а ради-и, на хлебушек, – жалостливо пропел он тонким голоском, пыхнув на них таким перегаром, что Сева невольно закашлялся, а бабеньку едва не стошнило.

Сева машинально сунул руку в карманчик и нащупал четвертак. Ему было жалко его, ведь он копил почти три недели, чтобы потом разменять у бабеньки всю мелочь на одну эту монету. Он не истратил его на орешки и сладости, не прокатился лишний раз на карусели, а ведь так хотелось! Еще раз посмотрел на жалкого нищего и со вздохом вытащил монету.

– Нате…

– Благодарствуйте, мил человек, – мигом схватил монетку нищий и спрятал ее в один из бездонных карманов своей рванины. И тотчас отвалил в сторону.

– Постеснялся бы у младенца деньги брать, – бросила ему в спину бабенька и, обернувшись к Севе, нахмурила брови: – Тебе кто разрешил деньгами распоряжаться?

– Я сам, – ответил Севушка и недоуменно посмотрел на нее: – Они же мои!

– А ты их заработал? Чтобы вот так раздавать направо и налево пьяницам всяким да нероботям? – продолжала сердиться бабенька. – Лучше бы ты этот четвертак в монастырскую кружку бросил…

– Что я такого плохого сделал? – продолжал недоумевать Сева. – Я же сделал доброе дело: подал нищему на пропитание.

– На пропитание? – переспросила бабенька и ответила сама себе с большим сарказмом: – Ка-ак же! Да он уже, поди, в кабаке сидит и водку хлещет. Да и дело твое – доброе ли – еще большой вопрос. А ну как он выпьет и буянить начнет? Лиха какого-нибудь натворит, не ровен час? В участок попадет, потом его в работный дом отправят. А там он чахоткой или еще чем-либо занедужит и отправится раньше срока к праотцам. А все оттого, что ему четвертак нежданно-негаданно перепал. От тебя, стало быть… Вот твое «доброе дело» как аукнуться может.

– Но я же хотел как лучше! – чуть не плача, воскликнул Сева. – Он же на хлебушек просил…

– Я понимаю, что ты хотел как лучше, и что намерения у тебя были благие, – погладила его по голове бабенька. – А ты знаешь, куда ведут эти твои благие намерения?

– Куда? – раскрыл глаза Сева.

– Прямиком в ад.

Она тогда казалось ему старухой. Мудрой сорокапятилетней старухой. Даже тридцатилетние мужчины и женщины казались ему очень пожилыми людьми, которых из-за их старости надлежало слушаться. Так что про благие намерения, ведущие в ад, Севушка запомнил хорошо. Очень даже хорошо.

Глава 1

ЧЕЛОВЕК В ДОРОЖНОМ КОСТЮМЕ, или БЕЗ СУЧКА И ЗАДОРИНКИ

Лето 1888 года

Ленчик стоял ни жив ни мертв. На него почти в упор смотрел единственным черным зрачком шестизарядный вороненый «ремингтон». На полу лежал, хрипя и испуская последнее дыхание, Самсон Африканыч Неофитов, подстреленный Севой минуту назад. Левая сторона его груди сочилась кровью, обильно пропитавшей сюртук.

У дальней стены комнаты, вжавшись в угол и закрыв лицо и голову руками, сидел на корточках и дрожал всем телом Павел Лукич Свешников.

– Не убивайте меня, прошу вас, – скулил он, бросая на Долгорукова взгляды, полные ужаса. – Я бывший актер Городского драматического театра Свешников. Не слыхали? Ну ка-ак же! В свое время я был в театре лучшим! Я играл…

– Заткнись!

– …со стариком Писаревым и с самой Полиной Антипьевной Стрепетовой. Одним из условий ее контракта с нашим театром было то, чтобы мужа ее, Тихона Ивановича Кабанова в «Грозе» Островского, играл только я. И всегда был полный аншлаг. Целых три раза я был бенефициантом! Меня ценил сам господин антрепренер Медведев, который говорил, что я… Не убивайте меня, – уже умоляюще просмотрел Свешников на Севу. – Я ничего никому не скажу, клянусь вам…

– Заткнись, – не отрывая взгляда от Ленчика, хмуро повторил бывшему актеру Всеволод Аркадьевич. – Ты будешь следующий.

– Что вы делаете?! – вскричал человек в полосатом дорожном костюме. Он был весь покрыт крупными каплями пота и тряс полными щечками. – Остановитесь!

– Что я делаю? – недобро усмехнулся Всеволод Аркадьевич Долгоруков. – Собираюсь пришить этого подонка, – он указал подбородком на бледного трясущегося Ленчика. – А потом пришью во-он того старикашку-актеришку, который был трижды бенефициантом. Нам с вами свидетели-бенефицианты не нужны.

– Но… Но… Но это будет уже тройное убийство! – едва сладил с дрожащими губами человек в полосатом дорожном костюме, мельком глянув на застывшего уже навечно с приоткрытым ртом Африканыча, из уголка губ которого змейкой стекала на подбородок алая струйка крови. – Это же бессрочная каторга!

– А что вы предлагаете сделать с человеком, пытавшимся нас кинуть и забрать все деньги, мои и ваши?! – Долгоруков посмотрел на кожаный саквояж, стоящий раскрытым на полу у его ног. Саквояж был полон денег, и толстые пачки банковских билетов, в беспорядке сложенные в нем, маняще выглядывали из саквояжа своими разноцветными пухлыми боками. – Может, вы, сударь, еще предложите мне троекратно расцеловать его и отправить на отдых в Ниццу или для поправки пошатнувшегося здоровья в Баден-Баден? Вы именно это хотите мне предложить, милостивый государь? – спросил он с нажимом.

– Нет, но…

Сева негодующе посмотрел на человека в полосатом дорожном костюме и не дал ему договорить:

– А вы что, не знали, на что идете? Там, где большие деньги, всегда могут случиться большие неприятности.

– Да я только хотел по-быстрому сыграть на бирже, – булькнул тот горлом.

– Сыграли, – резюмировал Сева. – Выиграли. Я вам в этом помог. А эти вот, – Долгоруков мельком глянул на Африканыча и снова вперил острый взгляд в Ленчика, – хотели присвоить наши деньги себе. И расплата за это – смерть! С предателями у меня разговор короткий.

Он взвел курок «ремингтона». Барабан повернулся, негромко щелкнув. Сейчас прозвучит выстрел…

– О боже, – уже взмолился человек в дорожном костюме. – Не делайте этого, Вольдемар! Умоляю вас ради всего святого!

– Я это сделаю, – твердо заявил Долгоруков. Он прищурился и злобно посмотрел на Ленчика: – Молись, гад.

Ленчик беззвучно зашевелил губами. Глаза его были полны слез и заклинали о пощаде. Непросто, господа, расставаться с жизнью неподготовленным. Однако подходит момент, когда… когда… Еще немного, и Всеволод Аркадьевич Долгоруков влепит револьверную пулю прямо Ленчику в лоб.

Под окном послышался стук копыт, и через пару мгновений в дверь громко застучали.

– Кто это? – бледнея, спросил человек в полосатом дорожном костюме. Его толстые щечки опять мелко затряслись.

Сева пожал плечами.

– Откройте, полиция! – послышалось из-за двери. – Именем закона, откройте!

Человек в полосатом дорожном костюме заметался:

– Мне нельзя здесь оставаться. Если фараоны увидят меня здесь, рядом с трупом и деньгами, – мне крышка!

– Так вы не будете брать деньги? – спросил Сева.

– Какие деньги, господи боже мой! Мне надо побыстрее спасаться! И что будет, если полиция поймает меня с саквояжем денег?! Я ведь под надзором полиции, и малейшее подозрение грозит мне арестованием и судебным следствием…

Человек в дорожном костюме беспомощно посмотрел на Всеволода Аркадьевича. Холодный пот буквально заливал ему лицо, скатывался по круглому подбородку.

– Здесь есть черный ход, – сказал Сева Долгоруков. – Давайте туда, быстро! – указал он в направлении темного коридора. – Там в конце – дверь.

– А вы?

– Что – я?

– Как же вы?

– А-а… Живым я им в руки не дамся, – твердо произнес Всеволод Аркадьевич, и лицо его приобрело гранитную твердость. – Это точно! Буду отстреливаться. – Он покачал зажатым в руке «ремингтоном». – До последнего вздоха и последнего стука сердца.

Человек в полосатом дорожном костюме кинул прощальный взгляд на саквояж с деньгами, а потом стрелой метнулся по коридору. Через мгновение послышался звук открываемой двери…

Всеволод Аркадьевич опустил ствол «ремингтона» и дважды выстрелил в пол. Человек с щечками, залитыми потом, услышав выстрелы, побежал. Он бежал, а точнее, летел, не оборачиваясь, и ежели бы сейчас он принимал участие в легкоатлетических соревнованиях по бегу, то непременно пришел бы к финишу одним из первых, заняв призовое место. Ноги сами несли его к пароходной пристани. Отбежав на почтительное расстояние, он услышал из заброшенного дома, где минуту назад простился с деньгами для «Центра», еще два выстрела.

Ему несказанно повезло. На пристани, издавая последний протяжный гудок, приглашающий пассажиров как можно скорее заканчивать ритуал прощания с родными и близкими и грузиться, стоял под всеми парами двухпалубный пароход «Витязь», конечным пунктом следования которого значился Нижний Новгород. Без вещей, без собранных для «Центра» денег, человек в полосатом дорожном костюме купил билет во второй класс и ступил по сходням на пароход, холодея от одной мысли, каким образом он будет объясняться в Цюрихе с Густавом. Но собственная свобода была дороже денег «Центра» и неудовольствия Густава…

Когда пароход отчалил от пристани, человек немного успокоился и стал придумывать себе оправдание. В Нижнем Новгороде, когда он ожидал поезд до Москвы, основные пункты оправдательной речи перед Густавом были придуманы. И когда он уже садился в Москве на поезд до Петербурга, речь эта была готова полностью.

Позже, когда Густав выслушает его, то надолго задумается, а затем примет решение, которого более всего боялся человек со щечками.

Серьезный человек был этот Густав…

* * *

После того как Сева вторично выстрелил в пол, он прошел к черному выходу. Дверь оставалась открытой. Выглянув, осмотрелся, но человека в полосатом дорожном костюме видно не было.

Что ж, на этом и строился его расчет. Попавший, надо сказать, в самое яблочко.

Собственно, таковое было не впервые. Всеволод оттого и занимал первенствующее положение среди его товарищей и друзей, что быстрее других мог найти выход из любой, самой сложной ситуации. Ну, а если уж он брался за какую-нибудь аферу, то продумывал все до самых мельчайших деталей, которые хоть сколько-нибудь могли повлиять на ее конечный исход. И всегда оказывался победителем. Посему первенства с ним в его команде никто не оспаривал, хотя, к примеру, Африканыч был не менее сообразителен и тоже мог придумать такой план, который бы, несомненно, привел их к выигрышу. К тому же с Африканычем они были друзья, а дружба, в отличие от любви, не предполагает первенства…

Словом, когда человек в полосатом дорожном костюме исчез из виду, Всеволод Аркадьевич усмехнулся и вернулся в заброшенный дом. Затем неторопливо открыл «парадную» дверь, и в дом вошли «граф» Давыдовский и «старик» Огонь-Догановский. Павел Иванович был в полицейском мундире квартального надзирателя, с шейной бронзовой медалью на Анненской ленте, которые выдавались полицейским чинам «За усердие», а Алексей Васильевич Огонь-Догановский изображал пожилого прокурорского следователя.

– Ну, что? – спросил «прокурорский следователь».

– А все, старик, – ответил Сева. – Клиент, как оно и предполагалось, ретировался, а денежки, – Всеволод Аркадьевич слегка пнул носком штиблеты кожаный саквояж на полу, – остались.

– Слава тебе, господи, – выдохнул Огонь-Догановский, присаживаясь на некоторое подобие табурета. – Выгорело, значит?

– Выгорело, – с облегчением ответил Долгоруков. – И мы стали богаче на сто восемьдесят тысяч с лишком.

Он посмотрел на Ленчика и улыбнулся. Тот улыбнулся в ответ. Из дальнего угла, отняв от лица руки, щерился в беззубой улыбке отставной актер Городского драматического театра Свешников, который и правда играл некогда вместе с самими Писаревым и Стрепетовой.

– Вставай, Африканыч, чего разлегся, – Всеволод слегка подпихнул носком штиблеты Неофитова. – Хорош jouer la comédie[1].

Африканыч лежал и не подавал признаков жизни.

– Эй, покойничек, поднимайся! – подошел к бездыханно лежащему Неофитову Давыдовский. – Мотаем отсюда, пока нас действительно не сцапала полиция.

«Тело» Африканыча шумно вздохнуло. Затем присело и вытянуло вперед руки. Глаз Неофитов не открывал. Встав с пола, он, с по-прежнему закрытыми глазами и вытянутыми вперед руками, словно собираясь кого поймать, сделал несколько неуверенных шагов по направлению к Севе, как панночка-ведьма, которая встала из гроба в церкви во время свершения молитвы философом Хомой Брутом из рассказа славного сочинителя Гоголя.

– Подымите мне веки, не вижу, – не раскрывая рта, чревовещательно произнес Африканыч подземным голосом. Ну прям как то самое косолапое чудище Вий из гоголевского сказа перед тем, как указать железным пальцем на философа Хому.

– Щас я тебе подыму, – усмехнулся в ответ Долгоруков, убирая от себя протянутые руки Африканыча с шевелящимися пальцами. – Вот лишу тебя твоей доли – тогда узнаешь.

Неофитов быстро раскрыл глаза:

– А вот на это у тебя, Всеволод Аркадьевич, нет никакого права, – заявил он не без сарказма, стирая с губы и подбородка красную струйку, изображавшую кровь, и выплевывая изо рта остатки капсулы с алой краской. – Сначала, видите ли, стреляете в меня, – он потрогал грудь, мокрую от «крови», – а потом собираетесь лишить законной доли? Не выйдет, многоуважаемый друг! Я в нашей махинации был центральной и убиенной насмерть фигурой. А первостепенных фигурантов долей не лишают!

– Ладно, фигура, – улыбнулся Долгоруков. – Ленчик, прибери здесь все – и домой!

Так окончилась афера, о плане которой Сева рассказал своей команде еще на третий день после окончания инцидента с картиной Тициана «Портрет Карла V». Афера прошла – лучше не бывает, можно в учебники вносить. Естественно, по криминалистике. Долгоруков со своей командой грамотно и тонко раскрутили неумного, но жадного до денег курьера, везшего в Санкт-Петербург деньги откуда-то с Урала и остановившегося на время в Казани. Зря, надо сказать, он здесь остановился. А деньги при нем, следует заметить, были хорошие. Даже весьма.

Махинаторы во главе с Севой сыграли на его жадности, познакомившись и заведя с ним дружбу. Дружба же предполагает доверительность и откровенность. Вот они и предложили человеку в полосатом дорожном костюме якобы по дружбе быстро и без особых усилий прокрутить деньги на бирже. Предложение было заманчивым, на первый взгляд беспроигрышным и сулило хорошую выгоду.

– Процентов пятнадцать-восемнадцать навару я тебе через неделю гарантирую, – заверил курьера Сева Долгоруков, представившийся Вольдемаром.

И не обманул: ровно через семь дней добавил к имеющимся ста восьмидесяти трем тысячам рублей, что были у курьера, двадцать пять тысяч своих кровных рубликов, выдав их за полученные проценты. Но когда курьер с Севой пошли забирать деньги, им их отдавать не захотели Африканыч с Ленчиком, представлявшие из себя прожженных биржевых кидал с махровым уголовным прошлым. Пришлось отбирать у них деньги силой, а самих кидал «наказывать» по всей строгости уркаганских понятий.

Потом якобы приключилось убийство, вышла нешуточная стрельба, объявилась «полиция», от которой надлежало «делать ноги». Все по закону жанра. Как это всегда бывает, когда план продуман до самых мельчайших деталей и предусмотрено все, даже то, чего ни при каких обстоятельствах не может произойти. И закончилась афера весьма благополучно. Ведь денежки – вот они, в саквояжике у ног. А курьер уже, верно, далеко за пределами губернии. Ведь он уверен, что Долгоруков в заброшенном доме перестрелял всех свидетелей и в конечном итоге был убит полициантами, которым оказал отчаянное сопротивление. Сто восемьдесят тысяч же прибрала к рукам полиция в качестве главной улики. И не видать этих денег уже более никому…

Так думал про курьера Сева Долгоруков. Курьер про Севу думал примерно так же. Но был один человек, который думал иначе.

Глава 2

ИЗ СТУДЕНТОВ – В ПОСВЯЩЕННЫЕ, или ПРИГОВОР ПРИВЕСТИ В ИСПОЛНЕНИЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО

Человек в полосатом дорожном костюме дрожал, как осиновый лист. Таковое сравнение хоть и заезжено и применяемо господами сочинителями довольно часто, однако в данном случае вполне уместно. Ибо курьер тайной организации, не довезший денег до места назначения, является уже не курьером и доверенным лицом, а олухом, болваном, предателем и даже самой что ни на есть распоследней сволочью. А как карают предателей и сволочей? Конечно же, смертью! Вот человек в полосатом дорожном костюме и дрожал. Именно как осиновый лист на осеннем ветру.

– Виноват, виноват, – беспрестанно твердил курьер, боясь поднять глаза на Густава, который, несмотря на тридцать с небольшим лет, занимал в «Центре» далеко не последнее положение, в определенных кругах слыл уже человеком-легендой, славился исполнением данного слова и твердостью характера и совершенно не ведал жалости. Так о нем говорили…

– Нет, ты не понимаешь, насколько ты виноват, – не повышая голоса, холодно произнес Густав. – Ты сорвал акцию, которую «Центр» готовил полгода! Тебе что, не хватает денег?

– Хватает, – нервически сглотнул человек в полосатом дорожном костюме. – Бес попутал.

– Бес?! – В Густаве стала закипать ярость. – Это ты говоришь мне – бес попутал?

– Он самый, – курьер не знал, что еще говорить.

– Брось мне эти русские штучки: «бес попутал». Жадность тебя попутала. И твоя непролазная тупость…

Густав уселся в кресло и вперился взглядом в курьера. Ему он не предложил сесть. Это означало не только верх неприязни и неуважения, но и высшую степень гнева. И курьер об этом прекрасно знал…

– Это они… Они меня ввели в искушение… – пролепетал он, еще надеясь изменить отношение Густава к себе. Хотя бы от гнева просто к раздражению и неудовольствию.

– Они? – Густав криво усмехнулся. – Значит, не бес?

– Они. – Курьер снова нервически сглотнул – Вольдемар этот. И еще двое… Ленчик и… как его… Африканыч…

– Давай по порядку. И все сначала… – приказал Густав и приготовился слушать. Хотя для него, в общем-то, все было понятно.

– Ага, – снова судорожно сглотнул провинившийся. – Значит, так… Поначалу все шло очень хорошо. Монгол и Купец дали столько денег, сколько и обещали. Они всегда, надо сказать, держат свое слово…

– Знаю, дальше…

– Еще один человек – он просил сохранить его имя в тайне – дал три тысячи рублей серебром. «На дело революции не жалко отдать и последнее», – так заявил он. А в Казани случилась вынужденная остановка. Ведь прямого железнодорожного сообщения с Москвой у нее до сих пор нет, – словно бы нашел некоторый оправдывающий его момент курьер. – У всех городов есть, а у Казани нет.

– И ты решил по-быстрому сыграть на бирже? – не сводил с него гневного взгляда Густав.

– Да, – убито произнес курьер. – Уж очень заманчивым показалось мне предложение Вольдемара. Пятнадцать процентов за неделю… Железные гарантии… Не устоял. – Он опустил голову, только теперь начиная понимать, каким же все-таки оказался безмозглым недотепой… – На бирже у Вольдемара были свои люди: Африканыч и Ленчик. Полностью я их имен не знаю…

– А у этого Вольдемара какая фамилия? – спросил Густав.

– Не знаю! – произнес в крайнем отчаянии курьер. – Он не сказал, а я не настаивал. Теперь-то я понимаю, что в первую очередь я должен был прояснить, кто эти люди, а уж потом…

Он и правда был непроходимо туп. Все же Густав решил сказать ему, чтобы тот хоть немного понял:

– Ты не должен был прояснять, кто эти люди, ибо это совершенно неважно. Потому что ты не должен был сводить с ними знакомства и не должен был доверять им чужие деньги. Впрочем, и свои тоже… – Густав мельком посмотрел на курьера: понимает ли тот, о чем он ему говорит? Однако понимания в его глазах не обнаружилось. Страх – да, имелся. А вот понимания, что и о чем говорит ему Густав, пожалуй, не было… – А все случилось потому, что возможная выгода затмила тебе мозги.

– Виноват…

– Значит, имена у них вымышленные, – резюмировал Густав.

– Я думаю, это их прозвища…

– Меня не интересует, что ты думаешь, – сказал, как отрезал, Густав. – К тому же я очень сомневаюсь, что ты вообще умеешь думать… Ладно. Как вы познакомились с этим Вольдемаром?

– Произошло наше знакомство как-то случайно. Ну, знаете…

– Нет, не знаю, – оборвал его Густав. – Дальше…

– Вольдемар сказал, – голос курьера начал подрагивать, – что скоро поднимутся акции Березовских золотых копей. И если сейчас их купить, а когда акции поднимутся – продать, можно будет сорвать весьма неплохой куш… Африканыч, человек Вольдемара на бирже, подтвердил, что через несколько дней акции Березовских золотых рудников резко поднимутся в цене…

– Березовские рудники – это под Екатеринбургом? – спросил Густав, выказав некоторые знания относительно предмета разговора.

– Да.

– Дальше, – коротко приказал Густав.

Курьер подобострастно кивнул:

– Когда я был за Уралом, то слышал от Купца то же самое. Он как-то мельком сказал, что будет вкладываться в акции Березовских рудников. Мол, это становится выгодным предприятием и в скором времени принесет большие деньги. Это и сыграло решающую роль… И я вложился…

– «Я вложился», – зло передразнил Густав. – Ты бы вложился, если бы это были твои деньги. Но это были деньги «Центра», очень нужные нам в создавшейся ситуации. И ты рисковал не своими средствами, что было бы твоим личным делом, а средствами организации, предназначенными для проведения запланированной акции, которую ты, – Густав протянул указательный палец, указывая на курьера, – предательски сорвал…

– Виноват…

– Хватит! – едва ли не со всей силы стукнул кулаком по подлокотнику кресла Густав. Это «виноват», похоже, раздражало его более, нежели сам факт утраты денег. – Что было дальше? Говори все, до самой мельчайшей подробности, чтобы я смог составить полную картину того, как ты предал наше дело и кто тебя к этому подвигнул!

– Я не хотел…

– Именно хотел! – крикнул на курьера Густав. Он уже не мог сдерживаться. – Если бы ты не хотел, то деньги лежали бы сейчас у меня на столе! Давай рассказывай. Мне нужны подробности!

Похоже, язык у человека в полосатом дорожном костюме прилип к нёбу. Сглотнув, он заговорил:

– В-все шло поначалу х-хорошо. Мы к-купили акции, и буквально на вт-торой день они стали расти в цене. Подождав, пок-куда они достигнут максимальной стоимости, мы скинули их и п-получили большой навар. Мне п-причиталось двадцать пять ты-тысяч…

– Ты бы положил их в собственный карман, так? – зло ощерился на курьера Густав.

– К-клянусь, что прибыль я употребил бы для дела и ни за что не позволил бы себе…

– Не надо попусту клясться, – оборвал его Густав. – Не делай больше этого никогда.

– Не буду…

– Конечно, не будешь… Дальше.

Курьер вздохнул:

– Дальше оставалось только получить деньги. И тут Африканыч и Ленчик решили нас кинуть и присвоить себе деньги.

– Каким образом?

– Захотели скрыться с деньгами.

– Но Вольдемар помог? – с едва уловимой насмешкой посмотрел на курьера Густав. – И счастливо отыскал беглецов в каком-нибудь тихом и укромном месте?

– Да-а, – оторопело произнес человек в полосатом дорожном костюме. – Откуда вы знаете?

– Неважно, – ответил Густав. – Продолжай.

Курьер кивнул:

– Он нашел их в каком-то заброшенном доме, саквояж с деньгами при них. Вольдемар был очень зол и застрелил Африканыча…

– Насмерть? – спросил Густав, весьма непонятно посмотрев на него.

– Именно, – ответил курьер, – прямо на моих глазах. То же самое он хотел сделать и с Ленчиком. Сказал, что такого предательства не прощает никому…

– Он прав, – произнес Густав. – Предательства прощать никому нельзя.

Курьер несколько раз сморгнул:

– После Ленчика он собирался пришить старика. Как свидетеля.

– Какого старика?

– Отставного актеришку. Тот, похоже, спился и просто жил в том заброшенном доме.

– Убил? – коротко спросил Густав.

– Не знаю, – не сразу ответил курьер.

– А Ленчика убил?

– Скорее всего, убил. Да, убил…

– Что же так неуверенно отвечаешь?

– Я только слышал выстрелы… – нерешительно отозвался человек в полосатом дорожном костюме.

– Сам, значит, не видел?

– Нет… К тому времени я уже покинул дом, – с дрожью в голосе произнес курьер.

– Сбежал, стало быть.

Курьер робко посмотрел на Густава, а потом проговорил в отчаянии:

– А что мне оставалось делать? Ведь пришла полиция и стала ломиться в двери. Они же могли арестовать меня.

– Ну, это вряд ли, – усмехнулся Густав. – Ты ведь не видел этих фараонов?

– Не-ет…

Густав лишь едко хмыкнул:

– Ясное дело – не видел. А как тебе удалось сбежать? – спросил он. И тут же остановил сам себя: – Нет, позволь, я догадаюсь сам… – Он приложил руку ко лбу, а потом, словно осененный идеей, произнес: – Тебя вывел черным ходом Вольдемар. И, конечно, без денег.

– Да-а… – протянул курьер. – Но если бы я попался с деньгами, было бы еще хуже…

– Конечно, конечно… Кто же спорит? – Густав, похоже, уже ненавидел курьера. – А когда ты мчался от заброшенного дома, словно заяц, то слышал выстрелы, так?

– Слышал… – Удивлению человека в полосатом дорожном костюме не было предела. Не зря в организации говорят, что Густав видит людей насквозь и все знает. Он и правда всевидящ и всезнающ…

– И ты подумал, что это Вольдемар пришил Ленчика и старика-актера, а потом ворвавшиеся в дом фараоны подстрелили самого Вольдемара, потому что он оказал им сопротивление? Так? – спросил «всевидящий и всезнающий».

Курьер молчал, пораженный: всеведению Густава решительно не было границ…

– Мда-а, – протянул тот после недолгого молчания, во время которого он устало и, как могло показаться на первый взгляд, уже безразлично созерцал человека в полосатом дорожном костюме.

И кто только производит таких недоумков? А главное, как они просачиваются в такое серьезное дело, как политический террор, способный повлиять на весь ход мировой истории? Надо как можно скорее доложить в «Центр», что человек, заведующий кадрами организации, скорее всего, выжил из ума и перестал разбираться в людях. Или он недобросовестно относится к делу, что еще хуже. Если дальше так пойдет, то скоро все придется делать самому: и финансировать акции, и создавать тайные ячейки, и изготовлять бомбы, и самому же кидать их в государей.

А что делать с этим? Густав, стараясь быть спокойным, посмотрел прямо в глаза побелевшему курьеру. Разве такому слабому человеческому материалу можно доверять?

Тупоголовая, жалкая скотина! Ведь младенцу было бы ясно: с игрой на бирже – это подстава. И его просто раскручивают без особых затей, чтобы потом элементарно «кинуть». На это указывало все: вымышленные имена; случайное знакомство с этим Вольдемаром, который, очевидно, главный в их шайке; появление «фараонов», настоящих или подложных, но тоже из их шайки; счастливое спасение от ареста… Курьера просто-напросто развели, как бестолкового гимназиста!

Стоп!

Актер… Конечно, он тоже махинатор, и тоже в их шайке, но, возможно, актер-то он взаправдашний…

Густав старался говорить теперь спокойно:

– Ты говорил об отставном актере…

– Каком актере? – непонимающе сморгнул человек в полосатом дорожном костюме.

– Который проживал в том заброшенном доме, где вы с Вольдемаром настигли Ленчика и Африканыча, – терпеливо и уравновешенным тоном напомнил Густав.

– А-а! Да, там был старик-актер. Бывший. Наверное, жил там, – спохватился курьер.

– Расскажи о нем поподробнее.

Человек в полосатом дорожном костюме напряг память. То есть старательно сморщил лоб в складки, сделав при этом пресерьезное лицо. Сейчас он вспомнит про старика-актера, Густав успокоится и отпустит его. Конечно, ему больше не поручат ездить за деньгами для «Центра», но ему этого и не надо: слишком хлопотная работенка! Уж лучше прислуживать, чем подвергать свою жизнь опасности. И вообще, надо бы уходить от этих рисковых людей. Ведь он пришел в организацию за романтикой, ну и деньгами, конечно, – а вместо этого его постоянно подвергают какому-то необоснованному риску: того и гляди, жандармы пристрелят в каком-нибудь глухом переулке или пьяный громила пырнет ножиком в темной подворотне.

– Ну, это спившийся старик, – наконец принялся отвечать курьер. – Он сам назвал свою фамилию – Свешников. А, еще он говорил, что бывший актер Городского драматического театра. Рассказывал, что когда-то был в местном театре лучшим из труппы…

– Когда? – перебил Густав.

– Что? – не понял курьер.

– Я спросил: когда он служил в театре и был лучшим в труппе? – повторил свой вопрос Густав.

– Не знаю, – человек в полосатом дорожном костюме для убедительности пожал плечами.

«А что ты вообще можешь знать, тупая скотина?» – вяло улыбнулся Густав. Все. На этого ничтожного человека не стоит тратить эмоции и время. Он перестал для него существовать, как только провалил задание «Центра». Еще пара вопросов – и пусть катится на все четыре стороны. Но не очень далеко. Чтобы долго не искать…

– Что еще тебе известно про этого Свешникова? Ну! Вспоминай! – подстегнул курьера Густав.

– Он еще говорил, что играл с актером Писаревым и Полиной Стрепетовой. Это тоже актриса, весьма известная.

– Знаю, – сказал как отрезал Густав. – Это все?

– Все, – виновато ответил курьер.

– Не густо, но уже кое-что, – холодно подвел итог разговору с курьером Густав. – У тебя есть еще что-нибудь сказать?

– Н-нет, – нерешительно ответил курьер. – Да, – поправился он. – А что будет со мной?

– С тобой? – Густав как-то удивленно посмотрел на него. – Ты больше никогда не будешь исполнять обязанности курьера…

– Понял, – с готовностью отозвался тот.

– Никогда больше не получишь никакого ответственного поручения ни от «Центра», ни от меня…

– Понял.

– И совершенно забудешь все, чем здесь занимался.

– Понял, – повторил курьер и облегченно вздохнул: кажись, пронесло…

– Теперь ступай.

Человек в полосатом дорожном костюме помялся.

– Я бы хотел принести вам свои личные извинения по поводу… по поводу случившегося, – робко произнес он. – И заверить вас, что больше никогда… никогда подобного не повторится…

– Разумеется. Ступай, – слегка повысил голос Густав.

Курьер надоел ему, как говорят у русских, хуже пареной репы. Хотя что такое «пареная репа», Густав не ведал. Зато знал, что никакой оплошности курьер и в самом деле никогда уже не повторит, потому что…

– Благодарю вас, – склонил в поклоне голову человек в полосатом дорожном костюме.

Когда он вышел из комнаты, Густав легонько тренькнул в колокольчик. Портьера, закрывающая большое арочное окно виллы, отодвинулась, и из-за нее показалась фигура невысокого плотного мужчины.

– Все слышал? – спросил его Густав.

Мужчина кивнул. В неярком электрическом свете лампы Эдисона блеснули стеклышки очков в золотой оправе.

– Сначала – курьер, – Густав указал головой в сторону ушедшего человека в полосатом дорожном костюме. – Надо, чтобы все выглядело как обычный несчастный случай. Нечаянно утонул в озере, попал под колеса дилижанса, убило в горах молнией… Да мало ли что еще! – Густав усмехнулся, увидев, что брови человека в очках шевельнулись. – Ладно, ладно, прошу прощения. Понимаю, ученого учить – только портить. Затем, – усмешка мигом стерлась с его губ, – отставной актер. Поедешь в Россию, в губернский город Казань. Не был в нем, ничего о нем не знаю, но слышал – город этот похож на Москву, только мельче масштабом… Так вот: там найдешь этого актера Свешникова и вытрясешь из него все, что ему известно о Вольдемаре, Ленчике и Африканыче. Главный у них, полагаю, этот самый Вольдемар. Это шайка аферистов, которые украли у «Центра» деньги, сто восемьдесят три тысячи русских рублей. Верни их мне. А всех этих мошенников… – и Густав столь выразительно посмотрел на человека в очках, что окончания фразы не потребовалось. А зачем? Было ясно и так, что он имел в виду.

Человек в очках с золотой оправой и Густав знали друг друга не первый день, и весьма неплохо. Они даже находились в дружеских, или подобно дружеским, отношениях, насколько это возможно между начальником (Густав) и подчиненным (человек плотной позитуры). Помимо прочего, их связывало общее дело, которое нередко сближает больше, нежели, скажем, обучение в одной гимназии или университете или служба в одном отделении департамента. Словом, прочие слова были излишними.

Человек в очках с золотой оправой получил у секретаря Густава деньги и, не прощаясь, покинул виллу. Вышел он так, что его не заметили ни привратник, что сидел в своей будке у ворот усадьбы, ни садовник, который, пользуясь наступившим вечером, вышел полить куртины с ренонкулями и испанскими ясминами, что, собранные в гирлянду, так превосходно смотрятся на дамских шляпках из белого шелкового муара.

* * *

Густав – это было прозвище, данное ему «Центром». Паспорт на имя Густава Карловича Рентшке он получил также от «Центра», когда выполнил свое первое задание, после которого вскоре стал полноправным членом могущественной тайной организации. Но случилось это не вдруг, и тем более не случайно…

В действительности Густава звали Александром Ипполитовичем Дембовским. И был он из славного и очень древнего вестфалийского рыцарского рода фон ден Броэлей графов Плятеров, а также не менее славного саксонского рода баронов фон Зибергов. По женской линии. По мужской же линии Густав являлся потомком поневежского мещанина Ипполита Ароновича, его законнорожденным сыном. Так уж вышло, что Эмилия, дочь баронессы Изабеллы-Хелены фон Зиберг и графа Михаила Броэля-Плятера, полюбила еврея-аптекаря Ипполита Дембовского и вышла за него замуж. Или это еврей-аптекарь смог каким-то хитроумным способом влюбить в себя представительницу двух славных древних родов – неважно. Конечно, после подавления польского восстания 1830–1831 годов графов Плятеров значительно поприжали. Но все же разница между потомственными рыцарями и отпрыском поневежского мещанина была колоссальной. Однако Эмилия фон ден Броэль-Плятер сумела настоять на своем выборе и вышла за молодого аптекаря. Барышня она была весьма своенравная, и спорить с ней было себе дороже. Кроме того, она привыкла, чтобы все ее желания исполнялись незамедлительно, а молодого аптекаря Ипполита она возжелала со всей страстностью девы, мечтающей поскорее стать женщиной.

Ипполит был черноглаз и чернобров, притом необычайно красив. Все эти качества плюс природная сообразительность и изощренный ум передались от Ипполита сыну Александру. А от матери он унаследовал твердость характера, привычку доводить начатое дело до конца, чего бы это ни стоило, и аристократизм. Его происхождение (как по материнской линии, так и по отцовской) также повлияло на то, что он стал полноправным членом тайной организации «Центр» и вошел в число посвященных, что было сродни генеральскому чину, ежели судить по иерархии военной, или чину тайного советника, сообразуясь с иерархией статской.

Родился Александр Дембовский в 1857 году в местечке Могильницы Плоцкого уезда Плоцкой же губернии верстах в ста от Варшавы. После окончания гимназии поступил на физико-математический факультет Императорского Санкт-Петербургского университета. Учился хорошо, но не перетруждал себя, как иные приезжие провинциалы, стремящиеся выделиться успехами в учебе и тем самым получить по окончании университета хорошее назначение на службу. Он тотчас вступил в нелегальное польское землячество и получил от него свое первое задание: организовать революционный кружок. Организовал. Потом еще один. И еще… С организаторскими способностями у него был полный порядок, он обладал ими в полной мере.

Вскоре «Центр» обратил внимание на Александра Дембовского. Ибо организаторы и исполнители в одном лице – это находка для любого серьезного общества или предприятия. «Центр» ввел Дембовского в «Rada Sekretna» – «Тайный совет шестерых», являющийся, по сути, Центральным комитетом всех социалистических революционных сообществ Польши, Литвы и России. И неким филиалом «Центра» в Российской империи.

Покудова Дембовский использовался «Центром» втемную. Но у таинственной и глубоко законспирированной организации, имевшей штаб-квартиру в Швейцарии, на него уже имелись серьезные виды. Не за горами было и посвящение в полноправные члены тайной организации под названием «Центр», управлявшей не только судьбами десятков тысяч людей, партий и организаций, но даже судьбами стран и народов. «Мы творим историю», – гласил девиз этой организации. На дверях штаб-квартиры «Центра» в Женеве висела старинная медная табличка с надписью золотом: Fatis huc te poscentibus affers. А на дверях зала заседаний действительных членов «Центра» было золотом начертано:

Agendae rei tempus.

Это Александр Дембовский увидит позже. Когда войдет в эти двери уже посвященным…

* * *

Первым поручением «Центра» было объединить все польские революционные группы в одну мощную группу, которая могла бы противопоставить себя русской администрации в Царстве Польском. Дембовский выполнил его блестяще: созвал в Вильно съезд, который закончился образованием «Союза революционных партий». Более того, ему удалось установить тесную связь с наиболее радикальным крылом «Народной воли», а в «Союзе» войти в Центральный комитет и взять на себя руководство «техническими» вопросами. Так хотел «Центр». Александр Ипполитович, заведуя варшавской типографией, подведомственной партии «Пролетариат», умудрился устроить в Петербурге тайную типографию, публикующую революционные прокламации, призывающие к «свержению царизма».

Осенью 1883 года он снова поехал в Петербург, где по заданию «Центра» вел переговоры с представителями «Народной воли» о координации действий и вхождении ее в «Союз революционных партий». Почти получилось. По крайней мере, родился «договор» между «Народной волей» и партией «Пролетариат» о ведении совместных террористических действий против российского императора и первых его приспешников. События первого марта 1887 года, собственно, были прямым результатом этого «договора».

Ближе к зиме начались аресты. После того как взяли одного из ближайших его сподвижников, Дембовский выехал из Петербурга в Юрьев. Полиция метнулась за ним.

Дембовский, чуя, что фараоны дышат ему в затылок, отправился в Варшаву. Выбывшим из Юрьева в Варшаву он значился, прибывшим в Варшаву – нет. Циркуляром Департамента полиции от 4 декабря 1883 года он был объявлен разыскивающимся с последующим арестованием при задержании. Но след его затерялся… Потом в его судьбу вмешались некие могущественные силы, и, по соглашению министра внутренних дел и министра юстиции Российской империи, в середине 1884 года дело о нем было приостановлено впредь до явки или задержания. В том же году Александр Дембовский – точнее, теперь уже Густав Рентшке – вошел в двери со старинной медной табличкой, на которой было выведено золотом на латыни: Ты явился сюда по велению Судьбы.

* * *

Новым поручением «Центра» для Густава была подготовка покушения на начальника Варшавского охранного отделения подполковника Отдельного корпуса жандармов Секеринского и товарища прокурора Варшавского окружного суда по политическим делам Янкулио. Однако кто-то настучал в охранку, и перед самым покушением на Янкулио Густава задержали.

– Ага! Попался! – Молоденький жандарм начал шарить по карманам Густава в надежде отыскать револьвер. – Крупная, видать, рыба!

Его окружили еще двое жандармов.

– Ну что, пошли в управление? – сказал старший из них.

– Пошли, – согласился Густав.

Жандармы взяли извозчика. Один – молодой – сел рядом с Густавом. Двое других расположились напротив.

– Значит, ты хотел убить нашего начальника? – спросил молодой в нарушение всяческих инструкций, запрещающих разговаривать с задержанным. Но его буквально распирало: как же, участвовал в арестовании особо опасного политического преступника, террориста. За это, говорят, бронзовые медальки дают…

– Да, – спокойно ответил Густав. – И убью. Попозже…

– Секеринский тебя уже больше не отпустит… – пораженный наглостью и смелостью арестованного, произнес молодой жандарм.

– Не отпустит, это точно, – кивнул головой Густав. – А знаете что? – спросил он, краем глаза наблюдая дорогу.

– Что? – приоткрыл рот молодой жандарм.

– Я тогда сбегу!

С этими словами он двинул локтем связанных рук молодого жандарма в бок и точно на повороте улиц, когда извозчик притормозил лошадь, выпрыгнул из коляски. Упал на бок, поднялся и стремглав свернул во дворы.

– Держи! – крикнул самый молодой из жандармов и сиганул из коляски вслед за Густавом. Старший жандарм остановил коляску и вместе со своим товарищем тоже кинулся вослед. Но нескольких мгновений замешательства хватило на то, чтобы Густав скрылся.

– Ушел «сквозняками», – констатировал старший из жандармов, когда преследование не принесло никаких результатов. – Вот ужо нам бу-удет… На орехи в задние ворота. Так что готовьтесь, робяты.

Вот те и медальки, мать их…

Густав бежал дворами. Со связанными руками. Куда бежать, он знал. От него шарахались попадающиеся навстречу прохожие, но он мало обращал на это внимания. Его целью был один из последних на Сенной улице деревянных домов, который еще не снесли согласно новому городскому плану. Какой-то дворник, увидев бегущего человека со связанными руками, попытался его остановить – ведь за задержание сбежавшего преступника полагается серебряная медаль и денежное вознаграждение. Кроме того, ему, как внештатному, но секретному сотруднику Охранного отделения, просто полагается принять меры к задержанию преступника! После чего его могут пригласить в штатные сотрудники отделения, и он станет получать уже не разовые вознаграждения, но стабильное ежемесячное жалованье… А этот явно откуда-то сбежал. Ведь не зря же у него завязаны руки…

– Стой!

Дворник подставил под ноги бегущего метлу, и тот кубарем покатился по мостовой.

– Ага! – навалился на него всем телом дворник и стал шарить у себя по карманам, чтобы достать свисток.

Густав попытался освободиться, но как это можно сделать со связанными руками? Тем временем дворник нашел свисток и сунул его в рот. Сейчас он свистнет, и через минуту здесь будет городовой…

– Ы-ых! – Густав изловчился, поднял голову и впился зубами в нос дворника. Вместо свистка тот издал вопль и зажал нос, встав на колени:

– Подлюка-а-а… Но-ос откусил, га-ад…

Густав ударил его коленкой в пах, вывернулся ужом из-под тела дворника, встал на четвереньки, потом поднялся на ноги. Кусок дворничевского носа все еще был у него во рту. Он выплюнул его, вытер рукавом с губ и подбородка кровь и побежал дальше. Дворник, заметив валяющийся кусок, поднял его и стал приставлять к месту, где тот еще был минуту назад. Очевидно, он полагал, что нос срастется. Потом, матерно ругаясь, побежал к себе в дворницкую, – видно, пришивать…

Густав добрался до нужного дома уже без особых помех. Человек с Сенной улицы устроил ему билет в Лодзь. Оттуда Густав нелегально переправился за границу и приехал в Цюрих, на квартиру «Центра». Через неделю был вызван в штаб-квартиру «Центра» в Женеве – и принял второе посвящение, став действительным его членом. Это значило, что его приняли в элиту «Центра». Выше был только ареопаг – Верховный Совет, куда входили настоящие вершители судеб. Но, чтобы быть причисленным к ним, надлежало получить третье посвящение, каковое давалось далеко не всякому.

Новым заданием «Центра» было убийство русского царя Александра Третьего. Он был приговорен организацией, и приговор необходимо было привести в исполнение. Для сей цели в Цюрихе был создан швейцарско-немецко-французский «Союз террористических фракций» и как его филиал – русская радикально настроенная группа «Террористическая фракция Народной воли» в Петербурге во главе с Ульяновым и Шевыревым. Густав сделал все, чтобы сия акция удалась, нашел и передал через своего кузена Исаака Дембо деньги, даже выбрал день – 1 марта 1887 года, дабы убийство царствующего сына перекликалось с убийством царствующего до него отца. Но увы. Не вышло…

Конечно, в том, что за одним из «метальщиков» давно уже следили фараоны, вины Густава не было. И все же он считал себя ответственным, что убийство русского царя не состоялось, и стал готовить новое, должное состояться осенью сего, одна тысяча восемьдесят восьмого года. И на тебе! Курьера, везшего деньги на проведение акции, обводят вокруг пальца какие-то мошенники из губернского городишки на Волге…

Конечно, он накажет их и постарается вернуть деньги. Но убийство царя Александра придется перенести на конец зимы или весну следующего года. На первое марта?

Глава 3

СМЕРТЬ АКТЕРА, или ПРИШЛА БЕДА, ОТКУДА НЕ ЖДАЛИ

Команда Севы Долгорукова ликовала. Целую неделю.

Да и почему не ликовать, ежели они стали богаче на сто восемьдесят три тысячи рубликов? Это вам не какие-нибудь североамериканские доллары или испанские песеты. Это полновесные российские рубли!

– Такие деньги, и всего-то за две недели работы! – радовался Ленчик, собирающийся покупать себе новую шляпу, костюм-тройку и трость с набалдашником из мамонтовой кости. – Ты, Всеволод Аркадьевич, просто магик! Волшебник…

Ленчика было не узнать. Ежели бы его подельник Рыжий или колченогий напарник Митяй, с которыми Ленчик начинал свою карьеру махинатора и афериста, увидели его сейчас, они бы не признали его. Ленчик и сам себя прежнего не признал бы. Как будто это было в другой жизни: игра в «горку», вымогательство денег под угрозой жизни, приводы в участок, целые дни впроголодь и редкая удача, завсегда отмечаемая с водкой и девками…

А ныне? Нынче разговор иной. Сегодня не просто Ленчик, а икряной карась! Бобер, как назвал бы его Митя Выборгский. А ведь когда-то они приятельствовали с колченогим кидалой, который, как умел, учил его уму-разуму, и готовы были друг за друга порвать любому глотки. Был еще третий, вышибала Бабай, готовый постоять за них обоих. И стоял, когда в том была нужда. Что с ним, татарином, стало? Что стало с Митяем Выборгским? А с Рыжим, с которым Ленчик провернул свою первую настоящую аферу с «золотыми полуимпериалами»? Живы ли они? А если живы, то, верно, постарели за столько-то лет.

Надо выбрать время и зайти к ним в «Гробы». Давно же собирался. Правда, неловко. Подумают, что он пришел хвастаться перед ними: вот, мол, где вы, а где я. А это совсем не так…

Да, жизнь есть жизнь. Колченогий Митяй продолжал катать шарик под скорлупками от грецкого ореха в трактире «Гробы» и облапошивать залетных простаков да подгулявших купчиков, Рыжий вообще занимался невесть чем и, как сказывали, опустился до ночлежки и беспробудно пьет горькую, а Ленчик, вишь, вышел в люди и теперь является полноправным членом команды лучшего мошенника и афериста в Поволжье, ежели не во всей России. Правда, бродят где-то по городам и весям Сонька Золотая Ручка, корнет Савин (вот уж кто первый махинатор в империи – правда, сразу за Севой Долгоруковым), князь Ираклий Чавчавадзе, обманным путем заработавший свои первые сто тысяч серебром в семнадцать лет, и бывший бессменный председатель московского клуба «Червонные валеты» Паша Шпейер… Ан нет, Шпейер не бродит. Он живет в собственном особняке на берегу Сены в Париже. Неплохо, следует признать, живет. И от элегантных афер и авантюр, которые он раньше исполнял превосходно и, несомненно, чище и лучше других, перешел к явной уголовщине, не гнушаясь грабежами и даже мокрухой. Так что, господа, Всеволод Аркадьевич Долгоруков – самый честный и порядочный вор из всех мазов Российской империи. И, несомненно, лучший!

– Да, план был хорош, – поддакнул Ленчику Алексей Васильевич Огонь-Догановский, самый старший в команде Долгорукова. – Просто записывай его в учебник по околпачиванию простаков и преподавай по нему предмет «мошенничество» в академии афер и авантюр!

Алексей Васильевич…

Отменный мошенник и карточный плут, каковых свет не видывал. Первый игрок был на Москве. Как и его батюшка, который обыграл первого пиита России Александра Пушкина в штос. Огонь-Догановскому в цирке бы выступать с карточными фокусами – всех Рангони и Кастеляно затмил бы своим непревзойденным мастерством. Но он привык оставаться в тени. И не по числу прожитых лет, а по характеру. Зато его слова – на вес золота. Даже Всеволод Аркадьевич всегда прислушивается к нему, когда они замысливают новую аферу. Алексей Васильевич – старейшина в команде…

– Верно, – улыбнулся Самсон Африканыч Неофитов, которого все звали Африканычем. – Только вот почему хорош только план? А его исполнение? Разве хуже?

Африканыч был правой рукой Севы Долгорукова и мало в чем ему уступал. Хитроумный финт со скрипкой Страдивариуса, за которую они несколько раз выдавали охочим до наживы простакам обычную старую скрипку с потрескавшимся лаком, – его придумка. Простенько и со вкусом, как и все гениальное. Схема сей аферы весьма несложная: некто играющий роль впавшего в нищету музыканта – чаще всего в этой роли выступал Огонь-Догановский – приходил в скупку и предлагал продать его скрипку. Единственное, мол, что у него осталось. Старьевщик отнекивался: зачем-де ему такой товар, за который ни хрена не выручишь?

– Ан нет, – отвечал на это нищий музыкант. – Эта скрипка очень дорогая. Десять тысяч стоит. А может, все двенадцать. Я же прошу за нее всего-то три тысячи.

– Ничего себе «всего-то»! – возмущенно восклицал старьевщик. – Три тысячи – деньги немалые.

В конечном итоге нищий музыкант все же упрашивал хозяина лавки хотя бы на день-другой выставить скрипку в витрине – и, радостный, уходил. Вслед приходил другой – богатый и тоже радостный. И несомненный ценитель старины, прекрасно в ней разбирающийся. Обычно эту роль исполнял Давыдовский или сам Африканыч. Завидев скрипку, ценитель старины возгорался к ней интересом и предлагал старьевщику ее продать. Ему, разумеется.

– Это же скрипка самого Страдивариуса! – заламывал он в восторге руки и не сводил взгляда с предмета своего вожделения, стоящего, самое большее, рупь с полтиной. – Я дам вам за нее восемь тысяч!

