Захарий Захариев

Верность

Повесть о летчике

1

Его разбудил яркий сноп света, ударивший в окно. Он открыл глаза. От окна до противоположной стены, где висел календарь с надорванным листком, тепло и мягко скользили в полумраке отблески вспыхнувшего зарева. Вот они неровно осветили френч на спинке стула, потом скользнули по календарю. Горан увидел, как свет выхватил из мрака «16 апреля», напоминая ему о времени, в котором он жил.

Ему двадцать пять лет; четверть века своей жизни на земле он встречает в мире, охваченном тревогой. Идет война — она несет разрушение и смерть. Кому нужна эта война?.. Ему, молодому, полному сил? Его старой матери? Крестьянам, которые работают на земле, ухаживают за ней, как за малым ребенком?

Война идет страшная — не на жизнь, а на смерть. Кому-то она нужна. Но его, Горана, место не с теми, кто ее затеял. Что принесет ему тысяча девятьсот сорок четвертый год, ему и его родине?

Его взгляд остановился на погонах френча, висящего на спинке стула, и Горан насмешливо улыбнулся. «Кандидат в офицеры, погоны ждут звездочек… Как все нелепо, — подумал Горан. — И этот френч, и эти погоны, и место вокруг, и господа офицеры, говорящие о долге, о верности царю и родине, о великой объединенной Болгарии, о «новом порядке» в Европе!»

Для Горана «новый порядок» в Европе не был отвлеченным понятием, он знал, что за ним скрываются реки крови, смерть и разрушения. Разумеется, он понимал, что и среди офицеров есть много его единомышленников. Он интуитивно угадывал настроение авиатехников и солдат своего полка, но в то же время знал: фашисты расставляют ловушки, у них всюду уши и глаза.

«Вот Тончев, — продолжал раздумывать Горан. — Отличный техник. Хорошо знает свое дело. Как будто бы честный человек, понимает, что происходит кругом. Но попробуй вызвать его на откровенность. Он прикидывается наивным или вовсе молчит. А фельдфебель Владимиров? Они давно летают в паре, часто бывают вместе. С подчиненными Владимиров ведет себя запанибрата, пользуется репутацией демократа. Перед офицерами заискивает, подхалимничает, а при случае говорит о них такое… Он находчив, остроумен. У него пытливый, хитроватый взгляд». Горан до сих пор не мог решить, что это за человек. Он чувствовал, что Владимиров увертлив и способен на подлость, и держал его на расстоянии. Горан чувствовал себя здесь одиноким и держался настороженно.

Сбросив простыню, Горан вскочил на пол, широко распахнул окно. День обещал быть хорошим. Утренняя гимнастика на какое-то время отвлекла его от раздумий. По дороге в столовую он снова вернулся к своим мыслям.

На деревьях набухли почки. Они бесшумно лопались, из них пробивались клейкие зеленые клювики. Зеленела трава. Поздняя весна неожиданно громко заявила о себе в это утро.

Полку, в распоряжении которого находился Горан, было поручено оборонять Софию от англо-американской авиации. Каждую минуту ожидали сигнала тревоги, по которому Горан должен был вести свой «Мессершмитт-109» против «Лайтнингов» и «мустангов». «Рыбацкая лодка против корабля! Это бессмысленно», — подумал Горан.

Но не это тревожило его сейчас. Надо было решить — воевать против американцев или нет. Приказ командования ему говорил — да. Разум — подумай. Воевать с союзниками Красной Армии, громившей фашизм? В то же время он понимал: они сбрасывают бомбы на беззащитный город, где нет военных объектов, где в первую очередь гибнут дети, женщины и старики. Кому они мстят?

Хладнокровие, с которым они это делали, потрясало Горана. Защитить обреченный город подсказывало Горану сердце.

Он быстро позавтракал и отправился к своему самолету. На мостике, переброшенном через небольшую речушку, его догнали летчики.

— Боевая тревога! Американские самолеты, Горан! — крикнул кто-то, обгоняя его.

«Что ведет этих людей в бой? — подумал Горан. — Остановить их, пока не поздно. Но как можно остановить тех, кто идет защищать беззащитных?!» И он, охваченный настроением предстоящего боя, поспешил к своему самолету. Вот он уже на высоте пять тысяч метров. Под крылом самолета дымится окутанная туманами гора Мургаш.

Большая группа бомбардировщиков Б-29 в сопровождении «Лайтнингов» приближалась к Софии. Они должны были вот-вот появиться. С земли передали: вражеские самолеты уже над городом Перником. И вот Горан увидел стройные ряды зловещей армады. Сердце у него заныло. «Бессмысленно…» — подумал он. Перед ними была сила огромная и неумолимо жестокая. Вот американские истребители кинулись как хищники на самолеты, ведомые болгарскими летчиками. Небо рассекли всплески огня. Горан едва успел пригнуться к сиденью и нажать на гашетку. Вспышки разрывов возникали совсем рядом, казалось, самолет был охвачен пламенем, но каким-то чудом его машина оставалась невредимой. С флангов взметнулось пламя, оставляя черные шлейфы дыма. Самолеты Симеонова и Николова, подбитые одновременно, падали на землю.

Он увидел Софию, ее дома, парки. Нажал на гашетку, но американский истребитель ловко ушел из-под обстрела. Для «Лайтнингов» его самолет был слишком легкой добычей, и они кружились над ним, будто играя в кошки-мышки. Резко уйдя в сторону, Горан пропустил их вперед и дал очередь, не рассчитывая в этой обстановке на удачу. Он не сразу заметил, как один из «Лайтнингов» оказался его мишенью. Охваченный пламенем, американский самолет падал на землю.

«Этого они мне не простят», — подумал Горан. Он летел над северными склонами Витоши, покрытой плотными облаками. Маневрируя, он уходил под их покровом. Прошел облачный заслон, «Лайтнингов» уже не было, не видно было и бомбардировщиков. Перед ним расстилалась София, объятая дымом и пламенем. Он почувствовал непреодолимую боль в сердце, словно видел не горящий город, а живое существо, страдающее в огне. Он должен был вернуться на аэродром — бензин и боеприпасы на исходе. Над Владайским ущельем показались американские бомбардировщики. Они сделали свое черное дело и теперь возвращались обратно. Горану было ясно, что так могли поступить только варвары, а не враги фашизма. Он почувствовал, как на него нахлынула волна ненависти. Горан развернул свой самолет и стремительно пошел на них. Он ничего не видел, кроме горящей Софии и этих чудовищ, сбросивших свой смертоносный груз.

Самолет вздрагивал, Горан выжимал из него все, что мог. Шел на сближение с врагом, презирая опасность. Огненные трассы прошивали небо, со всех сторон к нему стремилась смерть. Горан до боли в пальцах нажал на гашетку, оказавшись совсем близко к бомбардировщику, на фоне которого его самолет казался до смешного ничтожным. Он услышал оглушающий треск и… раскрыл парашют. Земля оказалась совсем рядом. Горан упал на вспаханное поле и не сразу заметил, что около него оказались двое крестьян из соседнего села Горна-Баня.

— Ранило тебя, парень? — спросил один, постарше.

Горан не понял слов. Крестьяне переглянулись, недоуменно пожали плечами. Вопрос повторил второй крестьянин, помоложе:

— Ранен, что ли, спрашиваем тебя?

Горан медленно поднял голову. Он догадался, о чем его спрашивают.

— Нет, не ранен.

— Помоги! — попросил пожилой молодого, желая поставить Горана на ноги, чтобы удостовериться, в самом ли деле тот цел и невредим.

— София горит. — Горан посмотрел в сторону города. Долину застилало дымом.

— Болтали, что немец будет оборонять Софию… — с раздражением заметил старший. — Да где там…

— У меня в Софии живут родственники…

— Н-да…

По черному вспаханному полю, то показываясь, то скрываясь за холмом, скакала белая лошадь. Остановив коня перед Гораном, ездок лихо спрыгнул на землю, его острые коленки вылезали из ветхих штанов.

— Пожалуйста, господин офицер! — он указал на коня.

Горан сложил парашют.

— А кто вернет мне коня? — спросил ездок.

— Найдешь его на аэродроме. Спросишь там Горана Златанова.

Крестьянин призадумался. Потом неожиданно и сам вслед за Гораном вскочил на коня, обхватил его руками.

— Так лучше. Я видал картину — ополченцы на Шипке так ездили.

Командир полка стоял перед штабом, держа в руках фуражку. Его сутуловатая фигура, будто вбитая в землю, застыла в тревожном ожидании. В этом бою его полк понес большие потери, хотя точно подсчитать их еще не успели. Ему хотелось надеяться, что многие летчики приземлились на другие аэродромы или совершили вынужденную посадку. Немецкие самолеты тоже поднимались по воздушной тревоге, но они не ввязывались в бой, не пришли на помощь болгарским летчикам.

Полковник в гневе и обиде кусал губы. Он заметил двух всадников и ждал их приближения. «С какой вестью?..» — раздумывал полковник.

Горан осторожно, словно что-то живое, положил на землю парашют и направился к полковнику.

— Сбил один «Лайтнинг», таранил Б-29, прыгнул с парашютом, — доложил он.

— Что можете сказать о наших?

— Симеонов и Николов погибли… О других ничего не знаю.

— Уже четверо, — сокрушенно вздохнул полковник.

Хотя американцы тоже понесли немалые потери, полковник боялся показать свою растерянность подчиненному.

— В самолете, тараненном вами, — сказал он, — погибли трое. Трое выбросились с парашютом.

— Я получу новый самолет? — спросил Горап.

— Вы не знаете, что с Софией? — перебил его полковник. — Центр, дворец — разрушены?

— Центр и дворец хорошо охраняются, господин полковник. Горит София. Как же с самолетом?

— Не спешите. У вас еще будут вылеты, будут важные задачи. Надеюсь, уже недолго ждать.

2

Дни проходили за днями без вылетов, но полные какого-то тревожного ожидания. Механики ремонтировали самолеты, летчики занимались спортом, проводили стрельбы или убивали время кто как мог.

Горан побывал в Софии. Он не предполагал, что разрушения настолько велики — невозможно было узнать город. Теперь он уже не сомневался в правильности своего решения — защитить Софию. «Нет, это у них не борьба с фашизмом, — говорил себе Горан. — Это разбор!» Он не сомневался, что американцы знали о том, что в Софии нет военных объектов.

Вскоре он узнал и о «важной задаче», на которую ему намекал полковник. Однажды командир выстроил полк и торжественно зачитал приказ командования. Летчики узнали, что создается эскадрилья для борьбы с советскими разведывательными самолетами. В ее состав включен и кандидат в офицеры Златанов — в качестве ведущего, ведомый — фельдфебель Владимиров, техник — Тончев. Горан слушал напыщенную речь командира с возрастающей тревогой и гневом. Что же это такое? Он еще думал о разрушенной Софии, о той битве, в которой считал себя правым. И вдруг его втянули в это грязное дело! «Воевать с советскими летчиками?! Нет, это уж слишком, господин полковник!»

— Личному составу эскадрильи предоставляется пятидневный отпуск! — услышал Горан. Он подошел к полковнику.

— Прошу вас отстранить меня от выполнения этой задачи!

— Потрудитесь объяснить причину! — рявкнул в ответ полковник.

Горан понял, что свалял дурака, и постарался свести свою просьбу к шутке.

— Не умею плавать. Боюсь летать над морем.

— Командование возлагает на вас большие надежды. Вы должны гордиться оказанным вам доверием! — Полковник испытующе посмотрел Горану в глаза. Тот почтительно наклонил голову.

— Польщен доверием!..

Сбитый с толку, полковник покачал головой; он решил, что парень набивает себе цену.

Горан принял решение. Оно не было внезапным. Он понимал его необходимость. Отпуск пришелся кстати; в тот же день Горан отправился в свое родное село.

Когда потемневшая от времени дверь устало скрипнула, мать Горана не оглянулась. Она сидела на низенькой табуретке перед окном, смотревшим на сумрачный закат, и вязала.

— Рановато что-то нынче, Тома, — проговорила она, не отрываясь от вязанья.

Горан увидел родные стены, знакомые стол и лавку, самодельные табуретки. Прохладный запах земляного пола, запах обветшалого дерева вернул его в детство. Мерно покачивались спицы в руках матери. Горан осторожно подошел к ней и тихо произнес.

— Это я, мама!..

Голос, который она распознала бы среди тысячи голосов, позвал ее. Она отложила вязанье, привстала, онемев от радости. Привычным движением поправила платок на голове, одернула фартук, все еще не веря своим глазам.

— Ты ли это, сын мой Горан?! Ох! — Она попыталась взять чемодан, который он держал в руке, стоя перед ней.

— Тяжеловат, — сказал Горан и поставил его на пол.

— Вот хорошо-то, господи! А я все думала о тебе. Сегодня утром петух вскочил на порог, да так громко запел! Ну, думаю, Горан вспомнил обо мне.

Горан присел на табуретку, взял за руку мать и посадил ее рядом с собой.

— А где Тома, Симеон?

— Тома небось в читальне, а Симеон — с молодыми на площади. Ох, сынок, сынок, вспомнил наконец о доме!

Горан снял френч, повесил его на гвоздь у двери. И мать, обрадованная встречей, принялась хлопотать. Потом она зажгла подслеповатую керосиновую лампу и при свете ее все смотрела и смотрела на сына счастливыми, повлажневшими глазами.

Ей было о чем поговорить с сыном. Какие только слухи не ходили по деревне! Они тревожили ее материнское сердце. Вчера сельский староста, ухмыляясь, сказал ей:

— В газетах пишут, Драга, твой сын отличился в бою.

Он говорил это так, будто ее сын не на войне, а на гулянке. А каково там парню! Разве легко ему в небе воевать! Ночами она не смыкала глаз, ей казалось, может, думами своими она сбережет его. Поговорить бы с ним, расспросить обо всем, да нет его рядом. И сжималось материнское сердце от боли и тоски по родному сыну.

— Мне надо увидеть Сашо, — нарушил молчание Горан. Мать вздрогнула. — Я должен передать ему кое-что. — Он указал на чемодан.

Она догадывалась, что привозил он в своем чемодане, когда приезжал в село. Ее сердце сжалось. Она встала и нерешительно пошла к двери:

— Ты прикрой ставни, сынок, и жди! Ох, страшное дело затеяли вы, — проговорила старуха. — А Славке тоже прийти? — Спросила она осторожно.

Горан почувствовал, что покраснел, но при тусклом свете лампы мать не заметила этого.

— Если можно, пусть придет!

«Хорошо, что старосту унесло в Софию!» — подумала старуха.

Близилась полночь. Мать видела волнение Горана. Он то подходил к окну, то к чему-то прислушивался. Она боялась спрашивать его о том, что так беспокоило ее. Вместе с ним она жила тревожным ожиданием, ощущением того риска, на который шел ее сын.

— Придут, сынок, не беспокойся. Придут. Я все передала, как ты велел. — И вдруг она не выдержала и с мольбой прошептала: — Береги себя, сынок.

В эту мольбу она вложила всю свою любовь, всю свою боль.

— Я собираюсь оставить службу. Меня посылают воевать против русских. Я уйду к Сашо в горы.

Что она может посоветовать ему? Может, так лучше? Там они будут вместе со Славкой…

— Да поможет вам бог! — проговорила мать. — В горах нелегко. Я все думаю о Славке, Добрая она девушка, грамотная, учительницей была. Каково ей в горах-то?! Нелегко, поди, сынок!

— Немного осталось нам ждать, мама. Спустятся с гор партизаны, придет Красная Армия…

Кто-то легонько постучал в дверь. Горан переложил пистолет в правый карман брюк.

— Откройте!

На пороге появился Сашо. Они обнялись, оглядели друг друга с ног до головы.

— Вот и снова свиделись! — обрадовался Сашо.

Горан направился к двери. На пороге появилась Славка.

Она показалась Горану еще красивее, чем раньше. Они поздоровались друг с другом, а взгляды их говорили о том, как они ждали этой встречи, как они тосковали в разлуке.

— Вы поговорите, а я выйду во двор, — сказала мать.

— Садитесь к столу, угощайтесь.

— Не беспокойся, тетя Драга. Там уже есть наши люди, — пояснил Сашо.

Но мать решила, что лучше и ей сейчас быть там.