Расчет строился на том, что хозяин лавки мгновенно произведет в голове простое арифметическое вычисление: 8–3 = 5. То есть если он купит у нищего музыканта скрипку за три тысячи, а продаст за восемь, то чистый навар составит пять тысяч. Деньги практически ни за что! Из воздуха!

Такой расчет происходил в голове старьевщика, и он соглашался продать скрипку за восемь тысяч. Но чуть попозже. Ценитель старины, счастливый, уходил, обещая завтра же прийти с деньгами. Но назавтра первым появлялся в лавке нищий музыкант. Он требовал вернуть ему скрипку, поскольку родственники прислали ему деньги, и необходимость в продаже скрипки отпадала. Старьевщик же выставлял ему встречное предложение: он купит скрипку за три тысячи.

– Не-ет, – не соглашался нищий музыкант. – Эта скрипка дорога для меня как память.

– Три пятьсот, – поднимал цену старьевщик.

Музыкант не соглашался.

– Четыре?

– Нет.

– Четыре триста?

– Не могу, простите.

– Пять! – предлагал в конечном итоге хозяин лавки.

На пять музыкант соглашался. Получал деньги и уходил. А старьевщик производил в голове новый арифметический расчет: 8–5 = 3. Три тысячи ни за что. Тоже неплохо… И принимался поджидать ценителя старины.

А он не шел.

Старьевщик волновался, но покупатель за скрипкой не шел и не шел! Он вообще больше не появлялся в лавке старьевщика. Никогда. И выходило, что скрипка ценою в рупь с полтиной была продана за пять тысяч. А что? Весело и доходно!

По части же соблазнения женского пола, барышень, вдовиц и замужних, Самсон Африканыч Неофитов был в их команде несомненным лидером. Он менял дам сердца едва ли не ежедневно. Конечно, когда был не занят на службе, как он им позже говорил, оправдывая свое отсутствие. Впрочем, по части времяпрепровождения с хорошенькими женщинами все в команде Севы были ребятами не промах…

– Да-а, в роли трупа ты смотрелся великолепно! – гоготнул Ленчик, вспомнив, как хрипел Самсон Африканыч, якобы испуская последнее дыхание, и вполне правдоподобно дрыгал ногами в «предсмертной» конвульсии. – Тебе бы в Городской драматический театр в актеры поступить. Цены бы тебе не было!

– В следующий раз уже ты будешь хрипеть и дрыгать ногами, – шутливо огрызнулся Неофитов. – Хорошо?

– Кстати, насчет следующего раза, – прервал разглагольствования членов своей команды Всеволод Аркадьевич. Правда, сию команду следовало бы называть шайкой, но для четверых дворян, бывших «червонных валетов», и примкнувшего к ним мещанина Ленчика называть себя шайкой было не по рангу. – Я тут придумал кое-что… Для этого нам снова понадобится Актер. Так что ты, – Сева посмотрел на Ленчика, – слетай и приведи его сюда. В любом виде.

– Слушаюсь, – ответил Ленчик и вышел.

Остальные перевели взгляд на Севу:

– Что за план?

– Небольшое коммерческое предприятие. Вернее, большое, – поправился Всеволод Аркадьевич. – По организации строительства железнодорожной ветки до Нижнего Новгорода или Рязани, которая соединила бы наконец Казань с общей сетью железных дорог, а стало быть, с Москвой и Петербургом. Ну, ежели этим не хотят заниматься власти или у них на то недостает денег, то почему бы не заняться этим частным лицам, у которых на подобное предприятие денег достанет?

– То бишь нам? – уточнил Ленька.

– Вот именно! И тем самым помочь родной власти в осуществлении столь давней мечты многих и многих тысяч жителей Казанской губернии. Уверен: его высокопревосходительство господин губернатор и городская управа нас в этом поддержат…

– А у нас, чтобы построить такую железнодорожную ветку, хватит денег? – задал резонный вопрос Огонь-Догановский.

– Хватит, – заверил его Всеволод Аркадьевич и усмехнулся. – Конечно, с божьей помощью.

Алексей Васильевич улыбнулся и покачал головой. Мол, с тобою, Сева, не соскучишься…

– Голова-а, – протянул Самсон Африканыч и с восхищением посмотрел на Долгорукова. – Да на такое коммерческое предприятие подпишутся все городские толстосумы… Выгода-то налицо: частная ветка железной дороги, за проезд по которой всем и каждому придется отстегивать ее владельцам стабильную денежку, размер которой можно будет повышать ежегодно. Ну, в связи с реконструкцией там или заменой старого оборудования на новое… Уф, от разворачивающихся перспектив просто голова разболелась.

Остальные члены команды – Огонь-Догановский и Павел Иванович Давыдовский – завороженно молчали…

* * *

Актер – было прозвище отставного актера Городского драматического театра Павла Лукича Свешникова. Его нашел Долгоруков, когда ему понадобился для аферы с продажей дома с погребом, якобы полным дорогих коллекционных коньяков и вин, человек на роль фальшивого представителя «Товарищества виноторговли К. Ф. Депре». А кто лучше других может сыграть роль? Конечно, профессиональный актер.

Павел Лукич Свешников таковым как раз был. Во всяком случае, когда-то. Он был с треском изгнан из драматического театра за пагубную страсть употреблять водочку. Сильно употреблять. Или, как говорят господа врачеватели, злоупотреблять. Однажды, когда он слишком уж надолго впал в русскую болезнь – запой, по его вине сорвался спектакль. Его простили. Когда спектакль был сорван вторично, антрепренер имел с ним долгую и горячую беседу на высоких тонах, после чего Свешникову был предоставлен последний шанс. Павел Лукич клятвенно пообещал более не пить, и не пил. Целых две недели. А потом сорвался – и в третий раз завалил спектакль. Публика свистела и топала ногами, и особо рьяные театралы обещали больше никогда не переступать порога этого «говенного театришки». Естественно, после такого инцидента Свешников был с позором уволен.

Где, господа, найти отставного пьющего актера? Конечно, в Мокрой слободе. Ибо Мокрая слобода в Казани – все равно что Хитровка в Москве. Дно, так сказать. Да такое, что ниже некуда. Иными словами – конец пути.

Сева пошел. Туда, куда в ночное время стороннему человеку лучше не соваться, потому как возвернуться из этих мест можно голым, то бишь обчищенным громилами до нитки, – и это если повезет, ибо можно не вернуться и вовсе. И валяться потом трупом в каком-нибудь болотце, ибо Мокрая слобода потому и Мокрая, что болота да непролазная грязь.

Долгоруков, правда, пошел днем.

Ну, точно Хитровка – похожие тупички и закоулки, куда лучше не забредать даже в светлое время: те же ночлежные дома с «фатерами», занятыми бывшими мастеровыми, попрошайками, блудницами, босяками и прочей человеческой швалью. А еще беспашпортными и гулящими людьми, ворами и громилами. Жили здесь и люди, некогда бывшие приличными, допившиеся «до ручки» и опустившиеся донельзя. К одному из таких людей и направил свои стопы Всеволод Аркадьевич Долгоруков.

Когда он вошел в дом Бутова, в каковом разом помещались ночлежка, трактир и самого низшего пошиба притон, а иными словами – публичный дом, его разом обступили замызганные и оборванные дети.

– Дай, дай, – звучало со всех сторон.

Вот этого делать было нельзя. Стоило только сунуть одному пятачок в протянутую руку, как на вас налетала пара дюжин малолетних попрошаек, ежели не более, и вы в сей толчее ни за что не уследите, как у вас уведут часы, ключи, портмоне, зонтик, трость, а то и запонки вместе с сорочкой.

Сева денег пацанам не дал, но мгновенно выявил в толпе детей заводилу, которого все слушались, и повел деловой разговор именно с ним. Заводилу звали Васьком. Васек свою компанию мигом разогнал и денежку получил сам, потому как именно он вывел Долгорукова на Свешникова. Правда, тот был не совсем трезв…

– Я был в театре лучшим! – заявил Свешников, гордо вскинув голову. – Я играл со стариком Писаревым и с самой великой актрисой Полиной Антипьевной Стрепетовой. Одним из условий ее контракта с нашим театром было то, чтобы мужа ее, Тихона Ивановича Кабанова в «Грозе» Островского, играл только я! И всегда был полный аншлаг. Три раза – верите? – целых три раза я был бенефициантом, – продолжал он перечислять былые заслуги. – Меня ценили, и сам господин антрепренер Медведев говорил, что…

Актер вдруг замолчал, поник головой и тяжко вздохнул. Похоже, он и сейчас играл. Роль, которую ему определила сама жизнь: бывшего актера, знавшего успех, любовь публики и рукоплескания. И потерявшего все перечисленное из-за пагубной склонности закладывать за воротник, освободиться от которой не хватало сил, а теперь уже и желания…

– А еще какие роли вам приходилось играть? – спросил бывшего актера Сева Долгоруков, чтобы как-то поддержать разговор.

– Мне, молодой человек, – снова гордо вскинул голову Свешников, – много кого приходилось играть. К примеру, Аргана в «Мнимом больном» великого Мольера, Русакова в «Не свои сани не садись» господина сочинителя Островского, Мордоплюева из «Жениха…».

– Аргана? – переспросил Всеволод Аркадьевич.

– Аргана, – гордо вскинув подбородок, ответил бывший актер. И, закатив глаза, начал цитировать монолог… – Видите, до сих пор помню! – произнес он, когда закончил читать, ни разу не ошибившись.

– Что вы играли Аргана – это очень хорошо, – заключил Всеволод и взял актера с собой.

И тот отлично справился с предложенной ролью фальшивого представителя «Товарищества виноторговли К. Ф. Депре». Долгоруков же в результате отлично проведенной аферы выручил за дом с погребом восемьдесят тысяч, в то время как самая красная цена ему была не более двадцати.

Позже Свешников не раз приглашался «на массовки», а иногда и на «вторые роли», после чего Всеволод Аркадьевич всегда и без задержек выплачивал отставному актеру его гонорар.

Свешников выбрался из ночлежки, снял крохотный домик в Собачьем переулке недалеко от Рыбнорядской площади и даже завел экономку, которая время от времени исполняла для него роль супруги. Правда, невенчанной. Пил Павел Лукич по-прежнему, но в отчаянные запои не впадал. Ибо не с чего было уже особо отчаиваться – жизнь-то налаживалась…

Вот и на сей раз ему выпала роль сыграть самого себя – отставного пьющего актера, коему негде было жить, а посему он вынужден прозябать в заброшенном доме. Роль была со словами. Ключевыми в них были следующие:

– Не убивайте меня! Я ничего никому не скажу…

Сыграл он ее превосходно.

* * *

Ленчик бывал у Свешникова и ранее. Так что шел он к нему, как к себе домой, не глядя по сторонам. Посему, свернув в переулок, едва не столкнулся с торопливым, хорошо одетым, плотно скроенным господином в очках с золотой оправой.

– Прошу прощения, – машинально произнес тот, вежливо обойдя Ленчика.

«Во-от, – сказал Ленчику тот, что сидел у него внутри. – Учись, как следует себя вести добропорядочным людям. Вежливость еще никому не навредила…»

Тот, что сидел внутри, всегда говорил правильно. А как бы сказал Ленчик еще совсем недавно? «Куда прешь? Не видишь, что я иду. Посторонись!» И что бы на это ответил тот, с кем едва не столкнулся Ленчик? «Сам куда прешь, остолоп?» Или «разуй глаза»? Ну и кому от этого стало бы лучше? Ленчику? Разумеется, нет. Перепалка его бы разозлила, и ежели бы он не сорвал свою злость на встречном, то выместил бы ее на ком-то другом. А тот – на ком-нибудь третьем, третий – на четвертом… И пошла бы эта злость и недоброжелательность по цепочке, возможно, нескончаемой. Ну и кому это надо?

А стало бы лучше тому, с кем едва не столкнулся Ленчик и который ввязался с ним в словесную перепалку? Тоже вряд ли. Так к чему злиться? Не лучше ли вот так культурно разойтись, как и положено добропорядочным и воспитанным людям? Ведь настроение даже улучшилось от этого услышанного «прошу прощения», ей-богу, право…

– Это вы меня простите! – запоздало бросил в спину прохожему Ленчик. Тот полуобернулся, блеснув стеклышками очков, едва улыбнулся и заторопился дальше.

Калитка забора, за которым стоял домик Актера, была открыта.

– Э-эй, папаша! – крикнул Ленчик, ступив на крылечко дома. – Ты там живой?

Никто не отозвался.

Ленчик толкнул дверь. Она открылась, будто его поджидали. Он вошел в сени, неловко громыхнул пустым ведром и прошел в комнату. Актера в ней не отыскалось.

– Да где же ты? – весело крикнул Ленчик, поглядывая по сторонам.

Потом прошел в спаленку, поглазел на пустую, аккуратно заправленную кровать. Заглянул на кухню. И… увидел Актера. Тот сидел на стуле, уронив голову на грудь. Ноги его были связаны. По груди в несколько рядов шла веревка, плотно прижимавшая спину Свешникова к спинке стула. Заведенные назад руки тоже были связаны.

Ленчик похолодел, заметив под стулом растекшуюся лужицу крови. А когда подошел к Актеру и поднял ему голову, то увидел, что рот его был широко раскрыт и в него засунуто… нет, точнее сказать, плотно забито – вафельное полотенце. Но не от этого Ленчика бросило в дрожь и он замер на время каменным изваянием. А от того, что у Актера не было глаз. Вместо них блестели в слизи и запекшейся крови пустые глазницы. А то, что еще недавно было глазами, растеклось по щекам и подбородку…

Ноги перестали держать. Леонид присел рядом, на пустой стул, продолжая смотреть на Актера. Так он просидел не менее четверти часа, но эти пятнадцать минут показались ему одним мгновением. Нет, меньше, чем мгновением. Потом Ленчик поднялся и пошатывающейся походкой поплелся к выходу. В сенях он едва не упал, снова споткнувшись о выставленное пустое ведро.

Когда он вышел из дому, то совершенно не знал, в какую сторону топать. Его голова отказывалась соображать, а в глазах стояло незнакомое лицо, некогда принадлежавшее Павлу Лукичу Свешникову, бывшему актеру Городского драматического театра. По этому лицу слизью стекали его глаза…

Когда Ленчик вернулся на Старогоршечную улицу и вошел в дом Севы, его было не узнать: серое лицо, какие-то дикие глаза, и в них застыли слезы.

– Что с тобой? – первый заметил неладное Огонь-Догановский.

Ленчик открыл рот, но слов не последовало.

– А где Актер? – спросил Сева Долгоруков, с тревогой рассматривая Ленчика.

– Он… там, – ответил Ленчик и указал куда-то рукой. И с трудом добавил: – Мертвый.

– Как мертвый? – не понял Сева.

– Мертвый, – повторил Ленчик. – Его убили.

– Надо идти туда, – тихо сказал Африканыч. Очень тихо, но его услышали все.

– Зачем? – спросил Долгоруков. – Чтобы напороться на фараонов и потом объясняться с ними, что мы там делали?

И тут Ленчик произнес фразу, заставившую всех насторожиться. И призадуматься. А еще понять, что Ленька стал опытным и матерым. Как и они все…

– Когда я шел к нему, мне навстречу попался один человек. Плотный, в очках. Вежливый такой.

– Ну и что? – спросил Долгоруков.

– Он как раз выходил из переулка, когда я в него заходил, – добавил Ленчик.

– Ну и что? – повторил свой вопрос Всеволод Аркадьевич, не спуская глаз с парня.

– Ты сам учил меня все подмечать, – не глядя на него, произнес Ленчик, впервые перейдя с Долгоруковым на «ты». До этого Леонид никогда не позволял себе этого: со всеми, включая Огонь-Догановского, он был на «ты», и только с Севой – на «вы». И вот впервые – «ты»…

– Ну, учил… – нетерпеливо промолвил Долгоруков. – И что такого ты увидел в этом человеке?

– Пусть он нам все расскажет, что увидел, – остановил Севу Огонь-Догановский. – Все, с самого начала.

И Ленчик рассказал…

Когда он закончил, повисло гробовое молчание.

– Так что, ты думаешь, что это тот, плотный в очках, его убил? – пытливо посмотрел на Ленчика Долгоруков.

– Не знаю, – ответил тот. – Но это – возможно.

– А что, все может быть, – раздумчиво произнес Огонь-Догановский. – Ведь Актера явно пытали.

– Ясно, что пытали, – согласился со «стариком» Африканыч.

– Зачем? – резко повернулся в его сторону Всеволод Аркадьевич. – Что такого было у отставного актера ценного, о чем он отказывался говорить? Денег у него не было, драгоценностей – тоже…

Какое-то время все молчали. Первым, кто облек в слова мысль, которая промелькнула в головах у всех, был Павел Иванович Давыдовский.

– Это мы, – сказал он, и все разом повернулись в его сторону. – У Актера ничего и никого не было, – добавил он. – Кроме нас.

Вновь наступившая тишина была еще тише гробовой. Все осмысливали слова, только что произнесенные Давыдовским, – и находили их справедливыми и одновременно зловещими. Это была правда, о которой не хотелось думать и которую не хотелось знать. Наконец, Сева сказал, ни к кому не обращаясь и одновременно обращаясь ко всем:

– Такие муки, какие вынес Актер, не вынести никому. И мы будем исходить из того, что Павел Лукич рассказал все, что от него хотели услышать. Или почти все. Что это значит? – Сева поочередно посмотрел на каждого из друзей. – А это значит, что нечто подобное может произойти и с нами. И нам теперь надлежит быть крайне осторожными…

– А что им нужно? – спросил Ленчик.

– А ты как думаешь? – ответил вопросом на вопрос Долгоруков.

– Деньги?

– А что еще, по-твоему?

– Так что, речь идет об этих ста восьмидесяти трех тысячах, что мы взяли в последний раз? – спросил Африканыч.

– Думаю, да, – ответил Всеволод.

– Но там же все как будто было чисто? – поднял в удивлении брови Неофитов.

– Вот именно, «как будто», – буркнул Огонь-Догановский. – Выходит, не все…

– Да чисто все было, чисто, – снова подал голос Африканыч. – Просто попался кто-то умный и хитрый и раскусил нас. Ведь этот простофиля не себе вез деньги, а кому-то…

– Он не говорил кому, – раздумчиво произнес Сева. – Но этот «кто-то», надо полагать, и прислал того человека, что встретил Ленчик.

– Это не факт, что тот, плотный в очках, и есть человек того, умного и хитрого, – заметил Давыдовский.

– Не факт, – согласился Всеволод Аркадьевич. – Но покуда мы именно так будем думать. Чтобы не попасть впросак и просто-напросто уцелеть.

– И что нам делать? – спросил Африканыч.

– Быть крайне осторожными. Не ходить по одному, – не раздумывая, ответил Долгоруков. – Предлагаю всем покамест жить у меня и выходить из дому лишь по крайней надобности. А тебе, великий ловелас, – Сева посмотрел на Неофитова, – придется повременить с твоими барышнями…

– Как скажешь, – кисло ответил Африканыч.

И потекли скучные дни бездействия, крайне ненавистные для таких деятельных натур, как Всеволод, Ленчик, Африканыч, Давыдовский и Огонь-Догановский.

Сева по объявлению в «Губернских ведомостях» (подавать объявление в газету ходили Ленчик с Давыдовским, но никакой слежки за собой не заметили, равно как и плотного господина в очках) нанял экономку – барышню годов двадцати пяти по имени Елизавета Матвеевна, весьма миловидную, – и она делала все работы по дому и готовила на всю компанию еду, покуда мужчины по целым дням пили вино и играли в карты, вяло обмениваясь ничего не значащими фразами. Кухарничала Елизавета Матвевна, надо признать, весьма средне, но нанимать новую кухарку не было желания ни у кого. К тому же некоторые вещи, при угрозе самой жизни, отошли на второй план. Такие, к примеру, как вкусность еды или изящество костюма. И если у членов команды Долгорукова и не поменялось мировоззрение и привычки, то взгляд на разные жизненные обстоятельства стал иным…

Они гуляли в саду, вспоминали старых товарищей и золотые денечки, когда они все, кроме Ленчика, были членами клуба «Червонные валеты», после чего мрачнели и уединялись по своим комнатам.

Огонь-Догановский, по большей части, читал и сам с собой играл в карты или шахматы.

Ленька по целым дням смотрел в окно. Мысли текли вяло, с трудом пробираясь сквозь густой туман, наполнивший голову. Почему-то вспоминалось детство, нелегкое, но какое-то беззаботное, и больше всего на свете хотелось в него вернуться. Он даже запросто отдал бы все свои шляпы и трость с перламутровым набалдашником, только бы побывать в детстве хотя бы недельку. Или пару дней. Ну, пусть день. Чтобы не думать об угрозе, нависшей над всеми ними.

Давыдовский забавлялся тяжестями и постоянно отжимался от пола, кряхтя и отдуваясь. Этот сдаваться не думал и, похоже, мало заботится о завтрашнем дне. И если бы его спросили: «Что будет завтра?» – то он бы ответил: «Что будет – то будет»…

Всеволод Аркадьевич размышлял. Его лоб все время был в морщинах, но если бы к нему пристали с вопросом: «О чем ты думаешь?» – Сева не нашелся бы, что и ответить.

Африканыч страдал, томился и изнывал от отсутствия женщин. Несколько раз он пытался свести более короткое знакомство с Елизаветой Матвеевной, но всякий раз получал от нее полный отлуп. Его чары на нее не действовали, как он ни старался. Похоже, она была еще девицей и ждала того единственного, каковым Африканыч не являлся.

Первым не выдержал Ленчик.

– Нет, я больше так не могу, – сказал он как-то за завтраком. – Нам что, всю жизнь так вот жить? Болото же какое-то, а не жизнь. В голове сплошной туман, мысли дурацкие одолевают… Давайте же что-то делать!

– И правда, Сева, – поддержал Ленчика Неофитов. – Ну прозябание же полное. Мы же…

Он замолчал, потому как в комнату вошла Елизавета Матвеевна. Извинившись за вторжение без стука («Вы сидели так тихо, и я подумала, что никого нет»), она собрала кое-какую посуду со стола и вышла столь же незаметно. Все время недолгого нахождения ее в комнате Африканыч не сводил взгляда с ее полной груди и, когда она вышла, вздохнул. Тяжко и печально.

– Ты что-то хотел сказать? – напомнил ему Долгоруков.

– Я? – недоуменно спросил Неофитов и сделал такое лицо, как будто только что прилетел с планеты Марс. – Я молчу…

– И у меня терпение на исходе, – сказал Огонь-Догановский. – Тоска все нутро выела.

– И у меня, – сказал последним Давыдовский.

– Что, все высказались? – посмотрел на своих товарищей Долгоруков. – Может, вы думаете, что мне весело? И нравится так жить? И я просто счастлив видеть ваши кислые физиономии ежедневно и ежечасно? И выслушивать это ваше нытье?

– Мы так не думаем, Сева, – сказал Огонь-Догановский. – Но надо же что-то делать.

– Что? Что ты предлагаешь делать?

– Давайте думать вместе…

– Я думаю! И думаю вот что… – Всеволод Аркадьевич встал и начал расхаживать по комнате. Сейчас он чем-то походил на учителя, который излагает сложный урок перед своими учениками. – …Что у человека, которого послал сюда тот, умный и хитрый, терпение тоже на исходе. Ведь он послан сюда с определенной целью: вернуть деньги и наказать нас. Так?

– Разумеется, – ответил за всех Огонь-Догановский.

– Но ничего у него не получается, нас не достать. – Сева ненадолго задумался. – Что в таком случае сделал бы я? Я постарался бы как-нибудь выманить кого-то из нас из дому. То есть спровоцировать ситуацию, коли уж она не получается естественным путем, чтобы достать нас. Или хотя бы переговорить…

– Мне тоже кажется, что плотный в очках скоро что-нибудь предпримет, – сказал Давыдовский. – И тогда мы хотя бы будем знать, как нам действовать дальше.

– Вот именно, – посмотрел на него Всеволод Аркадьевич. – Стало быть, нам остается только ждать, что такого предпримет человек, посланный умным и хитрым. И ждать, я полагаю, нам остается недолго…

Сева оказался прав.

В один из жарких июльских вечеров в дверь дома постучали. Открывать пошли двое: Долгоруков и Давыдовский, а то мало ли что. Всеволод Аркадьевич встал напротив двери, а Павел Иванович – сбоку, чтобы сподручнее было залепить незваному визитеру в ухо, коли тот станет вести себя неподобающим образом.

На пороге стоял мальчишка в широченных штанах и картузе без козырька, похожий на юнгу со списанного корабля. Говорок у него был разбитной; похоже, основным его воспитателем была улица.

– Мне Долгорукова надо, – безапелляционно заявил он Севе, поглядывая то на него, то на Давыдовского.

– Я Долгоруков, – произнес Всеволод Аркадьевич, уже понимая, что визит мальчишки есть начало чего-то такого, что может перевернуть всю жизнь.

Обычно разного рода катаклизмы, будь то буря природная или житейская, случаются с предвестием какой-либо мелочи: птицы, к примеру, разом запоют (или замолкнут), легкий ветерок вдруг налетит, взявшись совершенно ниоткуда, либо произойдет встреча, которой в твоей жизни не должно было случиться, но она, видишь ли, случилась. И потом все идет наперекосяк. И падают деревья, вырванные с корнем. И с неба льет так, будто там, наверху, прорвало какую-то небесную плотину. И любое дело, за какое ни возьмись, валится из рук. А в голове возникает вдруг такое смятение, что рушится весь жизненный уклад, и ты, взяв в руки котомочку, срываешься с насиженного места и летишь куда глаза глядят, потому что уже не можешь иначе. А начиналось все с такой вот мелочи…

– Точно? – Мальчишка недоверчиво посмотрел на Севу.

– Точно, – заверил его Долгоруков.

– Письмо тебе, – произнес мальчишка и сунул в руки Всеволода Аркадьевича четвертной листок, сложенный пополам.

– А от кого сие письмецо? – осторожно спросил Долгоруков.

– Господин один велел передать, – ответил мальчишка. – Он сказал, что ты все поймешь.

– Так и сказал? – спросил Сева, разворачивая листок.

– Ага, – ответил мальчишка и шмыгнул: – Ну, все, я пошел.

Однако, сказав это, он остался стоять. Было понятно, что за доставку письма пацан ожидает благодарность в виде хотя бы малой денежки, хотя, скорее всего, вознаграждение он уже получил от того, кто написал это письмецо и велел передать. Уличные мальчишки, господа, за просто так не работают. Не таковское у них воспитание…

Всеволод Аркадьевич пошарил по карманам своего архалука, но в карманах было пусто. Он посмотрел на Давыдовского, и тот, сунув пальцы в жилетный карман, достал новенький серебряный рубль.

– Премного благодарны! – загорелись глаза мальчишки, и он точным и ловким движением выхватил серебряный кругляк из руки Давыдовского так, что тот и глазом не успел сморгнуть.

– А тот господин, что передал тебе письмо, он такой… в очках? – спросил Сева, разворачивая письмо. Но мальчишки уже простыл и след.

Письмо было простым и понятным, как кухонный табурет:

«Господин Долгоруков.

Сегодня в десять часов вечера буду ожидать Вас в саду «Русская Швейцария» в кондитерской господина Прибыткова. Вас я узнаю сам. Вы должны быть один и без оружия. В случае Вашего отказа или невыполнения моих требований я убью Вашу экономку. Надеюсь на ваше благоразумие».

Подписано письмо было так: «Гость».

Всеволод дважды прочитал его, потом передал Давыдовскому.

– Я пойду с тобой, – заявил Павел Иванович, прочитав письмо.

– Ты внимательно читал? – спросил Сева.

– Внимательно, – ответил Давыдовский.

– А мне кажется – нет, – нахмурился Всеволод Аркадьевич. – Там же ясно сказано: один и без оружия. А еще сказано, что в случае невыполнения его требований он убьет экономку. Девица-то эта в чем виновата?

– Все равно я пойду с тобой, – продолжал настаивать Давыдовский. – Незаметно.

– Не беспокойся, этот – заметит.

– Но ты же сам говорил, что нам нельзя никуда ходить поодиночке, – уже без всякой надежды буркнул Павел Иванович.

– Говорил… Но это не тот случай. Я пойду один, – твердо произнес Долгоруков.

Письмо было оглашено Севой всем остальным. Члены команды погрустнели, хотя все и ожидали нечто подобное. Встреча Долгорукова с этим неизвестным господином могла кончиться весьма плохо. Не обязательно смертью Севы, но точно чем-то таким, что перевернет весь их прежний необременительный жизненный уклад. И заставит поживать как-то по-иному.

Всеволоду Аркадьевичу еще раз пришлось отбиться от предложения уже Ленчика пойти с ним, а потом он впал в глубокую задумчивость. Тревожить его не стали: знали, что, ежели Сева вот так задумывается, – стало быть, решается какая-то проблема или составляется план. И он – это уж будьте благонадежны – обязательно сработает…

Глава 4

ОДИН И БЕЗ ОРУЖИЯ, или ДОРОГА В ЦЮРИХ

Некогда на месте сада «Русская Швейцария» стояла прекрасная липовая роща, одна из тех, которыми начинался дремучий Арский лес, тянущийся до самого Арского городка-засеки. Когда границы губернской Казани стали приближаться к этой роще, некоторые зажиточные горожане начали строить в ней загородные дома, дабы проводить в них лето, отдыхая от трудов праведных: качаться в гамаках, пить в летних беседках чай с вареньем и бубликами и вести задушевные разговоры.

Место это на крутом берегу реки Казанки было очень приятным, отдохновенным и живописным и скоро стало застраиваться домами, при которых разводились сады и прокладывались аллеи. Сады были открыты для публики, и нередко сюда заглядывали профессора Императорского Казанского университета, преимущественно из немцев, дабы побродить по красивой роще, испещренной холмами и оврагами, столь напоминающими им ландшафт Швейцарии. Один из них, ординарный профессор физики Ксаверий Иванович Броннер, и придумал это название – «Русская Швейцария», с его легкой руки это место и стало так прозываться у остальной казанской публики.

Сам профессор Броннер был в Казани личностью известной и прелюбопытнейшей. Начальное образование, как это ни странно, он получил в женской монастырской школе, а затем поступил в иезуитскую семинарию города Диллингена. Скоро он принял послушание в монастыре Святого Креста в Донауверте, а через год, выдержав испытание, постригся в монахи-бенедиктинцы, и на деньги сего ордена постигал за границей математические науки. Он сумел дослужиться даже до чина пресвитера, потом бежал из ордена от преследований, работал журналистом в какой-то бульварной газете. А немного позже перебрался в Швейцарию, откуда был приглашен в Казанский университет. В возрасте шестидесяти двух лет женился на молодой гувернантке, и его частенько можно было увидеть с тремя отпрысками, прогуливающимся по «Русской Швейцарии».

Здесь бывали многие знаменитости. Известный литератор и театрал Иван Панаев водил сюда девиц и, прислонив к липовому стволу, целовал их в губы и истекал юношескими соками. Будущий прославленный бытописатель Сергей Аксаков ловил здесь бабочек для своего гербария. А знаменитая народоволка и террористка Вера Фигнер, будучи еще воспитанницей Родионовского института благородных девиц, выросшего в северной части сей липовой рощи, сочиняла стихи…

Зачах ты в страданьях неволи,

Прекрасный, отважный герой!

Достоин был лучшей ты доли,

Мечтал ты о смерти иной…

Параллельно с написанием стихов она вынашивала вместе с сестрой Евгенией планы убийства государя императора, и тенистые аллеи «Русской Швейцарии» помогали течь мыслям в нужном русле.

Со временем сад еще более облагородили, поставили скульптуры, стилизованные под античность, навели над оврагами симпатичные мостики и открыли летний ресторан – все, мол, для публики, все для горожан. «Русская Швейцария» и правда стала излюбленным местом отдыха, а на Троицын день – центром народных гуляний. В «Русской Швейцарии», казалось, собирался весь город. Зрелищ хватало всем: качели, балаганы, механический театр и собачьи концерты, передвижной цирк с гуттаперчевыми акробатами и вольной борьбой. Приезжие могли остановиться в гостинице, которая располагалась недалеко от центрального входа в парк. А перекусить и отдохнуть публика отправлялась в кондитерскую. В сей кондитерской седьмого сентября 1833 года пил кофей титулярный советник при Министерстве внутренних дел и пиит Александр Пушкин. Он осматривал Арское поле, работая над своей «Историей пугачевского бунта», и зашел сюда немного отдохнуть и подумать над своей исторической монографией.

Пил кофей за отдельным столиком и плотный господин в очках с золотой оправой, когда Сева вошел в кондитерскую. Он повернул лицо в его сторону, окинул острым взглядом фигуру Всеволода Аркадьевича на предмет припрятанного револьвера и удовлетворенно кивнул ему, слегка приподняв руку в приветствии: мол, вот он я.

Долгоруков жест увидел и подошел к столику:

– Разрешите присесть?

– Да, конечно, – господин в очках был сама галантность. – Очень, очень рад, что вы проявили благоразумие и пришли, спасая тем самым невинную душу.

– Где она? – с ходу спросил Сева, усаживаясь за столик.

– Вы имеете в виду душу или милейшую девицу Елизавету Матвеевну?

– Вы знаете, кого я имею в виду, – не очень вежливо ответил Всеволод.

– Она в надежном месте, – отхлебнув из чашки, спокойно произнес человек в очках с золотой оправой. – И как только мы с вами договоримся, она будет свободна.

– И о чем мы с вами будем договариваться? – сухо спросил Долгоруков.

Человек в очках, казалось, весьма искренне удивился:

– Как это «о чем»? Вы обманным путем присвоили чужие деньги, милейший. И должны их вернуть.

– Это невозможно. Деньги забрала полиция, – запустил Всеволод Аркадьевич пробный шар.

– Зря, – собеседник даже, кажется, обиделся. – Зря вы так со мной, Всеволод Аркадьевич. Скажу вам по совести, вы ведете себя крайне неразумно. Ваш друг актер мне все рассказал. Правда, не сразу, пришлось немного повозиться… – При этих словах человек в очках напрягся, словно готовясь отразить удар, потому как Долгоруков едва сдержался, чтобы не нанести его. – Но, в конце концов, он поведал мне все, что я хотел знать. Хорошая была проведена вами афера, грамотная. Классическая, я бы сказал. Только вот в одном вы промахнулись…

– В чем же? – спросил Сева, поверивший, что Актер все рассказал. Да оно и понятно: кто ж стерпит такие муки?

– А в том, что вы «кинули» курьера столь могущественной организации, что при желании она может стереть вас в порошок в одно мгновение. Ведь это были ее деньги.

– Прямо-таки в порошок? – посмотрел Долгоруков в глаза человека, сидящего напротив.

– Прямо-таки так, – спокойно ответил тот, не опуская взгляда. – И прошу вас, поверьте мне на слово.

– Хорошо, – после недолгого молчания произнес Всеволод Аркадьевич. – Только деньги я вернуть не могу.

– Почему?

– У меня их нет.

– А где они?

– Я их раздал…

– И что, собрать обратно невозможно? – участливо посмотрел на Севу собеседник.

– Думаю, невозможно.

Человек в очках сделал еще глоток:

– Тогда завтра, господин Долгоруков, вы получите по почте посылку. В ней будет голова насильственно убиенной девицы Елизаветы Матвеевны, совершенно не повинной в ваших махинациях. Убиенной практически вами. Вернее, вашим неумным упрямством. Потом, через малое время, поверьте, безвременно уйдет из жизни ваш друг и товарищ Самсон Африканыч Неофитов, умница, красавец и ловелас. За ним следом отправится несгибаемый Павел Иванович Давыдовский, незаконно присвоивший себе титул графа и тем самым «подставивший» своего батюшку, который этот титул должен был получить законно по высочайшему волеизъявлению. Следом за ним отправятся к праотцам самый молодой из вашей компании Ленчик и самый старый – Алексей Васильевич Огонь-Догановский, папаша какового обыграл поэта Александра Пушкина в штос на двадцать пять тысяч рублей серебром. Как вы, полагаю, уже убедились, – человек в очках с золотой оправой мило улыбнулся, – мне о вас известно многое. Почти все. Равно, как известно все о вас и организации, интересы которой я представляю. Ну, а последним будете вы, милейший Всеволод Аркадьевич. Почему последним? – он снова улыбнулся. – Да чтобы перед смертью вас свел с ума страх и загрызла совесть…

Какое-то время Сева молчал. Спорить не имело никакого смысла. Было очень похоже, что все будет именно так, как говорит человек в очках с золотой оправой. Если, конечно…

– У меня будет к вам другое, встречное предложение, – тихо произнес Долгоруков.

– Какое же?

– Позвольте, я достану для вашей организации деньги иным путем, – попросил Сева.

– Каким же? – перестал улыбаться человек в очках.

– Проверну новую крупную аферу, – ответил Всеволод Аркадьевич и посмотрел прямо в глаза собеседнику.

– Я думаю, это не устроит мою организацию, – не раздумывая, ответил человек в очках.

– Денег будет много больше, чем те, которые вез организации ваш человек, – твердо сказал Долгоруков.

– Насколько больше? – проявил некоторый интерес собеседник Всеволода Аркадьевича.

– Думаю, тысяч триста.

– Я один не могу решать подобного рода вопросы, – раздумчиво произнес человек в очках с золотой оправой. – К тому же деньги нужны нам к определенному сроку.

– Вся операция не займет больше двух недель… – продолжал настаивать Долгоруков.

– Я не решаю такие вопросы, – повторился собеседник.

– А кто решает?

– Густав, – последовал ответ. Правда, не сразу.

– Кто такой Густав? – спросил Сева, поняв, что обладатель такового имени и является главным во всей этой затее.

– Неважно, – услышал Сева ответ, который и предполагал услышать. Но он укрепил его во мнении о Густаве.

– Хорошо, – закончил разговор, более похожий на словесную перепалку, Всеволод Аркадьевич. – Тогда устройте мне встречу с этим Густавом.

– Зачем? – поднял на Севу брови его собеседник.

– Поговорить, – просто сказал Всеволод Аркадьевич. И добавил: – Убить меня вы всегда успеете.

– Это верно, – ухмыльнулся человек в очках.

– Так что? – нетерпеливо спросил Долгоруков.

– Хорошо, – немного подумав, ответил собеседник Севы. – Я устрою вам такую встречу.

– Но перед этим вы отпустите мою экономку, – выдвинул условие Всеволод Аркадьевич. И получил вполне определенный ответ:

– Нет.

– Почему?

– Я не верю вам.

– Но я же пришел к вам на встречу! – едва не воскликнул Сева.

– Пришли, – насмешливо посмотрел на него человек в очках. – Это потому, что я загнал вас в тупик.

– Но, помимо экономки, под угрозой мои товарищи, – быстро сказал Долгоруков.

– Опять с вами соглашусь, – подтвердил собеседник Всеволода Аркадьевича.

– Вот видите, вы согласны с этим. А мне жизни моих товарищей дороже судьбы какой-то экономки, которую я нанял всего-то несколько дней назад, – как можно убедительней произнес Долгоруков.

– Тоже верно, – сказал человек в очках с золотой оправой.

– Вот видите! – повторился Сева. – Я еду с вами к этому вашему Густаву, а вы отпускаете экономку. Я не сбегу по дороге, поскольку заложниками остаются мои друзья. Это же ясно, как божий день. А потом уже я делаюсь заложником этого вашего шефа.

– Мне кажется, вы не слишком уважительны к Густаву, – заметил плотный человек в очках.

– Прошу прощения, – быстро извинился Сева. – Так что скажете?

– Что ж, – раздумчиво произнес тот. – Пожалуй, я приму ваше предложение…

– А куда ехать? – спросил Всеволод Аркадьевич.

– В Швейцарию, – коротко ответил человек в очках и насмешливо посмотрел на Севу. Долгоруков и правда был у него в руках…

* * *

– Ты что, поедешь один?!

– Один.

– Этого никогда не будет!

– Это будет уже завтра.

– Ты сошел с ума, Сева.

– Это единственный наш выход. Иначе всем нам каюк. Крест, выражаясь языком, принятым в среде арестантов Московского губернского острога. Разве это не понятно? – начинал кипятиться Всеволод Аркадьевич.

– Ты не прав. Если ты поедешь туда один, то тебе будет крест, – едва не заорал на него Давыдовский.

– Хорошо, хорошо, мы поедем с тобой вдвоем, – из последних сил старался быть спокойным Долгоруков. – И нам обоим там придет крест. Чем это лучше, нежели крест будет мне одному? Да и не факт это, Паша. Если бы этот плотный в очках хотел меня убить, то уже убил бы. Им нужны деньги, и мы достанем их. И отдадим им свой долг. Может быть…

При последних словах Всеволод Аркадьевич зло и мстительно усмехнулся, что привело всегда спокойного и рассудительного «старика» Огонь-Догановского почти в бешенство:

– Ты что задумал? Кинуть их?!

Таким Алексея Васильевича мало кто видел.

– Имеется такая мыслишка…

Огонь-Догановский аж привскочил в кресле:

– Не смей даже думать об этом!

– Я уже подумал, старик…

– А с чего ты решил, Сева, что они тебе позволят провернуть новую аферу? – нервически спросил Давыдовский. Нервическим «графа» трудно было даже представить…

– Я их об этом попрошу, – ответил Всеволод Аркадьевич не без язвительности в голосе.

– Ты сумасшедший, – продолжал психовать самый старый из бывших «валетов». Таким Огонь-Догановского и в самом деле мало кто видел. Разве что в молодости…

– Не-ет, – Сева выразительно посмотрел на него. – Я в своем уме… Они думают, что они – вершители судеб и могут крутить людьми, как пожелают: хотят – казнят, хотят – милуют. Не-ет, – снова протянул Долгоруков, – с нами такой номер не пройдет. Не на тех напали…

– Но раз они послали этого плотного в очках, значит, догадались, что мы кинули их курьера! И Актер лишь укрепил их в этой мысли, – ввел новый аргумент Африканыч. – Почему ты думаешь, что они снова не догадаются, что ты их кинул?

– На сей раз все будет происходить у них на глазах, – повернулся к Африканычу Сева.

– Как это?

– Я уже думал об этом, – без всякой паузы ответил Всеволод Аркадьевич. – Если этот Густав примет мое предложение, то наверняка приставит ко мне человека, который будет следить за каждым моим движением и докладывать ему. И тот будет в курсе всех событий. А события эти должны быть такими, чтоб комар носу не подточил.

– Ты уверен, что они примут твое предложение? – встрял в разговор молчавший до того Ленчик.

– Уверен. Я уже говорил, что им нужны деньги, а не мы.

– Про человека ты, конечно, прав, – раздумчиво произнес Огонь-Догановский. Он успокоился и теперь соображал без поспешности и горячности, что как раз и было в его стиле. И Алексей Васильевич видел, что план Севы достаточно хорош. Но вот выгорит ли намеченный план? Организация, что стоит за спиной этого плотного человека в очках, и в самом деле опасная и могущественная. И «старик», уже подыгрывая Севе, добавил: – Они с тебя глаз не спустят. Будешь у них, как вошь под микроскопом.

– Вот это-то мне и надобно, – благодарно посмотрел на Огонь-Догановского Долгоруков.

– Да чем же хорошо-то? – вскипел теперь уже Ленька, устав от оговорок.

– Ты в балагане давно был? – вопросом на вопрос ответил Всеволод Аркадьевич.

– Давненько, – ответил Ленчик.

– Но фокусы приходилось видеть?

– А то как же!

– Когда ты смотрел на них издали, что ты думал?

– Что вот как здорово околпачивает простаков фокусник.

– Верно, – согласно кивнул Сева. – А когда ты видел фокус вблизи? Наблюдал неотрывно за руками и колодой карт? Что ты думал?

– Что вот как здорово это у фокусника получается… – нетвердо произнес Ленчик.

– И верил ему, верно?

– Ну… да.

– То-то, – обвел всех присутствующих взглядом Всеволод Аркадьевич. – Когда мы провернем аферу у них на глазах, они нам поверят. И именно этот приставленный к нам человек в этом и поможет. Чтобы нам поверили…

– И все же, можно я поеду с тобой? – спросил Давыдовский. Правда, спросил так, не ожидая ответа.

Ответа и не последовало.

* * *

На Самолетовской пристани ожидал приема пассажиров двухпалубный «американец» с бельгийской машиной под названием «Великая княгиня Мария Павловна». Это был его третий навигационный сезон, и гляделся пароход совсем новеньким.

Всеволод на пристань пришел один – он запретил даже провожать его, дабы не светиться перед человеком в очках с золотой оправой. Как было уговорено, тот пришел с Елизаветой Матвеевной, движения которой были замедлены, словно у сомнамбулы. Похоже, она не совсем понимала, где она, с кем и что делает. Очевидно, злодей опоил экономку чем-то таким, что напрочь лишило ее воли и жизненных сил. Она держала его под руку, и для несведущих они казались семейной парой, одна из половинок которой не очень хорошо себя чувствовала. Что ж, такое случается. Впрочем, Елизавета узнала Севу Долгорукова и поздоровалась с ним кивком головы.

– Вот видите, сударь, я держу слово, – произнес Плотный – будем звать его так, – указав подбородком на Елизавету Матвеевну. – Как только вы ступите на палубу парохода, я отпущу ее.

– Я тоже держу свое слово, – сказал Всеволод Аркадьевич, участливо глядя на девицу. – Чем это вы ее опоили?

– Не беспокойтесь. Действие моего препарата закончится через четверть часа, – посмотрел на экономку человек в очках. – И тогда ваша мадемуазель преспокойненько отправится к себе домой.

Так оно и случилось.

Едва Сева с Плотным погрузились на «Великую княгиню Марию Павловну», девица пришла в себя, огляделась, как будто только теперь сообразив, где она находится, и взяла извозчика. По крайней мере, за нее можно было оставаться спокойным.

Пароход был очень мощным. Как только он развернулся, то по прошествии получаса набрал скорость не менее двадцати верст в час. И это против течения…

Красива Волга летом.

А Услонские горы на правом берегу Волги! Вы встречали место живописнее этого? Возможно, холмы Швейцарии не менее живописны, а может, и более, но то – Швейцария, а это – Казанская губерния. Не худшая, но и не лучшая из других губерний Российской империи. В чем-то совсем, надо признать, не лучшая.

– А что это за крест там стоит? Не знаете? – спросил Плотный не без любопытства Севу, указав на красивый белый крест, стоящий на красном пьедестале и возвышающийся над остальными крестами кладбища, расположенного на склоне Услонских гор.

– Не знаю, – отмахнулся от него Всеволод Аркадьевич. Несмотря на принятое, и вроде бы единственно правильное, решение, настроение у Долгорукова было препаршивейшее.

– Господа, вы, кажется, интересовались вон тем крестом? – услышали они возле себя весьма любезный голос и оглянулись. Позади них стоял пожилой мужчина весьма благообразной наружности, каковой нередко обладают профессора императорских университетов и частнопрактикующие врачи. Мужчина был в отличном костюме и шляпе «Хомбург», цена которой равнялась месячному жалованью губернского секретаря.

– Да, – приподнял свою шляпу Плотный. – Позвольте представиться: надворный советник Семен Семенович Первопрестольный. А вот, – он указал на Севу, – позвольте представить вам: мой попутчик и добрый приятель Всеволод Аркадьевич Долгоруков, домовладелец и меценат. – Слово «меценат» было произнесено с такой долей тонкой иронии и даже издевки, что Севу невольно передернуло.

«Издевается, сука», – подумал он, но внешне не подал виду и даже слабо улыбнулся.

– Николай Никитич Булич, – в свою очередь, назвал себя мужчина благообразной наружности. – Действительный статский советник и ректор Императорского Казанского университета… В отставке, – с большой долей печали добавил он.

– Очень приятно, – сказал Плотный, назвавшийся Семеном Семеновичем Первопрестольным, и протянул для пожатия руку. Булич пожал ее.

– И мне весьма и весьма приятно, – произнес Долгоруков и тоже пожал руку отставного университетского ректора.

– Так вот, господа, – Булич снисходительно посмотрел на Всеволода Аркадьевича и «Семен Семеныча». – Вы интересовались крестом, тем, что установлен в селе Верхний Услон. А хотите узнать, что это за крест?

– Будем весьма вам признательны, – ответил за себя и за Севу «Первопрестольный».

– Этот крест стоит на месте захоронения княгини Дарьи Михайловны Меншиковой, супруги светлейшего князя и генералиссимуса морских и сухопутных войск Александра Даниловича Меншикова, славного временщика царя Петра.

– Да вы что? – сделал удивленные глаза «Семен Семеныч».

– Именно так, господа. Дело в том, что по кончине императора Петра Великого…

Далее Николай Никитич стал рассказывать пространную историю о человеческой зависти и вероломстве, которые привели князя Меншикова с семьею в ссылку, в город Березов – самую северную тогда точку Тобольской губернии…

– …Как известно, – передохнув, начал вторую часть своей лекции профессор Булич, когда Услонские горы уже давно скрылись из виду, – в результате дворцовых интриг князей Долгоруких и примкнувшей к ним «немецкой партии» кабинет-министра графа Остермана и камергера императора Петра Второго графа Левенвольде, князь Меншиков и его семья были сосланы вначале в Раненбург, а затем, по обвинению в государственной измене в пользу Швеции, – в Березов, с лишением чинов и состояния. Семья Меншиковых выехала в путь под караулом солдат, на трех телегах. И потянулись по весенней распутице три кибитки, обтянутые рогожей: в первой – князь с безостановочно рыдающей от потрясения женой, во второй – сын и в последней – дочери, Мария с Александрой. Каждую кибитку охраняла пара солдат. Не успел печальный поезд отъехать, как их догнал капитан с приказом обыскать путников – не везут ли чего лишнего. Лишнее нашлось: у Меншикова оставили лишь то, что на нем было надето, у княжон отобрали все теплые вещи. Из посуды оставили медный котел, три кастрюли, несколько оловянных плошек и ни одного ножа и ни одной вилки…

– Вот судьба, а? – воспользовавшись паузой, изрек «Первопрестольный». – Не позавидуешь…

– В Вышнем Волочке изгнанники получили приказ разоружить свою челядь, – продолжил лекцию бывший университетский ректор, – в Твери – отослать обратно почти всех слуг, в Клину у них отобрали все деньги и украшения. Дарья Михайловна выехала больной и всю дорогу, как я уже имел честь доложить вам, плакала горькими слезами, в результате чего потеряла зрение, и к прибытию в Переяславль-Рязанский была уже слепа. Второго мая одна тысяча семьсот двадцать восьмого года караван со ссыльными прибыл в Муром, пятого мая – в Нижний Новгород. А десятого мая, когда расшива с опальной семьей и солдатами прошла Вязовые и Свияжск, – княгиня Дарья Михайловна скончалась. Случилось это в семи верстах от Казани, перед самым поворотом русла Волги, что против починка Аракчино и в одной версте от села Верхний Услон, где караван и остановился. Здесь Дарью Михайловну подготовили к похоронам по православному обряду, священник местной церкви Святого Николая отец Матвей отпел ее и похоронил на местном кладбище, на склоне уступа, спускающегося к реке, недалеко от сельской церкви, которая годом позже сгорела. Говорили, сам Александр Данилович помогал служкам рыть могилу супруге и сам читал заупокойную молитву. На могилу положили бутовый камень, на коем высекли надпись: «Здесь лежит раба Божия Дарья». Упоминать фамилию рабы Божией Дарьи было запрещено. Что же касается Александра Даниловича, – кажется, наконец-то лекция профессора Булича подходила к концу, – то поначалу Меншиковы жили в остроге, а потом перебрались в дом, срубленный самим бывшим светлейшим князем. Город же Березов тогда представлял собой малолюдный городок среди непроходимых болот. Летом – комары и гнус, зимой – мороз в 50 градусов. Получая десять рублей в день на свое содержание, Меншиковы на себя тратили очень мало и поэтому вскоре смогли построить в бедном городке деревянную церковь. Александр Данилович и его тринадцатилетний сын вместе с плотниками своими руками строили храм. Молодые княжны шили в это время покровы для алтаря и одежды для священника. Вот так текла жизнь бедных изгнанников. Осенью одна тысяча семьсот двадцать девятого года началась эпидемия оспы, которая унесла жизни Александра и его дочери Марии. Александр Данилович умер первым, в возрасте пятидесяти шести лет. Его похоронили у алтаря построенной его руками церкви. Через месяц умерла княжна Мария – как раз в день своего рождения. Ей исполнялось восемнадцать лет. Ее похоронили возле отца. Потом река Сосьва смыла эти могилы. Когда в 1825 году искали гроб с Меншиковым, нашли два маленьких гробика с костями младенцев. Гробики стояли на большом гробу из кедра, в котором лежала женщина, покрытая зеленым атласным покрывалом. Это была Мария. Гроба со светлейшим князем найдено не было…

Булич наконец замолчал, наслаждаясь эффектом произнесенной им лекции. Оба слушателя сделали вид, что им несказанно понравилось. Впрочем, им и правда понравилось бы, будь лекция раза в три короче.