— Ну рассказывай, Горан, как там у вас? — Сашо не терпелось узнать новости.

— Через два дня наша эскадрилья вылетит на Черноморское побережье. Нам поручено охранять Болгарию от советских самолетов-разведчиков.

Сашо обрадовала эта весть.

— Значит, они уже летят к нам! Молодцы братушки!

— Отобрали самых доверенных. В том числе и меня. Но… Сашо, я больше не могу быть там, не могу притворяться.

— Опять старая история! — недовольно прервал его Сашо.

— У вас я больше принесу пользы. Я решил остаться с вами.

Славка обрадованно посмотрела на Горана, и Сашо, перехватив ее взгляд, опустил голову.

— Я понимаю тебя. Но ты нужен там.

— Мне надоело быть там. Я устал.

— Есть посылка? — спросил его Сашо.

Горан указал на большой чемодан.

— Ты делаешь важное дело. Нам нужны будут самолеты, нужны твои знания, твоя смелость. Скоро все будет по-другому.

— А сейчас? — не отступал Горан.

— Ты же должен понимать: позволить советским самолетам делать съемки нашей территории — это значит приблизить конец фашистского ига. Это тысячи спасенных жизней наших и советских солдат.

— Это я знаю.

— А знаешь, так в чем же дело?

Славка вздохнула, и Сашо понял, как ей хотелось, чтобы наконец-то они оказались вместе с Гораном. Пусть их каждый день будет подстерегать смерть — в горах не легче вести борьбу против фашистов, но они будут рядом, думала Славка. Сашо видел, что он отнимает у нее эту надежду.

— Мы солдаты, друзья, и пока идет война… — Сашо хотел сказать что-то утешительное Славке, но у него не получалось. — Ну, тебе все ясно, Горан? Мне пора, — заторопился Сашо. — Пойду попрощаюсь с тетей. Драгой.

Он вышел. Горан и Славка поняли его уловку и с улыбкой и благодарностью посмотрели ему вслед.

Так много сказать они должны были в эти минуты друг другу! Но они стояли молча. Горан увидел в ее глазах слезы. Он обнял ее и поцеловал.

— Береги себя, Славка!..

Он осторожно гладил ее темные, спадающие на плечи волосы. Славка высвободилась из объятий. Она плакала, но глаза ее были полны радости и благодарности судьбе за эти счастливые минуты. Они стояли будто на островке, который вот-вот могло залить водой. Сейчас, в эту минуту, они думали только друг о друге и вовсе не думали о том, что каждый из них пойдет дальше нелегкой дорогой борьбы, что впереди их ждут тяжелые испытания.

За дверью послышались шаги.

— Нам пора, Славка! — услышали они голос Сашо.

Они простились молча.

Когда вошла мать, Горан сидел за столом, подперев голову руками. Он смотрел на тусклый язычок пламени, вздрагивающий под закопченным стеклом. Мать провела рукой по его волосам. Он взял ее огрубевшую руку и долго смотрел на нее, будто старался разгадать, откуда в этих измученных работой руках столько силы, тепла и ласки.

— Ты не ушел с ними, сынок?

— Нет, мама, я останусь там.

В эту ночь они не сомкнули глаз.

— Послушай, сынок, — решилась спросить его мать, когда Горан рассказал о своей службе. — В газетах пишут, что ты американские самолеты сбивал… Это правильное дело?

Горан понял, что тревожило мать, что не давало ей покоя. И решил успокоить ее.

— Я поступил честно, мама.

— Но они же помогают России?

— Они убивали мирных жителей, женщин и детей.

— Это как же так? Они же должны воевать с фашистами, с армией. Немцы к нам не с добром пришли. Еще раз скажу тебе, сын: с Россией нас породнила кровь наших дедов и отцов. Поможешь России — и своему народу добрую службу сослужишь. Против русского не поднимай руки, сынок.

Она помолчала, села напротив.

— Обещай, сынок, что ты никогда этого не сделаешь.

— Обещаю, мама.

Горан встал. Ему было больно, оттого что он, уходя, оставлял мать наедине с тяжелыми думами. Ему и в голову не приходило, как мучительно переживает она вместе с ним каждый его шаг, каждый поступок. Он не часто писал ей, а встретившись, старался говорить с ней о пустяках, успокаивал ее, пытаясь рассеять тревожные думы. А она все понимает и ночью и днем думает о нем.

— Тебе не придется краснеть за меня, — говорил он ей.

— Теперь я спокойна…

Горан так и не уснул в эту ночь. Он разбудил братьев Тому и Симеона, которых мать уложила в другой комнате, и они до утра говорили обо всем, что волновало их в те тревожные дни.

3

Самолеты один за другим приземлялись на зеленой поляне, выбранной для нового аэродрома. Она уходила в долину, которая вела к берегу моря. Техники уже подготовили все для встречи эскадрильи.

Еще издали Горан увидел механика Тончева. Тот махал руками, показывая ему место стоянки. Горан выключил мотор, открыл кабину и сразу увидел перед собой залитое солнцем море.

Самолет Владимирова стоял рядом. Хозяина уже не было у машины. Тончев помог Горану снять парашют, как всегда, осведомился о работе мотора и принялся хлопотать около самолета — готовить его к новому вылету.

Летчики направились к единственному небольшому, но довольно оригинальной конструкции ангару. Они громко разговаривали, шутили, смеялись.

Горан шел рядом с Владимировым.

— Обрадовались, словно к теще в гости приехали, — полушутя-полусерьезно заметил он.

— А почему бы и не повеселиться? Море, курортный сезон, женщины! Ну что ты в самом деле, не человек?! — заявил Владимиров.

— Нас ожидает серьезная работа. Встреча в воздухе с русскими у меня не вызывает восторга.

Владимиров не унимался:

— Тут есть ресторан «Морское око». Жареная рыба, сунгурларское вино… — Владимиров прищелкнул языком.

— Да, это по твоей части. — Горан ухмыльнулся.

— Нет, здесь можно хоть иногда забыть о цели нашего приезда, о нашей великой роли. — Сказав это, Владимиров скользнул глазами в сторону Горана.

Горан решил его проверить:

— Хочешь забыться, потому что боишься?

— Какой к черту страх! Русские самолеты-разведчики для наших «мессеров» будут легкой добычей. Но мне нелегко будет стрелять в русских!

— Да, русские большие мастера воздушного боя. Иметь такого противника… Э, да что тут говорить… — Горан не хотел продолжать разговор, и Владимиров это понял.

Рядом с ангаром возвышалось двухэтажное здание, на первом этаже которого размещалась столовая, на втором — метеорологическая станция. У стены, со стороны входа, из медного желобка стекала вода в луженый тазик — своеобразный водопровод.

Комендант, авиамеханик и метеоролог олицетворяли жизнь аэродрома. Единственным транспортом, предоставленным им, была рыжая кобыленка, запряженная в двуколку. Темп жизни аэродрома только еще складывался, и эти трое тружеников ни на что не жаловались. Больше других был занят метеоролог Стоянов (его почтительно называли все «бай [1] Стоян»), В его обязанности входило принимать и передавать в назначенное время метеорологическую сводку. Бай Стоян был родом из этих мест. К научному определению погоды он прилагал и свои знания местных примет и редко ошибался в предсказании погоды. Сухопарый, высокого роста, он часто становился предметом шуток. «Как там погода, в верхних слоях?» — спрашивали его любители пошутить и заливались смехом, поглядывая на него снизу вверх.

Он не сердился и только, если уж кто особенно надоедал ему, выходил из терпения и кричал: «Изменчива, как твоя невеста!» — если обидчик был холост, или: «… как твоя жена» — если он был женат.

Бай Стоян поджидал летчиков у столовой.

— Метеоролог Стоянов, — доложил он. — Будьте любезны сказать, какая погода была на протяжении вашего маршрута?

— Я должен вам доложить?! Нет, вы посмотрите на него! — с издевкой сказал офицер.

Бай Стоян смутился, но ответил:

— Вы вылетели, получив сводку погоды, составленную мной. Хотелось проверить, оправдался ли мой прогноз.

Офицер раздраженно оборвал его:

— Живы милостью вашего предвидения!

Горану стало досадно. Он отвел бай Стояна в сторону и объяснил ему все, что его интересовало.

— В следующий раз не лезьте с мелочами к офицеру, — заявил офицер Стоянову.

Пообедав, летчики получили распоряжение устроиться с квартирами. Горан и Владимиров шли чуть поодаль от офицеров — они направились в город.

— Ты слышал? Учит, как квартиры выбирать! — сетовал на командира Владимиров. — «В порядочном доме снимайте». Печется о чести мундира, тьфу! — сплюнул Владимиров.

Горан не слушал его. Он смотрел на дорогу, усыпанную мелким гравием. Она вела к морю. Море, спокойное, тихое, отражало белые облака. Они спешили куда-то, уплывая по морской глади.

— А по мне, — не унимался Владимиров, — была бы хозяйка молода и недурна собой.

Горан следил за приближающейся волной. Он не хотел упустить ее из виду, потерять среди других волн. Она несла на своем гребне белую кружевную пену. Вот она выплеснулась на желтый песок с приглушенным вздохом, и ее не стало — растаяли белые кружева на влажном желтом песке.

Зеленая долина уходила к склонам гор, где ровными рядами сбегали вниз виноградники. Белые каменные дома, будто причудливые уступы скал, возвышались один над другим. В зелени инжира и миндаля кокетливо прятались дачи. У причала стояли несколько катеров, раскачивались на зыбких волнах лодки. Сети, еще в капельках воды, сушились здесь же, рядом. Горан решил обосноваться в этой части города.

По инициативе офицеров решено было отметить новоселье эскадрильи в приморском ресторане.

В ресторане стоял невообразимый шум. Летчики сдвинули несколько столов вместе, по соседству с ними заняли стол техники.

Оркестр играл танго. Несколько пар танцевали, проталкиваясь между столов. Большинство офицеров пришли с девушками.

Командир заметил, что среди летчиков нет Горана. Он подозвал механика Тончева и приказал ему немедленно разыскать Горана.

— Да скажи, чтобы с девушкой был! — наказывал он Тончеву. — Ему легче с советским асом в бой вступить, чем к девушке подойти! — смеялся командир.

Тончев приблизительно знал, где может быть Горан. Он направился к рыбацкой корчме, откуда доносились звуки гайды. И действительно, в углу корчмы, положив руки на стол, сидел Горан и слушал гайду [2]. Гайдаря окружали рыбаки. Они молча пили из бутылок вино и закусывали мелкой жареной рыбой, лежавшей на столе в промасленной бумажке. Иногда они тихо переговаривались, недружелюбно поглядывая в сторону летчика.

Когда Тончев подошел, Горан указал ему на табуретку, приглашая сесть. Тончев отказался, шепнув ему что-то на ухо.

Гайдарь оставил свой инструмент. Горан положил на стол помятую банкноту, и вышли с Тончевым на улицу.

В небе, как перезревшие плоды, готовые упасть, тяжелели звезды. Ветер с моря тянул прохладой.

— Ты говоришь, командир смеется?

Крупные звезды над головой и только что отзвучавшая гайда напомнили Горану о родном селе, защемило сердце. В то же время он почувствовал, что в нем проснулся какой-то задор, неудержимое желание сбить спесь с командира и его компании. Горан уже видел их ухмыляющиеся физиономии, слышал их шутки, и ему было по-мальчишески обидно.

Навстречу ему из-за угла невысокого кирпичного дома вышла молодая девушка с чемоданчиком в руке. Увидев летчиков, она остановилась, потом спокойно пошла им навстречу.

Неожиданно Тончев услышал:

— Барышня, барышня! Извините! Не могли бы вы уделить мне часик-другой?

Прикуривая, Горан осветил лицо девушки. Она смотрела на него испуганными, недоумевающими глазами. Взгляд Горана успокоил ее. И его выходка, по-видимому, уже не казалась ей грубой.

— Только два часа? — с мягкой иронией произнесла она.

— Да, — искренне ответил Горан. — Я вас не обижу. Но если бы вы могли помочь мне! Меня ждут товарищи в ресторане «Морское око». Ждут непременно с девушкой. А мне будет очень приятно, если вы… — Он говорил так искренне, так добродушно, что девушка прониклась доверием к этому человеку.

— Но я же не одета для ресторана, — вспомнила она.

— Так будет даже интереснее. Вам это платье очень идет!

— Хорошо, — согласилась она. — Вы можете подождать меня десять минут? Я живу здесь. — Она указала на дом напротив. — Я быстренько переоденусь. — Она побежала, чувствуя себя причастной к какой-то мальчишеской шалости.

— Только десять минут. Летчики любят точность, — не узнавая сам себя, бросил ей вдогонку Горан.

Тончев молча наблюдал за этой сценой. Ему было неприятно чувствовать себя ее соучастником — он недавно женился, и ночные похождения теперь казались ему чем-то недостойным настоящего мужчины.

Тончев поспешил уйти.

Девушка открыла калитку, вбежала на второй этаж и, закрыв за собой дверь, прислонилась к ней спиной, словно кто-то открывал ее с той стороны.

«Однако, как самонадеян этот летчик! — Она взглянула на часы — было поздно. — В такое время идти в ресторан… Может быть, в Софии так принято? Ну, если увидит меня хоть одна соседка с этим летчиком в такое время — завтра весь город будет знать об этом…» Не зажигая света, она посмотрела в окно. Горан терпеливо ждал ее внизу.

«Летчики любят точность!» — мысленно передразнила она его.

И все-таки она чувствовала доверие к этому парню. Идти или не идти ей с ним? Решено: идти. Она открыла шкаф и достала свои (их было всего три) платья… Ее выбор пал на темно-синее, приталенное. Оно подчеркивало ее стройную фигуру.

Она посмотрела на себя в зеркало и осталась довольна. Спустилась вниз и увидела, как Горан прогуливается от дома до миндального дерева и обратно.

В дверях зала, где веселились летчики, показался Горан. Все как по команде повернули в его сторону голову.

— Наш одинокий рыцарь!

— Он опять один! — раздавались голоса.

Но вот появилась девушка, Горан окинул всех торжествующим взглядом. Официант услужливо принес к столу два стула и галантным жестом пригласил их к столу.

Владимиров потянулся к Горану.

— Где ты разыскал такую красавицу?! Я лопну от зависти. Познакомь меня, — просил он.

— Я еще сам незнаком с ней! — ответил Горан.

— Ах так! — Владимиров повернулся к девушке и вежливо произнес: — Барышня! Разрешите представить вам моего лучшего друга, кандидата в офицеры Горана Златанова.

Девушка удивленно посмотрела на Горана, будто вспоминая что-то, потом облегченно засмеялась.

— Горан?! Сын тети Драги? А я Сийка!

Горан открыл рот, пораженный таким оборотом событий. Он был и обрадован и разочарован. Сийка — его двоюродная сестра.

Горан расспрашивал ее о родственниках, потом она стала расспрашивать его. К их разговорам прислушивались. Многие офицеры решили, что Горан задумал их разыграть.

В конце зала немецкие офицеры и их приятели распевали песни.

— Не выношу этот швабский визг! — нагнувшись к Сийке, сказал Горан. Девушка недоверчиво посмотрела на него и стала грустной.

Кто-то из болгар чистым красивым голосом запел: «Глубокая река не имеет брода, хорошая девушка — не имеет рода». Песню подхватили. Немцы усмотрели в этом вызов и принялись петь еще громче, чтобы заглушить их.

Горан налил стакан вина, выпил и встал. Его душила обида, ненависть к врагам болгарской земли.

Он подошел к одному из болгарских офицеров, подпевавшему немцам, и бросил ему в лицо:

— Недостойно ведете себя на болгарской земле, господин офицер! Перестаньте петь!

— Ого! — громко засмеялся офицер. — Какой патриот выискался! Посмотрите на него, прошу вас, господа! Пламенный патриот болгарской земли! — Он засмеялся еще громче. — А что, разве есть приказ, запрещающий петь немецкие песни? Убирайтесь отсюда к черту! Или вы не знаете, с кем имеете дело?

— Знаю! — коротко сказал Горан. Офицер осовело посмотрел на него, стараясь припомнить, где они могли встретиться. — С негодяем! — уточнил Горан свою мысль.

— Господа! Меня и наших славных союзников оскорбляют! Я обязан постоять…

— Браво, браво, Гоша! Покажи ему, на что ты способен!..

Пьяные еще сильнее заорали песню, и в этом шуме трудно было понять и уловить доподлинный смысл инцидента. Пока обиженный собирался с духом и призывал на помощь, Горан что есть силы ударил нападающего, стараясь выместить всю свою обиду и боль.

Кто-то выстрелил, загремели столы и битая посуда. Немецкие офицеры очумело бросились к двери, с перопоя они не понимали, в чем дело.

Болгарские летчики схватили Горана. Кто-то взял на себя обязанность уладить все с хозяином.

Так провели они вечер в ресторане. Горан проводил Сийку до дома.

Расставаясь, Горан искренне сожалел, что испортил ей вечер. Попросил прощения за свою невыдержанность.

— Не надо извиняться! Я рада, что у меня такой брат!

Она поцеловала его в щеку.

— До свидания! — услышал он, когда она бежала по лестнице.

4

На аэродроме близ Черноморского побережья, куда перебазировалась эскадрилья Горана Златанова, не чувствовалось напряжения. Спокойные будни летчиков изредка нарушались воздушными боями. Тренировочные полеты почти не проводились, и летчики целыми днями загорали на пляже, а по вечерам развлекались.

Этот день был безоблачный и теплый. Небо отражалось в зеленоватой морской воде. На рифленой поверхности моря дробились солнечные стрелы.

Как всегда перед дежурством, Горан наведался к метеорологу бай Стояну. Его интересовала не только погода — ему было приятно поговорить с этим немолодым, умудренным жизненным опытом человеком. Бай Стоян встретил его любезно и сообщил, что по всему бассейну Черного моря погода отличная, как и на аэродроме, но к полудню на высоте две тысячи пятьсот — три тысячи метров образуются мощные кучевые облака толщиной около пятисот метров.

— Лучше ничего не может быть для маскировки. Ведь мы ожидаем разведывательные самолеты противника… — Горан решил прощупать метеоролога. Но тот, казалось, не заметил его маневра и спокойно ответил:

— Вот этого я не знаю.

Может быть, Горан чрезмерно доверялся своей интуиции, но он был уверен, что бай Стоян не может быть врагом. Ему необходим был человек, с которым можно было бы откровенно разговаривать. И он рискнул:

— Мне кажется, что ты все прекрасно понимаешь…

Горан вышел на балкон, чтобы метеоролог мог поразмыслить. Он посмотрел на небо, никаких облаков не заметил, но на этот раз решил не возражать старику. Проходя к выходу, добавил:

— А облака действительно соберутся. И помогут людям…

Направляясь к стоянке, Горан упрекал себя: все вышло не так, как ему хотелось. Не подумает ли бай Стоян, что он провокатор? Он заторопился к самолетам, где слонялся фельдфебель Владимиров.

Они прилегли под тенью самолета, заговорили о каких-то пустяках. Тень быстро перемещалась, и они время от времени тоже передвигались вслед за ней. Горан лежал на спине и наблюдал за высокими кучевыми облаками, которые уже появились над морем.

Владимиров прочертил под самолетом черту. Тень начала приближаться к ней.

— Проверим штабной режим. Через некоторое время должны дать сигнал к обеду, — улыбнулся Владимиров.

Солнечные часы подтвердили пунктуальность блюстителей порядка.

После обеда Горан лениво расхаживал по аэродрому. Жара усиливала сонливость. Он высматривал, под каким бы из самолетов вздремнуть. Но в эту минуту над командным пунктом взлетела красная ракета. Горан побежал, надел парашют, сел в самолет и начал заводить мотор. Механики не спешили. В последнее время моторы нередко отказывали, участились аварии. Ходили слухи, что кто-то в эскадрилье занимается саботажем. Первым прибыл Тончев. Доложил о готовности машины к вылету.

Сигнал ракеты застал Владимирова неподалеку от столовой. Долговязый, он неуклюже бежал к стоянке. Дали зеленую ракету — сигнал к вылету. Горан поднял свой истребитель. С земли передали приказ:

— «Стрела-один», «Стрела-один». Говорит «Ураган-два», «Ураган-два». На высоте четырех тысяч метров севернее от нас двухмоторный советский разведывательный самолет. Держит курс на юг. Найти и уничтожить! Ваш курс — сто двадцать градусов. С немецкого аэродрома вылетели два Ме-109. Как меня слышите? Прием!

Горан повторил приказ и добавил:

— Слышу вас плохо.

Это была неправда, он слышал отлично. Владимиров догнал его и занял свое место в строю. Горан обозревал воздушное пространство. Шли на высоте двух тысяч метров над морем. Впереди белело плотное облако. Горан шел прямо на него. Через две минуты он увидел облако под крыльями самолета, оно походило на снежную гору. Поискал глазами Владимирова. Понял, что оторвался, облегченно вздохнул.

В наушниках слышался голос командира эскадрильи:

— «Стрела-один», «Стрела-один»! Ваш курс — девяносто градусов. Как меня слышите? Прием! Как меня слышите? Прием!

И в этот раз голос командира был слышен хорошо. Златанов изменил курс, продолжая внимательно вести наблюдение.

Прошло четыре минуты. «Ураган» явно беспокоился.

— «Стрела-один»! «Стрела-один»! — слышалось в наушниках. Горан молчал.

Перед вылетом механик Тончев осматривал самолет Златанова с видом обеспокоенным и хмурым. Явно он был чем-то недоволен. Со злостью сорвал чехол с мотора.

Когда опоздавший Владимиров взлетел, его механик подошел к Тончеву и сквозь зубы процедил:

— Очень уж быстро взлетел твой!

Тончев промолчал.

— Успел что-нибудь сделать? — продолжал коллега Тончева.

— Нет, а ты?

— И я.

Они долго что-то обсуждали. Через несколько минут репродуктор донес:

— Внимание, внимание! Сообщают с немецкого аэродрома: летчик Владимиров потерял ориентир и приземлился на немецком аэродроме!

— Так ему и надо! — обрадовался его механик.

Советский самолет провел разведку портов румынского побережья и, уйдя от преследования немецких истребителей, направился к Болгарии. Экипаж знал, какие аэродромы используются немецкими истребителями, знал и о дислокации болгарской эскадрильи. Приглушив моторы, легко планируя, он вышел из облаков и пролетел над берегом от Балчика до Варны.

Когда наблюдательные посты береговой противовоздушной обороны заметили самолет, экипаж уже закончил свою работу. Самолет, как бы приветствуя крестьян, которые с нескрываемой радостью следили за ним, поблескивая крыльями на солнце, пролетел над полем.

В пятидесяти километрах от берега моря экипаж все еще не переставал следить за воздушным пространством.

А в это время Златанов слышал голос командира:

— Найти и уничтожить!

Легко сказать, попробуй найди самолет-разведчик в этом необъятном пространстве! Горан летел на высоте пяти тысяч метров над морем. Горизонт исчез, небо и море сливались в одно целое. Никаких признаков советского самолета не было.

Горан выжимал максимальную скорость, весь превратившись в слух и зрение. И вдруг заметил советский самолет. К нему направлялись два немецких «мессершмитта». Горан занял удобную для наблюдения и атаки позицию. Внимательно, с интересом следил за советским разведчиком… Уже ясно были видны два мощных мотора, кабина летчика и штурмана. Он отчетливо различал стеклянный фонарь и два пулемета. Мелькнул силуэт человека.

В этот момент один из «мессершмиттов» ринулся в атаку на советский самолет. Горан напряженно следил за происходящим. Штурман крепко сжимал рукоятки обоих пулеметов, но еще не стрелял. Секунды казались вечностью. Штурман оставался неподвижным. В любой момент огненные трассы могли обрушиться на советский самолет. «Что же делать?» — думал Горан.

Немец не спешил открывать огонь. Наверное, и он заметил, что советский стрелок убит, и нахально шел на сближение, чтобы в упор расстрелять цель. Но вот случилось неожиданное. Советский самолет встретил «мессершмитта» коротким метким огнем. Застигнутый врасплох, фашистский самолет накренился, задымил и камнем рухнул на землю.

Златанов облегченно вздохнул. Однако он видел, что советский штурман не радуется своей победе. Он что-то искал в кабине. «Кончились патроны», — подумал Горан.

Он заметил, что советский штурман увидел его самолет. Разумеется, он принял его за фашистский: ведь конструкция одна и та же. Он для советского экипажа один из трех немецких самолетов!

Летчик второго немецкого истребителя резко повел в атаку свой «мессершмитт». Советский самолет сделал боевой разворот. Немец открыл огонь, но очередь прошла справа. В это мгновение немец увидел самолет Горана и, ободренный подоспевшей помощью, с еще большей яростью принялся атаковывать. Боль сжала сердце Златанова. «Почему не стреляет?»

— Стреляй! — крикнул он во весь голос советскому штурману, но, вспомнив о своем предположении, что у того, должно быть, кончились патроны, ринулся в стремительную атаку и метким огнем из четырех пулеметов изрешетил немецкий самолет.

Немец не успел открыть огонь. Его самолет повалился на крыло и пошел вниз. Горан почувствовал, как на лбу у него выступил холодный пот. Горящий немецкий самолет вызвал у советского экипажа недоумение. «Теперь настало время объясниться», — решил Горан.

Осторожно приблизившись, он занял параллельный курс с советским самолетом, тем самым давая возможность увидеть болгарские опознавательные знаки. Расстояние между самолетами уменьшилось. Летчики несколько мгновений смотрели друг на друга. Горан начал махать рукой. Он уже забыл, что каждая минута отдаляет его от родного берега, что, израсходовав горючее, он не сможет вернуться обратно.

Советский штурман только сейчас заметил опознавательные знаки — букву «X» вместо немецкого креста. Улыбаясь, штурман приветствовал болгарского летчика, встреча с которым решила исход боя.

Горан вспомнил о горючем. Каждая минута могла стать роковой. Оставляя советский самолет, он лег на обратный курс и оглянулся, чтобы еще раз увидеть удаляющийся самолет. Совсем близко над собой он неожиданно заметил двух приготовившихся атаковать советских истребителей Як-9. Горан резко снизил обороты мотора и ускользнул в сторону. Пока советские истребители готовились к очередной атаке, Горан спустился вниз и повел самолет на двухсотметровой высоте над морем. Советские самолеты не преследовали его. Они получили приказ возвращаться.

Горан убедился, что опасность миновала, и сосредоточил все свое внимание на управлении самолетом и ориентации. По его расчетам, он отдалился от берега на сто пятьдесят километров. Когда он представил себе это расстояние и увидел под крыльями самолета безбрежное водное пространство, то испугался. Незначительная высота затрудняла ориентировку. Он снова начал набирать высоту, прислушиваясь к работе мотора.

Тот, кому доводилось бывать в подобной обстановке, легко может представить себе, что чувствовал Горан. Каждую минуту мотор мог заглохнуть… Он увидел идущий навстречу по его маршруту пароход, потом катер, заметил даже шлюпку. В случае вынужденной посадки будет надеяться на их помощь.

Но вот показался спасительный берег. Словно тяжелый груз свалился с плеч Горана.

5

На аэродроме Горана ожидали с тревогой. Большинство летчиков были уверены, что Златанов вернется. Они вглядывались в горизонт, сливающийся с морем, откуда, по их предположению, мог появиться самолет. Но неожиданно для всех он появился не с востока, а с юга. Прошел на большой скорости низко над аэродромом, набрал высоту под большим углом, сделал традиционный переворот через крыло и пошел на посадку. Быстро подрулил к стоянке, где встретил его Тончев. Горан открыл фонарь кабины, несколько повременил, чтобы прийти в себя, и механику показалось, что летчик как-то странно улыбается.

Тончев неспроста волновался. Встретил ли Горан советский самолет? Приказ командования или порыв чувств — что взяло верх?

Златанов вышел из кабины. Он подал руку механику и сказал, стараясь скрыть свое волнение:

— Спасибо тебе, Тончев, за отличное обслуживание и исправность самолета.

— А оружие? — поспешно спросил Тончев.

— Успел проверить. Работает исправно. Перезаряди ленты.

«Значит, он стрелял?! — встревожился Тончев. — Но его дружеское рукопожатие… Он впервые так открыто посмотрел в глаза. Случилось что-то необычное…»

— Владимиров вернулся? — спросил Горан.

— Нет. Заблудился и сел на немецком аэродроме. Каждый момент ожидаем его прибытия.

Златанов промолчал и поспешил к командиру эскадрильи, который уже поджидал его неподалеку от стоянки. Командир был не в духе.

— Господин капитан! Советский разведывательный самолет не обнаружен, — доложил Златанов.

— Где вы пропадали? Почему не поддерживали связь? Я в течение целого часа возился с вами! — еле сдерживая гнев, раздраженно говорил командир.

— Искал самолет противника, господин капитан! Что касается радиосвязи, вначале слышал вас очень плохо, а потом связь совсем нарушилась.

— Вы встретили немецкие самолеты? — уже более спокойно спросил капитан.

— Нет.

— Немцы потеряли обе машины…

— Возможно, — коротко ответил Златанов.

Горан ушел с аэродрома, весело насвистывая. Он все еще находился под впечатлением последнего полета. На поляне перед аэродромом ватага мальчишек гоняла футбольный мяч. В воротах стоял худенький мальчуган. Опершись руками о колени, он настороженно следил за игрой.

Мяч с поля выкатился прямо под ноги Горану. Не раздумывая, метким ударом он послал его в ворота. Вратарь, как кошка, прыгнул на мяч и растерянно сжал его в руках — мяч лопнул. Мальчишки приуныли.

Горан подошел к растерянному вратарю, похлопал его по плечу и весело сказал:

— Молодец, парень! Настоящий Замора! — Паренек, видимо, никогда не слышал о прославленном вратаре.

Мальчишка показал летчику разорванный мяч.

— Как же теперь нам играть? — угрюмо спросил он.

Тут Горан увидел, что он наделал. Он расшнуровал покрышку и достал оттуда лопнувший свиной пузырь. Футболисты смотрели на него выжидающе.

— Да, эту штуку не склеишь. — Горан озабоченно покачал головой. — Ничего, не надо унывать. Кто виноват, тому и ответ держать.

Глаза детей вспыхнули надеждой.

— Вы хотите купить нам настоящий мяч? — спросил один, посмелее.

— Хочу! — ответил Горан. — Сейчас один из вас пойдет со мной.

— Капитан, капитан! — закричали все.

Из толпы вышел черноволосый худенький паренек.

— Давай руку, капитан! Не сердись! — Горану понравился мальчишка, и он, взяв его за руку, направился в город.

— У тебя сильный удар! — уверял мальчуган Горана по дороге.

Они вошли в единственный спортивный магазин в городе, скорее, даже мастерскую, где на полках сиротливо лежало несколько предметов спортивного инвентаря, футбольных камер, покрышек и несколько пар бутсов.

Когда Горан подал мальчишке новый мяч, тот от радости не мог выговорить слова.

— Вот это мяч! — наконец прошептал он, не веря своему счастью.

Горан был доволен. Он с удовольствием смотрел на мальчугана. У него были тонкие в ссадинах ноги, штаны все в заплатках, палец правой ноги обмотан грязной тряпкой, а глаза излучали такую радость, что у Горана защемило сердце. Он попросил с полки пару обуви.

— Не надо. — Мальчуган покраснел.

Горан заставил его примерить ботинки. Они пришлись ему впору.

— Ну, футболист! Теперь у тебя новый мяч и ботинки! А как с учебой?

— Хорошо.

— Ну тогда все в порядке. Можешь бежать к ребятам. Только никому ни слова.

— Я расскажу только маме и отцу. Можно? — спросил мальчик.

— Можно.

Горан вспомнил, что где-то совсем рядом должен быть дом, в котором жила его двоюродная сестра. Он не виделся с ней с того вечера, когда они были в ресторане.

Горан увидел открытое окно, тихонько свистнул, не думая, что она услышит его, просто так, по старой деревенской привычке. Неожиданно в окошке показалась Сийка. Она приглашала его зайти, но Горану хотелось пройтись к морю.

Они встретились у калитки. Она рассказала Горану, что один самолет пролетел низко над их домом, едва не задев крышу. Она была уверена, что это Горан, но он отрицал это.