Поблагодарив отставного университетского ректора, «Семен Семеныч» и Всеволод Аркадьевич, как и многие прочие пассажиры «Великой княгини Марии Павловны», занялись обозрением видов, которые открывала им Волга.

Скоро по левому борту «Великой княгини» забелела стенами церквей и келий да церковной трехъярусной колокольней Макарьевская пустынь. По преданию, основал ее возвращавшийся из татарского плена преподобный Макарий еще году в одна тысяча четыреста сороковом от Рождества Христова, испив водицы из святого ключа и облюбовав место сие для пустыни. Стояла пустынь близ устья реки Сулицы под крутой горой в ущелье-плато и окружена была лесом. Место было до того благостное, что лучшего для подгородной пустыни было и не сыскать. А сам город, стоящий на обрывистом холме и именуемый Свияжском, давно уже, верст как восемь, виделся с парохода и походил на славный в преданиях град Китеж. Вроде он есть, а кажется, будто и нет…

У Свияжска не вставали. Остановились на треть часа лишь у деревни Козловки, славной своей яичной биржей. Шутка ли – два, а то и три миллиона яиц в год покупают у тамошних и приезжих крестьян только казанские мыловаренные заводы. А ведь есть еще и не казанские!

На рассвете следующего дня пришли в Чебоксары, город, когда-то споривший с Нижним Новгородом и Казанью своей значимостью и красотой, но ныне достаточно захиревший и бедный, с запечатанными церквами из-за недостаточности прихожан. Затем прошли Ильинскую пустынь, после которой Волга делает несколько поворотов, которые капитаны судов зовут ярами, как и местные жители. Самых крутых яра три: Ореховский, Туричьский и Лыковский. Здесь капитаны, лоцманы и штурвальные пароходов должны быть начеку: места эти считаются для судоходства крайне неудобными и даже опасными.

Когда проходили Туричьский яр, стюард, что разносил утренний кофей, обронил с некоторой печалью:

– Двадцать лет назад в месте, что мы сейчас проходим, затонул пароход «Россия». Были жертвы…

Ехали «Семен Семеныч» и Всеволод Аркадьевич первым классом. Правда, в двухместной каюте: то ли Плотный-«Первопрестольный» до сих пор опасался, что Сева сбежит, то ли чтобы ему не было скучно одному. Хотя сам собеседник был не из лучших.

Каюты «американца» были превосходны: ковры, зеркала, мебель красного дерева, штофные обои, хрустальная люстра и настенные бра; блестящие позолотой ванная с горячей водой и ватер-клозет с фарфоровым и фаянсовым инструментарием.

– И давно вы аферами промышляете? – задал как-то вопрос Севе «Семен Семеныч», будучи в благостном расположении духа.

– А вы давно людей мучаете, перед тем как лишить жизни? – вопросом на вопрос ответил Долгоруков.

– Ах, перестаньте, – ничуть не обиделся «Семен Семеныч». – Это работа. Такая же, как и иные прочие. Ну, или почти такая же. И ее, если хотите знать, тоже кто-то должен исполнять. А этот ваш актер… По-доброму он просто не хотел говорить о вас всех. И пришлось применить допрос, скажу так… с некоторым пристрастием…

– А что, иной работы вы себе подобрать не могли? – с огромной долей желчи спросил Сева.

– Я ее не подбирал, – сухо ответил «Первопрестольный». – Это мне ее подобрали…

Убийцами не рождаются, ими становятся. И тому предшествуют обстоятельства, которые сужают выбор будущей профессии. Иногда эти обстоятельства являются столь узкими, что никакого выбора не остается. У Плотного, когда он еще не был ни Плотным, ни «Первопрестольным», как раз выбора не было. Хотя нет, был: либо он, либо его. Разумеется, он выбрал первое. И убил того, кто хотел убить его. После этого альтернативы для него уже не существовало…

Его спас сам Густав по просьбе брата Плотного, известного в организации по прозвищу Гвоздь. Он подготовил и провел нашумевшее по всей России ограбление Херсонского казначейства. Большую часть денег, предназначавшихся для казны «Центра», херсонским полициантам все же удалось вернуть, а вот около полумиллиона рублей попали через Вильно в Женеву. Гвоздь, несмотря на уголовное прошлое, был действительным членом тайной организации «Центр», иначе сказать, дважды посвященным. А может, именно благодаря уголовному прошлому. Такие люди, как Гвоздь и вот теперь Плотный, тоже были нужны «Центру». А исполнить просьбу своего собрата и соратника было делом чести для Густава.

Начал он с того, что нанял для Плотного, обвиненного в убийстве, самого блистательного адвоката-швейцарца русского происхождения Германа Януарьевича Столбищева-Ярцева, чтобы тот добился пересмотра дела. Герман Януарьевич был известен тем, что смог вывести из-под обвинения в двойном изнасиловании – жены и мужа Глинских – ярого эротомана Людвига Хейфица. Несмотря на то что Хейфиц признал свою вину и у судебного обвинителя было несколько улик, Столбищев-Ярцев повернул дело так, что Глинские сами оказались виновными в собственном изнасиловании, якобы спровоцировав на это Людвига Хейфица. А последний, как личность неустойчивая, просто поддался на эту провокацию. Присяжные проголосовали: невиновен, и насильник был освобожден прямо из зала суда. Правда, годом позже он все же был осужден за изнасилование одной пожилой супружеской пары, фамилию которых приходится покуда держать в секрете, поскольку старший сын этой четы является членом Государственного Совета, а младший заседает в Сенате. Но к этому делу Герман Януарьевич уже не имел никакого касательства. Зато он имел прямое отношение к судебному процессу над «Черным Чухонцем» – крестьянином деревни Сыренец Везембергского уезда Эстляндской губернии Бизюлей Кокконеном. Этот Бизюля прославился тем, что вспорол ножиком нескольких немощных старух, которым он вызывался помочь донести их поклажу.

– Спаси тя бог, – говорили старухи, принимая с благодарностью кажущуюся добродетель Бизюли. И вскоре попадали под его нож в каком-нибудь укромном месте.

Так вот, присяжный поверенный при окружном суде Санкт-Петербурга Герман Януарьевич Столбищев-Ярцев сумел повести судебный процесс так, что судья в конечном итоге склонился к выводу, что Кокконен совершал свои преступления в силу болезни, вызванной психическим расстройством. Вместо виселицы или бессрочной каторги Бизюля был помещен в психиатрическую клинику святого Николая Чудотворца на реке Пряжке[2].

Операция по освобождению из тюрьмы Плотного началась с того, что принявший дело по его защите присяжный поверенный Столбищев-Ярцев подал кассационную жалобу. Состоялось новое судебное разбирательство, что и являлось главным условием побега. В перерыве между слушанием дела Плотный попросился по малой нужде. Когда два охранника провели его в ватерклозет и сняли с него ручные кандалы, чтобы он мог справить свои дела, Плотный и оказавшийся рядом некий господин с револьвером впихнули охранников в ретирадную и заперли их снаружи на висячий замок. Дескать, сортир на ремонте. А сами благополучно вышли из здания суда, сели в тотчас подъехавшую пролетку и были таковы. С тех пор Плотный являлся пожизненным должником Густава и принужден был исполнять все его приказания и пожелания. Впрочем, то, чем занимался Плотный, со временем стало ему не особо в тягость… В Козьмодемьянск пришли вечером. До сего момента Плотный и Сева играли в гостиной с еще несколькими пассажирами первого класса в банк (Долгоруков все время выигрывал, хотя сильно и не плутовал), а когда на высокой горе показался Козьмодемьянск – все вышли на палубу полюбоваться городом и вечерней Волгой. «Все» – это имеются в виду те, кто не плавает по Волге на пароходах еженедельно, а коим сие путешествие внове и в диковинку.

Вы бывали в Козьмодемьяске? Чудно! Тогда вы должны помнить храмы, построенные почти на краю крутого спуска, каменные дома и часовни и золотые купола недавно выстроенного собора греческой архитектуры. А на самой вершине крутояра – девичий инородческий монастырь. Ну, для нерусских Христовых невест: чувашек, там, мордвы и прочих черемисских племен. Даже для крещеных татарок. И ежели деревня Козловка есть биржа яиц, то Козьмодемьянск – биржа леса. И этим все сказано.

Но – город городом, и таких городов по рекам Российской империи сотни, ежели не тысячи. И есть много лучше. Но Волга – одна. И если днем она поражает, то вечером – буквально очаровывает. Ее вечерняя степенность и невозмутимость вызывает благоговение. Волга мудра, и кажется, что она знает что-то такое, чего никогда не узнать человеку, хотя он и мнит себя венцом природы. На фоне тихой и гладкой мудрой реки венец природы, по сути, – никчемное и суетливое создание, глупое и беспомощное в своих мыслях и стремлениях. Волга – незримый колосс, титан, и человек по сравнению с ней – капля. Одинокая и жалкая, что оторвалась от общего потока, упала и сгинула…

Такие или, может, немного иные мысли были в голове у Севы Долгорукова, когда он созерцал водную гладь в обрамлении серебряной ночи. Что думал в такой момент его попутчик с невероятной фамилией Первопрестольный – неведомо. Но вряд ли он был озабочен обещанным ему Густавом гонораром или тем, что его сюртук заметно жмет ему под мышками. Впрочем, о чем думает плотный человек в очках с золотой оправой, мало заботило Всеволода Аркадьевича.

Далее, в двух часах хода, мимо густых казенных лесов с деревеньками и починками по берегам – Васильсурск, город беднее Чебоксар и лишь по статусу город, а так – обыкновенное большое село. Затем Макарьев, Исады и – Нижний Новгород. От Нижнего – по «железке» до Москвы, в желтом вагоне первого класса. Вместе, как братья близнецы. Или любовники, что уже мало кого удивляет после нашумевшего скандала с разгоном педерастов-«теток» (так называли себя сами мужеложцы из Зоологического сада в Санкт-Петербурге) и нескольких случаев задержания мужеложцев во время приставания к кадетам и солдатам на Конно-Гвардейском бульваре и возле ватерклозета на Знаменской площади. Впрочем, человеку в очках на это наплевать. У него – серьезное дело. Он не везет Густаву деньги, зато везет человека, их взявшего, что, возможно, значительно важнее.

Наплевать на то, что про них могут подумать, и Севе Долгорукову. У него тоже важное дело – разрешить ситуацию, которая сложилась вокруг денег курьера и его друзей. Только вот получится ли?

Москва поразила его ритмом жизни и шумом множества экипажей. По сравнению с ней в Казани – нетронутая патриархальная тишина. Как давно он не был в Москве, ежели поражен ею, как настоящий провинциал! И странно, что ему от этого ритма не по себе. Неужели провинция привязала его к себе, как законная венчанная супруга, развестись с которой не позволяет Святейший Синод?

Обед в ресторане, молчком, потому как разговаривать с Плотным было совершенно не о чем. Да и желание отсутствовало. Человек в очках с золотой оправой кажется спокойным и невозмутимым. Представляется или это действительно так? Ежели это так, то стоит позавидовать его хладнокровию и выдержке.

Убийца… Этот плотный в очках – профессиональный убийца. Сева едет с исполнителем-убийцей к убийце, отдающему приказы убийцам убивать. В самое логово. В эту, мать ее, Швейцарию, страну холмов и озер, а еще банков, четырех языков, политических изгнанников и кантона Цюрих, в котором проживает страшный и мифический Густав. Впрочем, слово «мифический» можно опустить…

Глава 5

УЛИЦА НИДЕРДОРФШТРАССЕ, или ДВЕ ВСТРЕЧИ ГУСТАВА

Цюрих – это и кантон, то есть территориально-административная единица Швейцарии, регион, и одновременно его (кантона) столица. Ну, как Казань – столица одной из российских губерний.

Еще Цюрих – это церковь Святого Петра, заложенная здесь в восьмом веке от Рождества Христова, реки Зиль и Лиммат. На берегу реки Лиммат располагался римский замок, на месте которого вырос дворец Каролингов, и ратуша в стиле барокко, выстроенная в конце семнадцатого века.

Цюрих – это гора Утлиберг в окрестностях города и Цюрихское озеро, смыкающееся нижней своей частью с городом на востоке. В этом озере, Нижнем, как принято называть эту его часть, недалеко от железнодорожной насыпи – об этом даже написала межрегиональная газета «Швайцер Цайтунг» – несколько дней назад было найдено тело человека в полосатом дорожном костюме. Очевидно, он решил покататься на лодке, но перевернулся и утонул. Нижнее озеро славится своей глубиной, ведь дно здесь в некоторых местах ниже уровня воды более чем на сто метров! Недалеко от трупа была найдена и лодка, перевернутая вверх килем, – явно несчастный случай. Личность покойного из-за раздутости тела и, в частности, лица, достаточное количество времени пребывавшего в воде, установить не удалось, и человек в полосатом дорожном костюме был похоронен на казенные средства на местном кладбище. На его могилу, ввиду отсутствия информации о нем, равно как и о его вероисповедании, был просто положен могильный камень с надписью:

Unbekannte.

Еще Цюрих – это монастырь-собор Гроссмюнстер на правом берегу Лиммата, основанный, по преданию, еще Карлом Великим над могилами святых покровителей Цюриха Феликса и Регулы. И на север от собора, параллельно набережной Лиммата – улица Нидердорфштрассе. На ней в тихом месте – дом с крохотным ресторанчиком на первом этаже, каковых в Цюрихе превеликое множество. А на втором этаже дома – резиденция Густава. Только об этом мало кто знает… Разве что самые посвященные.

Не далее как за день до приезда в Цюрих «Семена Семеновича Первопрестольного» и Всеволода Аркадьевича Долгорукова Густав встречался здесь с двумя людьми.

Первым был его родственник Исаак Дембо, скрывшийся из России после событий первого марта прошлого года. В Цюрихе он проживал под фамилией Бринштейн и являлся одним из самых энергичных организаторов русского студенчества и российских эмигрантов в Швейцарии. Это по его собственным словам. Правда, Исаак Вульфович принимал весьма деятельное участие в Русской читальне, которая под его влиянием получила радикально революционное направление, однако это было сделано во исполнение поручения Густава. Равно как исполнением его поручения было и то, что он являлся руководителем созданного «Центром» «Социалистического клуба», пытавшегося установить более тесные связи с Россией. Работник Дембо был неплохой и «Центру» весьма полезный, но его вечно приходилось одергивать за слишком болтливый язык.

– Поедешь в Петербург, – сказал ему на той встрече Густав. – Пора начинать готовить новую акцию, – сделал он нажим на последнем слове.

– Но…

– Твое дело изъято из производства и приостановлено, – упредил возражение родственника Густав, поняв, что тот хочет сказать. – «Центр» сделал все от него зависящее, – и Густав остро посмотрел на Дембо, – весьма солидно потратился на это. Так что оправдывай доверие и не беспокойся. Если будешь хорошо маскироваться, то ничего с тобой не случится.

– Хорошо. Но… Миротворец[3] теперь будет очень осторожным, – заметил Исаак Вульфович. – Да и везучий он. Как и его батюшка. Ведь если бы тогда он вовремя выехал из Аничкова дворца в Петропавловскую крепость, все бы получилось.

– Александр Второй тоже был везуч, верно, – согласился с родственником Густав. – Но вспомни: чем закончилось его везение?

– А с кем там готовить акцию? – не без основания спросил Густава Дембо. – Всех разогнала охранка. А самых деятельных упекли на каторгу и в тюремные остроги.

– Найдешь. – Густав не хотел распространяться на эту тему, также беспокоившую его. – Материала для этого мероприятия там всегда с избытком. Кроме того, с тобой поедет Марта…

Марта Гинсбург была второй, с кем встретился в тот день Густав. Она тоже была посвященной, да и просто с ней было легче, – ненависть к царствующему режиму буквально сочилась из нее, как сок из раздавленных ягод…

* * *

Марте Михайловне Гинсбург было двадцать три года. Она была неглупа, резка в суждениях и остро ненавидела Россию. Красивая черноокая еврейка родом из Керчи, навсегда, как она думала, покинувшая ненавистную ей империю. Так захотела она сама. Ее папа Мендель Шмуэлевич никуда из России выезжать не хотел, и мама Бейла Лейбовна – тоже. Равно как и ее старший брат Натан, владелец мукомольной фабрики и акционер консервного завода «Монблата и Копеловича». Всем им нравилось жить в Керчи, на Митридатской – улице купцов, факторов, комиссионеров, хлебников, ростовщиков, почетного мирового судьи и даже двух членов Земской управы – и ходить в Главную синагогу в Митридатском переулке.

Но Марта Гинсбург пылала негодованием и желанием мстить. Когда она начинала говорить о революции и о том, что в царской России не только жить, но и дышать свободно невозможно, ее ноздри раздувались, словно у скаковой лошади. Слова об осторожности и осмотрительности в суждениях и поступках, иногда произносимые папой Менделем, отскакивали от нее, как горох от стены. Папу она слушала, но слышать при этом не хотела.

Первое потрясение она получила в шестилетнем возрасте, когда вместе с отцом и матерью гостила в Одессе у дяди Давида. Дядя с папой были погодками и очень походили друг на друга, как братья-близнецы. Тогда, в семьдесят первом году, случился в Одессе мощный трехдневный еврейский погром, когда разъяренные греки разгромили сотни шинков, лавок и магазинов, принадлежащих израилевым сынам. Имущество их – бакалейные и колониальные товары, часы, ювелирные изделия и прочее – греки не рассовывали по карманам, а выносили на мостовую и растаптывали ногами. А произошло такое потому, что после Крымской войны наступила торговая, в результате которой евреи оттеснили греков, присвоили себе всю торговлю бакалейными и колониальными товарами и прибрали к своим рукам все внешнеторговые операции, включая контрабандные. Плюс завладели контролем над банками и банкирскими конторами. Теперь уже не имелось в Одессе банкирских домов и разменных лавок Канарисов, Пасхалисов, Пипирко, Хасисов и Митрополусов. Зато были – Рафаловичей, Писаржевских, Бродских, Гуровичей, Зусманов и Давида Гинсбурга.

В тот год греки разнесли все, что попалось им по дороге. В том числе и разменную лавку дяди Марты – Давида Шмуэлевича Гинсбурга. А самому ему выбили левый глаз. Жестокий погром и одноглазый дядя оставили в душе Марты неизгладимое впечатление. И в ее душе поселилась ненависть к режиму, который не сумел защитить их.

А потом был погром в Керчи, в июне восемьдесят первого года. Тогда, после убийства императора Александра Освободителя, еврейские погромы прокатились по всему югу России, Новороссии и Украине. Убийство 1 марта 1881 вызвало – и в этом мало удивительного – всенародное смятение умов. Для простонародья, и особенно крестьянских масс, основы жизни и вера в завтрашний день крепко пошатнулись, ежели не рухнули вовсе. А шатание основ жизни вызывает отчаяние. Особенно когда нечего терять.

Первый погром произошел в Елизаветграде 15 апреля и был подавлен 17 апреля войсками, стрелявшими в толпу громил. 20 апреля начались погромы в Кишиневе и Конотопе, вызванные дороговизной хлеба, подавленные тотчас в зародыше с человеческими жертвами. 23 апреля возникла погромная вспышка с разгромом меняльных контор и лавок в Киеве, остановленная также военными силами.

Отголосками киевского погрома явились погромы еврейских шинков и лавок в Жмеринке, а в начале мая – в местечке Смела, куда даже пришлось вызвать роту правительственных войск.

В мае – июне погромы вспыхивали в Екатеринославской и Полтавской губерниях, где богатые евреи, арендуя помещичьи земли, сдавали их крестьянам по непосильной цене.

Погром в Керчи начался в начале июня. Марта тогда только-только окончила Керченскую гимназию и собиралась ехать в Санкт-Петербург поступать на Надеждинские акушерские курсы.

Погромщики прошлись по Большой и Малой Митридатским улицам и переулкам, разбили в мелкие осколки витрину магазина готового платья Шмулевича, фотографический павильон Зильбермана и семь ростовщических контор и меняльных лавок. Два погромщика забрались в контору мукомольной фабрики Натана Гинсбурга и принялись рвать долговые обязательства. А когда Натан появился, чтобы их унять, то погромщики молча спустили его с лестницы, в результате чего он сломал ногу в двух местах.

В доме Гинсбургов погромщики разбили окна на втором этаже, и один из осколков попал папе Менделю в правый глаз. Глаз вытек, и папа стал таким же одноглазым, как и его брат Давид в Одессе. Два глаза теперь у них было на двоих. После этого случая Марта и решила покинуть Россию навсегда, чтобы издали мстить за одноглазых родственников и сломанную в двух местах ногу брата Натана.

Вначале она уехала в Париж, затем перебралась в Берн, где стала изучать прикладную медицину – верно, для того, чтобы человек после покушения уже не смог оправиться и встать на ноги. А еще рьяно включилась в работу самых радикальных революционных кружков, в результате чего была замечена «Центром».

Скоро Марта самостоятельно научилась делать метательные разрывные снаряды. При опытах, проведенных недалеко от Цюриха, в местечке Петерстобель – резиденции Исаака Дембо, – обе ее бомбы разорвались, да к тому же быстрее других. Потом была стажировка при Техническом отделе «Центра», где Марта Гинсбург познакомилась с Густавом. Какое-то время он был ее непосредственным начальником, но после ее посвящения в 1885 году их пути разошлись. И вот, с момента несостоявшегося покушения на императора Александра Александровича 1 марта 1887 года, она снова была в подчинении Густава…

* * *

– Собирайся, поедешь в Россию, – заявил ей Густав, как только она переступила порог.

– Одна? – только и спросила Марта.

– Нет, с Дембо.

Марта чуть поморщилась, что не ускользнуло от внимания Густава. Похоже, Дембо ей не нравился. Однако сумела промолчать. Она прекрасно осознавала, что такое быть посвященной. А еще более, что такое приказ «Центра»…

– Твоя задача, Марта, заключается в том, чтобы собрать рассеянные охранкой остатки «Народной воли» и создать новую «Террористическую фракцию». Цель – убийство русского царя весной следующего года. Ранней весной, – уточнил Густав…

– Опять первого марта? – без улыбки спросила Марта.

– Желательно, – услышала она ответ.

Ноздри Марты раздулись, как у боевой лошади, услышавшей призыв трубы. Все ясно. Она сделает это. Если надо – ценой собственной жизни…

– Сама не лезь, – словно догадался об ее мыслях Густав. – Максимум твоего участия в акции – написание прокламации от лица «Народной воли» про покушение. И изготовление бомб. А еще лучше – научить кого-либо из новых героев самим готовить метательные снаряды. И помни, – Густав дольше обычного посмотрел в глаза собеседнице, – на сей раз осечки быть не должно. Ты меня поняла?

– Да, – коротко ответила Марта.

А что еще было говорить? И так все ясно.

Глава 6

В ЦЮРИХЕ, или ДЕСЯТЬ ДНЕЙ НА ВСЕ ПРО ВСЕ

Аудиенция у Густава состоялась в самый день приезда Плотного-«Первопрестольного» и Долгорукова в Цюрих. Когда они вошли, Густав пытливо посмотрел в глаза Всеволода Аркадьевича, но страха в них не обнаружил. А вот решимость – имелась. К чему бы это?

«Похоже, с этим господином из России придется повозиться», – подумал дважды посвященный и, указав рукой на кресло против своего стола, спокойно произнес:

– Слушаю вас.

Затем он кивнул Плотному, чтобы тот вышел, и, подождав, когда Всеволод Аркадьевич усядется, весь обратился во внимание.

Сева кашлянул.

– Во-первых, я бы хотел принести свои извинения за причиненные вам неприятности, – начал он. – Мы не знали, что деньги принадлежат вам и вашей организации.

Всеволод Аркадьевич замолчал и посмотрел на Густава. Тот был невозмутим, и о чем он думает, понять было невозможно.

– А если б знали? – неожиданно спросил он.

– А если бы знали, то этого вашего курьера мы обошли бы стороной, – ответил Долгоруков. И добавил: – За версту.

Это была правда. Если бы он знал, что разводка курьера приведет к таким последствиям, то непременно дал бы отбой афере. Ибо кому нужны неприятности? Да никому…

Сева замолчал, ожидая, не последует ли новых вопросов.

Не последовало. И чтобы прервать затянувшуюся паузу, сказал:

– Но каждый зарабатывает себе на жизнь как может. Верно ведь?

Ответа снова не последовало. Густав молчал и смотрел на Долгорукова, точнее изучал, как естествоиспытатель-ботаник разглядывает только что пойманную редкую бабочку, которая вскоре послужит украшением его коллекции…

Чего он молчит? От этого молчания Сева был в некотором замешательстве, и слова, подготовленные для этой встречи, уже казались ненужными. А других он пока не придумал.

Странный человек этот Густав. Странный и весьма опасный. Все линии поведения, придуманные для различных людей, в данном случае были совершенно бесполезны. Он не подходил ни под один известный Долгорукову типаж. И было непонятно, как следует вести себя с ним…

Тишину прервал Густав:

– Ну, что же вы замолчали? Я вас внимательно слушаю.

Слово «внимательно» он произнес с такой тонкой язвительной интонацией, что Сева понял: надо что-то говорить. Только вот что? Может, покуда потянуть время и собраться с мыслями?

– Прошу прощения, – Всеволод Аркадьевич и правда собрался немного потянуть время, – а какую организацию вы представляете? Какая-нибудь международная сырьевая биржа? Акционерное предприятие или что-то в этом роде?

Лицо Густава оставалось невозмутимым. По нему не пронеслась даже тень усмешки, даже намек на нее, хотя вопрос Долгорукова должен был вызвать именно такую реакцию. Он спокойно смотрел прямо в глаза Севе и так же спокойно и невозмутимо ответил:

– Да, я представляю некую организацию. Я – часть ее. – Он откинулся к спинке кресла. – Четыре года назад один господин, который был должен нам шестьдесят тысяч франков, решил их не отдавать. Он сменил имя, изменил внешность и тайно уехал во Фрай-Бентос, портовый городок президентской республики Уругвай на границе с Аргентиной. На прошлой неделе его нашли с перерезанным горлом и стофранковой банкнотой во рту. Так что, ежели кто хочет, чтобы все было шито-крыто, – Густав снова пристально взглянул в глаза Долгорукова, – тот слишком многого хочет…

Всеволод Аркадьевич намек понял.

– Вы что, искали его все эти четыре года? – изобразил он крайнее удивление на своем лице. – И смогли найти под чужой фамилией, с чужим лицом и в чужой стране?!

Густав молчал. Но его молчание было самым что ни на есть положительным ответом.

– М-да-а… Серьезная у вас организация, – бормотнул Всеволод Аркадьевич даже несколько растерянно. Что это за серьезная организация, и насколько серьезная, Долгоруков гадать не стал.

– А вы, стало быть, промышляете тем, что помогаете глупым людям расставаться со своими деньгами, – сказал Густав скорее утвердительно, нежели задал вопрос.

– Что-то в этом роде, – осторожно ответил Сева.

– И как? Хватает на хлеб с маслом?

– Хватает… – просто ответил Всеволод Аркадьевич.

– Когда вы вернете мои деньги? – неожиданно спросил Густав. – Ведь вы именно с этим сюда приехали?

– Н-не совсем, – негромко ответил Долгоруков. И бросил незаметный взгляд на собеседника.

Ему было важно, как тот отреагирует на эти нахальные слова. Если взовьется, то Сева начнет увещевать его и постарается уверить, что ничего страшного не произошло и все еще можно поправить. Тогда Долгорукову будет ясно, в каком настроении пребывает Густав и как к нему следует относиться. Пока же было непонятно, злится он на Севу, поражается его смелости или замыслил против него что-либо зловещее. Но Густав просто равнодушно ответил:

– Не понимаю.

И вопросительно посмотрел на Севу. Как, дескать, он еще смеет мне перечить?

Вот теперь было ясно, о чем думает Густав. И Всеволод Аркадьевич, правильно поняв взгляд собеседника, произнес как можно тверже:

– Я не могу вернуть вам деньги.

– Почему не можете? – даже не попытался скрыть легкого, правда, но все же удивления Густав. Человек, сидящий напротив него, решительно не нравился дважды посвященному. Вот именно из-за таких чаще всего и срываются планы их организации. И именно такие люди, решительные и непредсказуемые, являются самыми опасными для нее. – Разве вас не впечатлил пример с господином из Фрай-Бентоса?

– Признаюсь, очень впечатлил, – ответил Сева.

– Тогда почему?

– Во-первых, денег у меня уже нет…

– А во-вторых?

– А во-вторых, вы убили моего товарища. А перед этим пытали. Разве мы не квиты? – спросил Долгоруков.

– Нет, – просто ответил Густав.

Всеволод посмотрел прямо в зрачки собеседника. Они были темные и холодные, как бездна. Вообще, по его глазам ничего было нельзя прочесть. Во всяком случае, места для человечности и сострадания в них точно не было.

– Но вы убили, – сказал Всеволод Аркадьевич, еще пытаясь вывести Густава на разговор по теме, заданной им. – А человеческая жизнь дороже всяких денег.

– Здесь вы заблуждаетесь. Не всякая жизнь дороже денег…

– Мне кажется, всякая, – не собирался соглашаться с собеседником Всеволод Аркадьевич.

– Это вам только кажется. Все, спор на эту тему завершен, – не собирался больше идти на поводу у Долгорукова Густав. – Все равно мы останемся каждый при своем мнении.

– Это верно, – произнес Сева и снова посмотрел ему прямо в зрачки. – Но пытать…

– Этого требовали обстоятельства, – невозмутимо произнес собеседник.

– Я не знаю таких обстоятельств, чтобы людям выкалывали глаза, – твердо сказал Долгоруков.

– Зато я знаю! – резко парировал его реплику Густав и перешел на «ты»: – Итак: мне тебя убить или мы разойдемся как-то иначе?

– Ты, конечно, можешь меня убить…

– Разумеется, сударь, – перебил тот Севу и впервые улыбнулся.

«А он маниак», – промелькнула у Долгорукова мысль. Но он тотчас забыл о ней и продолжил:

– …но в этом случае денег ты не получишь.

– Ты же сказал, что у тебя нет денег, – заметил Густав. – Значит, я тебя убью. А перед этим, – он снова пытливо посмотрел на Севу, – выколю тебе глаза. Чтоб другим неповадно было красть у меня деньги.

– У меня нет денег. Пока нет… – сказал Всеволод Аркадьевич, справившись с холодком в груди, вызванным последними фразами Густава, и уже принимая навязанную ему тему разговора. – Но я смогу их достать.

– Достать? – Густав прикидывался спокойным, но где-то внутри чувствовал себя оскорбленным наглостью и бесстрашием Долгорукова. Черт бы побрал эту породу людей, представителем которой являлся этот наглец из России. А ведь именно в России их много. Больше, чем где-либо. Прямо рассадник какой-то. Поэтому «Центр» и обращает особое внимание на эту страну, чтобы навсегда и бесповоротно извести породу непослушных русских и сделать их беспрекословными рабами, как и всех прочих… – А откуда вы намерены достать деньги? Из кармана, из мешка, из банка или кассы взаимопомощи несостоятельным студентам? А может, из чулка вашей любимой бабеньки? Ну! Говорите, сударь, говорите…

При слове «бабеньки» Всеволод Аркадьевич невольно поежился. Как он, этот Густав, смеет так говорить о бабеньке? Его бабеньке? Которая воспитала его и дала все то, что всегда помогало ему в жизни? Не-ет, приятель, мы еще посмотрим, кто кого…

Невольно вспомнился Троицын день на Девичьем поле. И ее слова, что благие намерения ведут в ад.

А ведь она права. К примеру, отдать неправедно заработанные деньги или вернуть долг входит в намерения, несомненно, благие. Да, он забрал чужие деньги и по правилам должен их вернуть. Но как будет использовать эти деньги Густав? Во благо чему-либо или кому-либо? Глядя на него, этого не скажешь. Значит, деньги, которые вернет Сева, будут использованы во зло. Вот и выходит, что благие намерения работают во зло. И ведут в ад…

– Ну, что вы замолчали? – сверлил его взглядом Густав. – Как вы собираетесь достать деньги?

– Есть план…

– План! – Густав даже привстал со своего кресла. – У него есть план… Забавно, право! Денег, значит, нет, а план – есть?

– Есть, – не обращая внимания на едкий сарказм, сказал Всеволод Аркадьевич.

– А на кой черт мне твой план? – Он снова уселся в кресло и уставился на Севу. – Мне нужны мои деньги…

– Это план, как добыть большие деньги, – как можно более убедительно произнес Долгоруков.

– Хочешь снова кого-то развести?

– Да, – спокойно ответил Сева.

– Не пойдет, – обрушил разговор Густав. И выжидающе посмотрел на Долгорукова.

– Я верну вам деньги ровно через две недели, – заверил его Всеволод Аркадьевич.

Густав долго и внимательно смотрел на него. О чем он думал и что именно высматривал в его глазах, знает, надо полагать, один Всевышний. Хотя вряд ли… Создатель давно уже отвел свой взор от этого человека и забыл о его существовании, ибо тот недостоин его внимания, а значит, господь не будет ни наказывать его, ни миловать.

Все дело в дьяволе! Вот кто знал, какие мысли кружат в его голове. А может, и направлял его мысли…

– Через десять дней, – отрезал Густав. – Ты вернешь мне деньги через десять дней. – Он отвел глава от Севы и уже почти равнодушно добавил: – Две украденных у меня суммы.

– Две? – переспросил Сева, хотя прекрасно все расслышал.

– Две, – повторил тот. – То есть триста шестьдесят тысяч. Набежали кое-какие проценты.

Все-таки этот раунд остался за Севой. Он выиграл. Правда, только по очкам…

Выслушав последнюю фразу, Всеволод Аркадьевич согласно кивнул. Потому как не согласиться означало тотчас подписать себе смертный приговор. Другого выхода не оставалось: не столь часто можно повстречать людей, подписывавших себе смертный приговор, тем более добровольно.

– Вот и славно, – уже благодушно произнес Густав. – А теперь расскажи мне свой план.

– Боюсь, это займет много времени, – попытался отказаться Всеволод Аркадьевич.

– А что, ты куда-то торопишься?

– Нет, – пожал плечами Долгоруков.

– И я не тороплюсь, – как-то даже удивленно произнес Густав. И вонзил взгляд в Севу: – Рассказывай.

Всеволод Аркадьевич немного помолчал и начал с вопроса. А поскольку напряжение между собеседниками достаточно разрядилось, они снова перешли на официальное «вы»:

– Вы знаете, как строилась Северо-Кавказская железная дорога?

– Нет, – ответил Густав.

– Ее строительство началось с того, – начал Сева, – что без малого тридцать лет назад атаман Войска Донского подал военному министру рапорт о необходимости сооружения железной дороги от Грушевских копей к пристани у станицы Мелеховской. Строительство железной дороги на донских территориях было вызвано необходимостью торгово-промышленного развития края, потому как в пятидесятых годах на территории, прилегающей к Дону, в районе реки Грушевки, были открыты богатые залежи каменного угля. Потребители этого угля – крупные промышленные предприятия – нуждались в том, чтобы сырье доставлялось стабильно и быстро. Министр снесся с императором, и тот высочайше соизволил дать таковое разрешение. Далее все пошло, как оно и было должно идти: появилось официальное «Положение о Комитете для строительства железной дороги», потом был разработан проект, который после некоторых поправок – главным образом, по финансовой части – был утвержден, и началось строительство. Через три года без одного месяца железная дорога была готова. Потом возникла необходимость соединить Кавказ с общей сетью железных дорог. Это было вполне логично… Концессию на сооружение дороги получил никому тогда не известный коллежский асессор барон Штейнгель. И он, как учредитель и директор, создал акционерное общество Владикавказской железной дороги и взял на себя обязательство построить за три года железнодорожную линию Ростов – Владикавказ в шестьсот пятьдесят две версты. И построил…

Долгоруков замолчал и посмотрел на Густава. Тот слушал внимательно, и когда Сева прервался, нетерпеливо посмотрел на него: что, дескать, дальше и к чему этот рассказ? Всеволод Аркадьевич взгляд понял и продолжил:

– Я в настоящее время проживаю в Казани. Этот город до сих пор не связан с Москвой и Петербургом железнодорожным сообщением. Он вообще не связан с общей сетью российских железных дорог. Для того чтобы попасть, к примеру, в Москву, до Нижнего Новгорода надо плыть на пароходе, а уж потом пересаживаться на поезд. А город Казань промышленный и торговый; необходимость в железнодорожных перевозках товаров и людей возникла острая и стоит уже давно. Денег же на строительство железнодорожной линии, которая бы связала Казань с общей сетью железных дорог, в империи нет – и не предвидится. Стало быть, надлежит помочь родному городу и построить частную железную дорогу. Я нахожу человека, который поднимет в городской Думе вопрос о сооружении железнодорожной ветки, скажем, Казань – Рязань, и организую акционерное общество Казанско-Рязанской железной дороги. Слава богу, на это теперь не требуется высочайшего соизволения. Потом решением городской Думы я получаю концессию на строительство железнодорожной ветки и беру в коммерческом банке крупный заем. Перевожу его в одну торгово-закупочную компанию, тоже нами организованную, которая якобы будет поставлять нам чугунные или стальные рельсы из Германии, и открываю аккредитив в Международном банке на все крупные города в Европе, в том числе и в Цюрихе. Назначаю вас бенефициаром, и вы преспокойненько снимаете у себя дома наличные. Всю требуемую вами сумму. Торгово-закупочная компания неожиданно исчезает, а наше акционерное предприятие, лишившись денег, объявляет себя банкротом. Все…

Долгоруков замолчал и посмотрел на Густава.

– И вы все это собираетесь провернуть за десять дней? – недоверчиво спросил Густав.

– За две недели, – ответил Сева. – Десять дней дали мне вы.

– Верно. Я дал вам десять дней.

– С момента моего прибытия в Казань, – уточнил Долгоруков.

Густав опять промолчал. Похоже, он что-то прикидывал в уме. После чего произнес, снова перейдя на «ты»:

– Хорошо. Я принимаю твой план. Но ты возьмешь с собой в дело моего человека. И сам отдашь ему деньги. В России…

– Я работаю только со своими людьми, – перебил Всеволод Аркадьевич.

– Он будет присматривать за тобой…

– Но…

– …а если что-то пойдет не так, то он будет знать, что делать, – не обращая никакого внимания на его протесты, завершил свою мысль Густав и очень выразительно посмотрел на него. Было ясно, что в случае неудачи задуманного Севу просто убьют. Без всякого сомнения. Равно как и его друзей.

– Лука! – обернулся Густав в сторону двери.

Вошел Плотный. Тот самый, в очках с золотой оправой. «Первопрестольный Семен Семенович».

– Так его зовут Лука? – улыбнулся Всеволод Аркадьевич. – Весьма похоже. То есть принципы тверды, воля несгибаема, ну и немного замкнут.

– Именно так. – Густав все решил и не собирался медлить: – Лука, сегодня поедешь вот с этим господином в Россию, в город Казань. Этот господин задумал крупную финансовую аферу, в результате которой должен будет вернуть нам деньги. Триста шестьдесят тысяч. Через десять дней после приезда в город ты должен будешь сам получить деньги и привезти их мне. Если этого не произойдет – убей его и всех его подельников. Его – первым…

Всеволод непроизвольно сглотнул. В общем-то, получалось пока все, как и было задумано: Густаву предложение сделано, он его принял и дал для присмотра своего человека. Но вот угроза смерти, которая будет висеть, как дамоклов меч… Как быть с ней? А вдруг что-нибудь и правда пойдет не так? Или он не уложится в отведенные ему десять дней? Или не соберет в эти десять дней триста шестьдесят тысяч? Произойти может всякое. Но это «всякое» случиться не должно…

– Значит, конфликт исчерпан? – спросил Сева.

– Разумеется… Если вернешь деньги, – ответил Густав, плотоядно улыбнувшись.

– Я их верну, – заверил его Сева.

В ответ тот даже не кивнул…

* * *

Есть такое правило, что обратная дорога всегда кажется короче. Но иногда случается и наоборот.

Долгим, очень долгим показался Всеволоду Аркадьевичу путь из Цюриха до Казани. Возможно, дело было в нелюдимом попутчике, который всю дорогу молчал и тенью следовал за Севой. А может, дело было в мыслях, что не давали Долгорукову покоя: как оно еще получится в Казани, да и получится ли вообще?

Он превосходно знал, что сомневаться нельзя. Если ты сомневаешься в успехе, это значит, что вполне можешь проиграть. А боязнь проигрыша будет провоцировать сам проигрыш. «Нет, – думал он. – Все получится. Не может не получиться. Все продумано до мелочей, включая неожиданную болезнь и даже укус комара…» Еще никогда ни одна афера не задумывалась и не продумывалась таким тщательным образом. Впрочем, и угроза смерти еще не стояла у их изголовья столь явно и так настойчиво.

Нескончаемо тянулось время, когда он и приставленный к нему Лука пересекали несколько границ. Двое суток казались за четверо, когда они добирались до Москвы. Ночь, проведенная в поезде Москва – Нижний Новгород, вообще показалась Севе равной едва ли не неделе – так мучительно долго тянулось время и крайне медленно текли мысли. Даже те девяносто минут, которые имеются у пассажиров от времени прихода скорого поезда в Нижний до отправления парохода вниз по Волге, которых едва хватает, чтобы добраться, да еще с багажом, с вокзала до пристани, показались Севе, по крайней мере, несколькими часами.

До пристани добрались на извозчике. Спрашивать таксу не пришлось: на спинке сиденья была привинчена табличка, гласящая, что плата за проезд в обычные дни составляет 40 копеек, а в ярмарочные – цельных 50. Расплатился каждый сам за себя.

От Нижнего отходили три пассажирских парохода: «Отец», принадлежащий пароходному товариществу братьев Каменских, «Полюд» купца Любимова и третий с плохо различимым названием, к каковому была прицеплена арестантская баржа.

В одиннадцать отправлялся «Отец». К тому же он был более комфортабелен и обладал большей скоростью, посему Сева и Лука предпочли именно его.

«Отец» делал двадцать пять верст в час. Шел он плавно и спокойно, и если бы не всплеск воды, разрезаемой его носом и колесами, можно было бы еще сказать – бесшумно. Долгоруков и Лука стояли на палубе, и, казалось, это не пароход движется по Волге, а надвигается берег, плавно и ненавязчиво меняя свою панораму.

Знакомиться они ни с кем не стали, хотя между пассажирами первого и второго классов это происходит весьма быстро: прогулки по палубе и общий обед в пароходной столовой весьма способствуют такому сближению.

После Ярославля Волга широка. А после Нижнего Новгорода ее ширина едва не достигает версты. Издалека же все кажется красивым. И первым живописным местом после Нижнего оказался Печерский монастырь. Далее за версту стала обозримой Старо-Печерская слобода, расположенная на Дятловых горах, крутых и издалека зеленых. А потом пошли по правому берегу Волги десятки больших и торговых сел с храмами и тысячами жителей, мало уступающих таким городам, как Васильсурск и Козьмодемьянск, которые последуют далее по ходу парохода…

Первая остановка была в Исадах. Затем на протяжении 70 верст шли Фадеевы горы со множеством фруктовых садов, преимущественно яблочных, разросшихся на склонах. А к вечеру встали у Васильсурска, столице сурских стерлядей.

За Васильсурском потянулись громадные казенные леса в два миллиона десятин, которые Сева с Лукой наблюдали еще в первый путь. Через два часа встали у Козьмодемьянска и уже ночью пришли в Чебоксары, удачно миновав опасные яры. И если в первый путь Чебоксары открылись еще верст за восемь, то теперь они выскочили из-за крутого мыса как черт из табакерки. В последующие 125 верст до Казани «Отец», как и «Великая княгиня Мария Павловна», остановился лишь у Сундыря и Козловки.

В Казань прибыли в восьмом часу утра. «Отец» пошел дальше, держа путь в Каму и на Пермь, а путники взяли на пристани извозчика и отправились к Севе. Проживание в его доме тоже входило в пожелание Густава…

Глава 7

СОГЛЯДАТАЙ И ПОДНАДЗОРНЫЙ, или УСПЕХИ И НЕ ОЧЕНЬ

– Это Лука… Лука, – представлял Сева своего соглядатая попеременно Огонь-Догановскому, Африканычу, «графу» Давыдовскому и Ленчику. – В деле он будет вместе с нами…

Лука руки никому для пожатия не протягивал, да и среди товарищей Всеволода Аркадьевича желающих поздоровкаться с Плотным-«Первопрестольным» за руку не нашлось.

– А зачем он нам? – заикнулся было Давыдовский, но Долгоруков бросил на него такой сердитый взгляд, что «граф», собирающийся было сказать еще что-то колкое в адрес Луки, осекся и промолчал. Вообще, когда Всеволод Аркадьевич таким образом смотрел на кого-либо, то тому следовало молчать и исполнять то, что говорит Сева…

– Ну что, как наши успехи? – быстро спросил Долгоруков, опасаясь, как бы еще кто-нибудь из его команды не брякнул чего лишнего в адрес Луки.

– Мы все рады, что ты вернулся… – сказал Огонь-Догановский. Он еще хотел добавить «живым и здоровым», но не сказал. Сева рядом, вот он, – к чему лишние слова?

– Спасибо, – сухо произнес Долгоруков. – Но я, старик, спрашивал не об этом…

– Постников уже выступил на заседании Городской управы, – быстро сказал Африканыч, поняв, что хочет услышать Сева.

– И что? – посмотрел на него Всеволод Аркадьевич.

– Городская управа поддержала его предложение. Как он говорит, единогласно. – Неофитов позволил себе улыбнуться. – И уже отправила ходатайство в Государственный Совет о предоставлении нам концессии на строительство «чугунки».

Всеволод Аркадьевич удовлетворенно кивнул. Дело в том, что еще до своего отъезда в Цюрих он имел беседу с Самсоном Африканычем на предмет его знакомого Николая Николаевича Постникова. Служил городской секретарь Постников в Городской управе и входил в четверку самых влиятельных ее членов. И вполне мог посодействовать в вопросе строительства железнодорожной линии, которая соединила бы Казань с остальной сетью железных дорог империи, в чем город и губерния в целом столь крайне нуждались. Конечно, не безвозмездно, а за определенную мзду. Ведь Николай Николаевич очень любил банкноты. Денежные знаки любого достоинства, но чем больше, тем лучше.

А ведь было время, когда Постников был честным человеком. И вполне законопослушным: не брал взяток и не залезал своей загребущей лапой в городскую казну. Да и какие могут быть воровские навыки у человека, только что окончившего Императорский Казанский университет по кафедре гражданского права юридического факультета и недавно принятого на службу в Городскую управу?

А потом, годика через три, уже будучи в чине секретарском, каким раньше звались провинциальные секретари, Николай Николаевич впервые принял мзду. Это была всего-то зеленая трешница от купца третьей гильдии Хуснутдина Ямашева. Такая несвежая мятая бумажка. И по сути, мелочь. Да и потом, один раз как бы и не считается. Ведь Николай Постников не перестал быть хорошим и, по сути, честным и порядочным человеком. Потому как сильно переживал относительно принятия взятки и страшно мучился угрызениями совести. Тогда она еще у него имелась…

Угрызения закончились, когда Николай Николаевич принял седьмую по счету мзду, которая в шесть раз превышала его месячный оклад. После чего перестал быть хорошим, тем более честным и порядочным, и сделался плохим и бесчестным. То есть изыскивал всяческие возможности для получения мзды за услуги, которые он и так был обязан предоставлять людям по долгу своей секретарской службы.

Еще большие суммы он брал, когда делал то, что вовсе не обязан был совершать. А потом дело дошло и до подлога… В общем, городского секретаря Николая Постникова было чем заинтересовать. И Африканыч свою задачу выполнил с легкостью: за поддержку их предприятия по образованию акционерного общества, которое должно построить железнодорожную линию, соединившую бы Казань с Рязанью, а стало быть, с общей сетью железных дорог Российской империи (а главное, за получение этим АО концессии на строительство дороги), Постникову был обещан гонорар в пять тысяч рублей. Сумма, в четыре раза превышающая его годовое жалованье. На что Николай Николаевич без зазрения совести согласился. Ведь совести у него уже не было…

Сева перевел взгляд на Давыдовского:

– Акционерное общество прошло регистрацию?

– Да, – коротко ответил «граф». – Мы все в его учредителях. Дело теперь за концессионным соглашением. Только под него мы сможем взять ссуду на строительство «железки».

– Уставный фонд общества?

– Без тебя мы решили его покуда не обозначать, – ответил Самсон Африканыч.

– Пятьдесят тысяч, – сказал Долгоруков. – Такие деньги тоже на дороге не валяются. К тому же нам нужен первоначальный капитал для нового дела. Стало быть, под эти пятьдесят тысяч мы сможем продать акции. Пора их напечатать, займись, – обратился он к Африканычу. – Номинал – пятьсот и тысяча рублей за штуку.