— Значит, Владимиров! — догадалась девушка. В эти дни она часто видела его у своего дома.

Они еще немного поговорили и разошлись.

Пообедав, Горан заснул. Вечером, сидя на скамейке, он наблюдал, как волны раскачивали у причала лодку. Ей хотелось вырваться и уйти в открытое море, а волны препятствовали, и она отплывала от причала не дальше, чем позволял трос.

Он подошел близко к берегу и встал у влажной кромки песка. Камни, нагретые за день солнцем, отдавали тепло. Затемненный, немой город печальной громадой возвышался над морем. Горану тоже было грустно.

Он отчетливо понимал, что он чужой в среде офицеров, которые не прощают ему его плебейского происхождения. А те, к кому он тянулся, вели себя настороженно и замкнуто. «Если бы здесь был Сашо… Если бы рядом была Славка». Он увидел ее смеющееся лицо, с ямочками на щеках, влюбленные глаза. Она так и стояла перед ним.

Златанов сел на теплый камень, привалившись к уступу, засмотрелся на мелькающие волны. Потом задремал. Воспоминания и сон слились воедино.

… Славка села рядом с ним на камень.

— Тебе тяжело в лесу, в горах? — спрашивает он и чувствует ее теплую, вздрагивающую ладонь в своих руках. Она смотрит на него воспаленными глазами и, стараясь улыбнуться, отвечает:

— Мне хорошо…

— Ты больна?

— Я устала тебя ждать, — отвечает девушка. — Помнишь, как я хотела, чтобы ты остался с нами?

Потом откуда-то появилась мать. И тут он очнулся. Вокруг шумело море, и он был один.

Горан подошел к дому, но раздумал идти к себе. Присел на скамейку, которую хозяин смастерил для нового постояльца, и снова отдался воспоминаниям.

Он опять увидел Славку. Снова ощутил тепло ее рук, увидел ее темные, в густых ресницах, глаза. Она тихо говорит ему о своей любви. Ее слова подхватывает ветер, и он слышит их над морем, в шуме волн. Она легко уходит вслед за своим голосом и исчезает — там, далеко, далеко…

«Галлюцинация! Нервы не в порядке!» — Горан встряхнул головой.

Он открыл тяжелую дверь и скрылся за ней.

Перед почтой толпились старики и что-то горячо обсуждали вполголоса. Все ждали продавцов газет. Вот они появились с набитыми сумками. Меньший, проворный и голосистый, обогнав своего коллегу, закричал:

— Вчерашний воздушный бой! Болгарский летчик сбил советский самолет! Бой над морем!

Паренек постарше дернул его за рубаху:

— Не ори, дурак!

Мальчишка сконфуженно посмотрел по сторонам, не понимая, в чем дело, но на всякий случай перестроился:

— Новые газеты! — И больше ничего не стал кричать.

Часа через два сумки у мальчишек опустели. Они начали подсчитывать свой заработок. Мимо, не замечая их, шел куда-то капитан-футболист. Он твердо ступал босыми ногами по мостовой. Через плечо у него были перекинуты ботинки, которые купил ему летчик.

Продавцы газет увидели его и засвистели ему вслед.

— Эй! — выкрикнул старший. — Ты хорошо придумал! Носить ботинки на плече, а не на ногах!

Парнишка даже не посмотрел в их сторону.

Он шел к Горану. Подойдя к дому, где он жил, парень оробел, заглянул в приоткрытую дверь, но зайти не решился. Горан заметил его и вышел навстречу.

— А, это ты, приятель! — обрадовался Горан. — Входи, входи! Здравствуй, капитан! — Горан подал ему руку.

Мальчишка посмотрел на свои ноги, потом на ботинки и, покраснев, сказал:

— Отец велел вернуть тебе ботинки.

— Почему? — удивился Горан. — Ведь я тебе их подарил! Ты, видно, не так ему объяснил?

— Нет, я ему все рассказал…

Парнишка волновался. Ему было жаль расставаться с ботинками. И жаль, что все так кончилось. Он вытащил из-за пазухи газету, развернул ее и, указывая на портрет, спросил:

— Это ты?

Горан взял газету из рук мальчика и жадно прочитал короткое сообщение под портретом. Лицо его стало бледным.

— Правда, что про тебя пишут? — не дожидаясь ответа, спросил мальчик.

Его вопрос словно обжег Горана.

— Пишут… — раздраженно сказал он. Сжав газету в комок, он выбросил ее прочь.

Парнишка бросил ботинки к ногам своего «благодетеля» и выбежал на улицу. И только теперь Горан понял, что привело этого парнишку к нему в дом, и испытал острое чувство стыда. Он бросился вслед за мальчишкой, но тот так быстро бежал по улице, что догонять его пришлось бы бегом. А ему так хотелось поговорить с мальчишкой и его отцом, объяснить, как все было. Но кто ему поверит? Какие у него доказательства, что он говорит правду?

«Отец этого парня честный и прямой человек, если он не побоялся послать ребенка вернуть «герою дня» его подарок, — раздумывал Горан. — А разве я смогу каждому, презирающему меня, объяснить, что газета лжет?..»

В этот день он не пошел на аэродром и не предупредил командира эскадрильи, что плохо себя чувствует. Сообщение в газете не выходило из головы. Он представил себе, как газета ходит по рукам и все указывают на его портрет.

Он думал о том, что сегодня, часам к четырем дня, почта придет в его село. И все узнают, что он, сын Златана Дойчинова, брат Томы, сын доброй тети Драги, поднял руку на русского человека. «Как встретит эту новость мама? Как она переживет это?» — спрашивал себя Горан.

В дверь постучали, но он не отозвался.

— Господин Златанов! К вам уже в третий раз приходит девушка. Она просит впустить ее. Говорит, что ваша сестра, — услышал он за дверью голос хозяйки.

«Это Сийка!» Горан обрадовался. Ей он постарается объяснить все, она поймет его.

— Пустите ее, — отозвался Горан.

Сийка встала в дверях. Она смотрела на него враждебно, отчужденно. Видно, собиралась что-то сказать, но его вид привел ее в замешательство.

Горан пригласил ее сесть, в руках у нее он заметил злосчастную газету.

— Пришла мама, — как можно спокойнее старалась говорить девушка, — и вот! — Она показала ему газету. — Она никогда не покупала газет, но сегодня весь город говорит о том, что какой-то наш летчик сбил русский самолет. Она посмотрела на твой портрет и обмерла. Дома мама плакала и все жалела тетю Драгу. Ты запятнал весь наш род изменой! Я не хотела этому верить, но вот — читай!

Она развернула газету.

— Что же ты вчера умолчал о своем подвиге?! От радости потерял голову? Герой! — произнесла Сийка с презрением. — Люди проклинают тебя.

Горан понял, как беспардонно обошлись с ним фашистские угодники. И ничем нельзя оправдаться, если бы даже он и решился на это сейчас.

Златанов улыбнулся, стараясь успокоить девушку.

— Ты настоящая болгарка, Сийка. Предателей надо ненавидеть. Я не сержусь.

— Ты сошел с ума? — прервала его Сийка. — Говоришь так, будто ты здесь ни при чем!

— Мне трудно объяснить тебе, Сийка, но, поверь мне, все, что написано в этой паршивой газете, — ложь. Придет время, и люди узнают правду. Скажи своей матери: совесть моя чиста. Я не стрелял в русских.

Сийка слушала его и чувствовала: слова его шли из глубины сердца… Так не мог говорить подлец. И все-таки…

6

Генерал Брадов сидел за столом командира эскадрильи, положив тяжелые кулаки на пухлую папку с бумагами. Старый вояка отдавал предпочтение общевойсковой форме. Перейдя в авиацию, он не пожелал поменять мундир, которым гордился. Ему никто не возражал, хотя удивлялись его чудачеству. Чуть поодаль, напротив, сидели два полковника, прилетевшие с ним из Софии.

Обстановка в кабинете показалась генералу весьма скромной для важной миссии, которую ему предстояло выполнить. Его внимание привлекла большая карта Восточного фронта, занявшая почти всю противоположную стену. Красный шнурок, прикрепленный иголками, обозначал линию фронта.

Генерал неожиданно встал перед картой. Сухощавый, подтянутый, он выглядел моложаво, хотя волосы у него были седые. Чем-то он напоминал старого актера. Он не позволял себе необдуманных жестов, движений, слов.

— Они вернули себе почти все. — Он указал на территорию Советского Союза. — Но, я думаю, здесь они и остановятся.

— Было бы хорошо, — раздалось в ответ.

— Господа! Я смотрю спокойно на эти события. Так называемые 2-й и 3-й Украинские фронты уже четыре месяца ведут бои местного значения. Значит, у русских нет намерений переходить свою границу.

— Но ведь начали перелетать и к нам, — осмелился заметить один из полковников.

— Нас вводят в заблуждение, господа. Большого наступления на Бухарест, а оттуда на Болгарию не будет. Есть много оснований для того, чтобы думать так. Во-первых, до сих пор они дрались на своей земле, за свои дома, одним словом, за свои интересы. Теперь это кончилось. Во-вторых, Красная Армия измотана, три года войны не шутка. В-третьих, — он в упор взглянул на полковников, — скажу вам доверительно, господа: мы ведем секретные переговоры с Западом. Они должны опередить русских.

В это время постучали в дверь. Адъютант выпрямился, стукнул каблуками и доложил:

— Кандидат в офицеры Горан Златанов прибыл!

Генерал сел за стол и кивнул головой. Вошел Горан.

Генерал встал и театральным жестом приветствовал его.

— Господа! Я вызвал кандидата в офицеры Златанова, чтобы поздравить его с героическим подвигом и предупредить, что сегодня перед всем личным составом от имени немецкого командования вручу ему Железный крест.

— Господин генерал, разрешите возразить…

— Мне говорили о вашей скромности, кандидат. А на самом деле, господа, это настоящий герой.

— Но я не видел советского самолета и, значит, не мог сбить его!

— Так вы все отрицаете?

— Это надуманный подвиг!

— Немецкие локаторы заметили исчезновение самолета, — с расстановкой произнес генерал. — Вы герой сегодняшнего дня, и мы гордимся вами. Вся печать славит ваше мужество. Болгарский народ должен знать, что у него есть славные сыны.

— Господин генерал! Вы же знаете, что локаторы не показывают, чей самолет сбит и кто его сбил. Чей-то самолет исчезает с экрана, и все. Все остальное сочинено. Но это не случайно, и вы тоже знаете об этом.

Генерал должен был закричать, поставить на место этого ничтожного кандидата, но он не повысил голоса.

Златанов воспользовался паузой, чтобы продолжить:

— Вы, господин генерал, хорошо знаете, что немцы потеряли два самолета и русские отлично выполнили свою разведку. Но об этом нельзя писать в газетах. И для того чтобы спасти свой престиж, немцы выдумали эту ложь. А вы подтверждаете ее.

Теперь генерал был взбешен.

— Кандидат Златанов! Вы забываете, где находитесь и с кем разговариваете!

— Не забываю, господин генерал. Я говорю с вами как болгарин с болгарином.

Эти слова еще больше смутили генерала. Нужно было спасать свое достоинство. А как? Раз немецкое командование приняло решение использовать этот случай в интересах общей победы… Неужели из-за твердолобости и несговорчивости этого летчика сорвать всю операцию?

— Садитесь и пишите сообщение в газету, — решительно обратился он к одному из полковников. — Так. Пишите: «Сегодня генерал Брадов… генерал Брадов вручил немецкий Железный крест герою-летчику Горану Златанову, который…» Остальное известно вам из газет! Напишете и доложите. В конце добавьте: «Златанов рассказал, как обнаружил советский самолет, как с риском для жизни, израсходовав горючее, вышел победителем из схватки с советским разведчиком».

— Это фальсификация! Я протестую! — с негодованием выкрикнул Горан.

— Вы подлец, Златанов! Боитесь Красной Армии! Она не вступит на Балканы! За недостойное поведение даю вам двадцать суток домашнего ареста!

7

Сельский староста поджидал тетю Драгу во дворе. Она шла с полными ведрами, когда староста окликнул ее и, потрясая газетой, засеменил навстречу.

— Драга! Читала газету? Портрет твоего сына напечатали!

Женщина устало поставила ведра и встала как вкованная.

— Живой? — спросила она испуганно.

— Не пугайся. Жив, здоров, да еще героем стал. Дай, думаю, побегу обрадую старуху. Есть у тебя два разбойника, так хоть третий человеком стал. Бери, читай!

Староста отдал ей газету и, считая свой долг исполненным, исчез со двора.

Старая женщина держала в руках газету, боясь развернуть ее и чувствуя недоброе, — ведь новость ей принес ненавистный всем староста.

Симеон спал, он поздно вернулся, и матери не хотелось его будить. На душе у нее было неспокойно. Она знала, что староста наведывается в их дом неспроста, шпики не сводят глаз с Томы. Успеет ли он уйти в горы? Была ли она спокойна за Горана? Нет, она не припомнит такой минуты. А эти чемоданы… Друзья Горана, которые навещали ее, передавали посылки, которые Симеон и Тома переправляли к партизанам.

Сын ее Горан жив, он смотрит на нее с портрета. Но она не радуется. «Сбил советский самолет!» — читает она по слогам. И душат ее слезы, и не мил ей белый свет. Дрожащими руками она придерживает очки, связанные суровой ниткой, и смотрит на фотографию.

— Вот уж чего не ожидала! Неужели это правда, сынок?! Что мне сказать людям? Спросит меня Пена Минкина — ты же знаешь ее, сынок, у нее сына фашисты расстреляли, что я отвечу ей?

Она вспомнила Горана ребенком, непоседливым, бойким мальчишкой. А в школе учился лучше всех. А в праздник Кирилла и Мефодия каждый раз Горан читал на площади стихи. Там собиралось все село. Мать слушала его, и сердце ее заходилось от счастья. И вот он летчик. Ни на минуту не покидает ее тревога за него. Однажды он пролетал над селом — низко-низко. Все высыпали на улицу — и стар и мал. Славка тоже. Она не скрывала своей радости.

Мать смотрела на портрет в газете, и перед ее глазами проходила вся жизнь ее старшего сына.

— Господи, господи, что же это такое? — простонала она.

Старуха позвала сыновей. Симеон решил, что случилась беда. Он еще никогда не видел мать в такой тревоге: черный платок сбился с головы, седые волосы обрамляли суровое, потемневшее лицо.

Она молча подала ему газету, и Симеон увидел улыбающееся лицо брата. «Погиб!» — мелькнула страшная мысль. Испуг на его лице сменился удивлением. Мать молча ждала, пока он прочитает заметку.

Симеон положил газету на кровать и молча отвернулся.

— Ну, что ты скажешь?

— Я думаю, газета врет, — отозвался сын.

Симеон хорошо знал свою мать. Она могла иногда плакать, а случись настоящая беда, становилась строгой, решительной и ни слезинки.

— Газеты могут обмануть, а Горан — нет. Пошлем ему телеграмму. Что он нам ответит?

Тетя Драга ухватилась за эту мысль. «Как же это я сразу недодумалась?» — волновалась старуха.

— Живее, сынок, на почту! — И она проводила его до калитки.

В углу маленькой кондитерской «Пчелка», где из сладостей имелись только лимонад и кукурузные лепешки, сидели Владимиров и Тончев. К ним подошел курьер эскадрильи Апостолов.

Владимиров пригласил его сесть.

— Есть что-нибудь? — осведомился он.

— Так точно! — Апостолов вынул из сумки телеграммы.

— Вручите их адресату, — просмотрев телеграммы, Владимиров вернул их курьеру.

Солдат съел сухую лепешку, запил ее лимонадом и, поблагодарив за угощение, ушел.

Через полчаса он уже был на квартире Златанова. Телеграммы в основном имели одно и то же содержание. «Поздравляю вас с героическим подвигом» или «Восхищены вашим патриотизмом». Но одну из них Горан долго держал в руках. «Сынок, верить ли газетам?» — читал он. Остальные телеграммы, не читая, он отбросил в сторону.

«Бедная мама!» — услышал Апостолов.

— Что-нибудь случилось с матерью, господин кандидат в офицеры?

Горан не ответил. Он взял лист бумаги, что-то быстро написал, сложил лист вчетверо и отдал его курьеру.

— Я прошу тебя, побыстрее! Вот деньги.

Когда солдат вышел, Горан тяжело опустился на кровать, придвинутую к столу. Стал раздумывать над тем, что он не смог предупредить мать вовремя. Он уже который раз упрекал себя за невнимание к матери.

«Ничего, получит телеграмму, успокоится. Все будет хорошо», — утешал он сам себя.

А в «Пчелке», облокотившись на стол, вполголоса говорили о Горане.

— Если нам удастся проверять всю его переписку, мы сможем понять наконец, что он собой представляет, — рассуждал Владимиров. — В этом нам может быть полезен Апостолов. Мне кажется, он порядочный человек. Что ты думаешь о нем?

Тончев промолчал. Он знал Апостолова как руководителя подпольной партийной группы, членом которой был сам Тончев. «Что подразумевает Владимиров под словом «порядочный»?» — подумал Тончев, когда Владимиров, снедаемый любопытством, предложил выяснить, в самом ли деле Горан сбил советский самолет.

Ходили слухи, что он отрицал свой подвиг. Апостолов предложил Тончеву принять участие в этом «расследовании». Может быть, настал момент, когда они должны уяснить себе, с кем Златанов? Владимиров не нравился Тончеву, и поэтому он вел себя с ним осторожно.

Владимиров ждал ответа. В дверях показался Апостолов. Как условились, он должен был рассказать им о своих наблюдениях за поведением Горана. Он молча положил на стол свернутый вчетверо лист бумаги.

— «Это ложь, мама», — вслух прочитал Владимиров. — Подлец! Он обманывает свою мать! — раздраженно выкрикнул он. — Фашист! — добавил он с гневом, но тихо, боясь привлечь внимание хозяина.

Тончев не спешил выразить возмущение и по-прежнему молчал.

— Он просил меня немедленно отправить телеграмму. — Апостолов встал.

— Вы свободны, — сказал Владимиров. — Телеграмму оставьте мне. Мы отправим ее сами.

Апостолов положил на стол деньги, которые дал Горан.

— Видишь, какой человек этот Златанов? — спросил Владимиров, когда солдат вышел.

— А может, он действительно не встречал советский самолет?..

— Что за вздор! — прервал Владимиров Тончева. — Он израсходовал все боеприпасы. Что, по-твоему, он стрелял в воздух?

— Может, и в воздух… — предположил Тончев.

— Не будь наивным! Он на всякий случай старается не признаваться. Кто будет победителем в этой войне, ему не вполне ясно, понял? Мы должны сказать матери правду, все как есть.

— Поменять текст? — Тончев даже привстал.

— Разумеется.

Тончев почувствовал, что он невольно становится соучастником какого-то подлого дела.

— Стоит ли?

Владимиров не слушал его. Он вырвал из блокнота лист бумаги и размашисто написал: «Верь, мама. Горан», Тончев вышел из-за стола.

8

Утренний туман спустился с гор, таял в долинах. В такие минуты кажется, что небо поднимается над головой, уходя в бесконечность — все выше и выше.

Перед штабом по дорожке, вымощенной неровными каменными плитками, прохаживался генерал Брадов. Время от времени он смотрел на часы. Его предсказание о 2-м и 3-м Украинских фронтах не сбылось. На этих фронтах Красная Армия предпринимала решительное наступление.

— Что-то медлит полковник Никол, — раздраженно обратился он к подошедшим офицерам.

— Есть еще две минуты, господин генерал, — угодливо заметил один из полковников.

С немецкой точностью, ровно через две минуты, перед штабом остановилась машина. Из нее вышел немецкий полковник Никол. Генерал приветствовал его, как старого знакомого. Никол сразу приступил к делу. Взяв генерала под руку, он отвел его в сторону и объяснил цель своего приезда.

— Есть основания, господин генерал, — вполголоса говорил полковник, — предполагать, что ваш фельдфебель Владимиров сознательно отклонился от курса.

— Струсил? — удивился генерал.

— Нет, чтобы дезориентировать наши локаторы.

— Ему это удалось?

— К сожалению… Владимиров должен быть арестован. Я приказал вести расследование.

Генерал Брадов заметил, что офицеры слышат их разговор.

— Вы свободны, господа! — повернулся он в их сторону. Дождавшись, когда они уйдут, продолжил: — Мы доверяем фельдфебелю Владимирову. Он сотрудник нашей разведки.

— Вам не повредит, господин генерал, если и мы будем верить ему: он делал немалые услуги и нам, — заметил полковник Никол. — Почему бы ему не служить третьему хозяину?

Генерал Брадов понял — полковник намекал на возможную связь Владимирова с советской разведкой.

— Мне хотелось бы побеседовать с ним и еще… — полковник посмотрел в записную книжку, — с кандидатом в офицеры Златановым.

— Златанов плохой собеседник, он упрямо отрицает свою победу.

— Его победа не интересует меня, генерал. Меня интересуют наши потери, — резко сказал Никол.

Когда фельдфебелю Владимирову передали приказ явиться к немецкому полковнику Николу, он удивился. Владимиров знал роль Никола в немецкой разведке. «Неужели он лично хочет дать мне задание?» — гадал фельдфебель. Это предположение радовало и огорчало его.

В кабинете его встретили холодные, проницательные глаза Никола. Присутствие генерала Брадова окончательно сбило Владимирова с толку.

— Фельдфебель Владимиров! Почему вы отклонились от курса в последнем вылете с кандидатом в офицеры Златановым? — с места в карьер спросил полковник.

— Я не понимаю вашего вопроса, господин полковник. Никол посмотрел на него еще строже.

— Проанализировав ваш полет, мы пришли к заключению, что вы преследовали иную цель, а именно: вы не стремились встретиться с советским самолетом. — Выждав с минуту, Никол добавил: — Я очень легко могу доказать это.

— Вы обижаете меня, господин полковник. У меня не было другой цели.

— Тогда чем же объяснить ваше поведение? — наступал полковник. — Вы отстаете от ведущего, прячетесь в облаках и наконец, заблудившись, садитесь на наш аэродром… Что вы скажете на это?

— Здесь нет ничего необычного, господин полковник. По вашей инструкции я могу всегда приземлиться на немецком аэродроме, если обстоятельства складываются так.

— Вы запутали наших операторов. По вашей вине мы потеряли два самолета.

— Господин полковник! Меня вел Златанов, он нырнул в облако, где мы неминуемо могли столкнуться. Чтобы избежать катастрофы, я отстал, а потом… Я уже объяснял вам, что было потом.

Никол испытующе смотрел ему в глаза.

— Ваше турне в облаках не кажется нам невинной прогулкой, фельдфебель Владимиров! Вы преследовали цель помочь советскому самолету!

— Вся моя деятельность известна вам, господин полковник. Мне тяжело слышать ваши обвинения! — возразил Владимиров.

— С какой же целью Златанов пошел в облака?

— Жажда славы…

Полковник непонимающе посмотрел на Владимирова.

— Он хотел победы один, без меня, — объяснял фельдфебель. — Я готов, господин полковник, если вы мне доверяете, выполнить любое ваше задание. Я хочу развеять ваши подозрения.

Полковник Никол победоносно улыбнулся и посмотрел в сторону генерала Брадова, который сочувствовал Владимирову, но предпочитал не ввязываться в разговор.

— Мы ценим ваши заслуги, — более спокойно сказал полковник. — Но в ваших же интересах, чтобы вам по-прежнему доверяли. Не правда ли? — обратился еще раз к генералу Никол. Генерал выразил согласие еле заметным кивком головы. — Скажите откровенно, Владимиров, что могло случиться с нашими истребителями?

— Еще на аэродроме, у вас, я высказал предположение: они столкнулись в облаках…

В кабинет вошел Златанов. Его не пригласили сразу сесть, и он, стоя у порога, слышал обрывки ответа Владимирова.

— Садитесь, — предложил ему генерал, когда Владимиров замолчал.

Все это время Владимиров стоял перед полковником по стойке «смирно» и отвечал на его вопросы.

— Вы же офицер, — продолжал генерал, настаивая на том, чтобы Златанов сел. Он говорил с нескрываемой иронией.

— В бою с русским разведчиком мы потеряли два истребителя. Что вы можете сказать по этому вопросу, господин Златанов? — обратился к нему полковник.

Горан не спешил с ответом. Ему была непонятна цель этого вопроса. Присутствие Владимирова насторожило его.

— Я считаю своим долгом говорить то, что я думаю. Позволите?

Полковник Никол кивнул головой.

— Первая причина — слабая подготовка ваших летчиков. — Генерал Брадов побледнел. Никол продолжал слушать. — Ваши старые летчики были настоящие асы. Они принесли славу вашей авиации. Но большинство из них погибли на Восточном фронте.

— Не увлекайтесь, кандидат! — остановил его полковник, еле сдерживая свой гнев. — Говорите по существу. Вам известно, как вел себя в воздухе Владимиров? Знаете ли вы, что он дезориентировал наши локаторы? Что это — саботаж? — Горан пытался разгадать, куда клонит немец. — Почему вы молчите? — теряя терпение, крикнул Никол.

— Мое мнение не совпадает с вашим, господин полковник, а я хотел говорить правду. Если вы настаиваете… — Горан помолчал.

— Говорите! — приказал полковник.

— Вы находите, что Владимиров саботировал? А почему не предположить, что ваши локаторы ненадежны? Нет, это не могло быть причиной гибели ваших самолетов. Владимиров просто заблудился, и моя вина в том, что я не помог ему выйти из облаков. Я боялся потерять время — спешил на помощь вашим истребителям. — Горан посмотрел на Владимирова и улыбнулся. — И ваша вина есть в том, что он приземлился на вашем аэродроме, — обратился он снова к немецкому полковнику. Тот удивленно посмотрел на него. — Вы хорошо его встречаете. Есть чем угостить — напоить, накормить. А мы бедны…

«Вы обобрали нас до нитки, да еще и великодушие проявляете!» — таков был подлинный смысл его слов.

Генерал Брадов сидел как на иголках. Ему хотелось заставить замолчать этого летчика. Он завидовал в душе его дерзости и независимости. И то, что он говорил правду, Брадова еще больше возмущало. «Наказать его еще пятью сутками ареста!» — подумал генерал.

Но странно: полковник Никол не возмутился. Судя по всему, он понял, что большего ему не узнать от этого кандидата.

— Господин кандидат любит шутку, — дипломатично заключил полковник. — Это мне нравится в летчиках!

9

В окошко пробивался рассвет. Тетя Драга смотрела, как оно едва заметно начинает подсвечиваться восходящим солнцем. Две ночи и два дня она не сомкнула глаз, ждала, прислушивалась к скрипу калитки, смотрела в окошко на улицу. Что бы она ни делала, мысли ее сходились к одному: правда ли, что написано в газете?

Она неторопливо хлопотала по дому. Собрала на стол завтрак, проводила Тому на работу, а Симеона снова попросила зайти на почту.

— Может, пришел ответ…

Она вынесла к колодцу белье, развела огонь в очаге. Пламя жадно облицовывало крутые бока большого черного котла, наполненного водой.

Она заставляла себя работать, то и дело поглядывая на улицу. Если весть радостная, она узнает еще издали по походке Симеона, по его лицу. Когда Симеон показался на дороге, тетя Драга не выдержала, оставила стирку и пошла навстречу.

Симеон шел медленно, казалось, он старался продлить свою дорогу к дому. Он остановился еще раз, прочитал телеграмму, сунул ее в карман и свернул в проулок. Значит, телеграмма плохая.

Мать почувствовала, как ноги ее тяжелеют, и она не в силах оторвать их от земли. Она почувствовала всю тяжесть обрушившегося на нее горя, растерянно теребила платок на голове, оглядывалась по сторонам, словно прося о помощи.

Она не помнила, как дошла до избы, как достала из сундука черный платок и черное платье. В трауре направилась за околицу, прижимая к груди охапку цветов. Симеон бросился вслед за ней. Он пытался успокоить ее. Но мать рукой отстранила его.

— Я все поняла! Поди домой, жди меня дома!

Соседки решили, что старая Драга пошла на кладбище. «Да кто же помер у нее в этот день, о ком она вспомнила?!» — гадали они.

Мать миновала кладбище и направилась через скошенный луг к горе. Она тяжело дышала, ноги ее подкашивались от усталости. Но вот она остановилась около пирамиды, сложенной из белого камня. На плите, покрытой мхом, старая Драга прочитала: «Павшим за свободу Болгарии русским солдатам. Вечная память».

Поржавевшая цепь опоясывала бугорок, на котором возвышался памятник. Она положила цветы к его подножию и упала на колени.

«Простите его! — обращалась она к тем, кто лежал под этими плитами. — Он не по своей воле! Господи! — Мать подняла голову и видела над собой ясное небо. — Прости его и сохрани! Покарай меня, я виновата, я не дала ему силы!»

Дома мать не застала Симеона. На столе лежала помятая телеграмма. «Верь, мама…» — прочитала она. Она снова обрела силу. Глаза ее стали сухими, все в ней окаменело — и сердце, и руки, и глаза.

Тетя Драга открыла крышку старого букового сундучка. Следы краски говорили о том, что он был когда-то любовно расписан художником-самоучкой. В этом сундучке хранился семейный архив и все, что было ценного в этом доме: фотографии, письма мужа… Вот школьное свидетельство тети Драги. На минуту она задумалась и вспомнила, как давным-давно бегала в школу… А вот документ, выданный в церкви в день венчания. Все как положено, все как надо. И только счастье, которого она ждет всю жизнь, проходит мимо. Вот квитанции об уплате налогов. Письма Горана из Германии, его свидетельство о рождении, его диплом. Она положила туда же телеграмму и торопливо перевязала стопку бумаг шнурком, закрыла крышку сундука.

Щедрая материнская душа! Мать всегда найдет оправдание своему сыну, найдет тысячу разных доводов и всегда будет надеяться на лучшее.

Под вечер пошел сильный дождь. Он обрушился на село неожиданно, неожиданно отшумел, а где-то далеко вспыхивали зарницы, и откуда-то доносились глухие раскаты грома. Дождь прошел, и в воздухе стоял запах сена, земли и хлеба.

Старая Драга привыкла к тому, что сыновья ее редко бывали дома. Ей некогда было скучать, слишком много приходилось хлопотать по хозяйству. И она хотела одного: чтобы никто не мешал ей нести свою тяжелую ношу, чтобы никто не мешал ей ждать.

Сколько матерей на свете вот так же, как она, ожидают своих сыновей, ушедших на войну! Но Горан нанес ей жестокий удар. Как оправиться от этого удара? Как пережить случившееся?

Над лесом блеснула молния, и, словно по булыжнику прогрохотала пустая телега, загремел гром. Свет выхватил из мрака покрытые лесом горы. Тетя Драга вспомнила о Славке. Где она теперь? Может, промокшая, идет по горам? Как она отнесется к случившемуся? Ей будет тяжело поверить в то, что произошло. Если она любит Горана по-настоящему, ей трудно будет вырвать его из сердца.

В окно кто-то тихо постучал. Тетя Драга отдернула занавеску и скорее почувствовала, чем увидела, — стучала Славка.

— Иди! Дверь открыта, — взволнованно позвала она девушку.

На плечи Славки был накинут плащ, но она вся до ниточки промокла. Тетя Драга задернула занавеску, зажгла лампу. Она подошла к Славке, обняла ее и, не в силах сдержаться, горько заплакала. Она будто ждала этой минуты, сердце ее размягчилось, как воск от тепла, ей необходимо было выплакаться, поделиться своим горем.

— Не плачь, мама… — Неожиданно для себя Славка назвала ее матерью. И это слово сделало свое дело: оно сблизило их, породнило. Они стояли обнявшись и плакали. Славка старалась говорить спокойно, но по лицу ее текли слезы.

— Я и Сашо не верим газете, — ответила на ее вопрошающий взгляд девушка. — Через своего человека мы послали ему телеграмму и получили ответ. Он пишет: «Выполнил свой долг перед отечеством…» Мама, — продолжала она, помолчав, — в отряде считают его предателем. Я не верю, это клевета. Горан не мог пойти против своей совести. Я знаю его! Меня и Сашо обвиняют в том, что мы проявили неосторожность, связав его с отрядом. Скажи, мама, ты веришь своему сыну?