– А не слишком крупно? Может, есть резон напечатать акции еще по сотенной и полтиннику? – спросил Неофитов.

– Нет резону, – отрезал Сева. – Акционеры нам нужны из крупных, которые знают, что такое банкротство и с чем его едят, когда мы их кинем. А мелкие дольщики затаскают нас по судам… Как с торгово-закупочным предприятием?

– Третьего дня торжественно открыли с публикацией в местной прессе, – доложил Африканыч. – Контора располагается на Малой Проломной улице в пристрое дома купца Потехина на первом этаже. Это рядом с хлебными амбарами.

– Ясно. Как называется предприятие?

– «Гольденмахер и компания», – ответил Самсон Африканыч. – А, каково?

– Иного названия вы, конечно, придумать не смогли? – совершенно без иронии поинтересовался Всеволод Аркадьевич.

– Так «ярлыка» иного не было, – быстро отозвался Неофитов. – А тут все честь по чести: у одного из нас оказался настоящий пашпорт на имя Самуила Янкелевича Гольденмахера, купца второй гильдии и коммерции советника, имеющего патент на международные торговые операции. А рисовать новый ярлык время нужно. И еще тогда нужно привлекать дополнительных людей, специалистов, а это лишние уши, глаза…

– Пусть будет так, – согласился с названием подставной фирмы Долгоруков. – Ну, и кто у нас Гольденмахер?

Взоры присутствующих переместились на Огонь-Догановского. Тот кашлянул в кулак, встал с кресла и, слегка картавя, произнес, глядя на Севу глазами с наполовину прикрытыми веками:

– Позвольте пгедставиться, молодой человек: коммегции советник Самуил Янкелевич Гольденмахег. Можно-таки обгащаться ко мне Семен Яковлевич, обижаться и гоптать не стану, да-с. В настоящее вгемя пгедставляю собой тогговую фигму «Гольденмахег и компания», в котогой имею честь состоять дигектогом.

Огонь-Догановский был совершенно не похож на себя. Если же его малость загримировать и приклеить, скажем, бороду и усы, то это будет совершенно иной человек, чего от него и требовалось на данном этапе аферы. В общем, Сева остался доволен перевоплощением.

– Очень пгиятно познакомиться, – тоже скартавил в ответ на приветствие «Гольденмахера» Всеволод Аркадьевич. – А откуда у тебя такой славный купеческий документик?

– Достался по случаю, – не стал детально распространяться насчет появления у себя паспорта на имя Самуила Янкелевича Огонь-Догановский. Потому как это было не в его правилах.

– Хорошо, – констатировал Долгоруков и добавил: – Самуил Янкелевич…

– Можно Семен Яковлевич, – мягко напомнил «Гольденмахер».

– Семен Яковлевич, – поправился Всеволод Аркадьевич, – вот новый компаньон, – он сделал несколько театральный жест рукой в сторону Луки. – Введи его в состав правления, чтобы его присутствие у тебя в конторе и в банке было оправданным.

– Понял, – кивнул головой Огонь-Догановский и уселся в свое кресло.

– Так что, дело, выходит, только за концессией? – после короткого молчания спросил Сева, обращаясь ко всем присутствующим на «совещании».

– Да, – ответил Давыдовский.

– Не забывайте, что у нас на все про все десять дней, – весьма тревожно заявил Долгоруков.

– Этого мало, – подал голос Огонь-Догановский. – Почему хотя бы не две недели?

– Этот вопрос адресуйте не ко мне, – развел руками Всеволод Аркадьевич. – А вот, к господину Луке.

Все обернулись в сторону плотного человека в очках с золотой оправой. Тот, помолчав немного, произнес:

– Так сказал Густав.

У Огонь-Догановского, Африканыча, Давыдовского и даже Ленчика хватило ума не спрашивать у Луки, кто таков этот Густав. И так было понятно – кто…

Глава 8

ПРЕДАТЕЛЬСТВО ДЕМБО, или ОХРАННОЕ ОТДЕЛЕНИЕ НЕ ДРЕМЛЕТ

Ежели вы полагаете, что Охранное отделение ни хрена не делает и только ловит мух, напуская при этом на себя важный вид, то вы глубоко заблуждаетесь. Иначе бы трупы государя императора, великих князей, директора Департамента полиции, его помощников, начальников охранных и сыскных отделений, обер– и просто полицеймейстеров, частных приставов, филеров, топтунов и раскрытых секретных агентов просто валялись бы на улицах, и через них были бы вынуждены перешагивать рядовые прохожие, что непременно затрудняло бы общее движение. Если, конечно, они осмеливались бы выходить на улицы в подобной ситуации, что маловероятно… Но трупы на улицах не валялись, государь император Александр Александрович преспокойно здравствовал и не вел ни одной войны в Европе, желая поступать так и впредь; директор Департамента полиции Петр Николаевич Дурново даже не кашлял и не чихал (он вообще славился недюжинным здоровьем) и слал рапорты и докладные записки министру внутренних дел графу Толстому; начальник Охранного отделения Санкт-Петербурга полковник Петр Васильевич Секеринский и его товарищ, или, как иногда стали называть таковых, «заместитель» подполковник Степан Яковлевич Голубовский, – все были живы и невредимы. Правда, жертвы, конечно, имелись, но ведь и на старуху бывает проруха. А в ситуации, которая сложилась в империи, пять удачных покушений в год относительно пятидесяти сорванных – неплохая статистика, не правда ли? Ибо задачей Отделения по охранению общественной безопасности и порядка было не раскрывать преступления с политической подоплекой, а предупреждать их, – арестовывать преступников еще до свершения законопротивного деяния, как это, к примеру, случилось 1 марта 1887 года с «Террористической фракцией» Ульянова – Шевырева. Трое метальщиков и трое сигнальщиков из этой фракции были задержаны в тот день на Невском проспекте, причем в то самое время, когда государь император Александр Третий должен был ехать из Аничкова дворца в собор Петропавловской крепости, для того чтобы присутствовать на заказанной им заупокойной службе по своему убиенному батюшке Александру Второму. Слава богу и Охранному отделению, все шестеро террористов были задержаны с поличным: с метательными разрывными снарядами в руках, иначе – бомбами. А затем двое из сигнальщиков выдали и всех остальных, в том числе Исаака Дембо и Ульянова с Шевыревым…

Задача предупреждать преступления, прямо следует сказать, трудная. Необходим большой штат филеров, тайных агентов и просто добровольных помощников, которые могли бы вовремя сообщать о намечающемся богопротивном деянии или о неблагонадежных личностях. Без них Охранное отделение со своими задачами никогда не справилось бы, и всех тамошних служащих, во главе с начальником, надо было бы гнать с должностей и окладов поганой метлой. Но их не гнали. Стало быть, Отделение по охранению общественной безопасности и порядка имело достаточное количество штатных и добровольных помощников, чтобы владеть ситуацией в Северной столице империи. И оно владело, поскольку штатные и добровольные (нештатные) помощники также не дремали…

Так вот, числах в двадцатых месяца июля одна тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года некто Перикл, что, несомненно, являлось псевдонимом звонившего, телефонировал из Меднопрокатного трубного завода Розенкранца в Охранное отделение. Он сообщил о том, что видел на берегу Невы недалеко от завода Исаака Вульфовича Дембо, революционера-народника, входящего в состав «Террористической фракции Народной воли» и каким-то нелепым образом избежавшего заслуженного наказания за участие в покушении на государя императора – каторги. Телефонный звонок принял подполковник Степан Яковлевич Голубовский, сгибаясь в три погибели, поскольку микрофон находился на нижней панели аппарата. Он поблагодарил Перикла за информацию, завершил телефонный разговор и разогнулся. Затем Голубовский «поднял» дело Исаака Дембо. Оно было приостановлено в связи с отбытием обвиняемого за границу, в Швейцарию. Но на Дембо все еще висело обвинение в причастности к покушению первого марта восемьдесят седьмого года на жизнь государя императора Александра Александровича. И определено наказание – каторжные работы «без срока».

Степан Яковлевич доложил о звонке Перикла своему начальнику Секеринскому, тот – директору Департамента полиции генералу Дурново. И его превосходительство Петр Николаевич отдал распоряжение: объявившегося в городе Дембо покудова не арестовывать, но установить за ним негласное наблюдение все двадцать четыре часа в сутки.

– Даже если он пойдет в ретирадную справить малую нужду, – добавил строго Дурново, – вы должны знать, сколько это заняло у него времени и как он это делал: снимая штаны или только расстегивая гульфик.

Так Дембо попал в поле зрения санкт-петербургской жандармерии. Его вели несколько дней, раскрыли две квартиры, куда он заходил, и как-то заметили рядом с ним девицу «восточной» наружности. Выяснилось, что эта девица в картотеке Жандармского управления не числится, равно как и в картотеке Департамента полиции.

– Выяснить, кто такая, – отдал приказ начальник Охранного отделения Секеринский.

За ней тоже был установлен негласный надзор, ничего покуда не давший. Девица сия была крайне осторожна и соблюдала все законы конспирации: грамотно проверялась и нередко уходила от слежки дворами, хотя было видно, что город она знает не очень хорошо. Было ясно, что барышня весьма подготовлена, что само по себе вызывало немалое подозрение, только вот какой организацией и для каких целей, неизвестно.

Эта «восточная» гражданка весьма заинтересовала полковника Секеринского. Он удвоил количество топтунов, за ней следовавших, но и это ничего не выявило. А потом Голубовский имел аудиенцию со своим начальником. И предложил ему завербовать Дембо.

– Мне кажется, он трусоват, – сделал вывод Голубовский. – Я его припугну каторгой, и он выложит все, ради чего он прибыл сюда, и, я надеюсь, расскажет нам про эту неизвестную девицу.

– Вы надеетесь или вы все-таки уверены? – внимательно посмотрел на Голубовского начальник.

– Уверен, ваше высокородие, – тотчас ответил подполковник.

– Хм, – ответил на это Секеринский.

«Добро» на вербовку было получено, и в один прекрасный день Степан Яковлевич почти буквально материализовался прямо из воздуха – в точности перед самым носом Исаака Дембо.

– Исаак Вульфович? – сахарно улыбаясь, спросил Голубовский. – Политический преступник и посягатель на жизнь государя императора? Какая интересная встреча! Давно вы в Петербурге? По какой такой надобности, изволю полюбопытствовать.

– Прошу прощения, но вы ошиблись, – пробормотал революционер-народник и член «Союза террористических фракций».

– Возможно, я ошибся, – извинительным тоном произнес Степан Яковлевич. – И все же прошу вас пройти со мной для выяснения вашей личности, Исаак Вульфович. Уверяю вас, сударь, у нас в Охранном отделении очень хорошая картотека с фотографическими карточками всех политических преступников. Живущих ныне и здравствующих или почивших в бозе, отбывающих наказание на каторге или в тюремных острогах, ссыльнопоселенцев и скрывающихся от правосудия, как вы, к примеру. Но поскольку вы, по вашим словам, таковым не являетесь, то вам, Исаак Вульфович, нечего, собственно, и опасаться. Верно ведь? – Голубовский, источая недюжинное обаяние, прямо и ясно посмотрел прямо в потемневшие очи Дембо: – Ну, что же вы приуныли, господин Дембо? Идемте!

– Я не…

Степан Яковлевич не дослушал, взял Исаака Вульфовича под руку и потащил с собой. Дембо беспомощно оглянулся: за ними в одинаковых костюмах мастеровых и одинаковых же видавших виды картузах шли два человека. Можно было не ходить к гадалке, чтобы с ходу определить: секретные агенты. О том, чтобы попытаться сбежать, не было и речи…

– А не будете ли вы столь любезны объяснить причину моего задержания? – проблеял Исаак Вульфович.

Это было уже теплее. Но Голубовский решил не форсировать события и ни в коей мере не помогать Дембо. Пусть сам дозреет до предательства. Вследствие этого ответил следующим образом:

– Причиной вашего задержания, Исаак Вульфович, является ваше непосредственное участие в заговоре против жизни священной особы государя императора Александра Александровича и побег от наказания за границу. Так что вы вовремя возвратились, и я намерен упущение нашего ведомства исправить. Бессрочная каторга вас устроит? Уверяю вас, на Сахалине прекрасный климат, вам понравится; некоторым даже это идет на пользу. Хе-хе-хе!

– Я уже вам говорил, я не Дембо…

– Ах, бросьте, Исаак Вульфович. Сейчас мы придем в отделение, и тотчас выяснится, что вы – тот самый Дембо, который…

– Хорошо, – сдался революционер-народник, избежавший наказания за подготовку покушения на государя императора. – Может… я смогу чем-нибудь вам помочь?

Голубовский резко остановился. Глаза его выражали одновременно удивление и восторг.

– Можете! – едва не воскликнул подполковник Охранного отделения. – Вы знаете, что можете!

– Спрашивайте, – убитым голосом промолвил Дембо.

Они нашли пустынный скверик и присели на скамеечку. Двое секретных агентов раскурили папиросы, как и положено мастеровым, и завели какой-то «фабричный» разговор. Но если бы их послушал настоящий мастеровой или цеховой, он сразу понял бы, что эти ребята – ряженые и если и бывали когда-то на фабрике, то не в качестве цеховых, а лишь экскурсантами…

– Итак, Исаак Вульфович, начнем… Цель вашего приезда в Петербург? – спросил подполковник Голубовский и весь обратился во внимание.

– Я должен был начать готовить новую акцию… – проблеял Дембо.

Голубовский вздрогнул. Убийство Его Императорского Величества эти люди называют акцией… Господи, до чего же дожила Россия!

– Кто еще приехал с вами?

Дембо промолчал.

– Кто? – сурово повторил свой вопрос подполковник Голубовский.

– Марта, – не сразу ответил Исаак Вульфович.

– Что за Марта?

– Девица двадцати трех лет. Марта Гинсбург. Она ненавидит Россию, как… как… не знаю кто. – Дембо возмущенно нахмурил брови, будто осуждал Марту за эту ненависть к России, и добавил: – Она, признаюсь, всегда мне не нравилась.

– Подробнее, пожалуйста, об этой Марте, – продолжал напирать Голубовский. – Какое у нее задание?

– Я не знаю…

– Не советую останавливаться на полпути, Исаак Вульфович, – теперь настал черед недовольно нахмурить брови подполковнику Голубовскому. – Иначе у нас не срастется…

– Я и правда не знаю. Клянусь!

Степан Яковлевич пристально посмотрел в глаза Дембо. Тот не отвел взгляда…

– Хорошо. А как вы думаете, какое у нее задание? – спросил подполковник Охранного отделения, не отводя от Дембо взора.

– Надо полагать, ей поручено собрать остатки групп партии «Народная воля» и создать новую группу радикалов. Ну, что-то наподобие «Террористической фракции» Ульянова – Шевырева, – ответил революционер-народник.

– А цель этой группы – убийство государя императора? – догадался Голубовский. Впрочем, тут и гадать было нечего.

– Да, – тихо ответил Дембо.

– Когда запланировано убийство? – Степан Яковлевич хотел сказать «акция», но у него не повернулся язык.

– В конце февраля или в начале весны. Как получится…

– Ясно, – Голубовский откинулся на спинку скамейки. – Ну и последний вопрос: кто отдал вам такое приказание?

Дембо молчал.

– Исаак Вульфович, я задал вопрос.

– Я слышал, – неожиданно огрызнулся Дембо.

– Ну а коли слышали – отвечайте.

– Не могу, – тихо произнес теперь уже бывший революционер-народник, только что сдавший своего товарища Марту.

– Надо, – так же тихо и еще увещевательно сказал Степан Яковлевич.

– Он убьет меня…

– А кто об этом узнает? – честно посмотрел на Дембо Голубовский. – Вам об этом и беспокоиться не стоит.

Исаак Вульфович беспомощно посмотрел на подполковника Охранного отделения:

– Он – узнает.

– Ну, Исаак Вульфович… Сказавши «а», говорите и «б».

– Я боюсь…

– А вы не бойтесь, – сказал Голубовский таким тоном, словно вслед за этим собирался погладить Исаака Вульфовича по головке.

– Густав, – не сразу произнес Дембо. – Его зовут Густав…

– Дальше, пожалуйста, – так же мягко продолжал напирать подполковник «охранки».

– Все. Больше я ничего не знаю, – выдохнул предатель.

– Говорите, черт бы вас побрал, если не хотите тотчас отправиться в кутузку, – посуровел подполковник

– Густав является действительным членом тайной организации «Центр». Она отдает приказания ему, он – мне, – замогильным голосом ответил Исаак Вульфович.

– Что в данном конкретном случае означает «действительный член»? – спросил Степан Яковлевич.

– Это означает: дважды посвященный, – тихо ответил Дембо.

– Подробнее об этом «Центре», – спросив это, Голубовский напрягся. Подполковнику Охранного отделения показалось, что он схватил крупную рыбу за хвост. Такую крупную, каковой еще и не бывало…

– А об этом «Центре» никто ничего толком не знает, – усмехнулся Дембо. – Это же тайная организация.

– Меня не интересует, знает ли об этом «Центре» кто-либо, – жестко произнес подполковник. – Меня интересует, что знаете вы!

– Мало. Очень мало, – ответил Исаак Вульфович. – Мне известно только, что последние террористические акции готовил «Центр». В том числе и неудавшееся покушение на государя императора Александра Александровича.

– А разве это покушение не дело рук «Террористической фракции» Ульянова – Шевырева? – поднял брови подполковник.

– Конечно, это их рук дело, – криво усмехнулся Дембо. – Но они не руководители. Они всего лишь исполнители. Марионетки в руках кукловода, дергающего за нужные веревочки.

– Ясно, – ответил Голубовский после недолгого раздумья. – Вот вы сказали: последние террористические акции готовил «Центр»… – Степан Яковлевич боялся даже смотреть при этом на Дембо, чтобы как-то не спугнуть. – А убийство государя Александра Второго… тоже готовил «Центр»?

– Да, – тихо ответил Исаак Вульфович. Но для Голубовского это «да» прозвучало даже громче, чем выстрел из пушки. Даже если бы она выстрелила у самого его уха…

С минуту они просидели молча.

– Ну что ж. Идемте, – сказал подполковник, очевидно, переварив услышанную информацию и разложив по полочкам у себя в голове.

– Куда? – встрепенулся Дембо.

– В отделение, – просто ответил Степан Яковлевич.

– Зачем?

– Напишете собственноручное признание.

– Но зачем?! Я же вам все рассказал! Все, что знал! – отчаянию Исаака Вульфовича не имелось границ.

– Для страховки, – сухо ответил Голубовский, – таков у нас порядок. Слово к делу не пришьешь.

До Охранного отделения, располагающегося в ведении градоначальника, а стало быть, в его управлении на Гороховой, домчались на извозчике. Ванька лихо катил по петербургским улицам, время от времени покрикивая на зазевавшихся пешеходов. Извозчики пешеходов не уважали. Да и за что? Только под ногами мельтешат да мешают продвижению. Есть для них тротуары – вот пусть по ним и ходят.

Дважды перестроенный дом барона Фитингофа, лейб-медика Екатерины Великой, с фасада был четырехэтажным, а со двора – пяти. Кабинет Голубовского был на втором этаже. Туда он и прошел вместе с Исааком Вульфовичем Дембо, новым секретным агентом Охранного отделения, кстати, весьма важным и ценным.

– Вот вам ручка, чернила, бумага, – усадил Исаака Вульфовича за стол Голубовский. – Пишите все, что мне рассказали, и свободны.

– То есть буду свободным?

– Именно.

– И смогу уйти отсюда? – несмело осведомился Дембо.

– Сможете, – заверил его подполковник Охранного отделения Департамента полиции.

Дембо писал долго. Потом долго читал написанное Голубовский, время от времени отрываясь от листов и поглядывая на бывшего революционера-народника.

«Спрашивается, какого лешего его привело сюда? – думал Степан Яковлевич, умудряясь одновременно читать его показания. – Чего ему спокойно-то не жилось в своей Швейцарии? Ну, сделался бы резником, отсекал бы крайнюю плоть у младенцев и получал бы за это определенное вознаграждение. На жизнь бы хватало. А от резника до раввина рукой подать… Стал бы, на худой конец, владельцем бакалейной лавки. Или колониальных товаров. Считал бы по вечерам доход и строгал со своей Ревеккой детей, выучивая их потом играть на скрипке или даже на фортепьяно. На крайний случай, лихоимствовал бы, ссужая деньги желающим и получая за это противузаконный процент, – все было бы лучше. Ан нет! Подался в народники революцию в России делать… Это в крови у него, что ли, или как»?

Исаак Вульфович написал все, о чем он рассказал Голубовскому на лавочке, плюс еще некоторые сведения о Марте, о которых умолчал или просто забыл. Очевидно, он и вправду крепко недолюбливал ее.

– Что ж, я доволен, – произнес Степан Яковлевич, дочитав признание Дембо и додумав свои мысли. – Теперь вот здесь и здесь поставьте свою подпись – и можете быть свободным.

– Здесь?

– Да.

Дембо расписался, куда указывал палец Голубовского.

– Вы свободны, – просто сказал Степан Яковлевич, бережно промакивая подписи нового секретного агента пресс-папье. – Собственно, как я вам и обещал ранее.

– Благодарю вас…

– Не стоит, – отмахнулся от Дембо подполковник, занятый своими мыслями. Шутка ли – выйти на такую мощную организацию, которая ответственна едва ли не за все террористические акции в Российской империи за последнее время. Да только ли за последние? И только ли в России?

– Так я…

– Да, скажите, – Голубовский перебил Исаака Вульфовича и перевел взгляд с бумаг на Дембо, – что вы намерены делать дальше? Я полагаю, после нашей встречи у вас как-то должны перемениться взгляды… на жизнь? Или я ошибаюсь?

– Я бы хотел покудова остаться в Петербурге и создать видимость работы, – нетвердо ответил Исаак Вульфович.

– Весьма благоразумно, – согласился с ним подполковник. – Уехать в свой Цюрих вы всегда успеете.

– Так я… могу идти? – вновь робко спросил новоиспеченный агент славного Охранного отделения.

– Да, ступайте.

– Благодарствую.

Исаак Вульфович направился к двери.

– Когда вы нам понадобитесь, мы вас найдем…

– Что? – невольно обернулся Дембо.

Это «мы вас найдем» больно ударило в спину.

– Вам не стоит так волноваться…

Дембо вышел из кабинета, согнувшись, будто Голубовский навесил на него груз, который было тяжело нести. Впрочем, так оно и было. А подполковник Отделения по охранению общественной безопасности и порядка при Департаменте полиции Степан Яковлевич Голубовский, согнувшись в три погибели, уже телефонировал своему непосредственному начальнику полковнику Секеринскому, что вновь обозначился след тайной организации под названием «Центр» и одного из ее руководителей, некоего Густава, имя которого уже всплывало в следственном деле по подготовке покушения на государя императора Александра Третьего…

Глава 9

НЕПРОСТОЙ НАРОД ЭТИ БАНКИРЫ, или ДЕЛО ЗА КОНЦЕССИЕЙ

Первая железная дорога появилась в России в конце 1837 года. Называлась она Царскосельской. Потом были построены Петербурго-Московская, проходившая по территориям Петербургской, Московской, Новгородской, Тверской, Псковской, Витебской и Смоленской губерний; Московско-Нижегородская, проходившая по территориям Московской, Владимирской и Нижегородской губерний; Петербурго-Варшавская, Рязано-Козловская, Тамбово-Саратовская. По территории Казанской губернии и до Казани не шел ни один поезд ни по одной из железнодорожных линий. Казанскую губернию рельсовые пути почему-то обошли как с севера, так и с юга. Торговля не развивалась и стояла на месте, в то время как другие регионы империи, связанные общей сетью железных дорог, процветали и развивались как на дрожжах. Поставки хлеба на север пароходами были дороже и длиннее железнодорожных перевозок, каковыми пользовались, к примеру, нижегородские или самарские помещики и купцы. Прошения государю императору о строительстве железной дороги на Казань шли один за другим. Его Императорское Величество Александр Освободитель отреагировал, как и полагается человеку, изо всех сил радеющему за державу: высочайше утвердил проект сооружения железнодорожной линии Нижний Новгород – Казань. Создалось акционерное общество по строительству железной дороги. Но его опередили дельцы и разного рода махинаторы, держащие нос по ветру и имевшие членство в данном АО. Они скупали за бесценок земли, по которым должна была идти линия, строились там и проводили дороги. Цены на такие земли резко подскакивали в цене, ведь их нужно было выкупать уже не за рубль, а за червонец. Само акционерное общество истощалось, зато некоторые его члены обогащались несказанно быстро. Скоро проект, который должен был связать Казань с Нижним Новгородом, а посредством его – с Москвой, Петербургом и прочими торговыми и промышленными центрами, приказал долго жить, и двадцать лет никто даже не заикался о железнодорожном строительстве.

А чем Казань была хуже Нижнего Новгорода? Или Рязани, к примеру? А Саратова или Тамбова? Почему такой богатый край должен был хиреть и становиться все более неконкурентоспособным? Вопиющая несправедливость! Видя это и сознавая, что строительство казенной железной дороги, которая соединила бы Казань с общей сетью железных дорог империи, государству не по карману и случится, стало быть, совсем нескоро (ежели вообще случится), городской секретарь Николай Николаевич Постников поднял в городской управе вопрос о строительстве частной железной дороги Казань – Рязань. Поскольку уже наличествовала железнодорожная линия Рязань – Коломна, то такая дорога соединила бы Казань с Москвой. И далее – с Петербургом.

Члены управы горячо поддержали выступление Николая Николаевича и приняли постановление о выделении концессии на строительство железной дороги Казань – Рязань «Акционерному обществу Казанско-Рязанской железной дороги» в лице Совета директоров В.А. Долгорукова, графа П.И. Давыдовского, С.А. Неофитова и Л.И. Конюхова. Л.И. Конюхов был Ленчик, необычайно возгордившийся тем, что сделался полноправным директором акционерного предприятия. За несколько лет пройти путь от карточного плута и «подсадной утки» при игре в скорлупки в трактире «Гробы» до члена Совета директоров крупнейшего в регионе акционерного общества! Это ли не блестящая карьера и мечта в ее замечательном воплощении?!

Дело оставалось за малым: продать на сумму уставного капитала АО – 50 тысяч рублей – акций. Ну и взять в каком-либо коммерческом банке первый кредит на сумму, скажем, два миллиона рублей. Естественно, строительство железнодорожной ветки Казань – Рязань требовало нескольких десятков миллионов, но то было в перспективе. В настоящий момент же надлежало отвязаться от Густава. Ну и, естественно, себя не обделить. И это – в первую очередь.

* * *

Банкиры, господа, народ специфический.

К примеру, первый из Ротшильдов, Амшель Майер, больше верил в деньги, нежели в Бога, хотя и готовился стать раввином. Начинал он, как и его папа, с ростовщичества, то есть давал денежки взаймы под грабительские проценты и залог. И выманить у него деньги красивыми словами было сродни разве что находке могилы Александра Македонского, причем там, где уже все давно было перекопано. Сыновья же Майера – Амшель, Соломон, Натан, Кальман и Якоб – расселились по Европе и стали контролировать банки в Париже, Лондоне, Вене, Неаполе и Франкфурте-на-Майне. Попутно они стали поддерживать коммунистические идеи и взращивать возникший «призрак», что с их подачи стал бродить по всей Европе.

Варшавский банкир Антон Френкель, учредитель Центрального банка русского поземельного кредита, имел главною мечтою сделаться российским дворянином. Он крестился, давал деньги на благотворительные нужды, причем с такой помпой, чтоб об этом знали все от мала до велика, и в конце концов император Николай Павлович пожаловал ему потомственное дворянство. А Его Императорское Величество Александр Второй, когда еще не являлся Освободителем, пожаловал Антону Эдуардовичу «за примерное усердие при исполнении возложенных на него правительством поручений особой важности» еще и титул барона.

Иван Фредерике, глава голландско-российского банкирского дома «Велден, Бекстер и Фредерике», был в фаворе у императрицы Екатерины Великой и первым умудрился организовать заграничный заем у амстердамских банкиров де Сметов. Он сделался придворным банкиром и даже принимал участие в «сатурналиях» императрицы, устраиваемых в Эрмитаже. Говорили, что у него детородный орган достигал в длину шесть вершков с четвертью, однако этого никто не видел, так как на «сатурналиях» простой народ не бывал, а стало быть, не зрел его голым.

После его смерти придворным банкиром сделался английский купец шотландского происхождения Ричард Сутерланд. Он поддерживал деловые отношения со многими банкирскими домами Европы и способствовал заключению русских займов, особенно в Голландии, через банкирский дом «Гопе и К°», превратившийся в последней четверти восемнадцатого века в главного кредитора русского правительства. Сутерланд занимался вексельными операциями и ссужал деньги многим русским купцам и промышленникам, а также финансировал представителей русской знати из окружения императрицы. Процент он брал мизерный, но все равно никто из титулованной знати отдавать кредиты не собирался. Титул барона Екатерина Великая даровала ему, чтобы он не шибко расстраивался из-за своих финансовых потерь. Но он расстраивался, и однажды, чрезвычайно огорчившись потерей полутора миллионов рублей, данных графу Зубову вообще без всяких, даже самых мизерных процентов, повесился у себя в конторе.

Леопольд Самуилович Кроненберг, основатель и владелец банкирского дома в Варшаве и банка «Handlowy», крупнейшего в Царстве Польском и всей Российской империи, был еще и промышленником и финансировал строительство железных дорог. Ноябрьское восстание в Польше 1863 года он сумел пережить без существенных потерь, откупившись у повстанцев от разорения семейного бизнеса весьма кругленькой суммой.

Гамбургский банкир Соломон Гейне, дядя романтического поэта Христиана Иоганна Генриха Гейне, очень любил собак. Банкир Людвиг Штиглиц, выделивший правительству России кредит в пятьдесят миллионов рублей на строительство железной дороги из Москвы в Петербург, являлся страстным коллекционером картин голландских художников и приходил от их созерцания в благоговение и эротический экстаз. А вот коммерции советник Федор Родоконаки, считавшийся первым банкиром в Новороссийском крае по размерам денежных оборотов, пылал огромной страстью к наградам. Он имел уже Золотую медаль с надписью «За усердие» для ношения на шее на Анненской ленте, Золотую медаль для ношения в петлице на Александровской ленте, бронзовую медаль в память Крымской кампании на Анненской ленте и тосканский орден Святого Иосифа третьей степени. Мечтою его был орден Станислава, и он его в конце концов получил «за 30-летнюю предпринимательскую деятельность».

Банкирский дом «Рафалович и К°» Шмуэля Рафаловича тоже был весьма мощным предприятием не только в Одессе, но и во всей России. Его основатель был известен тем, что драл нещадные проценты с клиентов и поставлял гнилую парусину русскому флоту. Принятие христианства и имени Федор каким-то образом спасло его от тюремного острога. Более того, банкирский дом Рафаловича заимел весьма тесные связи с Парижем и Лондоном, не говоря уже о Петербурге и Москве. В настоящее время «Рафалович и К°» был близок к банкротству и шантажировал министра финансов Вышнеградского участием последнего в совершении секретной биржевой операции, отнявшей деньги у казны и пополнившей ими частные карманы.

Братья Юнкеры, владеющие шляпными фабриками и, скопив деньжат, переключившиеся на финансовые операции – после чего и открыли Банкирский дом «Юнкер и К°» на Кузнецком мосту в Москве, – любили только сухих и костлявых немок с отсутствующей грудью и с пренебрежением относились к русским красавицам, у которых, по их мнению, «все было не так». Позже, как о них судачили в древней столице, старший из Юнкеров переключился на мальчиков-подростков и все свободное от финансовых предприятий время проводил возле общественных ватерклозетов.

Основатель крупнейшего в России Волжско-Камского банка с двадцатью отделениями в провинциальных губернских городах (в том числе, разумеется, и в Казани) купец Василий Александрович Кокорев гнал дешевую некачественную водку «Кокоревку» и керосин. Еще он обожал живопись, сам всегда мечтал научиться «рисовать картины» и меценатствовал молодым художникам, построив, помимо прочего, приют для малоимущих студентов Академии художеств, который и содержал собственным иждивением.

Другой основатель Волжско-Камского банка, Петр Ионович Губонин, тоже купец, сколотив капиталец на подрядах по каменным работам, был крайне набожен и получил дворянство за строительство православных храмов. Ему столь понравилось крымское имение Гурзуф, что он купил его и стал устраивать в нем курорт европейского уровня. Ну хотел он так. И почти устроил.

Словом, людьми банкиры были весьма специфическими, и к каждому требовался особый подход. На что и просил обратить особое внимание Сева Долгоруков, когда настал черед выбрать банк, в который они пойдут брать кредит.

– И в какой же банк обратимся? Может, в Купеческий коммерческий, оно как-то посолиднее будет, – предложил Ленька.

– Купеческий банк сразу отпадает, – заявил в ответ Огонь-Догановский. – Ребята там ушлые, к крупным, тем паче наличным суммам относятся крайне уважительно, стало быть, сто раз все проверят и перепроверят, что нам совершенно ни к чему. Ведь стоит им копнуть наше прошлое, и они тотчас поймут, с кем имеют дело.

– Согласен, – подумав, сказал Долгоруков. – Соваться к ним мы не будем. Да и купить их будет трудно, сами на мешках с деньгами сидят. Зачем им рисковать? Ленчик, – обратился он к самому младшему из команды. – Помнится, когда-то ты получил от меня задание предоставить полный отчет по всем кредитным учреждениям города. Помнишь?

– Помню.

– Слушаем тебя…

– Значит, так… – Ленчик, как ученик начальных классов, закатил глаза под лоб, как бы вспоминая урок, и начал перечислять: – Купеческий коммерческий банк на Петропавловке…

– Про него уже был разговор, – перебил его Сева. – Дальше.

– …Казанское отделение Императорского Государственного банка на Черноозерской улице…

– Государственные конторы нас не интересуют, – снова, перебив его, вставил четкий комментарий Всеволод Аркадьевич.

– …Общественный банк на Воскресенской улице в здании Казанского Городского общества…

– Они мелко плавают… Не по чину!

– …Общество взаимного кредита на Петропавловской улице в доме Сосипатры Поповой…

– Там тоже все не просто: Совет, Правление, Приемный комитет… – принялся перечислять Огонь-Догановский. – А поскольку Общество обеспечивает кредитом только членов данного Общества, стало быть, надо вступать в него, становиться его членами, что случится далеко не сразу, ибо будет рассматриваться опять-таки Приемным комитетом, Советом и Правлением. На это уйдет уйма времени, которого у нас нет…

– А кроме того, суммы кредитов там незначительные. Нас не устроят, – заметил Давыдовский.

– Принято. – Сева посмотрел на Ленчика: – Продолжай.

– …Окружное отделение Общества взаимного поземельного кредита на Комиссариатской в доме купчихи Матадоры Новиковой, – продолжал докладывать «урок» Ленчик.

– Это то же самое, – заметил Всеволод Аркадьевич. – К тому же из крестьянского сословия у нас никого не имеется, и землевладелец у нас всего один, – он со смешинкой в глазах взглянул на Огонь-Догановского, – да и тот мошенник…

– От мошенника и слышу, – шуточно огрызнулся Алексей Васильевич, являющийся и правда смоленским помещиком.

– …Есть еще Симбирско-Саратовский коммерческий земельный банк, – продолжил Ленчик, – опять-таки в доме Сосипатры Поповой на Петропавловской улице…

– С земельными банками все ясно – не пойдет, – опять внес уточнение-комментарий Всеволод Аркадьевич. – Можешь пропустить и Нижегородско-Самарский земельный банк на Лядской улице в доме вдовы бывшего уездного предводителя дворянства Николая Евгеньевича Боратынского, сына известного поэта…

Ленчик взглянул на Долгорукова: ну если он сам все знает, то почему он заставил его рассказывать о казанских банках? Проверяет на память и сообразительность? Так память у него отменная, да и на его сообразительность еще никто не жаловался…

– Что ты так на меня смотришь? – заметил Сева странный взгляд Ленчика.

– Ты сам все банки в городе знаешь, – обиженно сказал тот.

– Ну, во-первых, не все, – наставительно произнес Всеволод Аркадьевич. – Во-вторых, я на слух воспринимаю информацию лучше. Мысли нужные быстрее приходят. Кроме того, и всем остальным весьма полезно поучаствовать в обсуждении, в какой банк мы пойдем просить кредит и почему пойдем именно в него.

– Я-асно, – протянул Ленчик.

– Ну а коли ясно – продолжай.

– Еще в городе имеется Волжско-Камский коммерческий банк, опять-таки на Петропавловской улице в доме господина Павла Семеновича Холодовского, коий служит в этом банке управляющим.

Эта информация не получила комментария Севы. Молчали и остальные.

Дело в том, что Всеволод Аркадьевич уже имел как-то дело с Волжско-Камским банком…

* * *

Это случилось еще тогда, когда Сева проживал в гостинице «Европейская» на Воскресенской и только-только провернул после освобождения из тюремного острога свою первую аферу в Казани с продажей особняка на Покровской за восемьдесят тысяч, хотя цена ему была восемнадцать. С ним тогда были только Самсон Африканыч Неофитов, которому решением Департамента полиции было запрещено проживать в столицах, и он двинул в Казань к Севе, и Ленчик, сам нашедший Долгорукова и напросившийся взять его в команду. Освобожденные подчистую из сибирской ссылки Алексей Васильевич Огонь-Догановский и «граф» Давыдовский проживали в городке Поречье, имении Огонь-Догановского, и маялись от безделья.

Что случилось? А случилось то, что Долгоруков влюбился по-настоящему. Такое, знаете ли, иногда случается с молодыми еще мужчинами, не обремененными (да и обремененными тоже) семьей и имеющими «свободную» профессию.

Она вышла из экипажа, когда Всеволод Аркадьевич подходил к зданию, построенному в стиле «псевдобарокко» на Вознесенской улице с вывеской:

Магазин

МОДНЫХ И ГАЛАНТЕРЕЙНЫХ ТОВАРОВ И.И.Бенклер

Женщина была прехорошенькой, в короткой песцовой шубке и легкомысленной для зимы шляпке с одиноким страусиным пером, торчащим, как парадный султан на кивере гвардейца-гренадера. Она вышла из экипажа, стала подниматься в магазин по заледенелым ступеням и оступилась. Шедший буквально в трех шагах от нее Всеволод Аркадьевич, любующийся ее фигурой, видел, как дама вскрикнула и рухнула на крыльцо, больно ударившись коленом о его гранитные плиты. Сева ринулся к упавшей женщине, чтобы оказать помощь, на него глянули большие бездонные черные глаза, которые из-за наполняющих их слез казались просто огромными.

Так началось это знакомство.

Сева отвез даму домой – она жила на Грузинской улице в доме Петонди – и все. Влюбился! Ее звали Ксенией Михайловной Морозовой, не боярыней, как, представляясь, добавила она.

– Не князь, – называя себя, сказал в ответ Долгоруков.

И они рассмеялись.

Она была хороша.

Ксения Михайловна была напрочь лишена кокетства, не жеманилась, не строила из себя Снежную Королеву, и вела себя естественно и непринужденно. Это страшно подкупало. И притягивало. Да так, что буквально на следующий день Всеволод Аркадьевич снова был у нее – якобы проведать больную и помочь в чем-либо. Она тоже была рада его видеть.

Ксения Михайловна – само очарование. Женщина-мечта. Женщина-сновидение. И вообще, идеальная женщина. Так думал тогда Сева Долгоруков.

Они поговорили. Потом пили чай и говорили снова. Ее что-то сильно беспокоило. Если не ушибленная нога, тогда что же?

– Вы должны поделиться со мной вашим беспокойством, – настоял Долгоруков, и Ксения Михайловна, почувствовав к Севе дружеское расположение, рассказала ему о себе…

Полгода назад она полюбила женатого человека.

– Он военный человек, занимал и занимает достаточно высокое положение в обществе, давно женат и имеет трех дочерей-погодок. Мы познакомились с ним в Петербурге, где я в то время жила, а он служил в резервном пехотном полку какой-то там пехотной бригады. Влюбилась я в него с первого взгляда, как молоденькая институтка…

Как ей показалось, и он полюбил ее. А дальше… Дальше она поверила его нежным и страстным признаниям и поддалась его уговорам. И они стали встречаться, как встречаются мужчины и женщины. Он обещал ей подать прошение в Священный Синод о разводе с женой. Она поверила ему и… забеременела. Но когда она рассказала про это, он испугался! Стал умолять прервать беременность, в конечном итоге нашел какую-то бабку-повитуху и заставил сделать аборт практически насильно. Он оказался скверным человеком, этот Скалон…

– Скалон? – удивился Долгоруков. Он знал этого человека и считал его весьма достойным. – Генерал-майор Скалон, Александр Антонович, начальник штаба Второй пехотной дивизии, расквартированной в Казани? Это про него идет речь?

– Да, – повесила голову Ксения Михайловна. Она сделала вид, что фамилия обидчика вырвалась у нее случайно, в порыве доверчивости к Севе. Да, актриса она была замечательная…

А потом, как бы нехотя, она поведала, что этот Скалон преследует ее. И просто требует, чтобы она продолжала с ним «встречаться».

– Итак, едва оправившись от аборта, я решила уехать. В Москву ехать было нельзя – в Первопрестольной у него было полно родни и имелись хорошие связи. Тогда я решила уехать в Нижний Новгород. В Нижнем я целых два месяца прожила в покое и душевном отдохновении, покуда не узнала из газет, что уже генерал-майор Александр Антонович Скалон переведен в должность товарища председателя военно-окружного суда Нижегородской губернии. У меня голова пошла кругом. Опять все сначала! Уже на второй день по приезде он нашел меня и начал принуждать к соитию, говоря, что продолжает любить меня. Я отказала ему. Тогда он предупредил, что найдет способ меня «укоротить». Зная, что он слова на ветер не бросает, я стала готовиться к отъезду в другой город. В какой – не имело значения. И выбрала Казань. Когда я ходила за билетом, в мою квартиру проникли взломщики и похитили у меня шкатулку с ценными бумагами, на проценты от которых я жила. Я отменила отъезд, заявила в полицию, но похититель и ценные бумаги не были найдены. В течение трех месяцев, пока шло следствие, я подвергалась домогательствам Скалона, буквально терроризирующего меня. Каждый день он каким-либо образом давал знать о себе. Это было ужасно. Надлежало скорее бежать. Я продала кое-что из моих драгоценностей, купила билет и пароходом отправилась в Казань. Здесь я сняла вот этот домик, прожила несколько месяцев, и хоть наделала массу долгов, но все же начала как-то приноравливаться к своей скромной жизни. И вот в один прекрасный… нет, ужасный день на пороге моего крыльца объявляется – кто бы вы думали?

Конечно, Сева догадался, кто появился на пороге дома Ксении. Скалон. Которого по его ходатайству перевели в Казань начальником штаба пехотной дивизии.

– Я едва его выпроводила, – продолжала свой рассказ Ксения Михайловна, заливаясь слезами, но не упуская случая украдкой смотреть в лицо Всеволода Аркадьевича, чтобы убедиться, прочувствовался он ее рассказом или еще нет, чтобы потом использовать его как тупое и податливое орудие в своем хитроумном плане. – Скалон заявился через несколько дней и сказал, что скупил все мои долговые расписки и векселя, к тому же знает, где находятся похищенные у меня ценные бумаги. Оказывается, он сам их и украл! Вернее, устроил их похищение через третьих лиц, якобы компенсируя этим мое «предательство». И что он готов вернуть мне мои бумаги, долговые расписки и векселя тотчас, как только я вернусь к нему.

Сева был вне себя от возмущения и жалости к столь натерпевшейся от этого мужчины женщине. И, как человек благородный и истинный джентльмен, решил ей помочь. Узнав, что Скалон хранит бумаги Ксении в Волжско-Камском коммерческом банке, он решил их выкрасть. Но таким способом, чтобы это не походило на кражу…

Так генерал Скалон стал «объектом», фигурантом их нового «дела». И целью аферы, которую Всеволод Аркадьевич решил реализовать при помощи Африканыча и Ленчика.

Африканыч собрал о Скалоне сведения. Оказалось, генерал имеет трех дочерей, прямолинеен и честен (со слов сослуживцев), по мамзелькам не бегает и вообще практически не имеет слабостей и явных недостатков. Что было не очень хорошо. Ведь мошенникам и аферистам – каковым Сева, собственно, и являлся – всегда легче добиться результатов, играя на слабых струнах фигуранта. Да и облапошить плохого и недостойного человека всегда приятнее, нежели «кинуть» человека честного и порядочного…

Тогда Сева решил выйти на Скалона со стороны Дворянского клуба, который посещал генерал-майор, чтобы поближе познакомиться с прохвостом и шантажистом женщин. Заплатив членский взнос – фамилия у Севы была как нельзя более подходящая для вступления в члены клуба, – Всеволод Аркадьевич сошелся со своим противником за карточным столом. Конечно, выиграл. Потом еще… Через неделю знакомства он узнал, что генерал Скалон хранит ценные бумаги в сейфовой ячейке Волжско-Камского коммерческого банка, о каковом отзывался только положительно.

План созрел не простой и не сразу.

В афере были задействованы все. Сева изображал из себя богатого клиента, который хочет арендовать в банке сейфовую ячейку. Ленчик играл роль банковского курьера. Африканыч принял на себя роль помощника управляющего банком, некоего Бурундукова, коллежского секретаря. А еще в качестве якобы инспектирующего банк чиновника из канцелярии генерал-губернатора был задействован опустившийся до ночлежного дома бывший чиновник по особым поручениям при военном губернаторе Казани Боратынском Иван Николаевич Быстрицкий. Он должен был отвлекать на себя внимание банковских служащих и наводить на них страх. С чем превосходно справился. Словом, афера была опасной и дерзкой, но проведена была с блеском…

Узнав обманным путем номер сейфовой ячейки генерала Скалона, Сева изъял из нее ценные бумаги на сумму сорок две тысячи рублей серебром. И с видом триумфатора вернул их Ксении Михайловне в тот же день…

Конечно, он был вознагражден – лаской и интимной близостью, которую так желал. И еще восхищенным взглядом, которому Долгоруков тогда не придал особого значения. А ведь таким взглядом мог смотреть на удачливого мошенника и победителя-афериста только тот, кто мог бы вполне оценить весь блестящий замысел аферы и ее эффектное исполнение. То есть тоже мошенник и авантюрист.

А потом Сева встретился со Скалоном в Дворянском клубе…

– Добрый вечер, – произнес генерал и протянул руку.

– Добрый, – чуть сконфуженно ответил Всеволод Аркадьевич.

Скалон спросил про дела.

– Все хорошо, – улыбнулся Долгоруков. – А ваши?

Генерал на несколько секунд задумался. А потом сказал то, что совершенно не рассчитывал услышать Долгоруков…

– Даже не знаю, что и ответить на ваш вопрос… С одной стороны – меня обокрали. И это весьма плохо. А с другой стороны, человек, отравлявший мне жизнь на протяжении долгих месяцев, уезжает и оставляет меня в покое. И это весьма хорошо.

Теперь настала очередь задуматься Севе. И тревожный холодок, невесть откуда взявшийся, стал закрадываться ему в душу.

– Прошу прощения, генерал, но я не совсем вас понимаю…

Скалон усмехнулся:

– Помните, в прошлую нашу встречу я порекомендовал вам Волжско-Камский коммерческий банк как хороший и надежный?

– Помню.

– Так вот, я ошибся, – продолжал беззлобно усмехаться генерал-майор. – Этот банк вовсе не такой надежный. И вы не торопитесь отдавать им на хранение свои ценные бумаги.

– Я уже… арендовал там сейфовую ячейку, – медленно проронил Долгоруков. – А что же все-таки случилось?

И генерал Скалон рассказал, что его «развели» мошенники. Наверняка, как он выразился, «высокого полета». Все, мол, началось с того, что его вызвали из дома банковским посыльным. Тот сказал, что генерала приглашают зайти в банк в два часа пополудни по неотложному делу. Скалон пришел ровно в два часа, как его и просили. Встретил его, как он понял уже слишком поздно, фальшивый помощник управляющего банком Бурундуков. Лжепомощник сказал генералу, что в банке якобы пришли в негодность несколько сейфовых ячеек, вследствие чего они меняют на них замки. Скалону определили новую ячейку и предложили временно переложить туда свои бумаги, что генерал и сделал. А когда пришел в банк, дабы забрать их, то обнаружил ячейку пустой…

– А… вы заявили в полицию? – осторожно спросил тогда Всеволод Аркадьевич.

Генерал в полицию не заявлял. Зачем, да и на кого? Банк, в лице уже настоящего помощника управляющего, обещал ему выплатить страховку, и к тому одна особа, отравляющая ему жизнь, уже не побеспокоит его никогда…

– Особа? – переспросил Долгоруков, и холодок, закравшийся ему в душу, стал ледяным.

– Да, – ответил Скалон и вздохнул. – Моя бывшая любовница, с которой я был вынужден расстаться, потому что об этом узнала моя супруга и я клятвенно обещал ей прекратить эти отношения. Та женщина, как я теперь понимаю, никогда не любила меня. Ей нужны были только деньги и ценные подарки. И когда я с ней порвал, она сказала, что не оставит меня в покое, пока я не выплачу ей, как она выразилась, моральную компенсацию. Она везде и всюду преследовала меня, не давая ступить и шагу. Скоро в Петербурге нам двоим стало так тесно, что я был вынужден подать рапорт с просьбой о переводе на службу куда-нибудь в иное месте. И получил назначение в Нижний Новгород. Но она достала меня и там, продолжая требовать денег и не давая проходу. Тогда я оставил Нижний и перевелся сюда, в Казань. Но она снова последовала за мной и…

Окончания фразы Сева уже не расслышал. Он уже летел, летел в тот дом на Грузинской улице, в котором жила Ксения. Но там ее уже не было…

* * *

– Еще что есть? – после весьма продолжительного молчания спросил Всеволод Аркадьевич.

Воспоминания оставили его, и теперь он снова был собран и деятелен.

– Есть еще две банкирские конторы, занимающиеся покупкой, продажей и хранением процентных и прочих ценных бумаг, – продолжил свой доклад Ленчик. – Разные закладные, векселя, долговые расписки. Также они ссужают желающих деньгами. Правда, не всех, а только состоятельных. И берут хорошие проценты за это. Первую контору держит господин Печенкин, она находится на улице Воскресенской, а вторая записана на купца Щербакова на Большой Проломной. Это все.

Ленчик замолчал и уставился на Севу.

– Итак, господа, – принял официальный тон Долгоруков, – выбор у нас весьма небольшой. Это Волжско-Камский коммерческий банк.

– Это точно, больше и выбирать нечего, – поддакнул Огонь-Догановский. – Вот у нас в Смоленске таких кредитных банков – полтора десятка!

– Так то в Смоленске…

– Интересно, там еще служит господин Бурундуков? – раздумчиво произнес Африканыч и с интересом посмотрел на Севу.

– А если и служит, так это скорее хорошо, нежели плохо, – отозвался тот. – Вспомнит нас как старых знакомых, глядишь, и замолвит за нас словечко.

– А вы там… не наследили, господа? – спросил Огонь-Догановский, знавший о «деле Скалона» из рассказов Африканыча.

– Нет, все было сработано чисто, – заверил его Всеволод Аркадьевич.

– Чище не бывает, – добавил Ленчик как непосредственный участник дела семилетней давности.

– Хорошо, – буркнул Алексей Васильевич.

– Нам, скорее, нужен начальник кредитного отдела, – сказал «граф» Давыдовский.

– Он все равно один решать ничего не будет, – сказал в ответ Долгоруков. – Значит, давайте так: присмотримся ко всем, кто имеет решающее влияние на решение по выдаче или невыдаче кредитов. С бумагами у нас все в порядке?

– Почти, – ответил Давыдовский. – Когда же на руках у нас будет концессионное соглашение, то все будет в полном порядке.

– А когда оно будет? – спросил Сева.

И все повернулись в сторону Африканыча.

– А что это вы все на меня смотрите? – спросил Неофитов, уже понимая, что от него требуется.

– Так ты у нас самый красивый, – ответил на его вопрос Огонь-Догановский.

– Это верно, – согласился тот. – И что?

– А то, что теперь твой ход, – сказал Всеволод Аркадьевич.

– Опять мой?! – проворчал Африканыч, на что получил вполне конкретный ответ от шефа:

– Не опять, а снова…

Глава 10

ПРЕИМУЩЕСТВА БЫСТРОГО БЕГА, или И В НЕРЧИНСКЕ ЛЮДИ ЖИВУТ

Филеры пасли Марту неотступно и беспрерывно. Иногда ей удавалось улизнуть от слежки, но город она знала скверно, поэтому через довольно малое время «хвост» за ней снова вырастал. Марте было ясно, что вышли на нее через Исаака Дембо: только он мог знать, где она могла квартировать в Санкт-Петербурге. Не ясно было только одно: насколько откровенен он был с охранкой? Что Дембо расколется, ежели его как следует припугнуть, сомнений не вызывало. То, что он рассказал охранке о ней, было понятно, отсюда и филеры. Но он мог рассказать и о «Центре»… Марта невольно поежилась. Надо будет разузнать все поподробней и телеграфировать о Дембо Густаву. Пусть сам разберется с ним.

Но это еще полдела…

– Твоя задача – собрать рассеянные царской охранкой остатки «Народной воли» и создать новую «Террористическую фракцию». Цель – убийство царя в конце зимы или весной следующего года. Ранней весной. Возможно, первого марта…

Эти слова Густава надлежало воспринимать буквально.

Но как «собрать остатки», ежели их нет или они попрятались так, что и не достанешь? Да и кого доставать? Остались одни «старики». Натансон в Саратове: после отбывания срока в Петропавловской крепости устроился счетоводом на Кругобайкальскую железную дорогу и пытается сделать там себе карьеру; Арончик по-прежнему в Шлиссельбурге; Морозов отбывает каторгу также в Шлиссельбургской тюрьме, в соседней камере; он там всерьез и надолго. Баранникова нет уже в живых – помер от чахотки в Алексеевском равелине Петропавловской крепости, а Николай Чайковский вообще впал в масонство и предпочитает проживать в Северо-Американских Соединенных Штатах и плести заговоры, которые через полчаса становятся известными всем и каждому. Да и остальные кто где: Брешко-Брешковская на поселении после пяти лет каторги; Оська, то есть Осип Аптекман, говорят, где-то в Забайкалье; Мойша – Аарон Зунделевич – на Каре в Нерчинском округе. Из молодых же остались Миша Гоц – под гласным надзором полиции в Иркутском крае, да Минор – в Восточной Сибири.

Кого собирать?!

Правда, есть друзья Миши Гоца по медицинскому факультету Московского университета, но то в Москве, а она – в Петербурге. Император Александр Третий тоже проживает в Петербурге. И справедливая кара над ним должна свершиться, несмотря ни на что…

Но осталась она сама… Она сама все разработает и сделает все, что должно. И войдет в историю, как Игнатий Гриневицкий или Дмитрий Каракозов. Найдет пару-тройку помощников из числа студентов, распропагандирует их – и сделает. А все необходимое – детали метательных разрывных снарядов, кислоты, запальные шнуры и прочие компоненты – ей переправят из Цюриха через Вильно агенты «Центра»…

* * *

Они, два студента Петербургского технологического института, с трепетом изучали Маркса. Потому что «призрак», запущенный пятью парами рук братьев Ротшильдов и «научно» оформленный Карлом Марксом в его «Манифесте коммунистической партии», уже забрел из Европы в Россию и собирался обосноваться там основательно и надолго.

Одного из поклонников «учения» Маркса звали Костей. Имя другого было Пантелей. Костя принадлежал к «Группе Благоева», поддерживавшей связь с женевской организацией «Освобождение труда», члены которой сперва были революционными народниками, затем приняли новую революционную теорию научного социализма, провозглашенную Марксом. Верховодил в группе Георгий Плеханов вместе со своими соратниками Верой Засулич, Павлом Аксельродом, Левой Дейчем и Сергеем Ингерманом.

«Благоевцы» сплошь были студентами и занимались тем, что пропагандировали в среде рабочих. За полтора года «Группа Благоева» создала более десятка рабочих кружков и даже стала выпускать нелегальную газету «Рабочий». Костя, как студент первого семестра, принял участие в выпуске второго и последнего номера «Рабочего». Состояло это участие в небольшой заметке о тяжкой жизни рядового мастерового за подписью «Сокол революции». Жизнь рабочего Костя, естественно, не знал, но часто наблюдал их испачканную одежду и грязные полоски под ногтями. Из чего и сделал вывод об их нелегкой трудовой доле.

Когда Дмитрия Благоева арестовали за создание нелегальной типографии и посадили в следственную тюрьму, члены группы растерялись, а после высылки их лидера на родину в Болгарию – как-то даже потерялись, а некоторые и вовсе опустили руки. Конечно, они что-то делали по мелочи, вроде разговоров с рабочими и между собой, но желалось большего. Все хотели вершить судьбы и делать революцию тотчас, немедля, и ее «Сокол» – более всех! Поэтому, когда он познакомился с Мартой, буквально очаровавшей его своей убежденностью в правоте революционного дела и уверенностью в необходимости террора, «который не может не привести к изменению социального строя», то буквально на следующий день согласился участвовать в террористической «акции» против государя императора. И согласился Костя с нескрываемым восторгом, ведь он тоже хотел войти в историю. Убить человека? Первое лицо в государстве? Что ж, если это необходимо для дела революции, то он готов…

Пантелей учился на курс старше Кости. Он был членом-соревнователем «Товарищества Санкт-Петербургских мастеровых» – кружка, образованного Пашей Точисским, выпускником ремесленного училища. По «Уставу», главной задачей «Товарищества» являлась подготовка вожаков из среды рабочих, способных возглавлять движение пролетариата, которое в скором будущем станет массовым. Товарищество делилось на две группы: интеллигенты (в том числе студенты), что входили в него как члены-соревнователи, и рабочие, имеющие статус действительных членов. Это потому, что Точисский – и правильно! – не очень доверял интеллигенции и видел в ней только попутчика грядущей революции. А что такое попутчики? Это такие люди, которые идут с вами какую-то часть пути. А потом ваши пути расходятся…

Так что члены-соревнователи занимались лишь агитацией да пропагандой и собирали пожертвования для «Товарищества» деньгами и книгами. Зимой восемьдесят восьмого организация попала в поле зрения Охранного отделения и была распущена. То есть пришли серьезные дяди с проницательными глазами и при густых усах и сказали, чтобы все действительные члены и члены-соревнователи катились бы к такой-то матери, и побыстрее. Не то, мол, все хором покатитесь в Кару, Нерчинск, Томск, Тобольск или вообще на остров Сахалин. А поскольку Северная столица лучше, нежели Южный Сахалин с его живописной тайгой, члены «Товарищества» (и те, и эти) все поняли и, понурив революционные головы, разошлись. Рассосались. Ежели хотите, впали в печаль. А Пашу Точисского полицейские власти решением своего департамента выслали в Екатеринослав. Пусть-де гордится, что до него в этой ссылке коротал дни первый пиит России Александр Пушкин.

После высылки из столицы Точисского некоторые из членов бывшего «Товарищества» и вовсе зареклись далее когда-либо революционизировать. Однако Пантелей не собирался складывать руки. Из бывших членов-соревнователей, а еще студентов Императорского университета и Технологического института он сколотил новую группу (покуда без определенного названия) и продолжал заниматься пропагандой в рабочей среде. И собирать для них разные революционные книжки, в духе «Манифеста коммунистической партии» Маркса, который перевел Плеханов, или «Развития научного социализма».

Пантелей видел Костю в институте, и не раз. Но лично знаком с ним не был. А тут они как-то встретились на картонно-тольной фабрике товарищества «Науман и К°», являющейся официальным поставщиком Императорского Российского Пожарного общества. Костя, тайком пробравшись на фабрику, должен был встретиться с парнем по имени Ростик, дабы тот передал ему кусок свинцовой полосы, из которой Марта намеревалась изготовить пули для будущей бомбы. А Пантелей принес для него же, Ростика, революционную брошюру под фальшивой обложкой еженедельного журнала «Нива». Так они и познакомились.

О своем новом товарище Костя рассказал Марте при первой же встрече. Девушка, похоже, только-только оторвалась от филера, очевидно, даже бежала, поскольку ее грудь часто вздымалась, а лицо, и особенно смуглые аппетитные щечки, пылало жаром. И Косте она показалась столь милой и хорошенькой, что он не удержался и, в порыве восторга и умиления, которые вдруг находят на юношей, равно как и на степенных мужчин, поцеловал Марту в эту самую пылающую щечку.

Поцелуй Кости, несомненно, был совершенно невинным. И вызванным не порывом страсти и вожделения, равно как и греховной похоти, а всего-то нежностью и восхищением. Однако это имело для него неожиданные последствия…

– Никогда! – Марта вскинула на него негодующий взор и отпрянула едва ли не на сажень. – Никогда больше не делайте этого!

– Почему? – невинно спросил Костя. – Я же по-дружески.

– Даже по-дружески не делайте этого, – взор Марты продолжал пылать негодованием. – Я вам запрещаю…

– Но отчего же?

– Оттого, – услышал он отрывистое в ответ.

Да, подобного рода ответы весьма часты от женщин.

«Но почему?» – спрашиваем мы, когда нам дают от ворот поворот.

«Потому», – отвечают нам они, вкладывая в абстрактный ответ одним им известный смысл. Лишь по прошествии многих лет мы начинаем понимать, что имелось в виду под этим «потому»…

– Простите, – Косте было неловко, но он взял себя в руки. Кроме того, надлежало рассказать Марте о Пантелее. И он рассказал.

– Значит, вы оба учитесь в Технологическом институте? – в задумчивости спросила она.

– Да, – ответил Костя.

– И этот Пантелей имеет опыт революционной работы?

– Именно так. Он был членом кружка Павла Точисского «Товарищество Санкт-Петербургских мастеровых», – ответил Костя, радуясь тому, что Марта больше не злится на него.

– Это хорошо, – девушка продолжала думать о чем-то своем. – Устройте мне с ним встречу.

Костя устроил.

Марта долго беседовала с Пантелеем и, кажется, осталась довольна новым знакомством. По крайней мере, она вполне дружелюбно смотрела на Костю и даже согласилась пойти с ним в кондитерскую Пфайфера близ Александрийского театра, чтобы отведать пирожных.

На входе в кондитерскую они столкнулись с импозантным господином в цилиндре и усах, закрученных вверх. Именно таких вот мужчин печатают на рекламных плакатах и проспектах и на наклейках мужских одеколонов. По осанке господин в цилиндре и усах, неоспоримо, являлся бывшим военным, хотя и был одет в цивильный костюм новейшего модного покроя. Усатый господин принес извинения Марте, посмотрев на Костю, учтиво приподнял цилиндр и, вежливо пропустив их, вышел. На его лице играла легкая усмешка.

– Не люблю военных, – заметила Марта, когда импозантный господин в усах скрылся из виду.

– Я тоже, – ответил Костя, хотя до самого последнего времени просто не знал, как он относится к военным.

Они ели мороженое и бисквиты. Марта была весела и сказала, что сочинила проект прокламации, которую необходимо размножить на гектографе.

– Ты сможешь это сделать? – спросила она Костю.

Тот вначале хотел пожать плечами и беспечно ответить: «Не знаю». Но дело революции требовало более серьезного подхода к себе, поэтому он честно посмотрел девушке в глаза и твердо ответил:

– Сумею.

Где он возьмет гектограф, Костя покуда не знал. Но он решил, что найдет его непременно.

– Тогда держи…

Марта полезла в ридикюль, но текста прокламации там не оказалось.

– Где же она? – спросила она, скорее, саму себя.

– Кто?

– Прокламация.

– Потеряла? – с тревогой спросил Костя, неожиданно для себя перейдя на «ты».

– Я никогда ничего не теряю, запомни, – скорее прошипела, нежели прошептала Марта и посмотрела по сторонам. Самым ближним к ним посетителем кондитерской, а он сидел за столиком не менее чем в полусажени от них, был пожилой человек в доисторическом сюртуке, усиленно поедающий шоколад и конфекты (очевидно, в детстве ему недоставало сладкого, вот он и наверстывал упущенное, став взрослым). Достать ридикюль Марты, – даже если бы его рука, как у андроида, телескопически вытягивалась вдвое, – у сладкоежки не было никакой возможности.

– Ч-черт, – вырвалось у Марты. Она вспомнила импозантного господина в цилиндре и с усами, с которым они столкнулись на входе. – Вот черт! Это он!

– Кто он? – не понял Костя.

Но Марта лишь прикусила губу.

Ее задержали при выходе из кондитерской. Вернее, пытались задержать. И тут Костик, изловчившись, бросился прямо под ноги жандарму. Тот, не удержавшись, повалился на мостовую, увлекая Марту, которую продолжал держать за руку. Но девушка вырвалась и, проворной ящерицей увернувшись от второго жандарма, со всех ног бросилась бежать. А бегала она быстро…

* * *

ОТ ВНОВЬ СОЗДАННОГО ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА ПАРТИИ «НАРОДНАЯ ВОЛЯ»

Мы обращаемся ко всем честным гражданам России, кому дорога свобода и не безразлична судьба ее многострадального народа, задавленного ярмом деспотизма. Это ярмо олицетворяет собой Александр Третий, царствование которого от самого начала и по сей день является пропитанным лицемерием и ложью. За протест против деспотизма – каторга. За борьбу против гнусной лжи царя – виселица. Так преследуется свободомыслие и стремление к свободе царем-миротворцем. МИРОТВОРЕЦ… Вот вам еще один пример лицемерия царя Александра Третьего. Его правление насквозь пропитано уничтожением всего, чем жил и хочет жить народ. И направлено на поддержание класса, который грабит и угнетает народ и искореняет в России все чистое и честное, всей душою преданное народу.

Кто главный преступник узурпации народной власти?

Кто главный угнетатель народных масс?

Кто главный столп реакции и судебных убийств радетелей народа?

Кто главный виновник страданий сотен и сотен замученных и вопиющих об отмщении?

Он! Александр Третий!

Он, бесспорно, заслуживает смертной казни, за кровь, им пролитую, за муки, им причиненные. И эта казнь придет, ибо она неминуема. Она не за горами. И тогда ближе станет торжество свободы и справедливости, когда народ скинет ярмо царизма и сам начнет строить свою жизнь по справедливым законам. А до тех пор – борьба! Нескончаемая борьба не на жизнь, а на смерть! И пока в нас течет хотя бы капля крови, пока на обломках самодержавия не взовьется светлое знамя народной свободы, пока воля народа не сделается законом всей жизни многострадальной России, мы будем сражаться. До последнего вздоха.

Санкт-Петербург, 22 июля 1888 г.

Оторвавшись от чтения прокламации, подполковник Охранного отделения Департамента полиции Степан Яковлевич Голубовский с интересом посмотрел на Костю.

– Ну, как тебе это?

– Я бы просил обращаться ко мне на «вы»! – вскинул голову непреклонный Костик.

– Прошу прощения, – Степан Яковлевич, дабы убедить собеседника в искренности раскаяния, даже приложил руку к груди. – Ну, так как вам такая бумаженция? Вернее, ее содержание? Впечатляет, не правда ли?

– Полностью поддерживаю все, что там написано моим товарищем по партии, – твердо произнес Костя.

– А какой партии, позвольте поинтересоваться? – мягко спросил Голубовский. – Или это секретная информация, которую вы не откроете даже под истязаниями и пытками?

При слове «пытки» Костя повел плечами, что не ускользнуло от внимания подполковника Охранного отделения. «А не такой уж он и кремень, – подумал Степан Яковлевич, с интересом рассматривая собеседника. – Пожалуй, что и получится…»

– Нет, это не секретная информация, – выдержал взгляд подполковника Костя. – Я причисляю себя к партии радикалов-революционеров.

– То есть к партии террористов, я так понимаю?

Костик стойко промолчал.

– И что, вправду есть такая партия? Радикалов-революционеров? – спросил Голубовский.

– Правда, – усмехаясь прямо в лицо подполковника, ответил радикал-революционер.

– И где она?

– Вот здесь, – ответил несгибаемый Костик, коснувшись места на груди, где находилось сердце.

– Ясно.

Степан Яковлевич чуточку помолчал.

Потом еще чуточку.

Это был рядовой тактический ход в дознании – подождать, когда собеседник начнет волноваться и задавать самому себе вопросы: а почему это дознаватель молчит? Что он такое задумал? Не готовит ли он какую-нибудь хитроумную и изощренную каверзу, с тем чтобы подспудно и исподтишка выманить сведения, которые ни в коем случае не надлежит открывать? И Костя стал ерзать на стуле, явно выказывая нетерпение.

Голубовский сухо произнес:

– За препятствие задержанию особо опасного преступника вам, по «Уложению о наказаниях», грозит пять лет каторги как минимум. И за участие в противуправительственной нелегальной организации еще пять. Итого – десять лет. Вы знаете об этом?

– Я готов вынести все муки и пытки, которые уготовило мне гнилое самодержавие и его сатрапы, – произнес непоколебимый Костик и выразительно посмотрел на Голубовского. Но того слово «сатрапы» ничуть не задело. Казалось, он даже не расслышал его.

– Хорошо, – равнодушно произнес Степан Яковлевич. – Сейчас я приглашу секретаря, и он запишет ваши отказные показания. Вы ведь не будете сдавать своего товарища Марту и товарища Пантелея? Который, кстати, уже дал показания касательно ваших планов убить государя императора. А товарища Марту мы возьмем через несколько дней.

– Вы ее никогда не возьмете, – неожиданно для себя растерянно произнес Костя. Но только вот откуда взялась эта растерянность: не то от десятилетнего срока, который ему грозил, или от известия, что Пантелей все рассказал?

– Возьмем, уверяю вас, – без улыбки сказал Голубовский. – Это лишь вопрос времени.

– Все равно я вам ничего не скажу, – уперся Костик. – Можете меня пытать, бить…

– Бить?!

– Да, можете начинать.

– Никто вас не собирается пытать или бить, – неожиданно мягко произнес Голубовский. – Я же понимаю: вы натура тонкая, впечатлительная. Поддались уговорам этой Марты из заграничного «Центра»; может, она вам еще и приглянулась как женщина… Такие особы этим искусно пользуются. Не зря же вы так самоотверженно бросились ее защищать при задержании. Честно говоря, лично мне вы крайне симпатичны…

– Из какого такого «Центра»? – посмотрел на подполковника Охранного отделения Костя.

– Из «Центра», который отдает приказания и использует втемную таких вот несмышленышей, как вы…

– Я попросил бы вас соблюдать приличия и не называть меня нес…

– Помолчите! – прикрикнул на него Голубовский. – Если не жаль себя, то пожалейте своих родителей! Ваша маменька не выдержит десятилетней разлуки с сыном. К тому же у нее больное сердце…

– Не смейте! – Лицо стоического Костика полыхнуло гневом. – Никто не давал вам права…

– Закрой рот! – бухнул по столу кулаком подполковник «охранки», давая понять, что прелюдия кончилась и теперь начинается самая настоящая увертюра. – Сейчас я отправлю тебя в тюремный острог, к фартовым ребятам, и там тебе станет так весело, что слезы ручьем хлынут. Ребятки эти мигом революционную спесь с тебя собьют. Поскольку шибко не любят тех, кто против царя-батюшки бунтует.

– Не имеете права! – вскричал Костя, кажется, напуганный упоминанием о тюрьме и фартовых ребятах.

– Имею, дружочек, имею, – зловеще произнес Голубовский. – Я много чего могу. А ты что, думал, ты будешь против государя императора заговоры плести, а он тебя за это по головке будет гладить? Ошибаешься.

– Самодержавие все равно падет, – продолжал геройствовать Костик. – Вот увидите.

– Конечно, падет, – неожиданно спокойно отреагировал на последнюю реплику собеседника Степан Яковлевич. – А вместе с ним будут уничтожены и такие, как вы. – Голубовский снова перешел на вежливую форму общения с собеседником. – И тогда наступит такое время, когда все, кто приближал и делал революцию, взмолятся Господу Богу, чтобы он вернул прежнее время. Но Всевышний и Всеведущий не обратит на эти просьбы ни малейшего внимания, ибо Бог тоже умеет обижаться…

Через четверть часа Костик все выложил как на духу: про Марту и ее планы; про Пантелея, который, кстати, запирался как на дознании, так и на судебном следствии и ничего ни про кого не сказал. А что до того, будто бы он дал показания против Костика и Марты, так это был простецкий дознавательский ход Голубовского, на который попадаются только такие неопытные и небитые, как Костик.

Степан Яковлевич его отпустил – как фигуранта, не представляющего более опасности для общества. Костя и правда был теперь не опасен. После этого случая он сделался задумчив и тих, ни в какие кружки и организации, даже легальные и совершенно безобидные, вроде любителей чтения готических романов или филателистических, не записывался, и по окончании Технологического института стал служить на одном из санкт-петербургских заводов в качестве инженера-технолога. Он женился на дочери домовладельца, мещанке по имени Всеславия, и народил семерых детей, двое из которых умерли во младенчестве. Кажется, в этом своем семейном болотце он был вполне счастлив, как может быть счастлив человек, ни о чем не мечтающий и ни в какие выси не стремящийся. Впрочем, бог ему судья.

Что же до Пантелея, то по суду он получил семь лет каторги и был определен в Нерчинск…[4]

Глава 11

ЕСТЬ КОНЦЕССИЯ, или СЛАБ ЧЕЛОВЕК…

Одному Всеведущему известно, что проделывал последующие два дня Африканыч, делая «свой ход», но на третий день по приезде Всеволода Долгорукова из Цюриха он пришел с концессионным договором. Невероятно, но факт: соглашение на предоставление права на строительство железнодорожной линии Казань – Рязань было составлено по всем правилам на гербовой бумаге и подписано председателем Государственного Совета Его Императорским Высочеством Великим князем Михаилом Николаевичем.

– Как тебе это удалось? – потрогав бумагу с гербовыми печатями и водяными знаками, спросил Всеволод Аркадьевич. – Ты просто какой-то маг и волшебник, право.

– Ну, уж… – немного замялся Самсон Африканыч, хитро поглядывая поверх головы Долгорукова.

– А концессия-то настоящая? – взял из рук Севы документ Огонь-Догановский.

Африканыч сделал кислое лицо и промолчал. Дескать, вы, господа, меня крайне обижаете своим недоверием и ненужными измышлениями. А я-де человек честнейший и ни в чем таком никогда не замеченный, а потому ваши прозрачные намеки касательно моей личности и моих возможностей совершенно неуместны…

Огонь-Догановский хмыкнул. Сева с большим интересом посмотрел на Африканыча, но ничего не сказал. Бумага внушала доверие, а какая она – фальшивая или нет – не имело особого значения. Конечно, лучше бы она была настоящей. Но даже если концессия была липовой, то липовой все же наполовину, поскольку решение о предоставлении концессии на строительство железной дороги «Акционерному обществу Казанско-Рязанской железной дороги» имело место быть и являлось совершенно законным.

Оставалось семь дней.

Лука вместе с командой Долгорукова проживал в его особняке, занимая комнату на втором этаже. За три дня он если и не сделался полноправным членом «шайки», то все к нему попривыкли и уже не смущались его присутствием, когда разговаривали о «деле». Впрочем, таково было приказание Всеволода Аркадьевича.

– При Луке можно говорить все, – заявил он, когда вдруг так случилось, что соглядатая среди них не было. – Более того, – добавил Долгоруков, – при нем даже нужно все говорить, что касается нашего дела.

– А зачем? – задал резонный вопрос Ленчик.

– А это ты поймешь потом, – ответил ему Долгоруков. – Но, уверяю тебя, поймешь раньше других.

Ленчик пристально посмотрел на него и промолчал. Вопросов он больше не задавал…

– Ты что-то задумал? – спросил Севу Огонь-Догановский.

– Конечно, – хмыкнул Долгоруков.

– Но говорить об этом не хочешь, – без всякой вопросительной интонации произнес Алексей Васильевич.

– Пока не могу, – поправил его Сева.

– Стало быть, что-то серьезное…

Всеволод Аркадьевич кивнул и промолчал.

– И опасное, – добавил Огонь-Догановский.

Долгоруков снова промолчал, уже не кивая и глядя мимо Алексея Васильевича.

За первые три дня было сделано (кроме концессии) следующее.

Команда определилась, кого она будет подкупать, по какой цене и каким образом. Собственно, выбор имелся только из двух человек: начальника кредитного отдела Олега Потаповича Севастьянова и первого помощника управляющего банком Бурундукова (второй помощник выехал в собственное имение на вакацию и должен был вернуться только в середине августа), теперь титулярного советника. Конечно, ежели бы господин Бурундуков служил по государственному ведомству, то имел бы чин коллежского асессора, а возможно, и надворного советника, но пребывание в должностях частнособственнических предприятий не инициировало скорого повышения чинов. Что для господина первого помощника управляющего банком было равно личному оскорблению.

Сначала присмотрелись к начальнику кредитного отдела, сидевшего, как известно, ближе всех на деньгах – вернее, на их распределении. Олег Потапович Севастьянов оказался примерным семьянином и человеком твердых и неизменяемых убеждений и принципов. То бишь: брать взятки – это зло, казнокрадствовать – еще пущее зло, прелюбодействовать – греховно и неморально, а вот спасти утопающего, вытащить из пылающего дома слепенькую и хроменькую старушку, равно как подать нищему или убогому на церковной паперти по выходе из храма, – добро, которое непременно скажется на вердикте в Страшном суде. Севастьянов крепко и истово верил в Бога и делал все, чтобы на последнем судилище предстать перед Верховным Судией белым, чистым и непорочным, чтобы его душу без всяких проволочек определили в надлежащее место, зовущееся раем, и чтобы наконец-то он вкусил истинного блаженства, которого здесь, на Земле, ему никогда не видывать. Ибо здесь живут люди, а там ангелы.

Человек с такими качествами для команды Севы Долгорукова не подходил, и было решено попристальней присмотреться к господину первому помощнику управляющего Бурундукову, титулярному советнику.

Присмотрелись.

Бурундуков за последние пять-шесть лет отрастил внушительный живот и показался Севе и Африканычу ниже ростом, чем он был прежде. Шея практически заросла, а подбородок и щеки упирались в накрахмаленный воротничок сорочки, образуя толстые складки. Он больше стал походить на своего тотемного собрата бурундука, ибо, как говорили новейшие разработки ученых в сфере натуралистической социологии, наши имена и фамилии накладывают отпечаток на наш характер и даже на всю жизнь. Таким образом, человек с фамилией Медведев просто обязан был походить на медведя и любить мед, мужчина с именем Карп должен был хорошо плавать и, скорее всего, иметь хвост и чешую, а всем Лисиным надлежит быть хитрыми и иметь удлиненную форму лица и носа, сильно выдающегося вперед.

Еще господину Бурундукову было присуще весьма кислое выражение лица. Он явно был недоволен сложившейся жизнью служащего средней руки и желал себе большего. По его мнению, рожден он был для больших дел, чтобы управлять большим количеством людей и значительными финансами. Однако в Небесной канцелярии произошло некое досадное недоразумение, и он получил во владение какую-то другую жизнь, более худшую и назначенную совершенно не для него. Но лучшего места, равно как и лучшей жизни, никто ему не предлагал, а скакать с места на место, изыскивая, где потеплее да прибыльнее, было уже не с руки. Ибо сорок два года – не тот возраст, когда надлежит что-то круто менять.

И что тогда остается?

Деньги, господа! Только денежки могли в значительной степени компенсировать неудовольствия господина Бурундукова жизнью и сложившейся карьерой. Деньги распрямили бы его плечи. Задрали бы подбородок кверху. Вызвали бы блеск в его глазах. Одели бы его с иголочки. Заставили бы обращать на него внимание привлекательных женщин, которые сейчас даже не посмотрят в его сторону. Вызвали бы уважение к нему приятелей. Ведь деньги лучше карьеры. Ибо карьера – только власть, а деньги – и карьера, и власть.

– Этот господин нам подходит, – после недолгого раздумья заключил Всеволод Аркадьевич, собрав все мнения членов своей команды относительно господина Бурундукова. – Теперь его надлежит как следует обработать…

– И кто этим займется? – поинтересовался Огонь-Догановский. – Хочешь, это сделаю я?

– Не хочу, – ответил Сева. – Ты директор торгово-закупочной фирмы «Гольденмахер и компания» и никакого прямого касательства к «Акционерному обществу Казанско-Рязанской железной дороги» иметь не должен. Вернее, к его директорам, то есть к нам.

– Понимаю, – кивнул головой Алексей Васильевич.

– Этим займешься ты, – Долгоруков посмотрел на Африканыча, – ты, – глянул он на Давыдовского, – а еще ты, – и перевел взор на Ленчика. – И я. Все мы займемся этим. Ведь мы – Совет директоров крупнейшего акционерного предприятия Поволжского региона. Вместе мы лучше обработаем Бурундукова. И намертво повяжем его. Одно дело обещать что-либо одному человеку, и совершенно другое – нескольким. Давление больше, и отвертеться будет сложнее.

– Верно, – поддержал Огонь-Догановский. Его возраст, приближающийся к шестидесяти годам, делал его, помимо старейшины, еще и неким арбитром. И зачастую его слово являлось решающим при принятии решений коллегиально. Ну, как в данном случае.

– Я тоже с вами пойду, – встрял в разговор обычно молчащий и внимательно слушающий Лука.

– Хорошо, – предварил Сева возможные возражения своих друзей. – И ты пойдешь. Все пойдем!…

* * *

Человек по своей природе весьма слаб.

Бурундуков был слаб вдвойне. Первый помощник управляющего банком любил женщин. И чем реже они у него случались, тем больше он их любил.

У него была супруга – тихая молчаливая женщина, на которой он иногда срывал свое зло и неудовлетворенность жизнью, – но он ее не хотел. Потому как это было его, всегда находилось рядом, а ему хотелось запретного плода, чужого. Будь в команде Севы женщина – а она была бы, несомненно, хорошенькой, – то сумела бы сыграть роль приманки, на которую непременно бы клюнул Бурундуков, после чего его проще было бы «раскручивать». Но женщины в их шайке не было. Сева не раз задумывался над этим вопросом – не заиметь ли в команде умную и хорошенькую женщину, с появлением которой снялись бы многие препятствия в деле проведения афер и махинаций. Однако Долгоруков опасался, как бы эта женщина не стала камнем преткновения среди мужчин. Ведь женщина в команде махинаторов и авантюристов – все равно что баба на корабле.

Еще первый помощник управляющего банком Бурундуков любил вкусно покушать. И обедал он всегда в ресторане Ожегова на Черном озере. Готовили здесь чудесно; русская и французская кухня изобиловали блюдами на любой, самый притязательный вкус. Имелись даже устрицы, всегда свежие и привозимые ранним утром. А вечерами в ресторане играл женский оркестрион, пели шансонетки и смешили публику «злободневными» куплетами наряженные Бимом и Бомом братья Чебурданидзевы.

Вкус же у господина Бурундукова был отменный, гурманом он был наипервейшим. Русскую кухню предпочитал французской: сытнее оно как-то, ну и подешевле будет. Вот и на этот раз он заказал себе жареного поросенка с хрустящей корочкой под хренком, ушицу из белорыбицы, оладушки со сметанкой, расстегаи, розеточку черной зернистой икорки к грибным пирогам, кофею «Мокко» с бисквитами, бланманже и жареные каштаны. Запивать все это он вознамерился полуштофом водочки и сладкой мальвазией. Но не испанской, а крымской, причем вовсе не из чувства похвального патриотизма. Он просто знал, что виноградники на Мадейре попортили гадские полужесткокрылые филлоксеры, которых хлебом не корми, но дай пожрать виноградную лозу.

Сева появился в тот самый момент, когда Бурундуков едва сделал заказ и вознамерился испить покуда сельтерской водицы.

– Ба-а, – развел руками Всеволод, изображая несказанную радость слегка подвыпившего мужчины при встрече хорошего знакомца. – Господин Бурундуков! Какая встреча!

Всеволод Аркадьевич был неотразим. Набриолиненные усы и аккуратно подстриженная бородка невероятно гармонировали с блестящей черным шелком бабочкой, готовой вот-вот вспорхнуть и улететь восвояси навстречу крылатым членистоногим, а черный цилиндр, надетый немного набок, придавал ему слегка шаловливый вид. Дорогущий смокинг, казалось, был только что сшит, а черные брюки, волной спускающиеся на лаковые штиблеты, блестели по бокам широкими шелковыми лампасами. Толстая сигара в зубах и нагловатый блеск в глазах указывали на несомненную принадлежность вальяжного господина к самым высшим коммерческим кругам казанского губернского общества.

– Я тоже… очень рад, – изобразил на лице подобие улыбки первый помощник управляющего банком, не припоминая, однако, где мог видеть этого импозантного господина. Но что видел его когда-то и даже разговаривал с ним – это он помнил точно.

– Вы, я вижу, никак не можете припомнить, кто я такой, – понимающе улыбнулся Долгоруков.

– Прошу прощения, но я как-то не…

– Не извиняйтесь. Ничего удивительного – мы с вами не виделись… – Сева немного помолчал, как бы вспоминая, – шесть, нет, уже семь лет! Как быстро, однако, летит время…

– Да уж, – только и нашелся, что ответить, Бурундуков. – Время летит быстро и незаметно.

– В восемьдесят первом году я арендовал в вашем банке сейфовую ячейку, – пришел на помощь Бурундукову, до сих пор морщившему лоб в глубоких сомнениях, Всеволод Аркадьевич. – Моя фамилия Долгоруков.

– Ну, как же, как же! – с некоторым облегчением вспомнил наконец Бурундуков. – Помню. Конечно, помню!

Наличие такой фамилии в России открывает ее владельцу многие двери. И даже человеческие души. Душа Бурундукова открылась Всеволоду Аркадьевичу шире некуда. Ну какого рода имелись у него знакомые и приятели? Один – Нафанаил Симонович Брагин; другой – Симеон Феофилактович Седмиозерный; третий и вовсе Ибрай Исмагилович Худайбердыев, прости господи. А тут – Долгоруков, Всеволод Аркадьевич. Совсем иначе звучит, верно?

– Прошу вас, присаживайтесь, – жестом показал на стул против себя улыбающийся Бурундуков.

– А у меня к вам другое предложение! – весело произнес Долгоруков. – Мы здесь собрались своей компанией, – он указал взглядом на стол возле окна, за которым сидели Африканыч, «граф» Давыдовский, Ленчик и Лука. – Так что прошу к нам!

– Но я уже сделал заказ, – нерешительно ответил Бурундуков. – Да и… неловко как-то.

– Пустое! – воскликнул Всеволод Аркадьевич. – Ваш заказ гарсон принесет и на другой стол. А что до неловкости – забудьте об этом и больше не вспоминайте. Встреча старых знакомцев, столько лет не видевшихся, не предполагает сидение за разными столами.

Они быстро познакомились, Бурундуков, работник банка, и члены команды Долгорукова. К тому же Бурундуков вспомнил и Самсона Африканыча. Тот тоже как-то приходил в Волжско-Камский банк, собираясь сделать вложение.

Первый помощник управляющего банком редко бывал в компаниях столь представительных господ. Только Леонид Иванович Конюхов казался ему попроще остальных. С ним он по большей части и беседовал. Человек, представившийся как Лука, все время загадочно молчал. К Павлу Ивановичу Давыдовскому было вообще не подступиться – как же: граф, его сиятельство и все такое… Африканыч, как его все звали за столом, был чрезвычайно красив и безостановочно сыпал анекдотами, над которыми все дружно смеялись, в том числе и Бурундуков, хотя и не понимал их соли. Словом, чувствовал себя господин первый помощник управляющего банком не в своей тарелке. И, дабы снять возникшую неловкость, не пропускал ни одного тоста, опоражнивая в себя рюмку за рюмкой.

– Вы, господин Бурундуков, не тушуйтесь, – заметив его состояние, доверительно сказал ему Долгоруков. – Это только на первый взгляд кажется, что все мы такие важные. А копни нас поглубже, так окажется, что мы ничем не отличаемся от иных прочих. У нас, как и у всех человеков, проживающих на этой бренной Земле, одна голова, две руки, дырка в голове для приема пищи и еще одна дырка сами знаете где. Все как у всех…

– А по какому случаю у вас празднество? – вежливо поинтересовался Бурундуков.

– Слушай, давай на «ты», согласен? – простецки предложил Всеволод Аркадьевич. – А то столько времени знаем друг друга, и все выкаем. Не по-русски это как-то.

– Давайте, – согласился Бурундуков.

– Неправильный ответ, – нахмурил брови Сева.

– Давай, – поправился первый помощник управляющего банком.

– Правильный ответ.

Выпили.

– Так по какому случаю празднество? – вновь спросил Бурундуков.

– Мы получили концессию, – ответил Долгоруков и заговорщицки посмотрел на него. – Все мы представляем Совет директоров одного акционерного общества, и буквально вчера обрели давно ожидаемую нами концессию. Но только – тс-с…

– Понял, – сказал Бурундуков и приложил указательный палец к губам (кажется, он был почти пьян). А затем с ходу задал новый вопрос: – А какую концессию, простите?

– Неправильный вопрос, – заметил Долгоруков.

– Прости, а какую концессию? – задал вопрос в исправленном варианте Бурундуков.

– Весьма и весьма хорошую, – улыбнулся Всеволод Аркадьевич. – Слушай, давай еще выпьем?

– Давайте.

– Ну-у…

– Давай, – снова поправился Бурундуков. Он никак не мог привыкнуть к обращению на «ты» с представителем столь известной в России фамилии.

Выпили, закусили.

– Так какую концессию вы получили? – повторил свой вопрос первый помощник управляющего банком, проглотив балычок, буквально растаявший во рту.

– На строительство железной дороги Казань – Рязань, – ответил Всеволод, перестав закусывать. – Она соединит наконец-то наш город с остальной сетью железных дорог империи и свяжет его с обеими столицами и заграницей.

– Давно пора, – так отозвался на это известие Бурундуков.

– Это верно! – просветлел лицом Всеволод Аркадьевич. – Мы построим железную дорогу, которую все так ждут, и наш край, наша родная губерния начнет наконец процветать, а люди в ней – радоваться и богатеть. Ну, и мы вместе с ними будем радоваться. И богатеть!

– А деньги у вас на это есть? – задал совершенно справедливый вопрос Бурундуков. – Ведь нужны же миллионы и миллионы рублей, я так понимаю…

– Миллионов покуда нет, – опустил взор Долгоруков. – Но мы надеемся на таких же патриотов родного края, каковыми являемся мы…

– Так-то оно так…

– …которым не безразлична судьба столь горячо любимой нами губернии и славного города Казани.

– Значит, будете брать кредиты? – по-деловому поинтересовался первый помощник управляющего банком.

– Будем.

– А где? У кого?

– У тебя, – остро посмотрел на первого помощника управляющего банком Долгоруков.

– То есть? – не сразу понял Бурундуков.

– В вашем Волжско-Камском банке, – пояснил Всеволод Аркадьевич. – Дадите, надеюсь?

Бурундуков пьяно сощурил глаза:

– Сколько?

– Два миллиона, – быстро ответил Сева. – Лучше три. Для начала производства работ…

За столом вдруг стало тихо. Все следили за реакцией первого помощника управляющего банком. А он, хотя и выпил довольно прилично, соображал ясно и остро:

– Это вопрос довольно сложный…

– Разве? – изобразил на своем лице удивление Всеволод Аркадьевич.

– Именно так.

Ответив этой фразой, господин Бурундуков почувствовал себя значимой фигурой. Такой же, как и все сидящие за столом. К тому же они так уважительно смотрели на него, будто от его решения зависела их собственная судьба. А может, так оно и было в действительности.

Он откинулся на спинку кресла, пожевал губами и напустил на себя задумчивый вид:

– Значит, говорите, концессия у вас на руках…

– На руках, – подтвердил Долгоруков.

– Как называется ваше предприятие?

– «Акционерное общество Казанско-Рязанской железной дороги».

– Она зарегистрировано, имеется устав, банковский счет?

– Естественно, все это имеется, – быстро ответил Сева.

– В каковой сумме исчисляется уставный капитал? – продолжал изображать из себя значимую фигуру Бурундуков.

– Пятьдесят тысяч, – отозвался Долгоруков, ровно школьник, отвечающий урок.

– Акции на эту сумму уже выпущены? – спросил первый помощник управляющего банком тоном большого начальника.

– На днях выпустим, – ответил Всеволод Аркадьевич.

– Хорошо. А гарантии собственника? – слегка прищурился Бурундуков.

– Мой особняк, уставный капитал, честь имени, наконец…

– Что ж, вполне достаточно.

Разговаривали, собственно, двое: Бурундуков и Всеволод. Остальные молчали, вслушиваясь в каждое слово. Первому помощнику управляющего банком это очень нравилось. Ему вообще нравилось, когда его слушали. Ведь это сильно повышало его значимость в его собственных глазах. И поднимало планку самоуважения. Бурундуков теперь был главным среди всех сидящих за столом. Именно от его решения зависело, получат они банковский кредит или нет. И в конечном итоге от его решения зависела судьба их акционерного общества и личное благосостояние…

– Хочу предупредить, что не все решаю я один, ведь сумма, требуемая вами, весьма значительна, – заметил Бурундуков. – Есть еще начальник кредитного отдела и управляющий банком. И вообще… – при этих словах он глянул на Долгорукова так, что у того не осталось сомнений: возьмет как миленький.

– Мы это понимаем, – заверил его Сева и выразительно посмотрел на Африканыча. Тот, поняв его взгляд, полез во внутренний карман и достал внушительный по толщине конверт.

– Здесь пять тысяч, – тихо произнес Всеволод Аркадьевич, указывая взглядом на конверт в руках Неофитова. – По получении кредита будет еще такой же конверт. Так что чем раньше мы получим кредит, тем раньше у тебя окажется второй конвертик.

Бурундуков легонько кивнул. Неофитов продвинул конверт меж тарелок и приборов в сторону первого помощника управляющего банком. Когда конверт достиг середины стола, Африканыч отнял от конверта руку. В тот же миг конверта коснулись пальцы господина Бурундукова, и он стал медленно подтаскивать упакованные деньги к себе. Остальные, включая Луку, завороженно смотрели, как два годовых жалованья неординарного университетского профессора, вместе со столовыми и квартирными, уползают, лавируя меж приборов, в сторону кресла с Бурундуковым.

Через пару мгновений первый помощник управляющего банком пододвинул конверт к себе, опасливо огляделся по сторонам и, убедившись, что никому из присутствующих нет до него никакого дела, быстрым и почти незаметным движением сунул конверт во внутренний карман сюртука. Кто-то облегченно выдохнул, кажется, Ленчик. Тотчас разговоры возобновились, и Сева предложил тост «за нашего дорогого друга господина Бурундукова». Слово «дорогой» в его устах имело явно двоякое значение.

Уговорились, что Совет директоров в полном составе зайдет завтра в банк, чтобы написать официальную бумагу с просьбой предоставить АО первый кредит в сумме два (Сева решил не наглеть) миллиона рублей. И принесет все положенные документы для оформления кредита.

Потом было еще четыре тоста.

– За государя императора и всю его Царственную Семью и за их здравие.

– За Председателя Государственного Совета Российской империи и его здравие.

– За процветание державы.

– И за новую железную дорогу Казань – Рязань, которая не далее чем через три года свяжет их общими усилиями (Акционерного общества и господина Бурундукова) родную Казань с общей сетью всех имперских и частных железных дорог России[5].

Глава 12

ДВАДЦАТЬ ТРИ МАРТЫ, или ДОВЕРЬСЯ МНЕ, КРАСАВИЦА

Своего охранного отделения в Харькове не было. Поэтому информацию о возможности появления в городе государственной преступницы Марты Гинсбург, возможно, под иной фамилией, получили, как и в иных губернских городах Российской империи, господин полицеймейстер и начальник Жандармского управления. К секретному телеграфному сообщению о немедленном арестовании опасной политической законопреступницы прилагалось словесное описание разыскиваемой Марты, составленное со слов Исаака Дембо и студента Санкт-Петербургского Технологического института Константина Завьяловского.

Похожих по описанию женщин было задержано двадцать три штуки. При рассмотрении оных лично господином харьковским полицеймейстером со своим помощником были отпущены женщины старше тридцати лет. Таковых оказалось двенадцать. Правда, одна дама безапелляционно заявляла, что ей только двадцать девять лет, но поднятие ее метрической записи в одной из приходских церквей выявило, что этой даме полных тридцать четыре года. Когда это было высказано помощником полицеймейстера вслух, она фыркнула и вышла, горя негодованием и обидой.

При повторном рассмотрении оставшихся одиннадцати задержанных женщин в подозрении, что они и есть Марты Гинсбург, были исключены еще три. Одна – потому как у нее оказалась деревянная нога, а разыскиваемая Марта имела обе ноги целые. Вторая – потому, что имела комплекцию трех Март и совершенно не подпадала под описание разыскиваемой преступницы. А третья, отпущенная на все четыре стороны, являлась известной харьковской «горизонталкой», красоткой полусвета Зи-Зи, то бишь Зинаидой Яковлевной Ковшовой, которую в городе многие знали весьма близко, в том числе и сам помощник полицеймейстера. Стало быть, под подозрением осталось восемь женщин, с которыми надлежало разбираться уже более детально.

Все они были доставлены в городское полицейское управление для выявления личности.

Первую из восьмерых звали Амалией Краух. С ее слов, было ей двадцать четыре года. Служила девица в оперном театре на Полтавском шляхе и к противуправительственнным тайным сообществам не имела никакого касательства. Когда личность ее была подтверждена, она была отпущена с извинениями.

– Мне до ваших извинений начхать, – заявила девица с сильным малоросским акцентом и удалилась, гордо вскинув гривастую голову.

Осталось семь.

Очень похожую по описанию на разыскиваемую Марту Гинсбург звали Наталией Георгиевной. Год назад она закончила Мариинскую гимназию на Рымарской улице, в которой готовили домашних наставниц и добропорядочных жен, и вот-вот должна была стать воспитательницей двух девочек-погодок у дворян Бутаковых. При проверке документов оказалось, что Наталии неполных восемнадцать лет и что удостоверить ее личность может ее бабушка Прасковья Ильинична Рахманинова и соседи по дому.

Свидетели были вызваны и под присягой признали в Наталии Георгиевне Наталию Георгиевну. Она также была отпущена с принесением извинений лично от полицеймейстера. Что не помешало потом дворянам Бутаковым отказаться от услуг Наталии Георгиевны под каким-то незначительным предлогом.

– Нам не нужно политически неблагонадежных воспитательниц, – заявила Наталии Георгиевне мадам Бутакова, когда девушка пыталась все же прояснить причину отказа.

– Но они же отпустили меня, – попыталась возразить Наташа, после чего получила недвусмысленный ответ, завершивший прения сторон:

– А в следующий раз посадят.

Осталось шесть.

За двумя из них, Екатериной Громовой и Елизаветой Пьецух, пришли их мужья, прознавшие про задержание, потому как город Харьков, несмотря на статус губернского города, все равно что большая деревня, и дурные новости по нему разносятся ежели не с быстротой молнии, то уж с быстротой полета пушечного ядра уж точно. Хотя и претерпевают по дороге изменения, порою кардинальные. На прошлой неделе, к примеру, владелец бакалейной лавки близ кирхи Бруно Косталевич выпорол своего сына Янека за то, что тот упер из кассы магазина трешницу и истратил ее в публичном доме мадам Кац. Когда сия весть пролетела несколько кварталов, она звучала так:

«Бруно Косталевич выбил у своего сына передние зубы за то, что тот заразил его французской болезнью».

Когда дошла до конца города, то звучала следующим образом:

«Янек Косталевич убил топором своего отца, владельца бакалейной лавки, что у кирхи, за то, что тот отбил у Янека его невесту, Соломониду Крузенштерн, и спал с ней».

Сколько потом ни старалась модистка Соломонида Крузенштерн доказать, что она не спала ни с каким бакалейщиком и не являлась невестой его сына, у нее ничего не вышло. Напротив, все ее оправдания воспринимались знакомыми ей жителями Харькова как подтверждение случившегося. В конце концов, за Янеком явилась полиция, а Соломонида Крузенштерн была вынуждена покинуть Харьков и найти себе пристанище в каком-то заштатном городишке неподалеку.

Так вот, Громов, что пришел за своей супругой Екатериной, задержанной по подозрению, что она – не она, а ярая революционерка Марта Гинсбург, служил в уголовном департаменте Судебной палаты. Ему поверили на слово.

– Это ваша законная супруга? – спросил его полицеймейстер, указывая на Екатерину.

– Да, – убито ответил Громов.

– Ступайте с миром, – махнул рукой полицеймейстер и обратил взор на другую женщину.

Пьецух, супруг Елизаветы, весьма обеспокоенный тем, что его половина задержана полицией, пришел с крепко подкованным в юридическом плане присяжным поверенным Адамом Лаишевичем Каспером. Очевидно, за Елизаветой Пьецух, в девичестве Кроненберг, водились кое-какие грешки вроде чтения запрещенной литературы и участия в женских «просветительских» кружках. Однако на данный момент эта тема полицеймейстера с его помощником не интересовала, и мадам Пьецух, после подтверждения личности ее мужем и Адамом Каспером, была отпущена (правда, она все же, на всякий случай, была взята полицеймейстером на заметку).

Осталось четыре. Просеивание продолжалось.