— Скажу тебе как перед богом, дочка, — он никогда не обманывал меня… А что, если его соблазнила слава, деньги? Матери трудно говорить о своем сыне, а люди о нем нынче говорят худое…

— Нет! Горан не мог стать предателем. Я верю ему, мама. И ты верь.

Мать провела ладонью по обветренному лицу девушки и, засмотревшись в ее глаза, тихо сказала:

— Веришь… Спасибо тебе, дочка!

В окно постучали. Славке надо было спешить. Она попрощалась с матерью и исчезла в темноте.

Тетя Драга стояла у окна и все смотрела в ту сторону, куда ушла Славка, и все думала о ней — как бы не случилась беда… Теперь она уже прошла опасную зону, вот сейчас минует ущелье и пойдет лесом.

— Да сохранит ее бог! — прошептала мать.

10

Горан потерял счет дням. Закрывшись в четырех стенах своей маленькой комнаты, он чувствовал себя оторванным от мира. Ни мать, ни товарищи не отвечали на его телеграммы. «Неужели поверили газетам?» Он метался как зверь в клетке. Его раздумья нарушала хозяйка. Она осторожно стучала в дверь, предлагая ему еду. Приходил Апостолов, но отвратительные телеграммы, которые он приносил, только усугубляли его душевные муки, которые переходили в физическую боль.

Апостолов и сегодня спешил принести ему телеграммы и газету, которая с запозданием на все лады воспевала его подвиг.

Как договорились, Апостолов внимательно следил за Гораном, не оставляя без внимания ни одного его слова. С каждым днем Апостолов убеждался, что история с советским самолетом — липа и Златанов, чем бы ему это ни грозило, смело разоблачает ее. Он все больше и больше убеждался в том, что Горан свой человек. Теперь он стыдился своей роли в этой нечистой игре. Еще вчера он принял решение покончить со всем этим. Вчера Апостолов еще раз увидел, как Горан реагировал на поздравления: он рвал одну телеграмму за другой, просматривая их на тот случай, чтобы не выбросить то, что ему нужно — телеграммы, которые он ждал.

— Вас поздравляют офицеры. Они искренне радуются вашему подвигу, — осторожно заметил Апостолов. — Зачем же так?

— Ты мне не скажешь, Апостолов, почему среди этих телеграмм нет ни одной от честного человека? Почему меня не поздравляют солдаты? Тончев, бай Стоян? Почему ты сам не выражаешь восторга?

В его голосе звучала и радость, и обида, но главное — искренность. И Апостолов пошел ему навстречу:

— Солдаты и техники не верят этой стряпне. Они считают это простым маневром с целью отвлечь внимание болгарского народа от успехов Красной Армии.

Горан подошел к Апостолову, взял его руки в свои и так же искренне и взволнованно сказал:

— Спасибо тебе, браток!

«Да он же свой человек!» — думал в эту минуту Апостолов.

Теперь он уже шел к нему с твердым решением рассказать все, очистить свою совесть. Его останавливало только одно — он не успел посоветоваться с Тончевым.

— В этот раз вам только одна телеграмма, — старался обрадовать Апостолов Горана тем, что наконец «патриоты» иссякли.

— Посмотри от кого.

— Какой-то майор из Софии, Кондов.

— Брось ее! — попросил Горан. — Газеты есть?

— Есть, но о наступлении русских умалчивают. Хвастаются успехами: окружили и уничтожили партизан. Сообщают имена убитых. Среди них одна женщина…

Апостолов развернул газету «Утро».

— Вот.

Горан начал жадно читать. Руки его дрожали, на бледном лице выступили красные пятна. Будто удерживая в себе страшный крик, он плотно сжал побелевшие губы.

— Убиты! — с болью вырвалось из его груди. — Убиты!

Апостолов понял, как глубоко задело Горана это сообщение, как оно потрясло его. Ему хотелось сказать товарищу что-то утешительное, но он не находил подходящих слов.

— Вы их знали? — наконец спросил он.

— Они были мне товарищами и братьями.

Апостолову хотелось сказать Горану о том, что они отдали свою жизнь за светлое будущее Болгарии… Но он молча положил ему руку на плечо — это все, чем он мог выразить свое сочувствие товарищу. Они поняли друг друга, и сердца их объединились жаждой мести.

— Хорошо, когда люди верят друг другу, — сказал неожиданно Апостолов. — Еще немного, и родина наша будет свободной.

В списке убитых были имена Славки и Сашо. Горан еще раз прочитал это сообщение: чуда не произошло, в бесстрастном перечислении имен павших он нашел их имена.

Больше Златанов уже не в силах был оставаться один. Решения одно за другим приходили в голову. Он взял пистолет, проверил обойму, положил запасные обоймы в карман и направился к двери. (Он забыл даже о том, что находится под домашним арестом.)

По дороге к аэродрому услышал рев взлетающего «мессершмитта». Он спешил, будто каждая минута решала исход дела. Решил не скрываться от командира, а, напротив, искать с ним встречи. Первое, что пришло ему в голову, — расправиться с ним немедленно, если он посмеет кричать на него. Потом — к самолету. Каждый, кто постарается помешать ему, будет убит. А там — курс на восток!

К удивлению, командир встретил его довольно дружелюбно. Осведомился о состоянии здоровья. Поворчал, что вид его оставляет желать лучшего. О наказании даже не обмолвился, словно Горан вернулся в эскадрилью после отпуска или болезни. Он рассказал ему о новостях на аэродроме и за его пределами. От него Горан узнал, что полчаса назад Владимиров вылетел в Софию, его вызвал специальной радиограммой генерал Брадов. Командир эскадрильи поглядывал на часы:

— Через двадцать минут должны приземлиться десять немецких транспортных «юнкерсов».

— В распоряжение нашего полка? — полюбопытствовал Горан.

— Нет, они останутся в их распоряжении. Летят с румынского аэродрома, из Добруджи.

— Отступают, — с удовольствием констатировал Горан.

— Авиация не отступает. Для нее не существует этого слова, она перебазируется, — возразил командир эскадрильи. — Мы тоже скоро… Но это под большим секретом: ждем приказ о перебазировании в Божуриште. Неплохо, правда?

— Да, — машинально ответил Горан.

— Нынче здесь, завтра там… И совершенно секретные сведения: нас с нетерпением ждут софийские девушки. У вас, надеюсь, есть там подружка?

Горан нащупал в кармане пистолет. «Застрелю, гад! Еще одно слово…»

— Я не задерживаю вас, Златанов! Небось соскучились по самолету? — Словно выдохшись, командир эскадрильи тяжело опустился в кресло.

Горан поспешил к стоянке. Любезность командира и новости, в которые он посвятил его, говорили о том, что наступают перемены. На аэродроме чувствовалась напряженная тишина. На лицах людей можно было прочесть нетерпение или затаенную радость. Техники и солдаты собирались группами и что-то вполголоса обсуждали.

Тончев и Апостолов вышли из казармы. Они только что говорили о Златанове. Увидев его у самолета, направились к нему.

Неожиданный вылет Владимирова окончательно протрезвил Апостолова — прошел слух, что Владимиров — фашистский агент. Теперь это не вызывало сомнения.

Немецкие самолеты один за другим появлялись над аэродромом. Они приземлялись в его северо-западной части. Тончев, Апостолов и Златаиов наблюдали за посадкой. Первый летчик, по мнению Горана, сел плохо. Апостолов обратил внимание на то, что самолет новый. Вот приземлился видавший виды ветеран.

— Летчик — старый волк, — констатировал Тончев. — Смотри, как сел — на все три точки!

Когда приземлился последний самолет, Апостолов спросил, обращаясь к Горану:

— Что вы считаете характерным для этой десятки?

— Вылетали в спешке, нервничают. Полет внеплановый, — ответил Горан.

— Да они просто сбежали, — добавил Тончев. — Посмотрите вон на того голубчика. — Тончев указывал на растрепанного летчика, который своей одеждой выделялся из общей массы. — Ей-богу, его затискали в кабину прямо с кровати! Молодцы братушки! Гонят фашистов, штаны не дают надеть!

— По всему видно, не на один день располагаются, — заметил Апостолов. — Что же мы? Оттуда их выкуривают, а мы их здесь пригревать будем?

Горан понял, что Апостолова тоже гнетет бездеятельность. Он уже не может спокойно ждать подходящего момента. Хочет искать этот момент, идти на риск. Того же хотел и Горан.

— Мы должны сделать так, чтобы этот аэродром был их последним аэродромом. Как это сделать? — спросил Горана Апостолов. — У вас есть какое-нибудь предложение?

У Апостолова уже созревал план, но он хотел знать мнение товарищей. Мнение Златанова в данном случае было для него важным. Златанова уважали за хорошее знание своего дела, он был отличным летчиком и знал самолет как свои пять пальцев. Осуществить задуманный Апостоловым план должен помочь Тончев — мастер на все руки, хитроумный изобретатель невидимых неполадок, которые держат самолеты на земле.

— Они поставили самолеты на небольшом расстоянии друг от друга, — продолжал Апостолов. — Пост у них свой.

— Необходимо уточнить задачу, — вмешался Тончев.

— Расстрелять фашистов и сжечь машины, — предложил Златанов.

Апостолов понимал состояние Горана — им руководила сейчас жажда мести. «Надо предостеречь его от необдуманных поступков».

— Так… Расстрелять и сжечь… Мы нарушим конспирацию. Командир эскадрильи заодно с немцами. Мы должны постараться привлечь на свою сторону и тех, кто заблуждается, и тех, кто недостаточно понимает обстановку. Нам еще предстоит бороться. Я думаю, — Апостолов посмотрел на Тончева, — выполнить свой план мы должны как можно хитрее. Самолеты не должны взлететь, но это надо сделать так, чтобы подозрение не пало на наших ребят.

— Это я принимаю, — согласился Тончев. — Зачем жечь самолеты? Я всю жизнь вожусь с ними, как врач с больными.

— Сентиментальность! — возразил Горан.

— Пусть сентиментальность, я не обижаюсь. Самолеты надо сберечь. Они нам пригодятся. Так и Апостолов думает. Пловцу обидно тонуть, когда виден берег, к которому он так долго плыл…

— Да, вы правы, Тончев. Я согласен с вами, мы должны думать о будущем.

— Я беру это на себя! — оживился Тончев. — Мне хорошо знакомы эти Ю-52. Мне понадобится пять минут на каждый из них. Есть у меня в запасе один секрет. Ни один эксперт не подкопается. А если найдется кто хитрей меня, — улыбнулся Тончев, — то мою пятиминутную пакость ему придется исправлять пять-шесть дней. Для этого мне необходимо пробраться в самолет или забраться к центральному двигателю. Вот и все, — заключил Тончев.

Апостолов взглянул на Горана.

— Сколько человек могут принять участие в этой операции? — спросил его Златанов. — Ты хорошо знаешь их, Апостолов? Мы идем на риск… Решительность, смелость и осторожность — вот что от них требуется.

Апостолов вздохнул.

— Людей у нас немного: кроме меня, Тончева, бай Стояна еще пять человек. Двое из них солдаты, трое — механики. Механики хорошо знают Ю-52.

Горан не услышал своей фамилии в числе этой группы. «Может, не доверяют?» — подумал он с обидой.

— Вам, я думаю, товарищи доверят руководство операцией, — обращаясь к Златанову, продолжал Апостолов. — Журнал для назначения офицеров в наряд у меня. Поручик Кожухаров не заступит на дежурство. Предложу вашу кандидатуру, тем более что вы давно не дежурили. Командир согласится. Подумайте, как обеспечить доступ к самолетам.

Лицо Горана просветлело. Они пожали друг другу руки, условились о встрече и разошлись.

Горану нужно было немедленно уточнить, долго ли собираются немцы гостить на их аэродроме. Его интересовало расположение самолетов, охрана.

11

Полковник Никол отдавал последние указания летчикам и механикам, когда ему представился дежурный — кандидат в офицеры Златанов.

Никол встретил его с напускной любезностью.

«Извивается как уж. Видно, плохи их дела!» — подумал летчик. Он старался не показать своей ненависти и держаться спокойно.

— В мои обязанности, господин полковник, входит забота о вас. — Горан мягко улыбнулся. — Чтобы представить вам сведения о погоде, я должен знать время вылета ваших самолетов и место их приземления. Кроме того, вы можете располагать мною, господин полковник. Я рад буду оказать вам любую услугу.

«Я счастлив буду проводить вас на тот свет!» — чуть не сорвалось у него с языка.

Полковник Никол с нескрываемым любопытством изучал его все это время, впившись в него глазами. Но Горан выдержал испытание.

«Какие поразительные черты лица! А посадка головы! Жаль, что он не ариец!» — пожалел полковник. Он почти внушал ему доверие, но «почти» — это еще не все.

— Если вам нужна наша помощь в охране…

Полковник не дал ему договорить:

— Благодарю вас, господин Златанов. Охрана у нас надежная. Полет намечен на шесть ноль-ноль. Приземлимся в районе Софии. Сведения о погоде прошу представить в пять тридцать.

— Господин полковник! Ваши люди утомлены. — В другое время Никол не стал бы выслушивать этого дежурного, но сейчас все так шатко — каждую минуту можно ждать удара в спину; полковник отлично знал положение на фронтах — это бесило его и одновременно сдерживало. — Наши техники могут утром снять чехлы с самолетов. Я хочу, чтобы ваши летчики, не торопясь, позавтракали…

— Наш летный состав обучен работать с максимальным напряжением и в любых условиях, — не упустил случая похвастаться полковник.

«Почему бы не уступить столь любезному кандидату в офицеры, — подумал полковник. — Самолеты под замками, а процедура с чехлами действительно займет время…»

— Я доложу генералу Брадову о вас, — заявил полковник. — Вы производите хорошее впечатление.

Златанов скромно опустил голову.

— Чехлы распорядитесь сиять в половине шестого. Ваши люди могут приступить к работе!

Горан проверил смену караулов и постов, вернулся в комнату дежурного. Было десять часов. Вот-вот должен был прийти Апостолов. Горан позвонил командиру эскадрильи. Тот был навеселе. Златанов улавливал обрывки песен горланивших пьяных. Шумная компания веселилась.

— Генерал Брадов лично приказал помочь немецким летчикам, — услышал Горан.

Командир был доволен докладом.

«Это очень хорошо!» — положив трубку, подумал Горан. Любезность генерала Брадова ему на руку. Он использует это обстоятельство. Теперь ему предстояло все как следует обдумать.

Над головой раздавались тяжелые шаги: Никол, расположившись на втором этаже, был неспокоен. Оп ходил из угла в угол. Потом послышался скрип лестницы, и перед Гораном возник полковник. Он вертел в руках объемистую бутылку.

— Румынская цуйка, — пояснил Никол, заметив взгляд дежурного. — Похожа на вашу троянскую. У вас найдутся стаканы? Я хочу выпить с вами, господин Златанов.

— Вам, господин полковник, надо отдохнуть, у вас был тяжелый день.

— Я не усну без этого, — он откровенно указал на бутылку.

— Могу вам предложить дыню. Кто-то из солдат позаботился… — Горан положил на стол большую янтарную дыню и подал полковнику стакан.

Никол налил доверху и, не отрывая глаз от дежурного, не торопясь, выпил. Горан заметил, что кобура у него расстегнута. «А почему он должен доверять мне?» — подумал он. Ему хотелось отвлечь себя от этой мысли, не думать о торчащем наготове из расстегнутой кобуры пистолете, ему бы вообще хотелось плюнуть в лицо этому пьяному господину и не думать о нем. Необходимость заставляла его говорить.

— Я проверил посты. — Горан вызывал его на разговор.

— И наши?

— У меня нет такого права, господин полковник. — И подумал: «Разыгрывает дурака».

— В таком случае мне необходимо это сделать. — Полковник отодвинул недопитую бутылку и, увидев, что дежурный встает, добавил: — Не надо сопровождать меня, господин Златанов!

— Это мой долг. Вы находитесь на болгарском аэродроме, — спокойно возразил дежурный.

Немец великодушно согласился. Проверили караул и единственный пост. Полковник бранился, размахивал руками, грозил кому-то расстрелом. Горан поражался терпению подчиненных. Цинизм, наглость, с которой он поучал их, приводили его в негодование. «Вот они, завоеватели мира!» — думал Горан. Полковник хорошо знал, что эти люди нужны ему, что он до последней минуты должен держать их в состоянии боевой готовности.

Апостолов ждал Горана в дежурной комнате. Он был мрачен.

— Пока только четыре человека. Они ждут в кукурузном поле, прилегающем к аэродрому. Вооружены ножами и пистолетами.

Горан молча слушал его. Потом распорядился распустить людей.

— Завтра ровно в пять механики должны прийти сюда. Старший группы — Тончев. Нашим механикам позволено снять с самолетов чехлы, пока немцы будут завтракать. Все условлено с полковником Николом.

— Снять чехлы — это немного, — покачал головой Апостолов.

Горан продолжал:

— Самолеты под замками. Надо, чтобы у механиков был необходимый инструмент, ключи. Если часовой заметит что-то и попытается помешать — действовать осторожно, без шума. Взвод роты охранения в полном боевом снаряжении на всякий случай будет наготове. О полковнике Николе позабочусь я. К завтраку немцам дадут спиртного. Завтрак задержится — повара предупреждены. Утром на некоторое время отключат воду. Тончев должен все обдумать. Предлагаю начать работу одновременно с двух сторон. Когда немцы начнут выходить из столовой, все должно быть сделано.

С вылетом немцы опоздали на час. Златанов отдал распоряжение — три невзлетевших самолета зачехлить и закрепить. Участники операции, да и сам Горан, очень сожалели, что им не удалось сделать большего.

Полковник Никол был вне себя, но часовой убедил его, что болгары не причастны к этому. Самолеты были под замком, часовой не спускал с них глаз. Златанов высказал ему свое предположение, что неполадки произошли из-за чрезмерной влажности, а пригреет солнце — и моторы заработают.

— Вы демонстрируете техническую безграмотность, господин кандидат в офицеры, — уже не улыбаясь, заметил полковник. — Я должен — понимаете? — должен доставить в Софию десять самолетов! — Он был в ярости.

Фельдфебель Тончев был поблизости, Горан позвал его.

— Отличный механик, исключительно честный и преданный человек! — рекомендовал Златанов. — Он утверждает, что неполадки вызваны именно чрезмерной морской влажностью. Влага могла проникнуть в систему зажигания. Его мнение уважают большие специалисты.

Полковник окончательно взбесился. Он выхватил пистолет и ткнул им в грудь Тончева:

— Что вы сделали с самолетами?

— Спрячьте оружие! — решительно потребовал Горан. — Тончев — фельдфебель болгарской армии и отвечает перед своими командирами! Свое возмущение можете выразить мне — я представляю здесь болгарскую армию.

Полковник Никол оглянулся на своих солдат. Они понуро бродили около самолетов. Их вид не внушал ему готовности постоять за своего командира. Оглянувшись, он увидел взвод болгарских солдат, готовых по первому зову броситься в бой.

— Это еще что за демонстрация? — прошипел он.

— Ваши нервы, полковник, могут подвести вас, — заметил с иронией Горан. — Это всего лишь ритуальная часть.

Никол весь позеленел, но, оценив обстановку, овладел собой и дал приказ летчикам семи самолетов взлетать.

На софийском аэродроме уже целый час ожидали их прибытия. Полковника Никола ждала машина. Он немедленно отправился в немецкое посольство. Никол готовился к тому, что будет разжалован или наказан за невыполнение приказа.

В посольстве он застал неописуемый переполох. Все куда-то спешили, никого не интересовал полковник Никол. «Самолеты нужны, самолеты! Как можно больше самолетов!»- слышал он в ответ на попытку объясниться.

Семи самолетов было недостаточно для эвакуации архивов и персонала. Полковнику Николу было поручено пересмотреть архив и сжечь лишнее. И он безропотно повиновался приказу. Никол с ужасом думал о том, что весь этот круговорот может остановиться и кому-то придет в голову спросить с него отчет. Но атмосфера с каждым часом накалялась, и он успокоился — здесь сейчас каждому до себя, а о нем как будто забыли.

Но вот поступил еще один приказ начальства. Николу предлагалось в качестве представителя английской фирмы остаться в Софии. Он должен был загримироваться, поменять костюм и говорить с этой минуты только на английском языке, которым владел в совершенстве. Ему поставили задачу — организовать разведку и диверсии в тылу Красной Армии, предоставили квартиру. Хозяин дома обязан был снабжать его необходимыми сведениями, организовывать связь.

Самолетам предстояло вылететь на следующий день. Полковнику Николу отдали распоряжение к часу ночи закончить все приготовления и переселиться на новую квартиру.

И вот он, загримированный, в штатском костюме, слегка сгорбившись, идет по безлюдным софийским улицам. Сворачивает к бульвару Евлогия Георгиева, выходит на улицу Гурко. Подойдя ближе к домам, рассматривает в темноте номера. Ищет нужный дом. Вот, кажется, нашел. Постучал в дверь — в прихожей горел свет. Увидел, как скользнула тень человека, следовавшего за ним, и исчезла в темном подъезде соседнего дома. Никол понял, что тот, кто шел за ним, хорошо знал улицу и планировку того дома, который был нужен ему, Николу. Незнакомец вошел в дом, из окон которого просматривались подъезд и окна квартиры, интересовавшей Никола. Человек спешил выполнить приказ. Он должен был убедиться, что Никол пришел на явку, видеть, как он принят хозяином.

В подвале появился свет и быстро исчез. Все было спокойно, новосел прошел благополучно. Немец оставил свой наблюдательный пункт и отправился собирать чемоданы. Ему надо было успеть к самолету на Берлин.

12

Как и предполагалось, эскадрилья расположилась недалеко от Софии. Знакомый аэродром, сады по склонам гор. И только другие цветы — каждый месяц они спешат на смену друг другу: теперь пора астр и хризантем.

Летчики жили ожиданием событий. Установившийся твердый порядок начинал давать трещины. Участились случаи нарушения дисциплины. Летчики и техники бродили по аэродрому, интерес к работе пропал. Все лихорадочно прислушивались к новостям. А они были самые неожиданные и невероятные.

Сегодня сообщили, что Советский Союз объявил войну Болгарии, и это событие было в центре всех обсуждений. Разумеется, эту весть каждый принял по-своему: одни в бессильной злобе скрежетали зубами, что переговоры в Каире об оккупации Болгарии западными силами не привели к успеху; другие по-настоящему радовались, понимая, что война с Советским Союзом ускорит завоевание свободы Болгарией. Некоторые воздерживались от высказываний и думали только о том, как бы выпутаться из этой ситуации.

Апостолов, Тончев и Златанов были твердо убеждены, что каждый день приближает их к победе, и горели нетерпением приблизить ее. Тончев хлопотал около самолета, как хозяйка перед большим праздником, — наводил на все лоск, заглядывал в каждую щелочку.

— Слышал? — увидев Златанова, спросил он. — В Бургасе приземлился советский летчик.

— Слышал. У Варны сброшен воздушный десант. Думаю, скоро будут у нас, — поделился в свою очередь новостью Горан.

— Правда, что фельдфебель Владимиров сбежал к немцам? — Златанов отвернулся. — А мы ему верили… — Тончева мучила совесть. Они с Апостоловым, как мальчишки, позволили Владимирову втянуть их в слежку за Гораном. Он все искал подходящий случай, чтобы рассказать товарищу о телеграмме, о том, как изменили ее содержание, но не решался бередить его рану, напоминать о тех днях унижения и страданий.

— Ты пишешь матери? — поинтересовался Тончев.

Горан молчал. Он не писал ей. Ждал, что заглянет в село и объяснится с ней, в письме всего не расскажешь.

Парализованная ожидаемой развязкой, жизнь аэродрома неудержимо катилась по наклонной. Офицеры прятались, солдаты занимались кто чем мог.

Два дня Апостолова не было на аэродроме. Он принес новое известие: бастуют шахтеры Перника, идет подготовка к всенародному восстанию. В Софии объявили забастовку служащие городского транспорта. С гор спускаются партизаны. Апостолов рассказал, что генерал Брадов уже несколько дней не появляется в штабе. «Или сбежал к немцам, или спрятался, как крыса в поре», — рассказывал он.

На аэродроме Апостолов находился недолго и снова уехал в Софию, наказав смотреть в оба и «оберегать» господ. И хотя Златанов обо всем этом уже знал, Тончев добросовестно рассказал ему все по порядку.

Горан рассеянно слушал его и думал о том, что ему некого ждать с гор. Без Славки и Сашо было очень плохо, встреча с ними приносила ему огромную радость. Они до конца верили друг другу, знали, что участвуют в большом общем деле. Эти люди тоже верят ему — он имел в виду Апостолова, Тончева и других товарищей, — но не настолько, чтобы он чувствовал себя полноправным членом их организации, а она явно существовала.

Ему преподносили готовые решения, старались поменьше посвящать в свои планы. Это беспокоило его, но предстоящие события отодвигали эти его мысли на второй план.

— Вот и порядок! — любовался самолетом Тончев. — Эта машина еще пригодится. Летчик без самолета что рыба без воды. Не знаю, — он повернулся к Горану, — как будут вести себя наши господа офицеры — выучка у них германская.

Горан тоже бывал дважды в Германии. Он хотел сказать Тончеву, что именно там он понял, что такое фашизм, там зародилась в нем ненависть к фашизму, но подумал, что его слова прозвучат сейчас как желание подчеркнуть свою преданность болгарскому народу. Слишком много за последнее время ему приходилось слышать подобных заявлений от тех людей, в преданности которых он сомневался, и от тех, кто старался замести свои грехи. Златанов собрался уходить.

— Я бы тоже пошел с тобой, но мне надо быть у самолетов. А ты иди к летчикам, твое место там. Попытайся понять, чем они живут, что собираются делать. Рядом с казино есть телефон. Оттуда ты можешь услышать, о чем толкуют господа, — посоветовал ему на прощание Тончев.

Горан всегда держался в стороне от «господ». И сейчас, войдя в казино, он облюбовал столик в уединенном уголке. Офицеры группами сидели за столиками, объединяясь по чинам и политическим настроениям. Они не заметили вошедшего. За одним столом непринужденно острили, за другим чувствовалось желание скрыть тревогу, не выдать волнение. Поняв, что его обособленность может обратить на себя внимание, Горан перешел за другой стол и сел рядом с капитаном, известным всем своим буйным нравом. Капитан гордился своей независимостью, нейтральностью, как любил говорить он. За ним не было никаких «грехов», и он счастливо наслаждался жизнью. Готовый в любую минуту постоять за себя, капитан держал руку на кобуре, будто предупреждая, что с ним шутки плохи.

— Вы не расстаетесь с оружием, капитан? — спросил его Златанов.

Капитан смерил его взглядом.

— В такое время, парень, оружие — лучший друг человека. С ним ты можешь защищаться и достойно умереть, а можешь на радости выпустить всю обойму в воздух.

— Мне кажется, вы слишком узко понимаете назначение своего оружия. Им можно не только защищаться, но и нападать.

— Я могу вам смело сказать: русским я сдам свое оружие, если это понадобится. Если власти всех мастей, как бы они там ни назывались — Отечественный фронт, Коммунистическая…, будут служить интересам моей родины — я с ними. Если они задумают вилять, — капитан выругался, — я не позволю!

— А если с нашими союзниками начнем воевать, с немцами? — подлил масла в огонь Горан.

— Мои союзники те, кто не обесчестит моей родины.

— Мы с вами одинаково думаем, господин капитан. Я рад, что услышал от вас эти слова.

За разговором Горан не упускал случая следить за соседними столами. Совет Тончева он принял как поручение и теперь ловил каждое слово, старался угадать настроение охваченного волнением офицерства.

День 9 сентября начинался обычно. В четыре часа утра Горан спешил к дежурному по аэродрому Тончеву. Он застал его у телефона. Тончев держал в руке трубку в ожидании разговора. Наконец он услышал голос Апостолова. Тот звонил из Софии. Слышимость была плохой, все время вмешивались посторонние голоса. Горан догадывался по выражению лица техника о каком-то важном событии. Лицо его было радостным, он нетерпеливо теребил телефонный провод.

— Да?! Наконец-то! — кричал он. — Здесь все спокойно! — Тончев положил трубку. Повернувшись, он увидел Горана и солдат.

— Вооруженное восстание болгарского народа началось, товарищи!

Солдаты с криком «ура» подняли на руки Тончева и Златанова и понесли на улицу.

13

Новое событие взволновало всех: на аэродроме приземлился советский истребительный полк. Солдаты с криком «ура» бросали в воздух головные уборы. К советским летчикам невозможно было протолкнуться, их подбрасывали на руках, обнимали, поздравляли. И снова буря оваций, возгласы одобрений — получено сообщение: Болгария объявила войну гитлеровской Германии, болгарские войска готовы сражаться плечом к плечу с Красной Армией.

Авиация начала выполнять боевые задания в Югославии. В штабе происходила спешная реорганизация. Генерал Брадов был обнаружен и арестован. Апостолов возвратился из Софии. Теперь он уже был без курьерской сумки. Он заступил на новую должность, которая была не предусмотрена старым уставом. Солдаты и техники обращались к нему с вопросами, просили совета.

Утро стояло ясное, безоблачное. Только над Люлином и Витошей стелилась тонкая дымка осеннего тумана. Она медленно таяла под лучами солнца.

Две эскадрильи, болгарская и советская, возвращались с учебного задания. Неожиданно один болгарский самолет отделился от строя и стремительно направился на юг.

— Ах этот Горан! — досадовал кто-то. — Что он, с ума сошел?

Но вот и советский самолет оторвался от своей группы и пошел на север.

— Молодец Толя! — крикнул кто-то из советских летчиков, следивших за происходящим. Видно было, что для большинства собравшихся это не было неожиданностью. Они ждали, что будет дальше.

Командиры еще не знали о происшедшем. Командир болгарского полка полковник Ножов увидел, что в воздухе творится что-то неладное. Он поднес ладонь козырьком ко лбу и стал вглядываться, стараясь разобраться, что происходит.

Оба самолета набрали высоту и пошли на сближение. Первым атаковал Горан. Великолепным иммельманом, в боевом развороте, Анатолий вышел из угрожающего положения и начал активно атаковывать. Соперники мастерски выполняли хорошо продуманные маневры, демонстрируя фигуры высшего пилотажа. Бой становился все напряженнее — стремительные атаки, боевые развороты, сложнейшие фигуры сменяли одна другую. Над аэродромом стоял страшный рев моторов. После каждой атаки раздавались радостные крики одобрения болельщиков — они усиливались то в болгарской группе, то в советской, в зависимости от того, на чьей стороне было преимущество. Полковник Ножов потрясал кулаками, грозил наказать виновников. Увидев подполковника Ефимова — командира советского полка, который тоже наблюдал за воздушным боем, он решительно направился к нему.

— Позвольте, что же это такое? Соревнование по технике пилотирования? — обратился к нему Ножов.

— Воздушное хулиганство на базе болгаро-советской дружбы, — не переставая наблюдать, ответил Ефимов.

Самолеты приземлились в паре, один за другим подрулили к своим стоянкам. Летчики вышли из кабины, сбросили парашюты и направились друг к другу. Под шум аплодисментов они обнялись и расцеловались.

Все бросились к ним и стали их качать. Командиры молча наблюдали эту сцену чествования двух нарушителей летной дисциплины.

Но что же все-таки произошло?

Болгарские летчики еще в первый день решили отметить встречу с советским полком. Они пригласили своих коллег в корчму, неподалеку от аэродрома. Выпили за встречу. Один из болгарских летчиков, поднимая стакан, сказал:

— Ваши летчики хороши, нет слов, но они так молоды. Почему они, коллега, все молодые?

— У этих молодых, — ответил ему собеседник, — не грех поучиться кое-кому из стариков. Вот этот, например. — Он указал на русоволосого паренька.

— Вот и я о нем! — обрадовался болгарин. — Он же совсем мальчишка!

— Мальчишка? Анатолий? Да на его счету десять отличных побед. Не так давно, под Кишиневом, этот «мальчишка» сбил немецкого майора с тремя Железными крестами. Он и ваших старых за пояс заткнет, — горячился советский летчик.