Первой из четверки была опрошена некая девица по имени Марфа Филипповна Кадкина, мещанка двадцати двух лет. Она была не местной, недавно, по ее словам, приехавшей в Харьков из Богодухова, и знакомствами здесь еще не обзавелась. Исключая, правда, одного молодого человека, студента механического отделения Технологического института. Звали молодого человека Гришей.

– А как фамилия этого студента? – спросил Кадкину помощник полицеймейстера.

– Не знаю, – ответила Марфа.

– Отчество?

– Не знаю.

– А где он проживает, вы тоже не знаете? – не без сарказма спросил помощник полицеймейстера.

– Тоже не зна-аю, – едва не плача, ответила Кадкина.

– Но он точно студент Технологического института? – продолжал допытываться помощник полицеймейстера, удивляясь беспечности приезжей девицы и оставляя ее во всевозрастающем подозрении.

– Да.

– Механического отделения?

– Да, – подтвердила Кадкина. – Он сам так сказал.

– Хм, – произнес помощник полицеймейстера. – Что ж, придется искать вашего студента.

Отделений в Технологическом институте было всего два – механическое и химическое, – но то, что этот Гриша сказал, еще не являлось фактом. Молодые люди частенько склонны преувеличивать, чтобы понравиться прехорошенькой барышне.

– А как он выглядит?

– Ну, такой…

Кадкина сделала неопределенный жест.

– Ясно, – сказал помощник полицеймейстера и начал задавать обычные дознавательские вопросы…

– Где вы познакомились?

– На Технологической улице.

– Как вы там очутились?

– Случайно.

– Когда произошло знакомство?

– В конце июня, день точно не помню.

– Июня, не июля?

– Июня, – более-менее твердо ответила девица.

– Сколько раз вы виделись с ним?

– Два раза.

– Когда вы виделись с ним второй раз?

– В конце июня, на следующий день после знакомства.

– И больше не виделись?

– Нет, – кажется, она всхлипнула.

– Почему?

– Он исчез.

– Что значит – исчез? – вопросительно посмотрел на подозреваемую помощник полицеймейстера.

– Ну, пропал.

– Что значит – пропал?

– Исчез…

– О-о, – вырвалось у помощника полицеймейстера. – А поточнее вы не можете сказать?

– Ну, я его больше не видела. Мы собирались с ним встретиться в Театральном сквере. Но он не пришел.

Теперь она всхлипнула уже явно и открыто.

– То есть на свидание в Театральном сквере он не явился, и вы больше его не видели? – задал уточняющий вопрос помощник полицеймейстера.

– Не видела.

– А вы пытались его разыскать?

– Нет, не пыталась, – ответила Марфа как-то неуверенно. Возможно, искать-то она и не пыталась, но еще не факт, что не хотела его искать…

– Почему?

– Из женской гордости.

Помощник полицеймейстера посмотрел на Марфу Филипповну, но промолчал. Хотя, похоже, он собирался сказать что-то не очень галантное. Потом спросил:

– Этот Гриша, он высокий, низкий, среднего роста?

– Высокий, – ответила Кадкина.

– Цвет глаз?

– Карие.

– Лицо – круглое, овальное?

– Овальное.

– Усы, бороду носит?

– Нет. Он бритый.

– Хорошо. Национальность?

– Что?

Помощник полицеймейстера снова немного помолчал, очевидно, подавляя в себе вспыхнувшее раздражение. Ведь полицианты не должны проявлять при дознании эмоций личного характера. Ни негативных, ни положительного свойства, так как это мешает быть объективными и беспристрастными и вообще недозволительно для человека на государевой службе.

– Он кто: русский, хохол, татарин, еврей?

– Кажется, русский.

– Кажется или точно?

– Точно. Кажется…

Мама родная, как же трудно с этими девицами…

– У него имеются какие-либо особые приметы?

– Что?

– О-о… – снова беспомощно протянул помощник полицеймейстера. – Есть у него родимые пятна, шрамы, родинки?

– Нет, – как-то слишком быстро ответила Марфа.

– Нет? – переспросил полициант.

Кадкина промолчала.

– Поверьте, сударыня, это очень важно. Ведь вы находитесь под подозрением в противуправительственной деятельности и участии в заговоре против государя императора. С целью его убиения, – добавил помощник полицеймейстера, с тем чтобы нагнать побольше ужаса.

Марфа вскинула на помощника полицеймейстера глаза, начавшие мгновенно наполняться слезами.

– Я?!

– Вы! А то кто же еще!

– В заговоре против… царя?!

– Так точно, против самодержца, – подтвердил полициант.

– С целью его… убиения?!

Кадкина булькнула горлом и стала потихоньку сползать со стула.

– Сударыня! Барышня! Мадемуазель! – забеспокоился помощник полицеймейстера и, вспомнив, какие действия следует предпринимать при впадении допрашиваемого в обморочное состояние, хлопнул девицу по пухлым щекам ладонью. Потом еще раз. Кадкина сморгнула и, очнувшись, заревела в голос.

Помощник полицеймейстера, обескураженный таким поворотом событий, заерзал в кресле, не зная, что предпринять: давить на Кадкину дальше или предложить ей платок. Подумав, предложил все-таки платок.

Кадкина благодарно кивнула, вытерла слезы и шумно высморкалась. Потом она произвела движение, собираясь вернуть платок, но его помощник полицеймейстера предвосхитил словами:

– Оставьте себе.

Подождав, покамест Марфа более-менее успокоится, он снова задал интересующий его вопрос:

– Итак, у вашего знакомого студента были особые приметы?

Кадкина в ответ молча кивнула.

– Ну, говорите, говорите, – поторопил ее помощник полицеймейстера.

– Что говорить?

– О-о, – невольно закатил глаза полициант в отчаянии.

– О-о, – с готовностью повторила за полициантом девица, также старательно закатив глаза.

Она и вправду была непроходимо глупа.

– Да не «о-о» говорите, – сказал помощник полицеймейстера, во все глаза рассматривая необычный «экспонат», какового ему еще никогда не приходилось лицезреть. Конечно, глупые и даже тупые люди встречались довольно часто на его жизненном пути, но чтобы до такой степени, как эта Кадкина… – Говорю вам по слогам… Ка-кие при-ме-ты и-ме-лись у это-го ва-ше-го мо-ло-до-го че-ло-ве-ка по и-ме-ни Гри-ша, – донельзя четко выговаривая слова, произнес полициант, уже заливаясь смехом внутри себя. Черт, ведь никто не поверит, ежели о такой вот Кадкиной кому расскажешь…

– Родимое пятно, – ответила Кадкина.

– Что? – переспросил помощник полицеймейстера, не ожидая уже от девицы такого четкого ответа.

– У него было родимое пятно, – повторила девица.

– Где? – быстро спросил полициант.

Поколебавшись, она ткнула себя в живот. Чуть пониже и слева от места, где у людей обычно находится пуп.

– Ага! – произнес помощник полицеймейстера и более ничего не сказал. Потому как особо говорить было и нечего.

Вот тебе и тихоня… Вот тебе и непроходимо тупая… Родимое пятно на животе… Похоже, уже на второй день знакомства эта Марфа Кадкина имела с Гришей интим, а может, и полноценное соитие… М-да-а-а…

А шустер этот студиозус Технологического института! Быстренько так запудрил мозги приезжей недалекой, доверчивой девице – и в кусты! Ищи теперь его, свищи. И совсем не факт, что он институтский студиозус…

Помощник полицеймейстера начинал ей верить. Марфа Филипповна явно была не актриса Стрепетова или Федотова, да и они, пожалуй, не смогли бы так обыграть Марфину ситуацию. Но дело все же надо довести до конца. Чтобы совесть была чиста…

– Кто еще может подтвердить, что вы приехали в Харьков в конце июня? – задал новый вопрос помощник полицеймейстера.

– Моя хозяйка, у которой я снимаю комнату, – последовал вполне определенный ответ.

– Мама родная… Вы же говорили, что, кроме Гриши, у вас в Харькове нет знакомых? – не удержался, чтобы не всплеснуть руками, помощник полицеймейстера. Это была уже эмоция, вещь в дознании непозволительная. И ему стало стыдно. Но так, слегка…

– Говорила, – подтвердила Марфа.

– А эта ваша хозяйка, она что, не ваша знакомая?

– Нет.

– А кто же она тогда?

– Моя хозяйка…

– О-о-о… Господи ты боже мой!

Все. На этом можно было заканчивать.

Помощник полицеймейстера послал полицейского на квартиру Марфы, и скоро тот приехал с теткой, которая подтвердила, что Марфа Кадкина и есть ее квартирантка.

– Да, это моя жиличка, – ответила тетка на вопрос помощника полицеймейстера, кого она видит перед собой.

– И сколько она у вас проживает?

– Почти месяц.

Кадкину следовало отпускать. Потому как Марта Гинсбург, женщина, которую они разыскивают, не могла находиться в Харькове столь длительное время. И уж точно не могла быть столь безнадежно тупой…

Покуда помощник полицеймейстера разговаривал с одной, но зато с Кадкиной, которая останется в его памяти уже навечно, сам полицеймейстер успел побеседовать с двумя подозреваемыми. Личности обеих девиц были установлены, и их тотчас отпустили.

– Благодарю вас, – сказал обеим женщинам полицеймейстер и заставил себя улыбнуться. – Вы можете быть свободными. И прошу извинить меня за причиненное вам беспокойство… Служба, знаете ли.

Теперь из всех задержанных осталась лишь одна подозреваемая, девица двадцати трех лет, которая называла себя Соней Ароновной Шлиц. Но никаких документов, удостоверяющих ее личность, при ней не имелось.

– А кто в городе может подтвердить, что вы именно та, за которую себя выдаете, то есть Софья Ароновна Шлиц? – Полицеймейстер пристально наблюдал за сидящей перед ним девицей, поскольку его свербило сильное чувство неприязни к ней (неожиданно в нем пробудившееся). Такого чувства полицеймейстер не испытывал даже к одноногой, а также замешанной все же в чем-то дурном Елизавете Пьецух. А это означало, что все неспроста, ибо неприязнь на пустом месте не возникает. Кроме того, у полицеймейстера, как и у многих прочих чинов, служивших по призванию и относящихся к своей службе с добросовестностью и рвением, была очень сильно развита интуиция.

Кажется, Шлиц тоже это чувствовала. Поглядывая на полицеймейстера, она нервничала, называла какие-то имена, которые невозможно было проверить, и, в конце концов, предприняла попытку сбежать. Попросив у помощника полицеймейстера воды и тем самым удалив его из дознавательской комнаты, Шлиц быстро встала с кресла и неожиданно нанесла сильный удар полицеймейстеру в колено. Возможно, она метила в другое, более уязвимое у мужчин место, но удар пришелся в точности в коленную чашечку. Потому что, согласно последней моде, платье на девице было узкое, перетянутое в талии, к тому же по длине доходило до щиколотки. В таком наряде нанести ногой удар человеку выше колена немыслимо. Однако удар получился достаточно сильным, тем более что коленная чашечка место также уязвимое и весьма болезненное. Вскрикнув от боли, полицеймейстер согнулся, ухватившись ладонями за ушибленное место, а девица попыталась проскочить между ним и полураскрытой дверью дознавательской. Возможно, попытка сбежать ей бы удалась, если бы полицеймейстер, превозмогая боль, не сумел бы проковылять в ее сторону. Он задел ее плечом и оттолкнул от двери, а усилию обежать полицеймейстера и юркнуть в проем помешал помощник полицеймейстера, несший в руке стакан сельтерской воды. Девица врезалась ему в грудь и отскочила мячиком, потому как грудь у помощника полицеймейстера была точно такой же крепости, что и у «американского чуда» Луи Сира, тоже служившего в первой половине восьмидесятых годов полицейским и поднимавшего на плечах платформу с четырнадцатью взрослыми мужчинами. Так что сбежать Марте – а это была именно она – не удалось.

Еще четырьмя днями позже была подтверждена ее личность, после чего из подозреваемой она превратилась в обвиняемую. Кроме того, поскольку Марту взяли по выходе из телеграфа, то расшифровали и саму телеграмму, отправленную в Цюрих. В ней Марта сообщала Густаву, что Исаак Дембо ее предал и провал нового покушения на императора Александра на его совести.

Какие еще были нужны доказательства?

Девица Марта была передана суду Особого присутствия Правящего Сената и содержалась во время судебного следствия в Доме предварительного заключения Петропавловской крепости. Суд вынес вердикт: «Присуждена к лишению всех прав состояния и смертной казни через повешение».

Покуда имелась таковая возможность, Марта по совету защитника, с треском проигравшего судебный процесс, подала прошение о помиловании. Высочайшее повеление хоть не сразу, но пришло. В нем смертная казнь для Марты Гинсбург заменялась ссылкой на каторжные работы «без срока». Через две недели ее перевезли в Шлиссельбург, в так называемую старую тюрьму, где она должна была провести часть срока. Какую – никто не знал. Какая же часть может быть у времени «без срока», иначе у бесконечности? Та же самая бесконечность. Ибо выпускались шлиссельбургские сидельцы только под личную подпись государя императора Александра Третьего. А подпись эта могла не появиться никогда…

Марту поместили в камеру по соседству с камерой небезызвестного Чедрина. Это был тот самый Николай Павлович Чедрин, бывший учитель и участник тайного общества «Черный передел», переведенный в Шлиссельбург из знаменитого Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Тачка, с которой он приехал прикованным из Кары в Петропавловскую крепость, уже не отягощала его рук. А ум давно уже не отягощал его голову. Потому как сходить с ума он начал в Алексеевском равелине Петропавловки. А после перевода в Трубецкой бастион напрочь лишился рассудка. Он уже не кричал жутко по ночам и не жаловался на огромных пчел, мучавших и жалящих его. Не считал себя английском лордом и Царем царей. И не требовал вмешательства в свою судьбу международной дипломатии. Он был медведем! Начиная часов с девяти-десяти Чедрин ревел и бил кулаками в гулкую дверь. Его было слышно во всей «старой» тюрьме… он даже уже не наводил жути.

Другим соседом Марты оказался еще один умалишенный, Вася Конашевич, добавивший себе еще одну фамилию: Сагайдачный. Тот самый, что вкупе с Николаем Стародворским забили насмерть ломиками начальника Петербургского охранного отделения подполковника Судейкина. Раньше, как только он сделался больным душевно, Конашевич-Сагайдачный занимался изобретениями, строительством дворцов и мостов и написанием прошений и записок на имя государя императора, едва ли не каждодневных. Теперь, будучи сумасшедшим со стажем, Конашевич начинал утро тем, что громко пел песни. Вернее, одну и ту же песню собственного сочинения, начинающуюся словами:

Красавица, доверься мне,

Я научу тебя свободе…

Далее шли следующие слова:

Лизать его ты будешь мне

В тени деревьев, на природе…

Следующие три куплета были еще более фривольного содержания, если не сказать, порнографического, и все это повторялось снова и снова, причем так громко и таким убедительным тоном, что в голове непроизвольно возникали картинки, иллюстрирующие текст песни.

От всего этого: рева медведя-Чедрина, гулкого эротического пения Конашевича-Сагайдачного, стонов онанирующего раз пять-шесть на дню заключенного Протопопова и нервических выкриков «Долой гнилое самодержавие!» каторжанина Похитончука волосы вставали дыбом и мороз продирал кожу – привыкнуть к этому было невозможно.

Через неделю, проведенную в одиночной камере, Марта попросила себе ножницы.

– Зачем? – спросил ее надзиратель.

– Обрезать ногти, – спокойно ответила она.

Ножницы ей дали. А когда пришли их забирать, Марта Гинсбург лежала на полу в луже крови с перерезанными в нескольких местах артериями. Дыхания и биения сердца не обнаруживалось.

Глава 13

ДВА МИЛЛИОНА НАЛИЧНЫМИ, или КАК БЫТЬ ГОТОВЫМ КО ВСЕМУ

К Бурундукову заявились всей компанией, включая Луку. Он ходил за Севой как привязанный, и к нему все уже привыкли. Надлежащие бумаги были с собой, но первый помощник управляющего банком на них даже не взглянул. Всю ночь его мучила совесть… тьфу ты, не совесть, конечно, а некое гнетущее чувство. Заключалось оно в укоре самого себя.

И как он мог так глупо продешевить? Согласиться только на десять тысяч целковых, предоставляя кредит в два миллиона?! Нет, он решительно олух. Глупец. Ведь, помимо прочего, железная дорога, после ее строительства и пуска, будет приносить прибыль ее владельцам. Прибыль пожизненную и весьма значительную. Постоянную и все время, из года в год, возрастающую! А он останется за бортом…

Этого нельзя было допустить. Тем более что подобного шанса может уже не быть в его жизни. Никогда!

Ворочался он в своей постели часов до четырех. И уснул только тогда, когда пришел к простому и точному решению. Единственно возможному, с его точки зрения. Поэтому встретил он директоров Акционерного общества без восторга, ежели не сказать, хмуро. Ведь надлежало показать этим господам всю сложность вопроса…

Бурундуков неохотно поздоровался с Долгоруковым и со всей честной компанией и снова уселся в свое кресло, всем своим видом давая понять, что вчера – это было вчера (он находился в изрядном подпитии), а сегодня – это уже сегодня (он трезв и осмыслил все разумно).

– Ты чего такой? – улыбаясь, поинтересовался Всеволод Аркадьевич. – Голова со вчерашнего болит?

– Болит, – ответил Бурундуков, – но совершенно по иному поводу.

– По какому? – В голосе Долгорукова послышались нотки сомнения и тревоги.

– Боюсь, вопрос о предоставлении вам кредита будет не так-то просто решить, как вначале думалось, – промолвил виновато Бурундуков. – И займет больше времени, нежели мы с вами предполагали.

– Вот как… И сколько же?

– Надо полагать, не менее двух недель… – вздохнул первый помощник управляющего банком.

– Двух недель?! – невольно воскликнул Ленчик, а Сева и Давыдовский переглянулись и оба нахмурили лбы. Лука потемнел лицом, но, по своему обыкновению, промолчал.

– Да, – подтвердил Бурундуков и сделал печальные глаза, словно тоже сожалел об этом.

– Вопрос с кредитом надо решить много раньше, – твердо произнес Всеволод Аркадьевич, сверля взором первого помощника управляющего банком.

– Это… невозможно…

– Почему? – напрягся Сева.

А Лука превратился весь во внимание.

– Потому что это зависит не только от меня, – сказал первый помощник управляющего банком.

– А от кого еще? – подался вперед Долгоруков, словно приготовляясь бороться. Бороться до последнего…

– Есть еще управляющий и начальник кредитного отдела…

– Управляющий – ясно. Он глава, и все такое… Но он поступит так, как присоветует ему его правая рука. Разве не так? – напряженно просил Всеволод Аркадьевич.

– Так-то так, но вот начальник кредитного отдела… – замялся Бурундуков.

– А что начальник кредитного отдела? – поднял брови Долгоруков. – Он твой непосредственный подчиненный. Поговори с ним. Отдай ему все бумаги, что мы принесли.

– Он… очень нерешительный в таких вопросах…

– А что надо, чтобы он стал решительным? – в упор посмотрел на Бурундукова Всеволод Аркадьевич.

Первый помощник управляющего банком снова замялся. Этого хватило, чтобы Долгоруков и все присутствующие поняли, что придется увеличивать мзду. То бишь давать еще одну взятку.

– Сколько? – спросил Сева.

– Еще столько же, – тихо ответил Бурундуков. – В смысле, десять тысяч рублей.

– Я понял, понял, – сказал Долгоруков примирительно и обвел взглядом присутствующих, как бы спрашивая их, что, мол, будем делать. Хотя, в принципе, был готов к такому повороту дел, потому как Бурундуков был типичным мздоимцем, которых при обоих Александрах развелось тьма, и имя им теперь – легион. Вот Николай Павлович давно бы прижал таковых к ногтю. У него и генералы, и обер-прокуроры за мздоимство на каторгу шли, не то что мелкая чиновная сошка… – Хорошо, принято. Это все?

– Нет, – не сразу ответил Бурундуков.

– А что еще?

– Я хочу войти в долю… – глянул он прямо в глаза Долгорукову.

Наступило, как пишется в подобных случаях, гробовое молчание.

Сева посмотрел на Африканыча. Тот, отведя взгляд от Долгорукова, посмотрел на Ленчика. Ленчик, встретившись взглядом с Африканычем, глянул на Давыдовского. Павел Иванович, усмехнувшись Африканычу, посмотрел на Севу. Ленчик, сморгнув, снова перевел взор на Африканыча, а потом встретился взглядом с Давыдовским. В общем, все переглянулись. Даже с Лукой, на лице которого, конечно, против его желания, явно было написано возмущение наглостью первого помощника управляющего банком. Лука даже хотел произнести нечто вроде: «А не жирно ли тебе будет, толстая скотина?» – но, естественно, промолчал. Ибо его дело не возмущаться и принимать чью-либо сторону. Его дело контролировать ситуацию и следить за тем, чтобы все происходило в интересах Густава и тайной организации с непритязательным названием «Центр».

– Два процента, – медленно произнес Сева.

– Пять, – мгновенно отреагировал Бурундуков.

Давыдовский и Ленчик разом возмущенно выдохнули.

– Два процента – это сорок тысяч рублей. И неплохие дивиденды после запуска железной дороги… Два с половиной.

– Четыре, – так отреагировал на реплику Долгорукова первый помощник управляющего банком.

– Три, – заявил Сева. – Три. – И протянул Бурундукову руку.

* * *

Два миллиона. Хорошие деньги, даже очень хорошие. Сложность состоит лишь в том, что такие суммы не выдают наличными, а кладут на текущий банковский счет кредитуемого предприятия, в данном случае «Акционерного общества Казанско-Рязанской железной дороги».

Как же получить на руки деньги и не подпасть под «Уложение о наказаниях» за финансовые махинации? После чего куковать на киче или махать киркой на серебряных или свинцовых рудниках Нерчинского горного округа – вотчины императорской семьи…

Надо отдать деньги другому юридическому лицу, с которым, к примеру, можно заключить договор на поставку высококачественных чугунных или стальных широкоподошвенных немецких рельсов. А потом это другое юридическое лицо обналичивает деньги и исчезает. Потому как изначально было задумано как фальшивое, лишь для того, чтобы принять деньги на свой счет, которые, говоря простым языком, планировалось украсть.

Но это еще не все. Деньги, перечисленные первым юридическим лицом («Акционерное общество Казанско-Рязанской железной дороги») второму юридическому лицу (Торгово-закупочная фирма «Гольденмахер и К°») лежат в банке. А банк просто так не выдаст на руки два миллиона рублей. И даже триста шестьдесят тысяч. Для этого нужны очень веские основания. И пакет документов с договорами, гарантиями и прочими юридическими бумагами, которых у шайки Севы Долгорукова не было и не могло быть.

Так что же делать? Выхода нет? Имеется! Получить некоему частному лицу аккредитив от «Гольденмахера и К°» и снять эти два миллиона, положив их в большой дорожный чемодан (мешок, сундук, баул, корзину – по выбору). Правда, придется отстегнуть немалую комиссию банку за услугу, но что делать? Таковы правила.

Говорят, хорошие шахматисты просчитывают партию на дюжину ходов вперед. То есть если противник сходит так, то его оппонент сходит эдак. А если противник сходит не так, а иначе, то и оппонент сходит по-другому. Но он будет готов и к первому ходу, и ко второму. Вольф Стейниц, первый чемпион мира по шахматам, два года назад выиграл первенство мира у молодого Иоганна Германа Цукерторта, просчитав партию вперед на двадцать ходов.

Всеволод Аркадьевич Долгоруков просчитал в своей партии все возможные ходы (во всяком случае, так полагал), но об этом, конечно, он никому не сказал. Зачем? Те, кто участвовал в деле, превосходно знали свои роли, но их роли были лишь частью всей задуманной партии, даже если эти роли сложить вместе. Целиком, во всех деталях, задуманное Всеволодом Аркадьевичем не знал никто. Кроме него самого. А еще Долгоруков был готов к неожиданному ходу Луки. Ведь соглядатай в очках с золотой оправой знал, что на счет конторы Огонь-Догановского поступит два миллиона рублей. А ему отдадут из них всего триста шестьдесят тысяч. А остальные миллион шестьсот сорок тысяч? Куда денутся они?

Было понятно, что Долгоруков со своей командой строить железную дорогу Казань – Рязань не собираются. Контора Огонь-Догановского после опустошения ее счета в банке испарится вместе с советником коммерции и второй гильдии купцом Самуилом Гольденмахером: подозрения останутся на нем и на человеке, получившем у Гольденмахера деньги по аккредитиву. К «Акционерному обществу Казанско-Рязанской железной дороги» будет одна-единственная претензия: в излишней доверчивости. Но статьи или примечания за проявление излишней доверчивости в «Уложении о наказаниях» не существует.

Так должен был подумать Лука.

Сева размышлял о складывающейся ситуации не однажды. Лука не только поразмыслит, что сделается с оставшейся суммой в один миллион шестьсот сорок тысяч рубликов, но и захочет завладеть ими – сомневаться в этом почти не приходилось. А это значит, что Долгоруков обязан быть готов к самому драматическому развитию событий.

Но должен быть готов и быть готовым – это совершенно разные вещи.

Глава 14

ВЕСТИ ИЗ РОССИИ, или ВЛАСТЬ НАД МИРОМ

Вскоре Густав отозвал Дембо в Цюрих. Причину он не назвал, да и не в привычках Густава было объясняться в своих решениях с подчиненными, пусть даже и родственниками.

Дембо приехал и уже в Цюрихе узнал об аресте Марты.

– Как это случилось? – с участием спросил он Густава.

– Это я у тебя должен спросить, как это случилось! – зло отреагировал на его вопрос Густав и так посмотрел на Исаака Вульфовича, что у того забурчало в животе.

– Я не виноват, – вырвалось у Дембо. А подумалось: «Он все знает».

– Хотелось бы верить, – неопределенно промолвил Густав. То ли этой фразой он хотел успокоить Дембо и усыпить его бдительность, то ли еще не верил до конца в виновность родственника. В конечном итоге он отпустил Исаака Вульфовича восвояси, наказав прийти через два дня.

Дембо, повеселевший, ушел. А Густав стал думать, каким образом спасти план и все же провести акцию по убийству императора Александра Третьего. Этого требовал «Центр», и Густав обязан был предпринять все для выполнения вынесенного решения.

Все надлежало строить заново: найти человека, который бы смог создать в Петербурге новую организацию наподобие «Террористической фракции». Затем этот человек должен был отыскать подходящих Ульяновых, Шевыревых, Генераловых, Андреюшкиных, Осипановых и им подобных, завести их своей идейностью, как заводятся механическим ключом андроидные куклы, и дать им в руки по бомбе. Но для всего этого требовались деньги. Ведь только за аренду явочных квартир в России «Центр» платил по двести рублей в день. А оборудование подпольных типографий? А материалы для изготовления метательных разрывных снарядов? А обеспечение радикалов нелегальной литературой, которую надлежало как-то протащить через две границы? А подкуп таможенников, полицейских и прокурорских чинов? На все это требовались деньги, деньги, деньги…

И тут известие от Луки: этот Долгоруков получает на руки не триста шестьдесят тысяч рублей, а два миллиона! С такими деньгами можно организовать в России десяток акций. И тогда империя содрогнется – но уже в предсмертной конвульсии – и рухнет. А далее история самой крупной державы с самым непредсказуемым народом пойдет по плану, составленному «Центром»… Конечно же, надо два миллиона у этого Долгорукова изъять. Все, до единой копейки…

Плохо, что Лука там один. Но он знает, что делать, и справится.

* * *

Густав не стал возражать, когда Верховный Совет вынес вердикт: Исаака Дембо, как человека, крайне опасного для «Центра» и предавшего их общее дело (Марта тоже была «делом» «Центра», поскольку была выпестована им, да и вложено в нее много сил и надежд), пойдя на сговор с русскими жандармами, немедленно ликвидировать. Устранение Дембо поручили Густаву. И предупредили, что огласка здесь крайне вредна. Надо, чтобы все походило на несчастный случай. Примерно такой, как с человеком в полосатом дорожном костюме.

Все было рассчитано правильно: Густаву было удобнее всех убрать своего родственника, ведь Исаак Вульфович верил ему. Кроме того, возможно, это была некая проверка, и Густава готовили к третьему посвящению, после чего он стал бы полноправным членом Верховного Совета «Центра». А это – неограниченная власть, почти такая же, как у апостолов Всевышнего…

Густаву не было жалко родственника. Интересы дела сделались для него превыше привязанностей, зова крови, семейных уз, даже чести. Любой поступок, нравственный или безнравственный, был для него приемлемым, если он способствовал задачам и целям, поставленным «Центром».

Совесть молчала. Дембо был всего лишь шлаком, о котором следовало позабыть как можно быстрее. В том деле, в котором участвовал Густав, интересы отдельных людей и даже стран, если они шли вразрез целям «Центра», ничего не значили. У тайной организации был некий секретный план, передающийся от одного состава Верховного Совета другому. Густав бы не удивился, если бы ему сообщили о том, что план был составлен еще египетскими жрецами по каким-то сакральным книгам. Десятки правительств и монархов плясами под дудку «Центра» и поступали согласно его тайному плану, абсолютно не сознавая этого. Случались попытки сопротивляться этому плану, но Верховный Совет всегда оказывался сильнее.

Французскую революцию согласно плану организовал «Центр». Поверхностные причины революции были как бы объяснены: французский народ устал от гнета короля Людовика Шестнадцатого и Марии Антуанетты и восстал против монархии, начав революцию штурмом Бастилии. Однако не были объяснены внутренние причины революции: это была тайна посвященных.

Бастилию штурмовал не французский народ. Из восьмисот тысяч парижан в штурме Бастилии участвовала лишь тысяча! Да и то нанятых людей, преимущественно с уголовным прошлым, или потерявших работу и перебивающихся случайными заработками. Им заплатил «Центр». И освобождали они из Бастилии не сотни репрессированных политических заключенных – в тюрьме находилось лишь семь человек: четверо мошенников, двое сумасшедших и один граф, по сравнению с которым маркиз де Сад показался бы безобидным шалунишкой, – а добывали себе оружие.

Это была исключительно замечательная акция «Центра», которую изучали как азбуку все посвященные тайной организации. Замысел «Центра» поистине был дьявольским: создать народное недовольство и использовать его в своих целях.

Французы позабыли, что их король первый в Европе запретил пытки при дознаниях и допросах, запретил принудительный труд на общественных работах, основывал больницы и школы, осушал болота и строил мосты. Людовику Шестнадцатому отрубили голову и показали ее народу, завопившему в неистовстве:

– Да здравствует республика!

А надлежало орать: «Да здравствует «Центр»…

«Центр» воздействовал на российскую императрицу Екатерину Великую посредством ее немецких родственников. Но этому сначала мешали братья Орловы, а затем светлейший князь Григорий Потемкин. Купить «Центру» удалось лишь братьев Зубовых, которые, будучи слепым орудием в руках Верховного Совета, убрали с его пути столь ненавистного «Центру» императора Павла Первого, проводившего политику, идущую вразрез интересам тайного общества.

Кстати, весьма интересным и оригинальным проектом «Центра» был проект «Княжна Тараканова». Одно время в некоторых столицах Европы даже имелась некоторая надежда, что «княжна» все же вырвет у русской императрицы южные и срединные губернии России.

Еще более крупным и пошатнувшим устои империи оказался проект «Самозванец Петр Федорович» с использованием беглого каторжника Емели Пугачева. Из почти двух десятков советников при штабе Пугачева – польских офицеров-конфедератов из родовитой шляхты, пылающих ненавистью к России, французов, набиравшихся опыта для проведения собственной революции, шпионов-немцев и пастора-протестанта – шесть человек были людьми «Центра», причем трое из них – посвященные.

Наполеон Бонапарт был тоже порождением «Центра». Временным, так сказать, проектом. Правда, его использовали втемную. То есть он не действовал нарочно по указке «Центра», хотя и догадывался, что является орудием неких тайных сил, и пытался им противостоять. На Россию его направили именно эти тайные силы. И он двинулся всей своей армадой на собственную погибель, что тоже входило в планы «Центра». Личности такого масштаба, как Наполеон, ему были не нужны, поскольку, не являясь посвященными, могли внести в ход истории нежелательные для «Центра» коррективы…

Александр Второй тоже был слепым орудием в руках тайного общества. Освобождение крестьян от крепостной зависимости, демократические реформы, эмансипация – все это было в интересах «Центра», так как любая демократия есть зарождение хаоса. Именно эти нововведения в значительной степени пошатнули каркас российской государственности. Осознав совершенную ошибку, император принялся потихоньку наводить в государстве порядок – и тотчас был устранен.

Александр Третий напоминал царя Петра Великого: мог рубануть сплеча, не прощал государственной измены. А еще чувствовал агентов «Центра». От такого человека следовало избавиться. И два миллиона в предстоящем деле будут весьма кстати.

* * *

Несчастный случай был запланировал на конец июля.

Густав дал Дембо задание изготовить три метательных разрывных снаряда для предстоящего покушения на Александра Третьего, которое, как было сказано родственнику, непременно состоится в самом скором времени.

Дембо задание исполнил в точности. Поскольку Исаак Вульфович давно не мастерил бомб, то было решено испытать одну на пригодность.

Отправились, по обыкновению, в Петерстобель.

– Так ты на меня не сердишься? – всю дорогу допытывался у Густава Дембо.

За последний месяц он похудел и стал походить на подростка с густой вьющейся шевелюрой. Когда он говорил, то у него в такт словам смешно двигался острый кадык.

– Я на тебя не буду сердиться, если ты сам исправишь свою ошибку, – ответил наконец родственнику Густав.

– Исправлю, конечно, исправлю, – заверил его Дембо.

– Это хорошо, – изобразил Густав на лице некое подобие улыбки. – Бомбы изготовил надежные?

– Надежнее не бывает, – повеселел Исаак Вульфович. – Ты сейчас сам все увидишь…

Вошли в лес медленным прогулочным шагом. Со стороны могло показаться, что два приятеля просто гуляют, разговаривая, к примеру, о том, как проведут причитающийся отпуск, или о том, как они любят своих женщин…

– Давай я сам попробую, – предложил Густав, когда они пришли на поляну, закрытую со всех сторон высокими кустами.

– А ты умеешь? – с сомнением посмотрел на родственника Исаак Вульфович.

– Разумеется, – хмыкнул Густав, – все-таки в организации я не первый день.

Дембо протянул ему металлический цилиндр.

– Дергаешь вот за этот шнур и бросаешь, – сказал он.

– Через сколько секунд взрывается?

– Через четыре-пять секунд.

Густав кивнул. Потом спросил:

– Пули в бомбе отравленные?

– В этой – нет. В остальных двух – да.

– Хорошо. Отойди на десять шагов.

Дембо повиновался.

Густав посмотрел на Дембо равнодушным взглядом. Обычно так смотрят рыбы через стекло комнатного аквариума. Или коты, которым вы в очередной раз запрещаете пакостить на ковер в гостиной.

Исаак Вульфович поежился и отошел еще на несколько шагов.

Густав посмотрел на цилиндр и дернул шнур. Потом досчитал до четырех, кинул бомбу прямо под ноги Дембо и бросился на траву, закрыв руками голову…

Взрыв раздался тотчас, как только бомба коснулась земли. Дембо вскрикнул и пропал в облаке дыма. Когда Густав поднялся с земли – несколько пуль все же просвистели прямо у него над головой, – Исаак Вульфович с развороченным пулями животом и оторванными ногами лежал на спине и смотрел в небо. Он еще дышал.

Густав подошел, и Дембо медленно повернул к нему голову.

– Зачем? – еле слышно простонал он.

– Приказ «Центра», – не сразу ответил Густав, пытаясь отыскать в себе сожаление. Не нашел.

– Я же тебе… брат…

– Ты мне не брат, – произнес Густав.

Дембо силился что-то еще сказать, но вместо слов из губ показалась кровавая пена и раздался предсмертный хрип.

Густав еще немного подождал, а когда хрип закончился и Дембо уставился остекленевшими глазами куда-то поверх деревьев, он стряхнул с одежды налипшую траву и потопал прочь.

Умершему Дембо не было посвящено ни одной мысли. Густав шел к дороге и думал о России, точнее, о двух миллионах рублей, которые должны будут опрокинуть империю и ввергнуть в хаос. Пусть не получится покушение сразу, но оно выйдет во второй раз или даже в третий. Важно неотступно следовать плану «Центра». И тогда в его руках будет личная власть.

Над всем миром.

Глава 15

ВЕРИТЬ или НЕ ВЕРИТЬ ПРИМЕТАМ? Или ШАЙТАН НА ГАЙТАН

День начинался очень удачно: прямо по выходе из дома, пройдя всего-то шагов двадцать, возле тумбы с объявлениями Сева нашел гривенник. Совсем новенький. Он лежал орлом вверх.

Долгоруков поднял его и положил в карман. Найденная денежка, лежащая кверху орлом, означала непременную удачу. Это знали все мошенники, аферисты, домушники, маравихеры, клюквенники, барыги и вообще люди «свободных» профессий.

Ленчик надел свою новую шляпу (их у него был уже почти десяток), а его лучший приятель и короткий друг Алексей Васильевич Огонь-Догановский облачился в еврейский сюртук и приклеил к вискам пейсы, а к подбородку – черную курчавую бороду с проседью. Трудность задачи состояла в том, чтобы не казаться Самуилом Янкелевичем Гольденмахером, а быть им. Самый старый и самый молодой в последнее время крепко подружились и, несмотря на разницу в возрасте, имели на многие жизненные ситуации схожие взгляды и понимали друг друга едва ли не с полуслова.

Африканыч был ловеласом и франтом, отчего был одет, как обычно, с иголочки, а Давыдовский казался не просто графом, а, по меньшей мере, эрцгерцогом и наследным принцем.

Всеволод Аркадьевич как руководитель крупнейшего во всем Поволжье коммерческого предприятия «Акционерное общество Казанско-Рязанской железной дороги» был одет во фрак. Но не зеленый или оранжевый, каковые вышли из моды в обеих столицах лет как пять, но в Казани носились еще за милую душу, а в черный, с каким-то синим отливом, что делало фрачный костюм еще эффектнее и богаче. На его голове черным шелком блестел цилиндр, бабочка на сорочке была безукоризненна, а в лаковые штиблеты можно было смотреться при бритье, используя их в качестве зеркала. Неизменная трость с костяным набалдашником делала его старше и степеннее, хотя плотная позитура Долгорукова и так не позволяла заподозрить в нем легкомысленного юношу. Он был и смотрелся вполне уравновешенным и достойным мужчиной средних лет с очень приличным достатком. Меж усами и аккуратно подстриженной бородкой торчала зажатая в зубах сигара с большого антильского острова Куба. Это лишний раз подчеркивало его независимость от сильных мира сего и некое врожденное благородство крови.

Лука тоже был весьма импозантен. Вообще, они чем-то были схожи, Долгоруков и Лука: одного роста, одной комплекции и почти одного возраста (Лука был немного постарше), и вполне могли сойти за родных братьев…

Огонь-Догановский вышел первым. Его путь лежал на Малую Проломную в «свою» контору. Остальные двинулись всей компанией в сторону Петропавловской улицы, что начиналась от внушительного собора Петра и Павла, построенного купцом Михляевым в честь приезда в Казань императора Петра Великого и его пятидесятилетия, справляемого в этом губернском городе.

Спустившись на Рыбнорядскую площадь, взяли извозчика, и он лихо домчал их до Петропавловской улицы. Расплатившись, Всеволод Аркадьевич и его команда, включая Луку, прошли мимо кованых решеток балюстрады здания Купеческого банка и свернули в арку. Пройдя ее, все невольно вскинули головы. Под самой крышей высокого трехэтажного здания с колоннами красовалась огромная вывеска:

«ВОЛЖСКО-КАМСКИЙ

КОММЕРЧЕСКИЙ БАНК

КАЗАНСКОЕ ОТДЕЛЕНИЕ»

Они вошли в прохладное просторное фойе банка. Бурундуков и начальник кредитного отдела лично встретили их и проводили в отдельную комнату.

Потом три четверти часа с небольшим Сева и прочие директора «Акционерного общества Казанско-Рязанской железной дороги» заполняли официальные бумаги и поочередно расписывались. Управляющий банком господин Холодковский тоже расписывался на некоторых из них и ставил печати. Когда все закончилось и на руках директоров Акционерного общества остались их экземпляры документов, Холодковский со всеми приветливо попрощался и, сославшись на занятость, ушел. Бурундуков, проводив управляющего взглядом, весело улыбнулся:

– Поздравляю вас. Ваше акционерное общество теперь – настоящий мильонщик.

А и чего ему было не улыбаться, когда вот-вот он станет богаче на сорок тысяч рублей, – целое состояние!

– Благодарю вас, – ответил на пожатие руки первого помощника управляющего банком Всеволод Аркадьевич.

– Благодарю, – пожал руку Бурундукову Африканыч.

– Без вас мы бы не справились, – немного холодно (впрочем, как и полагается графу) произнес Давыдовский и вяло пожал протянутую пухлую руку.

– Спаси вас бог, – во весь рот улыбнулся Ленчик и энергично потряс своей рукой вместе с зажатой в ней рукой Бурундукова.

Лука молча кивнул и тоже пожал руку первому помощнику управляющего банком.

– Поздравляю, – кисло произнес начальник кредитного отдела, обращаясь ко всем директорам крупномасштабного акционерного общества-мильонщика, и поспешил восвояси, унося с собой оформленные бумаги на кредит, чтобы определить их на место в своем несгораемом шкафу.

– Ну что? – весело произнес Африканыч. – В ресторацию?

– Погоди, пусть сначала деньги лягут на наш счет, – немного охладил его пыл Давыдовский.

– Верно, – согласился с другом Долгоруков. – Победу празднуют не тогда, когда враг повернул вспять, а когда он разбит и сдался. Кстати, – Всеволод Аркадьевич всем корпусом развернулся к первому помощнику управляющего банком. – А когда деньги лягут на наш счет?

– Ближе к вечеру, – незамедлительно ответил Бурундуков.

Ответ всех устроил. Завтра они переведут деньги на счет торгово-закупочного предприятия «Гольденмахер и К°»; Огонь-Догановский, то бишь владелец фирмы Самуил Янкелевич Гольденмахер, став приказодателем, откроет в банке аккредитив, и человек-бенефициар, на чье имя будет записан аккредитив, получит деньги. Гольденмахер исчезает, его фирма перестает существовать, бенефициар и деньги испаряются, а команда Долгорукова становится богаче на два миллиона рублей. Точнее, на один миллион шестьсот сорок тысяч. Ведь триста шестьдесят тысяч рублей они отдадут Луке, с тем чтобы раз и навсегда развязаться с этим таинственным и зловещим Густавом… Все, операция завершена, спектакль окончен, зал рукоплещет и кричит «браво», а актеры кланяются и уходят за кулисы, уставшие, но довольные.

Так думала команда Севы. Сам же он мыслил несколько иначе…

* * *

Нет слов, чтобы описать состояние тел и душ Долгорукова и его команды, когда они узнали, что два миллиона рублей практически у них в кармане.

Улыбки не сходили с их лиц. Африканыч сыпал анекдотами безостановочно – откуда только он их знал столько! – и даже мрачноватый Лука, малость развеселившись, смеялся над ними вместе со всеми в голос.

Отпраздновать победу, когда два миллиона российских рублей легли на счет «Акционерного общества Казанско-Рязанской железной дороги», решили в саду Аркадия, что на Дальнем Кабане. Таковое предложение выдвинул Африканыч, поскольку в тамошнем летнем театрике у него были знакомые опереточные певички с экзотическими именами Колибри, Малиновка и Пчелка. К тому же там имелся роскошный, иллюминированный гирляндами и китайскими фонариками ресторан прямо на берегу озера, несколько пивных павильонов для душевного принятия марочных вин и очищенной водочки, беседок для самого различного времяпрепровождения и великолепный оркестр. Вернее, даже три оркестра: один большой и два маленьких, причем оба маленьких – женские. Словом, место для загородных гуляний публики, празднующей удачу или веселое расположение духа, было самое что ни на есть наилучшее и развеселое. Ну не мыкаться же вновь испеченным миллионерам в душном и пыльном городе! Не комильфо, господа.

А у Аркадия – комильфо! Райский уголок, где можно весело и беззаботно провести время – вечер и половину ночи. А на рассвете покинуть сей сказочный остров на легком пароходике купца Свечникова вместе с остальной вакационной публикой, дабы по приезде домой залечь в мягкую постельку и предаться навьим грезам вплоть до полудня, а может, и более.

В восемь часов вечера вся компания в лице Долгорукова, Африканыча, «графа» Давыдовского, Ленчика и Луки погрузилась на пароходик, который пришлось брать штурмом ввиду большого количества желающих попасть на сказочный остров.

Огонь-Догановского, в целях конспирации, среди этой компании не наблюдалось: афишировать знакомство директора торгово-закупочного предприятия «Гольденмахер и К°» с директорами «Акционерного общества Казанско-Рязанской железной дороги» было категорически неприемлемо, чтобы исчезновение Самуила Гольденмахера с его фирмой невозможно было бы привязать к Акционерному обществу Севы Долгорукова, когда в дело вступят полицейские и прокурорские чины.

Штурм увенчался успехом, и вскоре пароходик, наполнившись пассажирами под самую крышу, издал прощальный гудок и тяжело отчалил от пристани озера Ближний Кабан.

Все пассажиры высыпали на палубу, чтобы полюбоваться видами озера и его берегов. Разговоры, восхищенные возгласы, смех, вспыхивающий то тут, то там, – вот чем была наполнена палуба парохода, медленно, но верно преодолевающего водную гладь Ближнего Кабана.

Прошли протоку меж Ближним и Средним озерами, которая в конце июля сужалась до того, что в ней едва ли могли разойтись два даже самых легких пароходика. Иногда навстречу попадались беляны, тихвинки и унжаки, а еще прогулочные лодки, и тогда с парохода им махали шляпами и платками веселые пассажиры и кричали приветствия, заглушавшиеся пароходными гудками и шлепаниями по воде колесных лопастей.

Желающих высадиться на левом берегу Среднего Кабана у пристани возле Ботанического сада не нашлось, и пароходик, извинительно гуднув смотрителю пристани, пошел дальше.

Полюбовавшись на черных лебедей, грациозно плавающих в заводях озера, примыкающих к Ботаническому саду, счастливая компания во главе с Долгоруковым отправилась в буфетную: далее пароходик поплыл по длинной и узкой протоке, соединяющей уже Средний Кабан с Дальним, не представлявшей особого интереса для любопытствующего созерцания. То же самое стала проделывать и основная часть публики – ломиться в буфетную. Удивительное дело: в саду Аркадия их терпеливо поджидало самое изысканное угощение, причем на любой вкус, а о горячительных напитках не стоило и говорить, однако желание выпить и перекусить почему-то овладевало пассажирами пароходика именно на подходе к озеру Дальний Кабан, когда до волшебного сада Аркадия оставалось всего-то минут двадцать – двадцать пять ходу. Вот и у Всеволода Аркадьевича с его друзьями, покуда, как говорится, суд да дело, также появилось вдруг желание выпить по стопочке анисовой и закусить ее балычком или зернистой икоркой.

На подходе к буфетной они столкнулись с господином весьма специфической наружности. Росту он был едва не с сажень, одет в плисовые штаны, заправленные в смазные сапоги с отворотами, не очень чистую косоворотку, полосатый однобортный сюртучок по бедра из грубой шерсти, что зовется среди простецкой публики словом «спинжак», и засаленный картуз. Профессии означенный господин был определенно свободной, по-иному, рисковой и отчасти романтической. Этот специфический господин был явно из породы «грачей» или «шлепперов», то есть воров, таскающих из карманов все, что попадется под руку, не брезгуя памятными книжками и носовыми платками. Скорее всего, парень был из «грачей», более высокой квалификации, нежели «шлепперы», однако не дотягивающий покамест до карманников-аристократов, то есть «маравихеров», артистически облегчающих кошельки у зажиточной и чиновной публики. «Грач», задев плечом Африканыча, причем явно нарочно, и, конечно, не извинившись, нос к носу столкнулся с Ленчиком. Глаза его от удивления округлились, и он воскликнул, не обращая никакого внимания на остальных:

– Талан на майдан, Ленчик!

Ленька отвел взгляд и сделал вид, что не узнает «грача». Всеволод Аркадьевич пристально посмотрел на Ленчика, а затем перевел взгляд на нахала. Казалось, Долгоруков хотел что-то сказать, но промолчал…

– Ты что, своих не признаешь? Забурел, что ли? – загородил Ленчику проход «грач». – Это же я, Васька!

– Шайтан на гайтан, Вася, – ответил Ленчик и вымучил из себя улыбку. – Вы идите, я догоню, – сказал он, обращаясь к Долгорукову и остальным. – Вот, старого знакомого встретил…

– Не задерживайся, – буркнул в ответ Всеволод. А Давыдовский, оглядев «грача» с головы до ног, спросил:

– Может, помочь?

– Да не-ет, – протянул Ленчик, изобразив беззаботную улыбку. – И правда, хорошего знакомого встретил.

– Ну-ну, – произнес Давыдовский и прошел вслед за Севой. Этот «хороший знакомый» Ленчика Павлу Ивановичу явно не нравился.

– Ты чо, и правда забурел? – поглядывая на Ленчика, спросил «грач». – Вона компанию с какими карасями икряными водишь. И сам в ладной сбруе, ровно карась.

– Да это так, для блезиру, – соврал Ленчик. – А так я, Вася, все более на подхвате.

– Баки крутишь, – резюмировал «грач». – Когда мне кто баки крутит да вола водит, я завсегда чую.

– Да не брешу я, – придав голосу нотки возмущения и обиды, произнес Ленчик. – Правду говорю.

– Лады, – констатировал Васька, подводя черту первой части разговора. – Айда на палубу, позюкаем малость. Покумекаем по-свойски.

Прошли на палубу.

Несмотря на то что пассажиры пароходика ринулись в буфетную, на палубе все равно было достаточно народу. Васька потащил Ленчика на нос, где публики было всего несколько человек: мужчина без головного убора с развевающейся на ветру длинной гривой волос, похожий на художника или музыканта, и юноша с девицей, надеющиеся на романтический вечер в Аркадии и на не менее романтическую ночь.

– Давай, ботай, кто это такие, что были с тобой. Да не вздумай мне вкручивать баки, – громко сказал «грач».

Гривастый опасливо оглянулся на них, а молодая пара теснее прижалась друг к другу.

– А я тебе в стукачи не нанимался, – так же громко ответил Ленчик. – Ты кто мне, брат, сват? Или я тебе должен чего?

– Ишь, как заботал, карасик! – скорее прошипел, нежели сказал «грач», но прошипел так, что было слышно и на корме пароходика. – Может, взять тебя за горлец да заслать перышко под душу? – С этими словами «грач» незаметным движением вытащил из голенища сапога большой финский нож и помахал им перед носом Ленчика. – Что, теперь ты посговорчивее будешь, а, карасик?

– Да пошел ты!

С этими словами Ленчик ударил по руке «грача». Нож выпал. Васька с размаху саданул Ленчика в челюсть. Тот охнул, затем изо всей силы толкнул «грача» в грудь. Парень взмахнул руками, отлетел к борту и, по инерции перегнувшись, не удержался и упал в воду.

– Ах! – вскрикнула девица, что до того прижималась к своему кавалеру, который нашептывал ей в ушко разные приятственные глупости.

Все разом: Ленчик, гривастый художник (или музыкант) и влюбленная парочка перегнулись через борт. «Грач», изрыгая проклятия в адрес Ленчика, неловко махал руками и, кажется, захлебывался всерьез.

– Человек за бортом! – вдруг завопил гривастый и бросился к капитанской рубке.

Парочка, опасливо посматривая на Ленчика, сторонкой обошла его и тоже прошла к капитанской рубке.

Пароходик застопорил ход. Недоумевающие пассажиры, прознав, что человек упал за борт, высыпали из буфетной и сгрудились у одного борта, в результате чего пароходик накренился, и создалось впечатление, что он вот-вот перевернется. Возможно, так оно бы и случилось, потому как капитан выскочил из рубки красный, как вареный рак.

– Разойдитесь! – заорал он в помятый медный рупор. – Всем пассажирам отойти от правого борта! Перевернемся, мать твою!..

К месту падения «грача» полетели спасательные круги, в воду бросилось несколько смельчаков. Они плавали вдоль парохода, ныряли и, вынырнув, отрицательно мотали головами, потом ныряли еще и еще.

И все без толку.

«Грача» нигде не было. Последний раз его видели саженях в пяти от парохода. Он неловко хлопал руками по воде и срывающимся голосом вопил, что не умеет плавать. Потом пропал, и на воде какое-то время покачивался его засаленный картуз. Через минуту исчез и он.

– Утоп, – констатировал первый ныряльщик, поднявшийся на борт пароходика.

– Определенно утоп, – подтвердил второй.

– Амба, – коротко резюмировал последний.

Какое-то время два матроса на шлюпке пытались баграми выудить тело утопленника со дна озера, но безуспешно: Дальний Кабан было глубоким и весьма илистым озером. Самым глубоким и илистым из трех одноименных растянувшихся в цепь озер. Не зря, по слухам, казанский хан именно в нем спрятал запечатанные бочки с казной перед самым приходом под стены города русского царя Ивана Васильевича, позже прозванного Грозным.

Ленчика заарестовали. Двое дюжих матросов, которые до того орудовали баграми, отыскивая в озере тело утопленника, теперь крепко держали парня под руки. Попытки отбить у них Ленчика и даже выкупить за огромные для матросов деньги ни к чему не привели: Сева и компания были с позором выдворены из капитанской каюты, куда матросы привели Ленчика. Парень бился в их руках пойманной рыбой, кричал, что его хотели зарезать и он лишь отбивался, но на капитана и матросов его вопли не производили никакого впечатления. Лишь единожды, когда Ленчик уж больно сильно заорал, что он невиновен и только самооборонялся, капитан, старый речной волк, негромко произнес:

– Ничего, в участке разберутся.

На беду на пароходе присутствовал помощник пристава Четвертой полицейской части Полупанов, губернский секретарь. Ему на руки и сдали Ленчика.

Покудова помощник пристава опрашивал свидетелей – человека с гривой, похожего на музыканта (или художника), и молодую влюбленную пару – и записывал в памятную книжку их имена, адреса места жительства и показания, пароходик изменил курс. Еще через сорок минут, пришвартовавшись у пристани Ново-Иерусалимского монастыря, резиденции казанского архиепископа, пароход высадил помощника пристава (вместе с вызвавшимся помочь ему отставным квартальным надзирателем Игнатием Разиным) и Ленчиком и пошел далее, держа курс на Аркадию…

Следом за полициантами и Ленчиком на берег сошли Всеволод Аркадьевич Долгоруков, Самсон Африканыч Неофитов, Павел Иванович Давыдовский и Лука. Лица у всех, включая Луку, были напряженные и мрачные. Оно и понятно: какое уж тут питие горячительных напитков и веселие с певичками, когда их друга под белы рученьки в участок волокут.

– Вы бы, господа, шли себе, – заметил им не очень по-доброму помощник пристава.

– А… куда вы его? – с тревогой спросил Давыдовский.

– Куда-куда… в участок, разумеется! – ответил Полупанов.

– Но он же только самооборонялся! – возмутился Африканыч. – На вас ежели с ножом полезут, вы что, разве не будете сопротивляться?

– А вот свидетели показывают, что это он первый начал утопленнику грубить. Тот не выдержал оскорблений и ударил. А этот ваш, – Полупанов кивнул на Ленчика, – его за борт взял да и выкинул. Что-то, господа хорошие, это все не очень похоже на самооборонение…

Ленчик молчал.

– Ступайте, господа, ступайте, – повторил помощник пристава и начал хмурить брови. – Не положено вам, гражданским лицам, при задержанном пребывать…

– Да я бы один справился, – сказал Полупанов отставному квартальному надзирателю, когда Долгоруков и компания отошли. Правда, сказал тепло, с ноткой благодарности в голосе. – Вы ведь уже не полицейский.

– Бывших полицейских… не бывает, – ответил Игнатий Разин. Полупанов посмотрел на него и сморгнул:

– Благодарю вас.

– Ну, что вы. Не за что.

– Ну, как не за что? Вы ведь ехали отдыхать в Аркадию, а тут вон какая оказия, – извиняющимся тоном произнес помощник пристава.

– Да ведь и вы ехали в Аркадию отдыхать, – резонно заметил отставной квартальный надзиратель.

– Это точно, – невесело усмехнулся Полупанов и покосился на Ленчика: – И что вы на пароходе-то не поделили с утопленником? Не могли, что ли, берега дождаться?

Ленчик промолчал. Он вообще как-то притих и только следил за развитием событий, как зритель, который боится отвлечься от представления и чего-либо пропустить. Впрочем, Ленчик был вовсе не зрителем…

А спектакль разыгрывался на славу. И главное – как по-писаному…

* * *

– И что мы теперь будем делать? – посмотрел на Севу Африканыч. – Ленчика-то надо выручать.

– И каким образом выручать? – покосился на него Долгоруков. – Ты знаешь, как это сделать?

– Нет, – не сразу ответил Неофитов.

– Вот и я не знаю, – буркнул Всеволод Аркадьевич, скорчив недовольную гримасу.

– И что же делать?

– Продолжать начатое…

Разговор происходил поздней ночью, когда, так и не доплыв до сказочной Аркадии, все собрались в особняке Долгорукова.

Очень сильно сокрушался «старик». Все знали, что он сильно привязался к Леньке, присматривал на ним, и вот – недосмотрел. Он мрачно оглядывал собравшихся, словно задавал каждому из них вопрос: «Как такое могло случиться? Ты-то где был»?

Луке он тоже мысленно адресовал этот вопрос, и тот, поймав его взгляд, отвел свой в сторону.

Впрочем, мрачными были все.

– Его надолго могут закрыть? – Давыдовский посмотрел на Всеволода так, как будто от него зависел срок, который получит Ленчик.

– А черт его знает, – ответил тот. – Как суд решит.

– А может, не будет никакого суда? – с надеждой спросил Огонь-Догановский. – Ленчик ведь самооборонялся…

– Может, и не будет, – в задумчивости протянул Долгоруков, мельком взглянув на Луку.

– Да как не будет? Будет! – махнул рукой Африканыч. – Человек-то утоп насмерть.

– Ну, утоп и утоп, и хрен с ним! – в сердцах произнес Давыдовский. – Все это можно расценить как несчастный случай.

– Это уж как суд посмотрит, – неожиданно произнес Лука, и все обратили взоры на него. Обычно при их разговорах он молчал…

– Надо нанять лучшего защитника в городе, – произнес Огонь-Догановский. – И не пожалеть для него никаких денег. Пусть подводит произошедшее под несчастный случай. Человечишко-то, что утоп, похоже, поганенький был. Вот на это и надо сделать упор на суде.

– Это само собой, наймем лучшего поверенного, – столь же задумчиво ответил Долгоруков. – Кстати, насчет денег… – при этих словах Сева невольно взглянул на Луку. – Завтра все должно идти по плану. И никаких эксцессов и кислых лиц. Сделаем дело – начнем думать, как помочь Ленчику…

Глава 16

РАЗВЯЗКА, или ОТ ДЕСЯТИ ДО ДВЕНАДЦАТИ

Дело близилось к развязке. Правда, Лука не знал, кто будет снимать по аккредитиву два миллиона рублей. Спрашивать об этом Долгорукова было бесполезно. В ответ на такой вопрос он бы насмешливо посмотрел на него и ответил примерно следующее:

– Вас интересуют триста шестьдесят тысяч рублей? Вы их получите. Остальное не ваше дело.

Допытываться насчет бенефициара у Огонь-Догановского было бы еще более затруднительно. Алексей Васильевич просто проигнорировал бы этот вопрос, оставив Луку без ответа. И посмотрел бы на него как на пустое место.

А вернуться в Цюрих с двумя миллионами рублей было весьма заманчиво. Это выглядело бы настоящим триумфом. Кроме того, Луке причитались бы десять процентов комиссионных, как и любому человеку, добывшему деньги для «Центра» по собственному плану и личной инициативе.

Следующий после задержания Ленчика день начался кисло. Долгоруков и его люди почти не разговаривали друг с другом: у всех не выходил из головы вчерашний вечерний инцидент. Надо же было такому случиться, когда все уже было «на мази»! Но дело надлежало довести до конца, поэтому, когда пришло известие, что деньги уже на счету конторы Огонь-Догановского, все пришли в движение.

– А где Лука? – спросил Долгоруков, когда Огонь-Догановский, приклеив пейсы и бороду и обрядившись в еврейский сюртук и шляпу, засобирался «к себе» на Малую Проломную.

Все начали оглядываться.

– Куда он, к черту, подевался?!

Сева прошелся по комнатам, заглянул даже в дворовые постройки, куда Лука ни разу не ступал: соглядатая нигде не было видно.

«Началось», – подумал Всеволод Аркадьевич. Легкое беспокойство овладело им, хотя все было продумано и подготовлено как нельзя лучше. К тому же имелась уверенность, что все получится. А беспокойство… Ну, это как у хорошего артиста, выходящего на сцену: роль свою, исполненную уже не раз и не два, он знает превосходно, но все равно слегка мандражирует. И от этого никуда не деться…

– Ну что, приступаем к заключительному акту нашей комедии? – уже не думая о Луке, произнес Сева.

– Трагикомедии, – сдержанно заметил Давыдовский, намекая на Ленчика.

– Хорошо, трагикомедии, – поправился Долгоруков. – Еще раз предупреждаю: все должно идти так, как намечено. Никакой самодеятельности.

– Мог бы и не говорить об этом, – буркнул Африканыч.

– Мог бы, – согласился Сева. – Но сказал.

Несмотря на неприятность с Ленчиком, настроение у него, кажется, было неплохое. Впрочем, выходить на дело с понурой головой и опущенными руками – значит проиграть. И завалить все задуманное к чертям собачьим. Разве такое можно было допустить?

В одиннадцать тридцать дня не совсем близко и немного наискосок от дома Павла Семеновича Холодковского на Петропавловской улице, в каковом располагался Волжско-Камский банк, остановилась закрытая коляска. Из нее никто не вышел. Извозчик какое-то время сидел, поглядывая по сторонам, а затем уронил голову на грудь и, видно, задремал. Похоже, экипаж кого-то поджидал, а те выходить не торопились.

Прохожих на этой деловой улице в этот час было мало. А проще сказать, совсем никого. Только возле ворот ограды Петропавловского собора группа мужиков в посконных рубахах и штанах, наверное, только что вышедших из храма, что-то горячо обсуждала между собой.

– Трешница с полтиной за неделю, – слышались голоса мужиков. – Не доход, а херня, прости господи…

– Ну, это никуда не годится…

– Мало, конечно, на семью…

– Известное дело, мало. Чем детей-то кормить?

– Ну, это их не забо-отит…

– Их собственные прибыля заботят.

– Верно…

Пять минут первого в арку, ведущую к зданию Волжско-Камского коммерческого банка, въехала открытая коляска. Седок приказал извозчику ждать и степенно вышел из коляски. Это был пожилой немец, родом из какой-нибудь Тюрингии, Вестфалии или Вюртемберга. Что он немец, само за себя говорило его платье: на нем был длинный сюртук, скорее похожий на кафтан, пикейный воротник, башмаки с серебряными пряжками и круглая шляпа.

Немец вошел в банк, неся перед собою огромный кожаный чемодан, перетянутый ремнями. Чемодан был пуст, поскольку ремни ослабленно болтались, и нес его немец легко. Мужики, стоящие возле хлебных амбаров, увлеченные разговором, похоже, не обратили на иноземца никакого внимания.

– Я есть Вegunstigte[6] Фертинант фон Геккерн, – заявил он банковскому клерку, вскочившему со своего места на звон дверного колокольца. – Я пришел eine Zahlung erhalten[7].

– Что, прошу прощения? – переспросил клерк.

– Я… это… пришель палучит тенги по аккретитиф! – коверкая русский язык, медленно произнес немец.

– И какова сумма? – вежливо поинтересовался клерк.

– Цфай… э-э, тфа миллион руппель, – ответил Фердинанд фон Геккерн.

Клерк кашлянул:

– Прошу прощения, наш банк предупрежден вами о столь значительной выплате?

– О, я, я! Та! Ко-неш-но, претупрештен! Оп этом… э-э… снайт херр Пурунтукофф.

– Первый заместитель управляющего банком господин Бурундуков? – на всякий случай уточнил клерк.

– Та, та, – с улыбкой подтвердил немец, – херр Пурунтукофф. – Он снайт, снайт…

Зубы для богатого немца у него были плоховаты…

– Тогда все в порядке, – улыбкой на улыбку ответил клерк. – Присядьте, пожалуйста.

Сидеть пришлось довольно продолжительное время, так как сумма в два миллиона рублей не малая. Таковую редко кто снимает за раз, и это в банке событие. Даже в таком, как Волжско-Камский, одном из самых крупных банков в Российской империи. Кроме того, деньги любят счет, а посчитать два миллиона, пусть даже и в пачках, заклеенных бандеролями, – дело весьма не шуточное.

Наконец, деньги были сосчитаны, пересчитаны и на глазах немца уложены в чемодан. Два миллиона рублей минус проценты за получение наличных по аккредитиву.

Закрыв чемодан на защелки и перетянув его ремнями, фон Геккерн улыбнулся.

– Мошно фас попросит? – спросил он клерка.

– Конечно, – ответил клерк. И, улыбаясь, добавил: – Такому клиенту, как вы, все можно.

– Ви не могли пы позват… э-э… исфосщик?

– Извозчика?

– Та, та. Штопы он помок мне нести щемотан.

– Давайте я помогу, господин фон Геккерн, – ответил клерк. – Мне не трудно…

– Он тяшелый! – ответил немец.

– Ну, если бы ваш чемодан был набит камнями или железом, то да, он был бы тяжелым, – с легким смешком сказал банковский служащий. – В данном же случае в нем деньги, а это совсем иная тяжесть. Ей-богу, мне будет не трудно помочь вам…

– Трутно не трутно, не ф этом тело, – произнес фон Геккерн, не позволив, чтобы ему помог клерк. И добавил: – Просто каштый толжен заниматца сфоим телом. Ви – оформтяйт пумаги и принимайт клиэнт, а исфосщик – упрафляйт лошать и таскайт тяшести.

– Что ж, все правильно, – вынужден был согласиться с мнением немца банковский клерк. Да и как было не согласиться, ежели высказанное мнение было верным. Немцы – они народ правильный…

Клерк сходил во двор и вернулся с заспанным извозчиком. Крякнув для проформы, тот поднял чемодан и потащил к выходу. И тут в банк вошел Лука.

– Всем стоять на месте! – громко скомандовал он и взвел курок револьвера, который держал в руке. – Предупреждаю один раз: кто пошевелится, буду стрелять! Руки за голову!

– Што происхотит? – недоуменно спросил немец, обращаясь к банковскому служащему.

– Н-не знаю, – заплетающимся языком произнес клерк и положил обе ладони на затылок.

– Ты что, русского языка не понимаешь? – спросил Лука немца. – Я сказал – руки за голову!

– Я не понимайт фаших трепофаний! – дерзко ответил фон Геккерн и посмотрел прямо в глаза Луке.

– Немец, что ли? – спросил Лука.

– Я ест Фертинант Вильгельм Карл фон Геккерн, поттаный его феличества кайзера феликой германской империй Фильгельма Фторого из феликого рота Гогенцоллерноф, – гордо вскинув подбородок, ответил немец. – А што фас ф этом не устраифайт?

– Не устраивает то, что вы не поднимаете руки, – ответил Лука. – Впрочем, как подданному германской империи я могу сделать для вас исключение. А ты что, глухой? – обратился он к извозчику.

– Никак нет, – по-военному ответил тот.

– Тогда заведи руки за голову, – покачал стволом револьвера Лука.

– Не могу, – ответил извозчик.

– Это почему?

– Так… у меня в руках… это… чемодан господина немца, – простецки ответил извозчик.

– А вот чемодан давай сюда, – криво усмехнулся Лука. И, видя, что извозчик медлит, крикнул тоном, не предвещающим ничего хорошего: – Живо передал мне чемодан!

Извозчик вжал голову в плечи и, сделав шаг вперед, послушно протянул чемодан.

Лука тоже сделал шаг вперед, чтобы принять тяжелый чемодан, и на мгновение опустил на него взор. Этого мгновения хватило, чтобы извозчик, выпустив чемодан из рук, схватился обеими руками за правую руку Луки с зажатым в ней револьвером, ловким приемом вывернул ее и завел за спину. Револьвер со стуком упал на пол. Извозчик носком сапога отпихнул его подальше.

Лука взвыл от боли и согнулся вперед.

– Ладно, не притворяйся, господин Лука, или как там тебя? – весело произнес «извозчик». – Не так уж тебе и больно!

– Браво, ротмистр! – отворилась настежь дверь кабинета, которая оставалась полуоткрытой все время, покуда шел акт с участием немца, извозчика и Луки. Ежели бы что-то пошло не так, то из этого проема выстрелили бы в Луку сразу из двух стволов: револьвера системы Эмиля Нагана, что принадлежал помощнику полицеймейстера, и старенького, но надежного пятизарядного «паттерсона» пристава Четвертой полицейской части.

Из кабинета вышли помощник полицеймейстера губернский секретарь Николай Людвигович Розенштейн, пристав Четвертой полицейской части Краснобородов, его помощник Полупанов, тот самый, что вечером прошлого дня доставил задержанного Ленчика в участок, и… сам Ленчик. Руки его не были связаны, и вообще, смотрелся он скорее участвующим во всем происходящем, нежели прибывшим сюда по принуждению и чужой воле.

– Браво! – еще раз произнес помощник полицеймейстера Розенштейн, оглядывая скрутившего Луку бравого «извозчика», «сонливость» которого исчезла вместе с маской простака. – О задержании особо опасного преступника с вашим непосредственным участием, господин ротмистр, мной сегодня же будет сообщено исполняющему должность полицеймейстера господину Острожскому. А он, смею уверить вас, непременно доложит о столь эффектном задержании опасного преступника, да еще с поличным, его превосходительству господину губернатору, причем в самом скорейшем времени.

– Благодарствуйте, – слегка наклонил голову «извозчик».

– И ты… – Помощник полицеймейстера обернулся к Леньке и хотел было произнести «благодарствуй», но вовремя одумался и сказал: —…можешь быть свободным до суда, но чтоб из города – ни ногой. Все равно ведь разыщем!

– Понял, ваше высокоблагородие, – подобострастно произнес Ленчик и робко спросил: – Так… я могу идти?

– Можешь, можешь, – отмахнулся от него Розенштейн.

Ленчик несмело и как-то бочком, как побитая собака, поплелся к выходу.

– С-сука, – бросил ему уже в спину Лука.

– С-сука, – повторил вслед за ним на чистом русском языке «Фердинанд Вильгельм Карл фон Геккерн, подданный его величества кайзера великой германской империи Вильгельма Второго». Аккредитив у него был, конечно, подлинный. А вот документы на имя Фердинанда фон Геккерна, одного из директоров чугунной и сталелитейной фирмы в Гляйвице, были фальшивыми. Настолько фальшивыми, что различить подделку можно было с первого раза даже неспециалисту.

Ленчик согнулся, будто его ударили в спину чем-то тяжелым, и вышел из банка. На крыльце он сел на ступеньки и, обхватив руками голову, застыл в позе кающегося грешника.

– Надо же, а немец-то наш ругается по-русски, – весело сказал помощник полицеймейстера Розенштейн и кивнул Полупанову. Тот ловко надел на Луку и «Фердинанда фон Геккерна» ручные кандалы – два металлических кольца, соединенные между собою цепью. Замкнув на них замки, он повел обоих на выход. Чемодан с деньгами, представлявший улику, ввиду слишком крупной суммы был оставлен в банке в специальной сейфовой ячейке. Вплоть до дня судебного разбирательства.

В той же коляске, в которой фальшивый фон Геккерн приехал в банк за двумя миллионами рублей, его и Луку повезли в участок. Там их поместили в арестантские камеры временного пребывания, после чего начался процесс дознания.

Лука молчал. А вот «Фердинанд фон Геккерн» рассказал все.

* * *

Когда коляска с полициантами, Лукой и фальшивым «немцем» выехала в арку и скрылась из виду, а играющие роль мужиков агенты жандармского управления перестали судачить и отправились по своим делам, Ленчик отнял руки от головы и огляделся. Вместо лица, мокрого от слез или, на худой конец, искаженного гримасой раскаяния и печали, можно было увидеть лицо довольного собой и жизнью человека, какое можно встретить у того, кто выполнил трудную и ответственную работу, которую, кроме него, исполнить никто не способен. Ленчик легко спустился со ступеней крыльца и походкой человека, не обремененного тяжестью на душе, вышел из арки и направился к закрытой коляске, до сих пор поджидавшей запаздывающих с выходом седоков. Подойдя к коляске, Ленчик широко улыбнулся и произнес:

– Тук-тук-тук.

При этом он постучал костяшками пальцев по дверце. Дверца тотчас приоткрылась, и на Ленчика уставились глаза Долгорукова.

– Ну, что? – быстро спросил он.

– Все, – ответил Ленчик.

– Их увезли?

– Увезли.

– Залезай и рассказывай, – и Ленчик залез в коляску.

Дверца закрылась, и на него уставились три пары глаз: Севы, Африканыча и «графа». И Ленчик начал рассказывать…

* * *

– Ты как-то спрашивал меня, какая роль будет отведена тебе в нашем деле, – начал издалека Долгоруков, когда они были одни в его кабинете.

Был поздний вечер, последний перед знаменательным днем, когда на счет «Акционерного общества Казанско-Рязанской железной дороги» должны были поступить два миллиона российских рублей. Что они будут у них в кармане, Всеволод уже не сомневался, как не сомневался и в том, что ушлый Бурундуков потребует увеличить мзду за любезность, а возможно, и попросится в долю. Огонь-Догановский, Давыдовский и Африканыч разбрелись по своим комнатам, а Лука уже спал на диване в гостиной или притворялся спящим – этого человека до конца понять было невозможно.

Сева закурил сигару, что означало некоторую нерешительность и сомнения в его мыслях. Про это все знали, оттого в такие моменты с разговорами к Долгорукову не совались. Знал об этом и Ленчик. После произнесенной фразы про его участие в деле промолчал, ожидая, что Всеволод Аркадьевич скажет дальше.

Сева пыхнул сигарой и проследил, как дым медленной струйкой поднимается к потолку, когда дым рассеялся, он негромко произнес:

– Я думаю, Лука постарается завладеть всеми нашими деньгами. Нет, не думаю, с некоторых пор даже уверен.

После этих слов Ленчик поймал себя на мысли, что тоже думал об этом. Но как-то мельком: просто однажды в голове пронеслось опасение, что Лука, возможно, не захочет удовлетвориться тремястами шестьюдесятью тысячами. Однако опасение осталось лишь боязнью, не более того, а у Всеволода Аркадьевича оно оформилось во вполне конкретный план.

– Также я уверен, что Лука сообщил Густаву о том, что на днях мы снимем по аккредитиву два миллиона рублей. И он наверняка получил приказ привезти эти два миллиона рублей ему, – после этих слов Долгоруков посмотрел Ленчику в глаза и добавил: – Ведь может такое быть?

Это был уже конкретный вопрос, адресованный ему, и Ленчик немедленно ответил:

– Более чем возможно.

Ответ был замечателен тем, что несколько лет назад в устах Ленчика такой ответ был бы попросту исключен. Как бы он ответил на это семь лет назад? Да никак бы не ответил. Он бы попросту беспечно пожал плечами. Мол, ты начальник, ты и думай… А как бы он ответил шесть лет назад? Да так же, собственно. А пять? Возможно, Ленчик напустил бы на себя задумчивый вид и ответил бы, к примеру, таким образом:

– А то!

Но его сей «глубокомысленный» ответ и сведенные к переносице брови вовсе не означали бы, что он «прокачал» ситуацию в голове и ответил продуманно.

А как бы Ленчик ответил на вопрос Севы четыре года назад? Или даже три? Скорее всего, он бы глубокомысленно изрек что-то вроде:

– Все может быть.

Опять-таки предоставляя право решения Долгорукову, по праву главного в их команде.

Ответ Ленчика, который мог бы услышать Сева два года назад, возможно, и год назад, звучал бы следующим образом:

– Тебе и правда важно мое мнение? – ответил бы сначала вопросом на вопрос Ленчик. Что означало: он начал думать самостоятельно…

– Да, важно, – сказал бы Всеволод Аркадьевич.

И тогда Ленчик ответил бы:

– Такое, наверное, может быть.

Что являлось бы в этой фразе лишним? Слово «наверное», которое все же предполагало бы некоторую нерешительность суждения, притом что Ленчик уже вряд ли сомневался бы, что Лука сделает именно так, как говорит Долгоруков.

Теперь же он ответил: «Более чем возможно». Это означало, что Ленчик мало того, что согласен с доводами Севы, но он имеет на все это и собственное мнение, даже более решительное, нежели у него. А следовательно, он уже дорос до уровня «Червонных валетов».

Долгоруков оценил фразу Ленчика. Ведь, помимо того, Ленчик набрался у бывших «червонных валетов» мастерства и изящества в проведении махинаций и афер, он стал более-менее грамотно разговаривать и вообще стал более интеллигентен, что ли… Изменение поведения и характера выражалось не в наличии у него пяти костюмов наивысшего качества, трости с перламутровым набалдашником и едва не десятком отличнейших шляп «Хомбург», но чем-то иным, для выражения чего не имелось подходящих слов. Ну, да и пес с ними…

Молчание нарушил Сева.

– Лука – убийца, – жестко произнес он. – Ему ничего не стоит завалить человека, ежели он будет стоять у него на пути…

– Знаю, глаз у него дурной, – ответил Ленчик, приготовившись к основной части разговора, который завел Долгоруков. Ведь все это покуда была лишь прелюдия…

– Я был должен тебе это сказать, поскольку намерен поручить тебе роль в финале, – посмотрел на Ленчика Всеволод Аркадьевич. И добавил: – Центральную роль…

– Слушаю тебя, – сказал Ленчик. И, как любит выражаться в своих «злободневных» романах плодовитый писатель Боборыкин, «весь обратился во внимание»…

* * *

– …Все, как ты мне и говорил, – продолжал рассказывать о своих похождениях Ленчик, с восхищением поглядывая на Севу. План Всеволода Аркадьевича исполнился в точности и как бы сам собой. Вот что значит продумать все до мелочей.

– Ты продолжай, продолжай, – поторопил его Давыдовский. – А то так к вечеру отсюда не выберемся.

– Так поехали домой, – предложил Огонь-Догановский, – что стоим-то тут на виду?

Сева велел трогать, и коляска вывернула на Петропавловскую улицу. Затем, проехав вниз с Воскресенского холма до пересечения с улицей Малой Проломной и свернув в нее, коляска быстро покатила в направлении Рыбнорядской площади. Покуда ехали до особняка Долгорукова, Ленчик рассказывал, как его вчера вечером, ссадив с парохода, привезли в участок, как он давал показания полициантам и сообщил, не сразу, конечно, что знает нечто такое, что может предотвратить кражу двух миллионов рублей.

– Заливаешь, – сказал ему в ответ на это заявление помощник пристава, перейдя на «ты». И это был весьма нехороший симптом… – Выгородить себя хочешь.

– Хочу, – согласился с ним Ленчик, – потому что на пароходе я самооборонялся, а вы мне шьете чуть ли не убийство.

– Ты превысил меру самообороны, – констатировал помощник пристава. – Это пять лет тюрьмы.

– А если я помогу задержать двух законопреступников? – с надеждой посмотрел на полицианта Ленчик – И предотвратить крупную кражу? Мне это зачтется?

– Какую еще кражу?

– В Волжско-Камском банке. Она должна случиться завтра в первой половине дня.

– Завтра? – недоверчиво посмотрел на Ленчика помощник пристава.

– Ага. Очень крупная кража…

– А откуда тебе известно об этом?

– Ну-у… – замялся Ленчик.

– Говори, иначе тебе вообще не будет никакой веры, – поторопил его Полупанов.

– Я подслушал один разговор, – начал Ленчик. – Завтра в Волжско-Камском банке совершится похищение двух миллионов рублей. Один человек будет получать их по аккредитиву, но это будет не тот человек, за которого он будет себя выдавать.

– А за кого он будет себя выдавать? – начиная верить Ленчику, спросил помощник пристава

– За какого-то немца…

– Хм, – нахмурился полициант. – А аккредитив у него тоже будет фальшивый?

– Нет, настоящий. Потому что в этом деле замешан директор и учредитель торгово-закупочной фирмы «Гольденмахер и компания» господин Гольденмахер. Это он все придумал.

– Хм, – еще более нахмурился помощник пристава. – Я сам не могу этого решать…

– А кто может? – спросил Ленчик.

Помощник пристава снова хмыкнул и устремил взгляд вдаль. Если этот парень врет, он ему, конечно, устроит такое… А ежели не врет?

Ввиду чрезвычайных обстоятельств Полупанов вызвал в участок пристава. Тот уже в начале ночи снесся с помощником полицеймейстера Розенштейном, а последний, снова подробно расспросив Леонида о намечающейся махинации с двумя миллионами и вроде бы поверив ему, придумал план захвата законопреступников. Но на всякий случай решил взять Ленчика с собой…

– Они обещали, если я говорю правду и «дело выгорит», отпустить меня до суда на свободу, а дело передать прокурорским без свидетельских показаний. Все будет на суде оглашаться только с моих слов. Ну, самооборонение и все такое прочее…

– Все правильно, – констатировал Долгоруков без всяких эмоций. – Рассказывай дальше.

Ленчик продолжил рассказ. Когда он дошел до места, в котором его нехорошим словом обозвал «фон Геккерн», Давыдовский спросил, обращаясь к Севе:

– А не рано «немец» расшифровался?

– Не рано, – ответил Долгоруков. – Все равно его документы ни к черту. С первого взгляда видно, что это туфта.

– И что ему светит? – спросил Африканыч.

– Кому, Луке или «немцу»? – насмешливо поинтересовался Всеволод Аркадьевич.

– Да Быстрицкому, – уточнил Неофитов.

– Ну-у, это как посмотрит суд, – ответил Сева. – Собственно, он все будет валить на Гольденмахера. Мол, это его еврейские штучки, а сам он всего лишь рядовой исполнитель. Мол, ему пообещали несколько тысчонок, чтобы представился немцем, вот он и согласился. Ибо в его положении бездомного и безработного это серьезный заработок. Вот он и ухватился за него, как утопающий за соломинку. А потом он станет помогать следствию, даже окажет ему непосредственное содействие в деле поимки этого распроклятого Гольденмахера, ввергшего его, честного и благородного человека, в уголовный искус. Затем разжалобит на суде присяжных заседателей своей трагической любовной историей и дальнейшей нелегкой судьбой и получит от шести до восьми месяцев арестантских рот за присвоение чужого имени. Но Быстрицкий знал, на что идет. И вызвался на это добровольно…

– Хорошо ты с ним поработал, – заметил Огонь-Догановский.

– Хорошо, – согласился Сева. – Тем более что пребывание в арестантских ротах значительно компенсируется деньгами.

– А как ты догадался, что Лука попытается взять все два миллиона? – спросил Давыдовский.

– Я много думал, – неопределенно ответил Всеволод Аркадьевич.

– Мы все много думали, – заметил ему на это Африканыч. – Но предполагать, что Лука пойдет на прямой разбой, не могли.

– Значит, я думал немножко больше вас, – улыбнулся Сева.

– А что грозит Луке? – поинтересовался «граф» Давыдовский.

– Ну, если принять во внимание, что в его случае несостоявшиеся разбойные действия приравниваются по своей тяжести к состоявшимся… К тому же Лука был взят с поличным… – Долгоруков на секунду задумался. – Надо полагать, от десяти до двенадцати лет каторги. И заметьте, – как бы подвел он черту, – освободились мы от него не своими руками, а посредством полиции. А это совсем другой разговор…

– Для Густава? – быстро спросил Неофитов.

– И для Густава – тоже, – ответил ему Долгоруков. Правда, не очень уверенно…

– Это точно. И денежки его остались у нас… – улыбнулся «герой дня», пропустив неуверенность в голосе Севы мимо ушей. – Надо признать, хоро-о-ошие денежки.

– Денежки будут у нас после суда, – поправил Ленчика Долгоруков. – Сейчас их нам никто не даст, а после суда их вернут на банковский счет «Акционерного общества Казанско-Рязанской железной дороги». И мы снимем их по межбанковскому аккредитиву где-нибудь в Париже…

– Ты все здорово продумал, – сказал Африканыч.

– Да, здорово, – согласился с ним Всеволод Аркадьевич и вновь задумался.

Глава 17

ХИТРОУМНЫЙ СЕВА, или ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО РАЗВЯЗКИ

В тот раз при разговоре с Ленчиком, когда Сева предложил ему сыграть центральную роль в финале спектакля под названием «А Густаву хрен с маслом», они, кажется, обговорили все детали. И как они, узнав о перечислении денег на банковский счет «Акционерного общества Казанско-Рязанской железной дороги», соберутся и поедут на пароходике гулять на радостях в Аркадию (идею эту должен будет предложить Африканыч). И как на этом пароходике Ленчик неожиданно свидится со своим якобы старым знакомым, карманным вором-«грачом», который тоже отправится на пароходе в Аркадию гулять или «работать».

– Ты должен будешь вначале сделать вид, что не узнаешь его, – говорил Сева. – И это его оскорбит и заведет на ссору. Он подумает, что ты стал «карасем» и уже брезгуешь старыми знакомствами…

– А как я его узнаю? – спросил тогда Ленчик.

На что Долгоруков, усмехнувшись, ответил:

– Узнаешь. «Грач»-то он настоящий. Не разучился еще отличать воров от порядочных людей?

– Не-ет, – улыбнулся Ленчик, – не разучился. Я такого за версту почую.

– Хорошо, – продолжал инструктаж Всеволод Аркадьевич. – Так вот, «грач» захочет с тобой потолковать и поведет в место не очень людное, где будет несколько человек. Затем у вас возникнет ссора и драка. И вот здесь тебя подстерегает первая опасность, – Долгоруков серьезно посмотрел на Ленчика. Потом улыбнулся: – Правда, не очень большая. А заключается она в том, что эти несколько человек, которые окажутся невольными свидетелями вашей ссоры, – не наши люди. Э-эх, – неожиданно протянул Сева, – как бы красиво могло получиться, если бы свидетели были «подставными». Тогда тебе ничего бы не грозило. Они бы подтвердили, что ты самооборонялся, и никакой суд не представлял бы для тебя особой сложности. Но у нас нет времени, чтобы утрясти все детали, сам понимаешь… – Долгоруков вздохнул. – Ты же знаешь, сколько нам его отведено… Так что будь готов к тому, что свидетели твоей драки с «грачом» будут путаться в показаниях и тебя задержат. В кутузке сидел?

– Приходилось однажды, – улыбнулся Ленька, не вдаваясь в подробности.

– Возможно, что твои дела усугубятся после задержания, будь к этому тоже готов. Не исключено, ты даже будешь арестован за превышение действий самооборонения, «повлекшие смерть противоположной стороны», – процитировал Сева какой-то параграф «Уложения о наказаниях». – Зато потом такие показания смогут подыграть тебе…

– Это как же? – удивился Ленчик. – И когда?

– Когда ты сдашь всю операцию по получению денег по аккредитиву полициантам…

– Они пойдут на это?

– Не могут не пойти, у них просто не будет другого выхода. Но мы, прости, забежали несколько вперед…

Долгоруков закурил новую сигару и некоторое время пускал к потолку голубые кольца. Они были густые и походили на бублики, а еще вращались и увеличивались в размерах…

– Так вот, – продолжил Сева, выпустив к потолку с десяток колец, – у вас с «грачом» возникнет ссора, которая перейдет в драку. Здесь все обязано быть натуральным: удар «грача», твой толчок и его падение за борт. Причем все это должны видеть свидетели. «Грач» будет орать, бултыхаться и в конечном итоге пойдет ко дну.

– Утопнет?

– Да, – усмехнувшись, ответил Всеволод. – Ведь он «не умеет плавать».

Ленчик задумку понял. После утопления «грача» его задерживают, привозят в участок, где на дознании на него начинают нагонять ужаса. Он какое-то время сопротивляется, но потом, спасая собственную шкуру от каторги, сдает операцию по обналичиванию двух миллионов рублей, которые затем должны исчезнуть.

– Все верно, – улыбнулся Всеволод Аркадьевич. – Приятно разговаривать с умным человеком.

– А если «грача» начнут спасать? – задал резонный вопрос Ленчик. – Кто-нибудь кинется за ним раньше времени и вытащит?

– Не беспокойся, «грач» утопнет раньше. Ведь он не может плавать и пойдет под воду топориком…

Уточнили некоторые детали. В частности, как Ленчику вести себя при задержании на пароходе. Что говорить на дознании и как следует отвечать. Даже отрепетировали пару сценок, где Долгоруков был дознавателем, а Ленчик – задержанным…

– Это будет происходить таким образом. Дознаватель спрашивает имя, происхождение. Что ты должен ответь?

– Леонид Иванович Конюхов, из казанских мещан.

– Верно. Дальше будет род занятий.

– Преприниматель.

– И что вы предпринимаете? Граждан в озерах топите? – изображая дознавателя, с издевкой спросил Долгоруков.

– Я строю железные дороги…

– Хм, – Сева с интересом посмотрел на Ленчика. – И сколько верст уже построили?

– Наше акционерное общество совсем недавно образовано, так что…

Перебив Леньку, Долгоруков сказал:

– Значит, нисколько. Кто еще входит в это ваше общество?

– Прошу прощения, но это коммерческая тайна, и я не имею права ее оглашать.

– Здесь дознаватель у тебя обязательно спросит, как долго ты был знаком с утопленным тобой гражданином. Что ты должен делать?

– Возмутиться и негодовать.

– Верно. Что ты скажешь дальше?

– Я никого не топил! Он первый полез в драку. Кроме того, у него был нож. Я только самооборонялся. Это могут подтвердить свидетели.

– Но свидетели не видели никакого ножа. И они показывают, что вы первый ударили его. Что скажешь на это?

– Я ударил в ответ на оскорбление.

– Дальше может быть ловушка. Он непременно спросит: «То есть на слова вы ответили действием?»

– Но… Но потом он достал нож!

– Повторяю вам: никто этого ножа, кроме вас, не видел.

– Был, был нож!

– Не было! – Всеволод едва заметной улыбкой поощрил упрямство Леньки. – Вы нарочно придумали про нож, чтобы смягчить свое преступление и повернуть его как проявление самообороны…

– Так оно и было…

– На самом же деле вы просто столкнули его за борт. Это показывают свидетели.

Леонид всерьез вошел в роль:

– Господин дознаватель, я толкнул его, а не столкнул! И он упал… нечаянно…

Сева продолжал настаивать на своем:

– Вы знали, что гражданин, с которым вы затеяли драку, не умеет плавать?

– Конечно, нет.

– Хорошо. Сколько времени вы с ним знакомы?

– Лет… десять. Мы жили на одной улице.

– Значит, вы утверждаете, что знакомы с погибшим человеком «лет десять». И после этого хотите сказать, будто не знали о том, что он не умеет плавать? Бред какой-то!

– Но это так!

– Чушь! – Всеволод тоже понемногу проникся ролью, даже взгляд у него сделался жестким, как если бы он всерьез допрашивал Леньку. – Ваши показания лживы от начала и до конца. У меня складывается впечатление, что вы умышленно спровоцировали ссору с утопленным вами гражданином, чтобы свести с ним счеты. Допускаю, что он мешал вам в каких-то коммерческих делах.

– Я… я, – Ленчик и правда не знал, что сказать. – Это не так…

– Вы… Вы арестованы, гражданин Конюхов. По подозрению в намеренном убийстве. Вам, несомненно, будет инкриминироваться статья «Предумышленное убийство». Каторга вас ждет, милейший, каторга. И лишение прав состояния.

– Господин дознаватель…

– Вы разве еще не высказались?

– А если я помогу задержать двух законопреступников? И предотвратить крупную кражу? Мне это зачтется?

– Рано, – произнес Долгоруков.

– Что рано? – не понял Леонид

– Рано «колешься» про два миллиона. Дай им еще времени, чтобы попугать тебя, нагнать ужаса. Они это любят… А потом, поняв, что твое положение не из лучших, предложи им сделку: ты сдаешь крупнейшее в их жизни мошенничество, а они твое дело об утоплении «грача» квалифицируют как самооборонение. Или несчастный случай. И тебя отпускают до суда, которого потом не будет, потому как утопленник придет живехоньким через пару дней в участок и заявит, что все это была шутка. Или что он испугался и решил покуда затаиться. И максимум, что тебе грозит… Нет, – поправился Всеволод Аркадьевич, – скорее, ему грозит… так это штраф в пользу городской казны за нарушение общественного порядка и введение в заблуждение граждан. На этом – все…

– А откуда я узнал про два миллиона и предстоящую махинацию с ними? – спросил Ленчик.

– Конечно, ты узнал о предстоящей афере с двумя миллионами случайно. Когда ходил по поручению Совета директоров нашего акционерного общества в контору к «Гольденмахеру» уточнять сроки поставки рельсов и подслушал его разговор с Быстрицким.

– Давай подробнее, – попросил Ленчик. – Итак, я по вашему поручению отправляюсь на Малую Проломную в контору торгово-закупочной фирмы «Гольденмахер и компания»…

– Чтобы сообщить ее директору, что завтра деньги лягут на его счет, – продолжил мысль Ленчика Долгоруков.

– И чтобы уточнить сроки поставки первой партии рельсов из Германии, – тотчас добавил Ленчик.

– Верно! – одобрительно посмотрел на него Сева. – Ты приходишь, застаешь господина Гольденмахера на своем месте и сообщаешь ему радостную весть. Вы оба счастливы столь замечательным обстоятельством, возможно, выпиваете по этому случаю по рюмахе, и ты отправляешься восвояси, совершенно забыв…

– …поговорить о сроках поставки первой партии рельсов…

– Именно!

– Я решаю совершить променад по магазинам, – воодушевленно продолжил Ленчик, – часа два или три хожу по ним, совершаю покупки и вдруг вспоминаю, что забыл спросить господина «Гольденмахера» о сроках поставки первой партии рельсов…

Долгоруков снова на лету подхватил мысль Ленчика:

– Зная, что тебе придется отчитываться перед нами о своем визите в торгово-закупочную фирму, взявшуюся поставлять нам рельсы, ты возвращаешься в контору «Гольденмахера». Колокольчик на входе почему-то не звенит, и ты проходишь в контору, никем не встреченный.

– Я прохожу в помещение и слышу из дальней комнаты разговор…

– Да, – кивнул Всеволод Аркадьевич. – Говорит Гольденмахер. Голос второго человека тебе не известен…

– Стало быть, я не знаю этого Быстрицкого? – спросил Ленчик. – Ну, для полициантов?

– Нет, и никогда не видел. Но из подслушанного разговора ты понимаешь, что бенефициар будет рядиться под немца… Ну, так вот, ты слышишь, как Гольденмахер инструктирует неизвестного тебе человека, что и как он должен будет сделать завтра. И понимаешь, что этот Гольденмахер собирается попросту украсть наши деньги. Неслышно ты покидаешь контору и чешешь затылок…

– Понял, – сказал Ленчик. – А почему, узнав, что этот Гольденмахер собирается украсть два миллиона, принадлежавшие нашему Акционерному обществу, я тотчас не рассказал об этом вам?

– Давай подумаем вместе… А с тобой, – Всеволод Аркадьевич весьма дружески посмотрел на партнера, – приятно работать.

– Спасибо, – Ленчик потупил взор, ибо похвала Долгорукова, случающаяся столь редко, была сродни бальзаму на душу.

Всеволод поднялся и стал расхаживать по кабинету, пыхтя сигарой. За окнами уже стояла ночь, и где-то вдалеке лаяла собака, создавая впечатление, что кроме них троих, Севы, Ленчика и этого лающего пса, в окружающем мире никого больше не существовало.

– Может, я просто не успел рассказать вам о замысле Гольденмахера? – задал вопрос Ленчик.

– Не годится. Возможности, чтобы рассказать остальным членам Совета директоров нашего акционерного общества о намечающейся краже двух миллионов рублей Гольденмахером, у тебя имелись, – отверг его предложение Долгоруков. – Перво-наперво, когда ты вернулся из его конторы, потом, когда мы ехали на пароходе.

– А может, я просто не поверил в этот подслушанный разговор? – так, на всякий случай, спросил Ленчик.

– Не-ет, ты пове-ерил, – протянул Сева и хитро глянул на него. – Поэтому и придерживал эту информацию и никому пока не хотел ее сообщать.

– А может, шантаж? Я проникся желанием заполучить от этих двух миллионов свою долю?

– Интересная мысль, – оценил Долгоруков предложение Ленчика. – Но не очень логичная. Ты – единственный из директоров «Акционерного общества Казанско-Рязанской железной дороги», кто не дворянин и не купец. Ты выбился в люди из самых низов. У тебя имеется возможность продолжить свой карьерный рост и стать очень богатым человеком – официально и законно, имея от строительства и дальнейшей эксплуатации «железки» свой процент до скончания века. Тебе нет никакого резону бросать все на полпути и уходить в подполье, заимев пускай даже треть от этих двух миллионов. Это конец пути для тебя… Нет, нелогично, согласись.

– Согласен, – кивнул Ленчик, приняв резонные доводы Всеволода Аркадьевича. – Тогда почему все же я не рассказал о намечающейся краже?

– Именно потому, что ты выбился в люди из самых низов, – ответил, улыбаясь, Сева. – Ведь остальные директора акционерного общества выше тебя по социальному происхождению и интеллекту. Следовательно, тебе необходимо было чем-то выделиться среди них. Выделиться тем, чего у них нет, и тем самым сравняться с ними. Поэтому о краже ты ничего и не рассказал. Потому что захотел…

– Стать героем! – добавил за Долгорукова Ленчик.

– Именно! – просиял Сева. – Браво! Именно героем! Ты захотел сам предотвратить эту аферу с немцем и получением по аккредитиву двух миллионов рублей и с триумфом вернуть их нашему акционерному обществу. Ты – герой! Тебе рукоплещут остальные директора акционерного общества. Более того, теперь они твои должники, ведь ты спас их детище от банкротства, а их самих – от нищеты и прозябания…

– Однако я не успеваю стать героем, потому что попадаю в участок после инцидента на пароходе.

– Точно.

– И когда меня в участке прижимают, сообщаю об афере с двумя миллионами полиции. Чтобы как-то выгородить себя, ну и предотвратить «кражу века».

– Тоже верно, – согласился Сева.

– Тогда все ясно.

– Я доволен, – ответил на последнее заявление Ленчика Всеволод Аркадьевич. – А еще я горжусь тобой.

– Ну, уж… – снова стало неловко Ленчику.

– Это правда.

– Да перестань ты…

– Послушай, – Долгоруков серьезно посмотрел на Ленчика, – я часто вру?

– Не понял.

– Ну, лгу я часто? – повторил свой вопрос Всеволод Аркадьевич.

– Нет, – недоуменно ответил Ленчик. – Я такого вроде и не припомню вовсе.

– Во-от. Не вру я и сейчас…

– Благодарствую, – слегка зардевшись, сказал Ленчик.

– Не могу не сказать тебе еще об одной опасности, – посмотрел Сева прямо ему в глаза после недолгого молчания.

– Это насчет Густава?

– Да, насчет Густава.

– А что Густав? – спросил Ленчик и принялся размышлять вслух, как его когда-то учил Долгоруков: «Думай вслух, когда надо что-то решить серьезно. Спорь с собой. Выдвигай предположения и опровергай их. Будь одновременно в двух ипостасях: думающего и его оппонента. Тогда решение оформится быстрее и правильнее». – О том, что произошло, Густав так или иначе узнает. Скорее всего, от Луки. Мне думается, тот найдет способ сообщить Густаву о том, что произошло.

– Я тоже так думаю, – согласился Всеволод Аркадьевич.

– Это будет информация из первых рук, а потому наиболее достоверная, – продолжил Ленчик свои мыслительные изыскания. – И Густав поймет, что на этот раз его не «кинули», а промах допустил сам Лука… конечно, при моем участии, – добавил он.

– Вот это-то меня и беспокоит, – произнес Долгоруков с нескрываемой тревогой.

– А что я? – посмотрел на него Ленчик. – Я – мелкая сошка, с которой Густав просто не захочет связываться. Не по рангу ему это будет. Сам посуди: где он и где я. Это же несравнимо… Главное – вы ни при чем, и это ему будет известно от Луки.

– Не факт, что он подумает именно таким образом и уж тем более примет это, – заметил Сева.

– А нам начхать, что и как он там подумает, – горячась, сказал Ленчик. – Главное, что он предпримет. Вряд ли он зашлет к нам «второго Луку» с прежними целями. Скорее всего, смирится с потерей денег…

– Не забывай, что мы остались у него в должниках, – задумчиво произнес Всеволод Аркадьевич.

– Можно подумать, что у него больше нет дел, как только выбивать долги из своих должников, – хмыкнул Ленчик, скорее для успокоения Долгорукова.

Но это не сработало. Всеволод сказал:

– Насколько мне удалось узнать этого человека, он ничего не прощает…

– Совсем ничего?

– По крайней мере, обид, – не сразу ответил Всеволод Аркадьевич. – А то, что мы его кинули, – несомненно, обида для него личная. Он чувствует себя оскорбленным.

– Ах, какие мы нежные…

– Не шути так, – сказал Долгоруков. – При нашей встрече Густав рассказал мне один интересный и поучительный случай. Четыре года назад некий господин, который был должен организации Густава шестьдесят тысяч франков, решил их не отдавать. Он сменил имя, изменил внешность и тайком уехал в захудалый портовый городок президентской республики Уругвай прямо на границе с Аргентиной. Чтобы, если что, по-быстрому свалить за рубеж. Так вот, за неделю перед моей встречей с Густавом его нашли с перерезанным горлом и стофранковой банкнотой во рту. Было не похоже, что Густав лжет… Просто рассказал об одном частном случае из своей практики. А потом добавил, что тот, кто хочет, чтобы все было шито-крыто, слишком многого хочет. Часто так не бывает; в нашей афере могут случиться бреши, о которых мы даже не подозреваем.

– Он что, искал этого человека, похитившего шестьдесят тысяч франков, все эти четыре года? – удивился Ленчик. – И смог найти его под чужой фамилией, с измененным лицом и в стране у черта на куличках?

– Я ему задал примерно такой же вопрос, – сказал Сева.

– И что он на него ответил?

– Промолчал, – глухо признался Долгоруков. – Но, поверь, это молчание было красноречивее любого ответа.

– Согласен, – протянул Ленчик. – Серьезный господин этот Густав. Ну, хорошо, – он посмотрел на Севу и улыбнулся, – я буду осторожен…

– Да уж, пожалуйста, – ответил без улыбки Всеволод Аркадьевич.

На этом разговор с Ленчиком был закончен.

* * *

Подходящего человека на роль подсадного «грача» Сева нашел за день перед разговором с Ленчиком. Но сначала Всеволод Аркадьевич имел беседу с бывшим чиновником по особым поручениям Иваном Николаевичем Быстрицким…

Долгоруков свел знакомство с Быстрицким семь лет назад, когда зашел в ночлежный дом Бутова, что располагался в Мокрой слободе, в надежде отыскать человека, а лучше – актера, который бы мог сыграть предложенную ему роль представителя «Товарищества виноторговли К.Ф. Депре». Такого человечка он нашел – бывшего актера Городского драматического театра Павла Лукича Свешникова, Царствие ему Небесное. Но перед этим через заводилу попрошаек Долгоруков познакомился с бывшим чиновником по особым поручениям еще при военном губернаторе Казани Ираклии Боратынском.

Тогда Ивану Николаевичу было пятьдесят, но, несмотря на возраст и несомненные частые водочные возлияния, он в штопаных панталонах и драном на локтях сюртуке выглядел вполне представительно, к тому же свободно изъяснялся по-французски и по-немецки. В ночлежный дом бывший чиновник попал из-за сразившей его любви, когда он был уже женат и имел двоих детей. Ох уж эта любовь в возрасте! Не любовь, а самая что ни на есть напасть! Моветон, ежели не сказать чего похлеще. Это настоящая беда и… настоящее счастие. Это горе и одновременно радость. Это и боль, и ни с чем не сравнимое наслаждение, какового еще не приходилось испытывать в жизни. Одним словом, любовь в возрасте после сорока – умопомрачение и полнейшее безрассудство. Горькое блюдо, замешанное на сладком соусе, где на десерт приходится всего-то треть.

Женщина Быстрицкому попалась, что называется, роковая: вытянула у него вместе с деньгами все жилы и разум, и Иван Николаевич совершил законопротивный проступок, похитив казенные деньги из губернаторской канцелярии. Началось следствие, кража открылась, и Быстрицкий был предан суду, вердиктом которого был лишен всех прав состояния и отправлен в Сибирь. Женщина тотчас отвернулась от него, и он в отчаянии наложил на себя руки, то есть повесился прямо на этапе в Сибирь. Его спас какой-то каторжанин-хохол. Ежели б не он, то к настоящему времени Иван Николаевич давно кормил бы могильных червей в какой-нибудь придорожной могиле.

Отбыв начертанный судом срок, Быстрицкий вернулся в Казань, где давно уже стал никому не нужен: ни бывшей жене, которая через Сенатскую комиссию добилась развода, ни детям, попросту предавшим родного отца. Что оставалось делать? Куда деваться? И Быстрицкий стал попивать, и причем весьма прилично. Вот и опустился до самого дна…

Всеволод взял его на заметку, и когда ему понадобилось «инспектирующее лицо» для «дела Скалона», он пригласил бывшего чиновника по особым поручениям. Тот с отведенной ему ролью справился отменно. Надо полагать, у Быстрицкого тоже имелись актерские способности, иначе ему не удалось бы так достоверно провести «распеканцию» служащих всех рангов в небезызвестном Волжско-Камском коммерческом банке. А возможно, он играл самого себя, был лицом значительным, служил при губернаторе Боратынском и не подвергся человеческой напасти, зовущейся любовью.

Несколько раз Долгоруков приглашал Быстрицкого в свои очередные аферы и махинации на вторые роли, опять-таки чиновницкие, а теперь нашел его с целью сыграть роль немца-бенефициара Фердинанда фон Геккерна – одну из главных ролей на заключительном этапе аферы.

– Вы должны будете изъясняться с немецким акцентом, – сказал ему Всеволод Аркадьевич. – Это у вас получится?

– А потшему найн? – улыбнулся Быстрицкий. – Я же ест германский поттаный. И мне просто полошен изъяснятца с немецким акцент!

– Хорошо, – рассмеялся Сева. – То, что нужно!

– А что еще я должен буду делать, кроме того, что коверкать русские слова на немецкий лад? – резонно спросил бывший чиновник.

Долгоруков снова усмехнулся:

– Да так, самую малость. Вы, как представитель известной немецкой фирмы, должны будете получить в Волжско-Камском банке, который вы когда-то инспектировали – помните? – Быстрицкий кивнул, – два миллиона российских рублей…

– Всего-то? – ничуть не смутившись названной суммой, спросил Иван Николаевич.

– Да, всего-то.

– А мне их дадут?

– Дадут, и при этом еще будут подобострастно вам улыбаться.

– Ну, мне этого не нужно, – сказал Быстрицкий.

– Это нужно нам, – пояснил Сева.

– За такие деньги я сам кому угодно улыбнусь. А как я буду получать деньги? – спросил Иван Николаевич.

– Как бенефициар, по аккредитиву.

– Такого в наше время не было, – заметил бывший чиновник. – Это как?

– Некто Самуил Янкелевич Гольденмахер, учредитель и владелец торгово-закупочной фирмы «Гольденмахер и компания», оформит на вас аккредитив, то есть документ, принимающийся банком к оплате в пользу бенефициара, и вы получите деньги. Аккредитив будет самым что ни на есть настоящим. В отличие от ваших документов на имя Фердинанда фон Геккерна, откровенной, надо признаться, «липы». Вот они, кстати… Держите. – И Долгоруков передал ему несколько бумажек с гербами.

Но тот даже не взглянул на них и спросил:

– А когда я получу этот аккредитив?

– На днях, – заверил его Сева. – Его передаст вам Алексей Васильевич…

– Огонь-Догановский? – спросил бывший чиновник. Иван Николаевич очень симпатизировал орловскому помещику и первому карточному плуту. В силу их одинакового возраста, наверно…

– Он самый, – с улыбкой подтвердил Всеволод Аркадьевич. – Ведь именно он и есть Самуил Янкелевич Гольденмахер, основатель и директор этой самой торгово-закупочной фирмы «Гольденмахер и компания».

– Вот как! – удивленно произнес Быстрицкий.

– Да, так. И именно его вы должны будете первым делом сдать дознавателям, а затем и судебному следствию. Конечно, после того, – Сева отвел взгляд и стал смотреть поверх его головы, – как на вас наденут ручные кандалы.

– А их наденут? – как показалось Долгорукову, с опаской спросил Иван Николаевич.

Сева снова посмотрел в глаза бывшему чиновнику по особым поручениям и мягко произнес:

– Может, и не наденут… В любом случае вы можете отказаться от участия в этом деле, и у меня к вам не будет, уверяю вас, никаких претензий, как и у всех моих товарищей.

– Да что вы, что вы! – замахал на него руками Иван Николаевич. – Я достаточно хорошо знаю вас, чтобы вполне доверять вам. Да к тому же, – он как-то притих, – неизвестно еще, где бы я сейчас был, если бы не вы. И был бы я вообще…

– Ну, полноте, полно… – Сева не любил дифирамбов в свой адрес. – Так вы согласны принять участие в нашем…

Долгоруков не успел договорить, как Быстрицкий ответил:

– Конечно!

– Вот и славно. Так вот, когда вы получите деньги, то попросите клерка, чтобы тот позвал извозчика, который вас привез в банк.

– Зачем?

– Чтобы тот помог нести чемодан с деньгами.

– Зачем? – повторил вопрос бывший чиновник. – Я и сам смогу донести деньги.

– Так надо, – коротко ответил Сева. – Вы ведь напыщенный иноземец.

– Хорошо, – не стал больше возражать Иван Николаевич. И тотчас спросил: – Разрешите вопрос?

– Да.

– А Алексея Васильевича я обязательно должен сдать полицейским?

Долгоруков пристально посмотрел на Быстрицкого:

– Вы будете сдавать полицейским не Алексея Васильевича Огонь-Догановского, а прожженного мошенника и вора Самуила Янкелевича Гольденмахера, след которого к тому времени, как на вас наденут наручники, давно простынет.

– Ага. Так, значит, на меня все же наденут ручные кандалы? – Иван Николаевич серьезно посмотрел на Севу.

– Думаю, да, – произнес без обиняков Всеволод Аркадьевич. – И я должен вас предупредить, что это наше предприятие может окончиться достаточно плохо, не как раньше. В частности, для вас.

– А насколько плохо?

– Настолько, что вас могут закрыть в тюрьму, – ответил Сева.

– На сколько?

– До года.

– Это не страшно, – усмехнулся Быстрицкий. – Казенная кормежка, крыша над головой…

– И тысяча рублей за каждый месяц отсидки, – добавил Долгоруков.

Быстрицкий недоверчиво посмотрел на него:

– Тысяча за месяц?!

– Да, – просто ответил Всеволод Аркадьевич.

– Говорите, что я еще должен сделать…

* * *

«Грача» Сева нашел в том самом ночлежном доме Бутова в Мокрой слободе. Этот дом никогда не отпускал своих постояльцев. Уж коли кто попадал в него, то более уже не выходил. Ибо дом этот был сродни болоту: ступил, увяз – и с концами…

«Грача» звали Васькой. За семь или восемь лет, прошедших после знакомства с ним Долгорукова, он вытянулся едва ли не с сажень и уже не был заводилой среди попрошаек, как когда-то, а имел авторитетную воровскую специальность «грача», то есть был щипачом и специализировался на карманных кражах у простых, но состоятельных людей, не обремененных чинами и титулами.

– У меня к тебе дело, – сказал Долгоруков Ваське.

– Что, надо кого найти? – по-деловому поинтересовался вор.

– Да я уже нашел, – коротко ответил Сева.

– Кого?

– Тебя.

Васька не был из услужливых, воровская честь этого не позволяла. Но для этого господина, в котором чувствовалась воля и сила, он готов был сделать исключение, потому как тот был вором высшей категории, аферистом-чистяком и, скорее всего, мазом. Пристяжь у него, надо полагать, была ему под стать. Еще тогда, когда Долгоруков впервые появился в доме Бутова, Васька понял, что этот господин пришел сюда совсем из другой жизни. И эта жизнь может стать и его, Васькиной, ежели он будет таким же, как этот Всеволод Аркадьевич…

– И какие дела у артиста-чистяка к «грачу»? – спросил Васька с интересом. – Неужели в его хевре не нашлось нужного человечка?

– Не нашлось, – усмехнулся Сева. – Мне нужен именно ты.

– Сказывай, что за клей, – согласился таким образом на предложение Васька.

– Дело на зеке, – сказал по фене Всеволод Аркадьевич, что означало «мною все продумано».

– Не сомневаюсь, потому не спрашиваю. Моя роль? – с любопытством посмотрел на него Васька. – Ну и интерес.

– Твой интерес – две косули, – сказал Долгоруков. – Идет?

– Барно, – улыбнулся «грач». – Что я должен сбаторить? Выемку сделать или слящить что?

– Ни то ни другое, – улыбнулся Сева, с интересом вникая в блатную музыку, каковую давно не слышал. К примеру, появились новые слова, значений которых он точно не знал и лишь догадывался.

– А что тогда? – крепко удивился Васька. – Ничего иного я мастырить не умею.

– Надо сыграть одну роль.

– Союзного? Сухариться? – спросил «грач». – Давненько я подставным не был. Боюсь, квалификацию уже потерял.

– Мимо, – снова усмехнулся Долгоруков. – Надо сыграть самого себя…

– Как это?

– А так. Надобно сыграть «грача».

– Да запросто, – усмехнулся Васька.

– Вот и договорились, – констатировал Всеволод Аркадьевич. И задал новый вопрос: – Ты плавать умеешь?

– А то! Все-таки на Волге вырос…

Сева подробно рассказал Ваське, что от него требуется. Задумка тому понравилась. А что? Сесть на пароход, идущий в Аркадию, и затеять ссору с одним человечком из кодлы Долгорукова по имени Ленчик.

– А как я его срисую? – спросил Васька.

– Я буду рядом с ним и укажу тебе на него глазами.

– Понял. Что дальше?

– Отведешь его куда-нибудь побазлать, – продолжал инструктаж Всеволод Аркадьевич. – Но чтобы при вашем разговоре была парочка свидетелей. Заведешь волынку, будто бы ты на него в большой обиде…

– А он из каковских?

– Был из ваших. Потом поменял масть и стал из наших, – ответил Долгоруков.

– Я-асно, – протянул Васька. – Волынку ладную завести, с пером? – поинтересовался он.

– Можно и с пером, – согласился Сева. – Для большего понту.

– Понял.

– Волынка должна быть громкая, чтобы ее услышали, ясно?

– Да ясно, – ответил вор.

– А потом Ленчик сбросит тебя за борт, – сказал Долгоруков и посмотрел Ваське в глаза.

– О как!

– Да, вот так. И ты утонешь…

– Опаньки, мать моя женщина, – «грач» даже присвистнул. – Значит, я затемниться должон?

– Да, – кивнул Всеволод Аркадьевич, сделавшись серьезным. – Все должны быть уверены, что ты утоп.

– Но… его же повяжут, Ленчика вашего!

– На то и расчет, – без улыбки ответил Долгоруков.

Васька хотел было спросить, зачем это все надо, но передумал. Во-первых, лишние вопросы задавать деловым – собственную квалификацию под сомнение ставить. Ибо сразу возникает подозрение: а зачем он задает такие вопросы? Может, настучать кому хочет?

А во-вторых, коли доверился человеку, то сомнений не выказывай, потому как оскорбительно для обоих.

– А как долго мне загнутым-то пребывать? – спросил «грач».

– Пару дней, – ответил Сева. – Потом придешь в участок и…

– Чево?!

– Потом добровольно явишься в полицейский участок, – повторил Всеволод Аркадьевич, нарочно выделяя эту фразу голосом, – и заявишь фараонам, что ты живой и здоровый. А когда тебя спросят, почему на берег не вылез, когда тебя искали, скажешь, испугался-де…

– Чо?

– Струхнул, сдрейфил, фурму метнул, – перечислил Сева все, что знал по фене на тему испуга. – Понял?

– По-онял, – недовольно протянул Васька. – Тока я с фараонами стремными базарить не очень-то… расположен.

– Это я понимаю, – сочувственно произнес Долгоруков. – Но – надо. Иначе Ленчика за непредумышленную смажу на кичу укатают. А этого допустить не можно.

– Это я-асно, – снова протянул «грач».

– Сделаешь? – с надеждой спросил Сева. – Сверху еще сотенную получишь.

– Сбаторю, коли ты правишь, – довольно улыбнувшись, ответил Васька.

– Вот и лады, – завершил разговор Всеволод Аркадьевич. – Стало быть, по рукам?

– По рукам! – И «маз» и «грач» пожали друг другу руки.

Так оно все и было сработано. Правда, Васька малость переборщил, за что и получил от помощника пристава по зубам. Но он же предупреждал: с фараонами вести разговоры ему не с руки. Ибо легавый вору не товарищ…

Эпилог, или спаситель отечества

Быстрицкий на дознании рассказал все. Все, что велел ему Долгоруков.

– Я не виноват, – заявил он дознавателю. – Это все Гольденмахер придумал. А меня нанял, чтобы я получил для него деньги. Вот и все.

– Но вы же бывший чиновник по особым поручениям, да еще при губернаторе! И наверняка знали, что совершаемая вами операция по получению в банке денег по аккредитиву незаконна? – спросили Ивана Николаевича.

На что он вполне искренне ответил:

– Знаете, я уже не очень и понимаю, что законно, а что незаконно после всех этих ваших реформ…

– Не наших, – перебил его дознаватель, – а покойного государя императора Александра Николаевича Освободителя и его сановников. – Что вы еще имеете сказать по этому делу?

– Что имею? – Быстрицкий глянул прямо в глаза дознавателю. – А имею я то, что человек я пожилой, ни дома, ни квартиры нет, семьи нет, а проживание поддерживаю единственно случайными заработками. Конечно, когда-то я оступился, но наказание получил суровое и отбыл его сполна. Но вот помощи я не имел ниоткуда. Что, подохнуть мне надобно было раньше срока? Так особого желания к тому у меня не имелось. И у вас, думаю, тоже нет такового желания…

– Сейчас речь не о нас, – одернул его дознаватель, – а о вас.

– Так я о себе и говорю, – сердито посмотрел на полицианта Быстрицкий. – Как жить? На что? А тут предлагают работу. Сомнительную, конечно, но работу. И деньги за нее дают. Хорошие деньги! Мне что, отказаться следовало? Я что, Ротшильд какой, у коего ежели в одном кармане пусто, так он возьмет в другом? У меня во всех карманах пусто!

– Ладно-ладно, ты здесь не очень-то распространяйся, – попытался осадить Быстрицкого дознаватель. Да не тут-то было!

– Я в бане полтора года не был, – продолжал свои разглагольствования Иван Николаевич. – Лет семь в нормальной постели не спал. Горячее, ежели перепадает раз в неделю, то для меня это праздник неслыханный! Мне что теперь, на паперти христарадничать?!

Дознаватель налил из графина воды в чайный стакан и залпом выпил. Вот ведь какой занудный старик попался. Слова не дает сказать…

– Ладно, я понял, – вытерев рукавом губы, примирительно произнес дознаватель. – Тяжелая у тебя жизнь, отец, не спорю. А когда в нашем отечестве легко было? Мне, думаешь, легко? Работа-то собачья…

– И то верно, – так же примирительно сказал Иван Николаевич. – Всем нынче не просто… Лады, служивый, спрашивай, чего тебе знать надобно.

Беседовали они еще с час и разошлись, весьма довольные друг другом. Дознаватель услышал ответы на все вопросы, которые задавал, а бывший чиновник ответил на них полно и с охотою. А главное, так, как научил его Долгоруков.

На суде Быстрицкий проходил в двух ипостасях: как свидетель несостоявшейся попытки разбоя, учиненного в Волжско-Камском коммерческом банке Лукой (настоящего имени и фамилии которого так никто и не узнал), и как обвиняемый. Но лишь в присвоении чужого имени и пользовании фальшивыми документами. Суд принял во внимание его чистосердечное раскаяние, крайне затруднительное материальное положение, а его любовная драма, повергшая Ивана Николаевича в столь плачевное состояние и рассказанная им суду, вызвала даже слезу у некоторых присяжных заседателей из числа мужчин в возрасте.

Ему присудили полгода арестантских рот. Правда, он был бы не против и восьми месяцев, памятуя о том, что каждый месяц увеличивает его состояние на тысячу рублей, и даже просил суд наказать его построже, дескать, чтобы другим «неповадно было», однако тем самым только еще более разжалобил присяжных.

По отбытии ареста Всеволод Аркадьевич торжественно вручил Ивану Николаевичу десять тысяч рублей. Получая деньги, бывший чиновник по особым поручениям при казанском губернаторе плакал…

* * *

Когда полицианты поехали брать Гольденмахера – а это произошло тотчас по арестованию «фон Геккерна» и Луки, – его контора на Малой Проломной оказалась пустой. Ни документов, ни единых следов пребывания в ней Самуила Янкелевича не обнаружилось. Единственный свидетель, которого удалось отыскать полицейским чинам – конторщик с хлебного склада, – показал, что владелец торгово-закупочной фирмы «Гольденмахер и К°» еще вчера собрал вещички, вызвал извозчика и велел тому ехать на речной вокзал.

– Верно, отправился в деловой вояж, – заключил конторщик и пыхнул в лицо следователя дымом от папиросы.

– Угу, – ответили на это полицианты.

Было ясно, что Самуил Янкелевич дал деру.

Полиция составила его описание с особыми приметами, куда вошли пейсы и черная курчавая борода с проседью. Покудова сведения о нем рассылались по городам и весям Российской империи, господин «Гольденмахер» в более привычном для него образе Алексея Васильевича Огонь-Догановского преспокойненько попивал мадеру из погреба Севы Долгорукова и читал в «Русском вестнике» роман «Анна Каренина» сочинителя графа Толстого.

Роман Льва Николаевича о падшей женщине ему нравился…

Через две недели Гольденмахера арестовали. Вернее, нескольких Самуилов Янкелевичей Гольденмахеров: троих в Одессе и одного в Мариуполе.

– Не мы это! – заявили Гольденмахеры из Одессы. – И никакого-таки касательства к казанской торгово-закупочной фирме «Гольденмахер и компания» не имеем. Мы и города такого не знаем…

Гольденмахер из Мариуполя про Казань знал – вернее слышал, что имеется где-то в Сибири такой город.

– Не в Сибири, а на Средней Волге, – поправил его полицейский.

– Может, оно и так, – дипломатично заявил в ответ мариупольский Гольденмахер, – но я никогда не был в этом городе и быть там не собираюсь. А на ваше самоуправство буду жаловаться в Сенат. У меня там дядя в сенаторах служит.

Врал, конечно.

В общем, отпустили всех четверых Гольденмахеров (ну их ко псам!). Тем более что никто из них в Казани и правда не бывал. А в Бердичеве взяли еще одного Гольденмахера – Самуила Яновича. Но и он по выяснении личности был отпущен, и дело по розыску основателя и директора фирмы «Гольденмахер и К°» зашло в тупик.

* * *

На третий день после арестования Луки и Быстрицкого в Четвертую полицейскую часть заявился Васька-«грач». Утопленник был цел и невредим и заявил помощнику пристава Полупанову, что тогда, на пароходе, принял полштофа анисовой и «малость погорячился».

– Был не прав, – констатировал свое поведение на пароходе «грач». – Заварушку с потасовкой затеял сам, за то и поплатился.

– А что не показался, когда на берег выбрался? – прошипел в ответ на его признания помощник пристава. Парень начинал его злить, хотя прицепиться было особо не к чему…

– Струхнул, – просто ответил Васька. – Так что претензиев ни к кому не имею…

– Зато у нас к тебе претензии имеются, – зло ощерился Полупанов.

– А чо не так? – посмотрел прямо в глаза помощнику пристава «грач».

– А все, – ответил тот. – Ты на пароходе что делал? «Работал», поди? Кошельки цеплял?

– А ты чо, за руку меня поймал? Я, как и все, развлекаться в ресторацию ехал. Отдыхать от трудов праведных…

– Что, заработался? Устал, бедняжка? – ехидно спросил Полупанов.

– Устал. От таких вот фараонов, как ты.

Удар в зубы был неожиданным. Васька едва усидел на стуле, потом сплюнул сгустком крови прямо на пол дознавательской комнаты и провел по разбитой губе тыльной стороной ладони:

– Премного благодарны, господин полицейский. Смотри, как бы тебе опосля юшкою не харкать.

– Что ты сказал?! – взвился Полупанов. – Да я тебя…

– Осади, фараон, – усмехнулся разбитым ртом «грач». – Ничо ты мне не сделаешь…

Его понесло. И с этим поделать было ничего нельзя. Вольный народ эти фартовые.

– Не сделаю, значит? – ухмыльнулся помощник пристава. И резко выкинул руку, сжатую в кулак, метя «грачу» прямо в лоб. Но тот к новому удару был готов и легко увернулся.

– Мимо, каплюжный, – ехидно хохотнул Васька. – Попробуй еще разик, мазила!

– Не сметь! – вдруг послышался начальнический голос.

В дознавательскую комнату вошел пристав, что заметно охолодило пыл Полупанова. Но все равно на «грача» он смотрел волком.

Так закончился допрос Васьки.

С Ленчика были сняты все обвинения, в том числе и запрет на выезд из города. А «грачу» присудили штраф в размере четвертной, который за него заплатил Долгоруков. А еще он вручил ему пару «косуль», то бишь обещанные две тысячи рублей, и премиальные.

– Ты уж все деньги не просади за раз, – наставительно произнес Сева. – Хочешь, я тебе частями буду выдавать? Как месячное жалованье.

– Не-ет, уркач, мне нужнее все сразу, – ответил «грач», выказав явное уважение к Долгорукову, назвав его высшим воровским титулом. – Так что сыпь овес прямо щас. – И подставил ладони.

Когда Васька прощался, то сказал:

– Коли нужда в представленьице будет – зови.

– Договорились, – охотно согласился Сева, и они разошлись, пожав друг другу руки.

* * *

Лука получил по суду «десятку». Отбывать срок его повезли на Нерчинские рудники. Он скрежетал зубами, дважды пытался бежать с этапа, за что ему накинули по суду еще пятерик. Долгорукову с его командой теперь можно было не беспокоиться.

Что же касается денег, то их после судебных разбирательств вернули на счет «Акционерного общества Казанско-Рязанской железной дороги». И новое подставное лицо с настоящим аккредитивом сняло со счета АО всю наличность, после чего отбыло в неизвестном направлении. Акционерное общество после этого случая объявило себя банкротом, вызвав сочувствие казанцев к Совету директоров, пытавшихся построить для них железную дорогу. Правда, Долгоруков, Давыдовский, Африканыч и Ленька вызывались однажды на беседу к исполняющему обязанность полицеймейстера коллежскому советнику Якову Викентьевичу Острожскому, но предъявить им, кроме разве что излишней доверчивости, было нечего.

И все же Яков Викентьевич побеседовал с каждым из директоров обанкротившегося акционерного общества.

Первым был Ленчик.

– Да-а, не везет вам, – такой вот фразой начал коллежский советник Острожский разговор с ним. – Два покушения на ваши деньги за два месяца! Причем второе – удачное. Как вы это можете объяснить?

– Деньги, – пожал плечами Ленчик.

– А что – деньги? – выжидательно посмотрел на него исполняющий должность пристава.

– Деньги же громадные, – с сожалением ответил Ленчик. – Два миллиона рублей. Вот они и притягивают к себе разных авантюристов. Их ведь ныне развелось как собак нерезаных.

– Ваша правда, – согласился Яков Викентьевич. – Их нынче развелось предостаточно.

С этими словами Острожский пристально посмотрел на собеседника. Но тот был спокоен и не проявлял совершенно никаких признаков волнения.

– Вы, наверное, и предположить не могли, что после того случая в Волжско-Камском банке кто-то еще захочет покуситься на ваши деньги, так ведь? – участливо спросил Яков Викентьевич.

– Разумеется! – согласился с ним Ленчик. – Даже мысли такой не было!

– Вот мошенники и воспользовались этим, – резюмировал эту часть разговора Острожский. – Но в первый раз вам повезло.

Ленчик напрягся, и это не ускользнуло от внимания полицейского. Он мельком глянул на секретаря, записывающего показания Ленчика, и осторожно спросил:

– А как вам удалось узнать о готовящемся ограблении? Ну, тогда, в первый раз?

– По этому поводу я уже давал показания помощнику пристава Четвертой части, – ответил Ленчик.

– Да, да, конечно, – Яков Викентьевич похлопал по стопке бумаг у себя на столе. – Копия протокола вашего дознания у меня имеется. А скажите, – исполняющий должность полицеймейстера выдержал небольшую паузу, – почему вы сразу не рассказали о подслушанном разговоре своим друзьям?

– Каким друзьям?

– Простите, вашим деловым партнерам, – поправился Острожский, пристально наблюдая за реакцией Ленчика.

– Я, я… – тот изобразил на лице смущение.

– Продолжайте, продолжайте, – поощрительно подбодрил его Яков Викентьевич.

– Я хотел сам…

– Поймать воров? – помог ему Острожский.

– Да, – кивнул Ленчик. – Я хотел…

– Утвердиться? – снова помог собеседнику полициант.

– Что-то вроде того.

– Понимаю вас, – одобрительно кивнул Яков Викентьевич. – Вы ведь самый молодой в команде…

– Прошу прощения, где? – вопросительно посмотрел на исполняющего должность полицеймейстера Ленчик.

– В Совете директоров вашего акционерного общества, – улыбнулся Острожский. – И, конечно, вам хотелось проявить себя, чтобы все увидели, каков вы на самом деле.

– Да, вы правы, – не сразу ответил Ленчик весьма смущенно.

– Ну что ж, тут все понятно. – Яков Викентьевич быстро взглянул на него и задал новый вопрос: – А как вы познакомились с ними?

– С кем?

– С господами Долгоруковым, Огонь-Догановским, Неофитовым и Давыдовским, – уточнил свой вопрос исполняющий должность пристава. – Ведь все они приезжие, а вы, надо полагать, местный.

– Случайно, – как бы отмахнулся от этого вопроса Ленчик.

Но Острожский и не думал идти на поводу у допрашиваемого:

– И все же?

– Да я уж и не помню.

– А вы припомните…

Ленчик, конечно, помнил, как началось его знакомство с Севой. Это произошло после удачной аферы с «золотыми» полуимпериалами в восьмидесятом году, которую они провернули с Васей Рыжим. Суть аферы состояла в том, что под видом крестьян, подавшихся в город на заработки, они зашли в трактир на углу Гостинодворской и Большой Проломной. Отобедав и пошептавшись меж собой, подошли к стойке и стали долго и нудно объяснять трактирщику, кто они и откуда. А потом извлекли из замызганных портов несколько заляпанных цементом кружочков и положили их на стойку:

– Это ведь деньги? – спросили они.

Трактирщик недоверчиво глянул на кружочки, затем взял один в руки. Из-под толстого слоя цемента, как из-за грозовой тучи солнце, выглядывал краешек золотого полуимпериала старой чеканки.

– Да, это деньги, – недоуменно ответил трактирщик. И поинтересовался у «крестьян», откуда это у них. И те ответили, что, дескать, подрядились они дом один ломать, а как стали разбирать стену – из нее кругляки эти и посыпались.

– И что, много их? – как бы мимоходом спросил трактирщик.

– Шестьсот тридцать четыре штуки, – ответили «крестьяне».

– Сколь? – быстро сморгнул трактирщик.

Так завязывалась афера, рассчитанная на жадность – один из смертельных грехов, – на которой аферистам и мошенникам разных мастей играется лучше всего. Трактирщик предложил «крестьянам» купить их клад, конечно, за сумму, в десять раз меньшую, чем стоило золото. Несведущие в старинных золотых деньгах крестьяне согласились. И в конечном итоге «наказали» трактирщика на восемьсот с лишним рублей, подсунув ему мешок с простыми цементными кругляками. Об этом случае прознали газетчики, и в одном из декабрьских номеров «Биржевого листка», рядом с рождественским рассказом, под рубрикой «Вместо фельетона» появился едкий и иронический материал, подписанный псевдонимом «Всевидящее око». Назывался он «Редкая афера, или По стопам «Червонных валетов», а начинался так:

«Афера в духе Соньки Золотой Ручки, корнета Савина или «Червонных валетов» произошла на днях в нашем городе. Что ж, до провинции все новые начинания, как добрые, так и худые, доходят много позже, нежели до столиц. Теперь же и губернская Казань может похвастать, что не лыком шита и что наконец докатилась и до нее так называемая волна цивилизации – в городе появились свои мошенники, не уступающие в остроумии членам небезызвестного московского клуба «Червонные валеты». Возможно также, что в разработке аферы, о которой ниже пойдет речь, принимал участие один из действительных членов клуба «Червонные валеты», некто господин D., отбывший вмененный ему судом тюремный срок и не столь давно поселившийся в одной из гостиниц нашего города. Это лишь предположение, разрешение коего не входит в компетенцию нашей газеты, но является прямой обязанностью органов благочиния и правопорядка, то бишь полиции…»

Ленька газету прочитал и, конечно, был горд, что придуманный им трюк с полуимпериалами и «куклой» был назван остроумным и редким, а его самого сравнили с «Червонными валетами». А еще, обратив внимание на «господина D.», бывшего члена московского клуба «Червонные валеты», который, отбыв срок, поселился в одной из гостиниц Казани, Ленчик решил свести с ним знакомство, чтобы поучиться у него и поучаствовать в каком-нибудь деле.

Облачившись в студенческий мундир, он пошел в редакцию «Биржевого листка», нашел человека, пишущего под псевдонимом «Всевидящее око», и выудил у него имя этого «господина D.». Им и оказался Всеволод Аркадьевич Долгоруков, проживающий в гостинице «Европейская», что на Воскресенской улице, в нумере восемнадцатом. Туда Ленчик тоже пошел под видом студента.

Восемнадцатый нумер находился на втором этаже. Ленчик подошел к двери, унял весьма ощутимую дрожь, которая вдруг появилась, и громко постучал.

– Войдите, – донеслось из-за двери, и Ленчик открыл дверь.

– Здравствуйте, – сказал он, когда вошел.

– Добрый день, – ответил на приветствие плотный господин в усах и аккуратной бородке. – Чем могу служить, господин студент?

Взгляд Всеволода Аркадьевича был насмешлив. Заметив это, Ленчик немного смутился.

– Я не студент, – сказал он.

– Это заметно, – улыбнулся Долгоруков. – Итак, слушаю вас?

– Я бы хотел с вами работать, – заявил Ленчик…

– То есть? – сделал удивленное лицо Всеволод Аркадьевич.

– Я бы хотел стать членом вашей команды и принять участие в… каком-нибудь вашем деле, – ответил Ленчик. – Я бы хотел научиться у вас крупным мошенничествам и аферам…

– Аферам?! Интересно. – Долгоруков прошелся по комнате, посмотрел в окно и задернул портьеру. – А вы не ошиблись, случайно, адресом?

– Нет, не ошибся.

– Но у меня нет никакой команды, – сказал Всеволод Аркадьевич. – Нет никаких таких дел, и я не преподаю мошеннические науки.

– Но в «Биржевом листке» писали, что, возможно, это вы спланировали аферу с золотыми полуимпериалами, – осторожно произнес Ленчик.

– Нет, не я, – просто ответил Долгоруков. – Я не планирую никаких афер, мошенничеств, надувательств, разводок и прочих противузаконных деяний. И если вы каким-то образом узнали, кто я, – Всеволод Аркадьевич посмотрел прямо в глаза Ленчику, – то смею вас заверить, что, вернувшись из мест, не столь отдаленных, я полностью исправился, так сказать, и стал вполне законопослушным гражданином, чтящим закон и правопорядок, чего и вам желаю. Засим не смею вас более задерживать и прошу удалиться…

– Вы правы, – ответил на высказанную тираду Ленчик. – Вы не планировали аферы с полуимпериалами и никоим образом не участвовали в этой разводке.

– Разумеется, – кивнул головой Всеволод Аркадьевич.

– Потому что ее спланировал я…

Долгоруков вскинул на Ленчика взгляд и какое-то время смотрел прямо ему в глаза, а потом произнес:

– Что ж… То, что вы сказали сейчас, решительно меняет сказанное мною ранее. Вы можете остаться… Да, что же мы стоим? – словно бы спохватился он. – Присаживайтесь, молодой человек. И, прошу вас, чувствуйте себя как дома…

Так что Ленчик, конечно, помнил, как он познакомился с Севой, до мельчайших деталей помнил весь последующий разговор. И ответил Острожскому:

– Это случилось в гостинице «Европейская» шесть или семь лет назад. Может, восемь, не помню.

– И все же постарайтесь вспомнить, – мягко, но настойчиво посоветовал Яков Викентьевич.

– Ну-у, я пришел в гостиницу повидать друга, – наморщил лоб Ленчик, – он остановился там, кажется, с неделю назад, и столкнулся с плотным господином. Мы извинились друг перед другом, познакомились, а потом решили продолжить знакомство в ресторации. Вот, собственно, и все.

– А с господами Неофитовым, Огонь-Догановским и Давыдовским как вы свели знакомство?

– Это меня уже познакомил с ними Всеволод Аркадьевич, – доброжелательно глянул на исполняющего должность полицеймейстера Ленчик. – Сначала с Самсоном Африканычем Неофитовым, а немного позже с Алексеем Васильевичем Огонь-Догановским и Павлом Ивановичем Давыдовским. Это все его хорошие приятели…

– Хм, – поерзал в своем кресле Острожский. – А вы знаете, что все эти так называемые «хорошие приятели» Всеволода Аркадьевича являлись членами московского клуба аферистов и мошенников под названием «Червонные валеты»? А сам господин Долгоруков – один из самых деятельных членов клуба. Исполнял, так сказать, «сольные партии», в чем ему не было равных…

– Не-ет, – удивленно протянул Леонид. – Они мне об этом не говорили.

– И не скажут, – уже раздраженно произнес Острожский. – Так что теперь знайте, с кем вы связались…

Вторым на дознание к исполняющему должность полицеймейстера был приглашен «граф».

– Здравствуйте, присаживайтесь, – такими словами встретил его Яков Викентьевич.

– Благодарствуйте, – произнес Давыдовский и сел в кресло против стола Острожского.

– Итак, вас зовут Павел Иванович Давыдовский, – начал исполняющий должность полицеймейстера.

– Именно так.

– Ваш род занятий?

– Предприниматель, – таков был ответ.

– А на прежнее не тянет? – задал неожиданный вопрос Острожский и впился взглядом в лицо Давыдовского.

– Что вы имеете в виду? – нахмурился Павел Иванович.

– Я имею в виду ваше участие в клубе авантюристов и мошенников «Червонные валеты», – пояснил Яков Викентьевич.

– Нет, не тянет, – просто ответил Давыдовский.

– Что так? – как бы с участием спросил исполняющий должность полицеймейстера.

– Да так как-то, – с нескрываемой насмешкой ответил Павел Иванович. – Я ведь исправился.

Молчание в дознавательской комнате висело не менее минуты.

– Это хорошо, – произнес наконец Острожский.

Ему стало понятно, что доверительной беседы с господином Давыдовским не получится. Не выйдет даже обыкновенного разговора. И Яков Викентьевич, задав еще несколько вопросов чисто формального характера, отпустил Павла Ивановича на все четыре стороны.

Но Давыдовский пошел одной дорогой, которую избрал сам…

Самсон Африканыч Неофитов был весел, искренен и на вопросы исполняющего должность полицеймейстера коллежского советника Острожского отвечал охотно и вполне определенно.

Знал ли он о предстоящем разбойном хищении денег в Волжско-Камском коммерческом банке? Что за разговоры, конечно же, нет! А ежели бы знал, то собственными руками задушил бы и этого липового Фердинанда фон Геккерна, и того налетчика-громилу, что собирался украсть их доверенные два миллиона. А того, кто снял по аккредитиву и присвоил деньги, предназначенные для строительства железной дороги, которая связала бы «нашу родную Казань» с общей сетью железных дорог империи, он бы расстрелял на месте! Если, конечно, тот попался бы ему в руки…

– Вот так бы взял и расстрелял без всякого сожаления! – заявил он Якову Викентьевичу. – И пусть бы меня потом судили, наплевать. Главное, этот гад, который посягнул на мечту многих казанцев, задыхающихся без железной дороги, получил бы по заслугам!

– Вы уж что-то больно кровожадны, батенька, – заметил ему на это исполняющий должность полицеймейстера.

– Но ведь это же народные деньги, – чисто и ясно смотрел Африканыч в глаза Острожского. – Этот человек, что посягнул на них, просто враг народа! Вы найдете его?

– Надо полагать, он давно уже за границей, – ответил Яков Викентьевич.

– Значит, не найдете, – поник головой Неофитов. – Но вы хоть приложите усилия к его розыскам?

– Сделаю все, что от меня зависит, – заверил его исполняющий должность полицеймейстера, памятуя о том, что Африканыч является одним из главных организаторов клуба «Червонные валеты», и ни в малейшей степени не веря в его искренность…

– Чем вы намерены теперь заняться? – после нескольких ничего не значащих вопросов спросил Острожский.

– Да ничем, знаете ли, – ответил Самсон Африканыч. – Надо осмотреться.

– А организовать новое предприятие по строительству железной дороги уже более не желаете? – с некоторой усмешкой спросил Яков Викентьевич.

– После всего того, что с нами произошло? Упаси бог! – отмахнулся от предложения полицианта Неофитов. – Вообще, вести какие-либо коммерческие дела в России – большой риск. Слишком много развелось разного рода мошенников.

«Да вы и сами мошенник», – хотел было сказать Яков Викентьевич, но промолчал. И вместо этого задал следующий вопрос:

– А на какие средства тогда собираетесь существовать?

– У меня имеются кое-какие сбережения, – неопределенно ответил Африканыч.

– Остались с прежних времен? – с большой долей язвительности спросил Острожский.

Африканыч пристально посмотрел в глаза исполняющего должность полицеймейстера и коротко ответил:

– Именно. Насколько я понимаю, за одно и то же дело не судят.

– Вопросов к вам больше не имею, – заключил Яков Викентьевич и отпустил Неофитова…

С Севой Острожский беседовал последним.

– Вы, надо полагать, главный в вашей команде? – спросил Яков Викентьевич, поздоровавшись с Долгоруковым и предложив ему сесть.

– Вы имеете в виду наше бывшее акционерное предприятие? – ясно посмотрел тот в глаза полицианта.

– И это тоже, – медленно произнес Острожский.

– Ну, если вы таким образом ставите вопрос, – Всеволод Аркадьевич был серьезен и собран, – то я вам так же и отвечу: да.

– Значит, это вы затеяли «Акционерное общество Казанско-Рязанской железной дороги»?

– Спорить не стану, это была, в первую очередь, моя идея, – согласился Сева.

– Стало быть, и утрата, скажем так, банковского кредита лежит на вашей совести? – с любопытством посмотрел на него Острожский.

– В какой-то мере, – едва пожав плечами, снова согласился с исполняющим должность полицеймейстера Долгоруков. – Но в большей степени она лежит на совести того человека, который похитил эти два миллиона.

– Этим ответом вы желаете дать мне понять, что у вас имеется совесть, – медленно произнес Яков Викентьевич. – А позвольте полюбопытствовать, – он буквально вонзил свой взор в глаза Севы, – она у вас действительно есть?

– Есть, – после довольно большой паузы ответил Долгоруков, слегка помрачнев.

– Приятно слышать, – отвел свой испепеляющий взор исполняющий должность полицеймейстера. – А еще вопрос позволите?

– Да, конечно, – улыбнулся Сева. – Вы же, господин коллежский советник, меня сюда для этого и пригласили, так я полагаю?

– Совершенно верно.

– Тогда спрашивайте, – еще шире улыбнулся Долгоруков. – Не стесняйтесь!

– Благодарю вас, – сахарно улыбнулся в ответ Яков Викентьевич. – Так вот, вопрос мой очень прост: как вы, такой умный и опытный человек, позволили какому-то прохиндею обвести вас вокруг пальца?

– Хороший вопрос, – немного посмурнел Долгоруков. – И я отвечу на него тоже просто: значит, я не такой уж опытный и умный, как вы изволите обо мне выразиться.

– Вот как? – поднял брови полицейский. – А у меня относительно вас сложилось иное мнение.

– Оно ошибочно, – сказал Сева, – уверяю вас.

– Позвольте мне все же остаться при своем мнении, – сухо произнес исполняющий должность полицеймейстера.

– Да ради бога.

– Так что это, скорее всего, тот случай, когда говорят: «И на старуху бывает проруха», – сказал Острожский.

– Возможно, – быстро согласился Долгоруков.

– Или, – произнес Яков Викентьевич, продолжая свою мысль, – это весьма хитроумная комбинация, в которой еще надлежит разобраться.

– Разбирайтесь, – просто ответил Сева.

– А вы этого хотите?

Всеволод Аркадьевич промолчал.

– Ваше молчание следует понимать как знак согласия? – с легкой улыбкой произнес Острожский. И видя, что Долгоруков собирается что-то ответить, не дал ему этого сделать, заявив: – Хорошо, не смею вас больше задерживать, вы свободны.

Сева ушел задумчивый. А что, если этот прилипчивый фараон начнет копать под них? Такой ежели упрется, так обязательно что-нибудь отыщет. А, с другой стороны, что он может найти? Проделано все чисто, улик не оставлено, доказательств никаких. Конечно, этот полициант может подпортить настроение и усложнить им жизнь на какое-то время, может даже установить за ними негласное наблюдение. Но теперь все они достаточно обеспечены и могут позволить себе отойти от дел. Хотя бы на время.

Нет, ничего у него не выйдет.

А Яков Викентьевич, покуда Всеволод Аркадьевич пребывал в раздумье, собрал все протоколы дознания и вместе с иными бумагами, касательно Долгорукова и его команды, сложил в папку. Папка была особенной, с красными тесемками, которые для Острожского стали означать важность находящегося в ней материала.

Папку он убрал не в дальний ящик стола, где обычно находятся дела, потерявшие свою актуальность или просто безнадежные; не в ближний, поскольку «Дело Всеволода Аркадьевича Долгорукова» к текущим делам не имело никакого касательства, а в средний, в котором находились перспективные разбирательства, требующие дополнительного доследования. Кто знает, как там обернется в ближайшем будущем, авось что-нибудь и выплывет интересное на господ аферистов. И вот тогда он извлечет папку на свет божий.

Так закончилась афера, принесшая команде Долгорукова два миллиона рублей без какой-то «мелочи».

Всеволод Аркадьевич, конечно же, не знал, что своей хитроумной аферой сорвал планы «Центра» по дестабилизации ситуации в России, не позволил государству скатиться в пучину всеобщего хаоса, который неминуемо привел бы к распаду империи. Он оттянул на несколько десятилетий крушение государства. Иначе, сделал хорошее дело, хотя намерения у него были самые скверные.

Но, как говорили древние и с чем была согласна его бабенька, «благими намерениями вымощена дорога в ад».

«А не благими – в рай?» – подумал Всеволод Долгоруков и зашагал в свою сторону, слегка помахивая тросточкой.

Примечания

1

Ломать комедию (фр.).

2

Бизюля Кокконен пробыл в психиатрической клинике до 1905 года, когда вместе с политическими узниками был «освобожден» из клиники, поскольку она находилась при упраздненном революционерами тюремном остроге. В октябре 1905 года вошел в число беспартийных депутатов «Общегородского Совета Рабочих Депутатов города Петербурга» от профсоюза текстильщиков. Был лично знаком с Председателем Совета Хрусталевым-Носарем и тогда меньшевиком Львом Давидовичем Троцким. Последнему нравился твердостью характера и непримиримостью к врагам революции. После разгрома Совета Кокконену удалось избежать ареста, и до 1917 года о нем ничего не было слышно. После избрания Троцкого 20 сентября 1917 года Председателем Петроградского Совета Бизюля Кокконен вошел в состав Исполнительного комитета как «старейший большевик». Умер в 1918 году от передозировки кокаина. Официальная версия смерти – белый террор. Похоронен с почестями на Волковском кладбище недалеко от могилы архитектора Тона.

3

Так в определенных кругах называли императора Александра III за его миролюбивую политику.

4

После отбытия каторги Пантелей был отправлен на поселение в Ботурусский улус Игидейского наслега, где прожил 24 года. Местные жители выделили ему небольшой участок земли, где он сажал картошку. Потом он стал ловить рыбу и охотиться. Изучил якутский язык. Затем занялся составлением Якутско-русского словаря и написал несколько этнографических работ, в том числе известную «Историю Ботурусского улуса». Пользовался огромным авторитетом у якутов и умер в 1929 году.

5

Железнодорожное сообщение Казань – Рязань было открыто лишь в 1894 году. И, конечно, построена была эта железная дорога не «Акционерным обществом Казанско-Рязанской железной дороги» Севы Долгорукова и его команды.

6

Бенефициар (нем.).

7

Получить деньги (нем.).

Content

Евгений Сухов
Бомба для империи

Пролог, или куда ведут благие намерения

Глава 1 ЧЕЛОВЕК В ДОРОЖНОМ КОСТЮМЕ, или БЕЗ СУЧКА И ЗАДОРИНКИ

Глава 2 ИЗ СТУДЕНТОВ – В ПОСВЯЩЕННЫЕ, или ПРИГОВОР ПРИВЕСТИ В ИСПОЛНЕНИЕ ОБЯЗАТЕЛЬНО

Глава 3 СМЕРТЬ АКТЕРА, или ПРИШЛА БЕДА, ОТКУДА НЕ ЖДАЛИ

Глава 4 ОДИН И БЕЗ ОРУЖИЯ, или ДОРОГА В ЦЮРИХ

Глава 5 УЛИЦА НИДЕРДОРФШТРАССЕ, или ДВЕ ВСТРЕЧИ ГУСТАВА

Глава 6 В ЦЮРИХЕ, или ДЕСЯТЬ ДНЕЙ НА ВСЕ ПРО ВСЕ

Глава 7 СОГЛЯДАТАЙ И ПОДНАДЗОРНЫЙ, или УСПЕХИ И НЕ ОЧЕНЬ

Глава 8 ПРЕДАТЕЛЬСТВО ДЕМБО, или ОХРАННОЕ ОТДЕЛЕНИЕ НЕ ДРЕМЛЕТ

Глава 9 НЕПРОСТОЙ НАРОД ЭТИ БАНКИРЫ, или ДЕЛО ЗА КОНЦЕССИЕЙ

Глава 10 ПРЕИМУЩЕСТВА БЫСТРОГО БЕГА, или И В НЕРЧИНСКЕ ЛЮДИ ЖИВУТ

Глава 11 ЕСТЬ КОНЦЕССИЯ, или СЛАБ ЧЕЛОВЕК…

Глава 12 ДВАДЦАТЬ ТРИ МАРТЫ, или ДОВЕРЬСЯ МНЕ, КРАСАВИЦА

Глава 13 ДВА МИЛЛИОНА НАЛИЧНЫМИ, или КАК БЫТЬ ГОТОВЫМ КО ВСЕМУ

Глава 14 ВЕСТИ ИЗ РОССИИ, или ВЛАСТЬ НАД МИРОМ

Глава 15 ВЕРИТЬ или НЕ ВЕРИТЬ ПРИМЕТАМ? Или ШАЙТАН НА ГАЙТАН

Глава 16 РАЗВЯЗКА, или ОТ ДЕСЯТИ ДО ДВЕНАДЦАТИ

Глава 17 ХИТРОУМНЫЙ СЕВА, или ЗА НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ДО РАЗВЯЗКИ

Примечания