— Э-э-э, братушка, — поймал его на слове болгарин, — не заткнет! У нас есть ему соперник — Златанов Горан. Виртуоз!

— Хотел бы я посмотреть на вашего виртуоза, — усомнился советский летчик. — И померяться с ним сипами.

— Пусть ваш Анатолий померяется с ним!

В разговор ввязались и другие летчики, разгорелся спор.

— Держу пари, — послышался голос болгарина. Он устремил свой взгляд на русского летчика, ожидая его ответа. — Даю всю зарплату на угощение, если твой Анатолий одолеет Горана!

— Принимаю условие! — Под одобрительные возгласы они пожали друг другу руки.

— Да, еще уговор. — Болгарин посмотрел по сторонам, призывая всех слушать. — Начальству ни слова. Помешают!

— Правильно! Молодец! — раздались со всех сторон голоса.

Переговоры с Гораном и Анатолием закончились успешно. И вот схватка состоялась. Оставалось решить, кто выиграл пари.

Командиры тоже увлеклись боем. Они волновались вместе с летчиками, досадовали на неудачу и радовались успеху. Но сейчас, когда они приземлились, командиры постарались побороть в себе это чувство — служебный долг обязывал их наказать нарушителей дисциплины.

Первым предстал перед своим командиром Анатолий.

— Поддались на провокацию? Этого я от вас не ожидал, — выговаривал ему подполковник.

— Я не мог отказаться, — виновато отвечал Анатолий.

Подполковник строго посмотрел на него.

— И вы считаете, что показали класс воздушного боя? Вы пропустили несколько удобных моментов для атаки! — сердито заметил Ефимов.

— Вы правы, товарищ подполковник. Но я знал, что сражаюсь с лучшим болгарским летчиком. Мне не хотелось подрывать его авторитет. Он действительно большой мастер воздушного боя. Думаю, он немножко волновался, — старался оправдать своего соперника Анатолий.

— Большой мастер! Дети вы — вот что я вам скажу! — примирительно проворчал подполковник и чуть заметно улыбнулся. Это была скупая отцовская улыбка человека, прошедшего тяжелую дорогу войны и знавшего, что отняла война у этих парней.

— Вы свободны! — Он долго смотрел вслед Анатолию и о чем-то с грустью думал.

Но вот Анатолий вернулся и снова встал перед командиром.

— Что-то забыли? — улыбнулся Ефимов.

— Товарищ подполковник! Болгарский летчик Златанов пригласил меня в гости в свое село. Разрешите поехать с ним.

— О-о-о! — засмеялся Ефимов. — Не успели познакомиться, уже в гости!

— Он не только хороший летчик, но и отличный парень. Хочется посмотреть, как живут, болгарские крестьяне.

— Хорошо. Вы поедете, только во всем знать меру! Можете воспользоваться моей машиной, — подумав, добавил подполковник. — В вашем распоряжении один день.

Горану непременно хотелось пригласить к себе домой советского летчика. После боя, который они провели с Анатолием, он окончательно утвердился в своем решении. «Моим гостем будет Анатолий. Какой летчик!» — Златанов не переставал восхищаться его смелостью и мастерством.

Горан не был в своем селе уже больше четырех месяцев. Не писал и не получал из дома писем. В письмах, которые тщательно проверяла цензура, он не мог объяснить матери все, что с ним произошло. Он понимал, что мать тревожит его молчание, и теперь с радостью торопился увидеть ее и все объяснить ей сам. Горан представлял, как обрадуется мать, увидав русского, как она будет гордиться тем, что в ее доме такой гость, и все соседки будут завидовать старой Драге. Все село соберется в их доме, чтобы посмотреть на него. Он пробовал связаться с селом по телефону, предупредить мать, но дозвониться не удалось, и он решил ехать без предупреждения.

«Застану ее врасплох, как есть», — думал Горан.

На рассвете следующего дня машина подполковника Ефимова несла их по извилистому узкому шоссе к селу Горана. Анатолий сидел рядом с шофером. Горан рассказывал им о достопримечательностях своего края. Дорога была не загружена, редко встречались телеги, и за все время встретился лишь один грузовик. В кузове, держась друг за друга, стояли мужчины. Когда грузовик поравнялся с «джипом», они дружно закричали «ура», кто-то из них выстрелил вверх из винтовки.

— Партизаны! — обрадовался Горан. — Едут в Софию, а оттуда — на фронт!

— Горячий вы народ, болгары, — заметил Анатолий.

Горан был прав. В грузовике ехали партизаны. Если бы он пристальнее посмотрел на них, то узнал бы и своих односельчан. Они были еще в пути, когда грузовик с партизанами остановился у штаба аэродрома, откуда отбыли Анатолий и Горан. Старший из партизан попросил дежурного отвести его к командиру. Солдат ответил, что командир отсутствует и что он может позвать заместителя по политчасти. Партизаны соскочили с грузовика и разминали затекшие ноги. Они с восторгом смотрели на стройные ряды самолетов.

Вышел Апостолов. Партизан, ожидавший его, заявил о цели своего приезда.

— Мы должны арестовать летчика Горана Златанова.

— За что? — поинтересовался Апостолов.

— У нас с ним есть счеты, — сурово сказал партизан.

— Что же такое сделал Горан Златанов?

— Мы предъявим ему обвинение. Не старайтесь скрывать его.

— Мы его не скрываем, да и нет причины прятаться ему. Он уехал в свое село, — спокойно объяснял партизану Апостолов.

— На русской маддине? — вмешался невысокий парень с винтовкой на плече.

— Да, — ответил Апостолов.

— Я же говорил, что это он, — торжествующе заявил парень.

«Они могут наделать глупостей!» — подумал Апостолов. Он вскочил вслед за партизанами в кузов. Ноги его гудели от усталости, он несколько ночей не спал. Партизаны молча уступили ему место, и он, прислонившись к кабине, поехал вместе с ними.

По селу разнеслась весть: партизаны поехали арестовывать сына Драги. На сельской площади собрался народ — она гудела, как растревоженный улей.

Привыкший к скорости самолета, Горан нетерпеливо отсчитывал километры. Ему казалось, что машина ползет как черепаха. Но вот показалось село: на трех холмах разбросаны белые домики. Зеленые фруктовые деревья в позолоте спелых плодов сбегали по склонам, окружая плотным кольцом крестьянские дворы. Внизу, на небольшой ровной площадке, возвышалось единственное двухэтажное здание — школа. Каждая полянка, каждое дерево, улица рождала в душе Горана дорогие воспоминания. А там, на школьном дворе, ему виделась улыбчивая девчонка с ямочками на щеках, виделась все яснее и яснее, и вот она уже совсем рядом, как на экране, готовая вот-вот исчезнуть за новым кадром, за дождем, за туманом. Ее уже нет, но он видит ее, видит ее глаза; они ищут его, зовут. Как ждала она этого дня, как верила в победу! Славка! Она погибла, чтобы он и все другие могли радоваться жизни.

Горан почувствовал, что на глазах у него появились слезы. Он отвернулся и посмотрел на школу, которая осталась позади. «Думать о чем-то другом, нельзя гостю портить настроение!» Он попробовал представить встречу с матерью. «Как обрадуется она Анатолию!» Он не знал, что этот день будет одним из самых тяжелых для старой Драги.

Она еще утром узнала, что собираются арестовать ее сына. «Неужели это правда?» — думала она. Вместе со всеми пришла на площадь. Стояла ни жива ни мертва, убитая горем. Увидела грузовик. Среди тех, кто спешил занять место в кузове, был и Иван, лучший друг Горана. «И он будет судить его? Неужто он верит, что ее сын — враг?!»

— Иван, сынок. — Она подошла к нему ближе. — Что вы надумали? Скажи, что будет с Гораном?

Иван отвел глаза в сторону.

— Думаешь мне легко, тетя Драга? Но сейчас каждый должен держать ответ за свои поступки.

— Да, сынок, время наступило новое, я это знаю. Но хорошо ли вы все проверили? Может, кому на руку оклеветать хорошего человека? Газету не он писал. Послушайте, что он сам расскажет. Не торопитесь, сынок. Убить человека никогда не поздно, потом не вернешь…

Ивана позвали, и он, сказав ей что-то невнятное и растерянно махнув рукой, побежал к машине.

С тяжелыми думами возвращалась мать домой. Ей бы сейчас упасть на площади, и не вставать, и не слышать, и не видеть, как будут судить ее сына.

А дома ее ждали другие заботы. Здесь она нужна была Симеону. Он лежал в постели. Его привезли из полиции истерзанного и измученного. Люди не узнали в нем Симеона. И только мать встала перед ним на колени и сказала:

— Сын мой, Симеон, ты живой!

Она одна услышала, как билось его сердце.

День и ночь не отходила мать от его постели, день и ночь боролась за его жизнь. И вот Симеон увидел у нее на глазах слезы.

— Что-нибудь случилось? — спросил он слабым голосом.

— Ох, сынок! Поехали арестовывать твоего брата за то, что он русский самолет сбил. Какой позор свалился на нашу голову!

Симеон уже знал об этом — ему сказал Тома. И не спал он этой ночью не от боли, как думала мать. Братья решили ничего не говорить матери, но до нее дошла эта весть.

— Не горюй, мама. С ними Тома поехал… Разберутся во всем.

— И Тома? Значит, вы все знали и скрывали от меня?

Мелькнула какая-то надежда: поехал Тома, он настоит, похлопочет, чтобы во всем разобрались как следует…

«Джип» направился к площади, запруженной народом. «Неужели узнали о нашем приезде?» — удивился Горан. Было приятно, что народ собрался встретить советского летчика.

Анатолий вышел из машины первым, за ним — шофер.

— Советский офицер! У-р-р-а-а! Русские люди! — пронеслось по площади.

Все бросились к Анатолию и солдату, каждый старался обнять их, пожать руку. Горан радовался как ребенок.

К нему подошли трое мужчин, один из них — вновь избранный староста. Горан с улыбкой протянул им руку. Но вместо приветствия двое взяли его за руки, встав по бокам, и повели к зданию общины. Он даже не сопротивлялся — настолько все это ошеломило его. Староста распорядился связать его и только тогда вышел на площадь к народу.

Все это произошло так быстро, что Анатолий даже не успел заметить, как арестовали Горана. Анатолия пригласили на дощатую эстраду перед зданием общины, откуда сельский староста должен был представить его на обозрение всей публике. Женщины плакали от радости — над площадью не умолкали крики «ура». Мальчишки незаметно овладели положением: теперь они плотным кольцом окружили советского офицера и солдата. Они рассматривали их погоны, пуговицы на гимнастерках. Больше всего их привлекал автомат на груди шофера.

— Где Горан? — спросил Анатолий водителя. Водитель недоуменно поднял плечи. В этот момент староста предоставил слово Анатолию.

— Совсем еще мальчик, — удивленно произнесла какая-то женщина.

— А дома, в России-то, мать ждет… — вытирая слезы, добавила другая.

Но вот Анатолий начал говорить, и все замолкли. А когда кончил речь, над площадью раздались возгласы «Вечная дружба!», «Ура!».

— Где же Горан? — спросил Анатолий старосту.

— Его арестовали. Он враг.

Анатолий сурово посмотрел на старосту — на шутку это не походило.

— Приведите его сюда!

— Мы будем судить его, — сердито ответил староста.

— Слушайте, — с непоколебимой твердостью продолжал летчик, — кем бы он ни был, приведите его сюда! Я с ним приехал, с ним и уеду.

Анатолий на минуту задумался — он ничего не знал о прошлом Горана. А что, если подозрения обоснованны? Война научила Анатолия многому, преподносила порой такие неожиданности… «Но такой парень — и вдруг враг…»

Староста забеспокоился, но не тронулся с места. Слова Анатолия смутили его, но он решил не уступать. Старики, стоявшие рядом с трибуной, вмешались в разговор.

— Приведи его, — сказал один из них. — Что тебе, жалко? Русский тебя просит!

Вывели арестованного. Анатолий попросил развязать его.

Толпа разделилась, образовав узкий проход. С противоположного конца площади к зданию общины шла мать Горана, низко повязанная черным платком. Она смотрела прямо перед собой.

— Здравствуй, сынок, — произнесла она тихо. — Ну-ка посмотри мне в глаза. Помнишь ли ты свою клятву.

— Помню, мама. Я ее не нарушил.

— А это что такое? — Она подала ему лист бумаги.

Все настороженно замерли в ожидании ответа. В памяти Горана возник тот день, когда по городу разнеслась весть о его «подвиге», припомнилась фотография в газете, и то, как генерал Брадов приехал, чтобы вручить ему награду, и допрос у полковника Никола. Он прочитал телеграмму и пришел в ужас.

— Я не писал этого! Это не мои слова, мама!

Она смотрела на него глазами, светившимися любовью и надеждой.

— Может, и это писал не ты? — Она показала ему другую телеграмму, которую принесла ей мать Славки.

— Это подлость, ложь!

Анатолий с волнением наблюдал за этой сценой. Он не перестал верить Горану, он чувствовал, что тот попал в какую-то ловушку.

— Спокойно, Горан. Не волнуйся. Все выяснится, — уверял он товарища.

Рядом с матерью Горана в скорбном молчании стояла мать Славки. Он только сейчас увидел ее. Неужели Славка и Сашо погибли с мыслью о том, что он предатель? Ему стало невыносимо больно. Что-то надломилось в нем, он закрыл руками лицо, чтобы не показать людям своих слез.

— Плачет парень… — перешептывались крестьяне. — Что-то тут не так!..

Чем больше смотрела мать на сына, тем больше верила ему. «Нет, мама, Горан не может быть предателем!»- вспомнила она слова Славки. Она приблизилась к сыну, встала, словно защищая его собой, и громко крикнула:

— Люди! Он говорит правду! Он не мог поднять руку на русского!

Она ждала, что скажет народ. Все молчали. Но она не видела враждебности в глазах односельчан.

Послышался шум приближающегося грузовика. Все повернулись. Что будет дальше?

Иван и Тома направились к Анатолию — снова объятия. Потом Иван подошел к старосте:

— Почему нас не подождал, открыл митинг?

Староста пытался что-то сказать, но Иван не захотел его слушать.

— Ну, Горан, — решительно обратился к нему Иван, — наступил час расплаты. Если уж так случилось, что советский человек здесь, — он посмотрел на Анатолия, — так скажи ему, как ты против русских воевал. Как советский самолет сбил.

Народ заволновался, по площади пронесся гул.

— Говори, Горан! Правду говори!

На трибуну поднялся высокий бородатый человек в новой военной форме, без погон.

— Товарищи! — призвал Апостолов, и все успокоились. — Товарищи, я замполит полка, где служит Горан Златанов. Он не враг, не чужой нам человек! Он солдат новой власти!

Люди ответили на его слова радостными возгласами. Апостолов поднял руку, призывая всех успокоиться.

— Вас ввели в заблуждение газеты. Все, что написано там, — выдумка немецкого командования.

И он рассказал людям о том, как все было на самом деле. «Говори, говори!» — просили его крестьяне.

— И телеграмму матери послали ложную — это сделал один предатель, который сбежал к немцам.

Крестьяне с благодарностью смотрели на Апостолова.

«Значит, текст в телеграмме заменил Владимиров!» — подумал Горан, слушая оратора. Кто-то положил ему на плечо руку. Горан оглянулся — рядом с ним стоял Тома.

Он чувствовал себя виноватым и укорял себя за то, что поддался общему настроению.

— Прости меня, брат, — тихо проговорил он.

Тетя Драга слушала все это и с трудом сдерживала рыдания. Она подошла к Апостолову, поцеловала его. Потом обняла Анатолия и прижала его к своей груди.

Женщины плакали, глядя на нее.

— Ну а теперь пойдем в гости к Горану. Как, примешь нас, мать? — спросил Апостолов.

Люди радовались счастливому исходу дела. А к трибуне между тем через толпу пробирался старик. Он весь взмок, высокая баранья шапка сбилась на затылок. Отстранив старосту и расправив седые усы, он начал говорить:

— Люди! Да кто же из вас не знает ребят Златаницы? Они же на наших глазах выросли. Один хлеб с нами ели, одно горе мыкали. Тома не один год в горах воевал с фашистами. Теперь, говорят, его в Софию начальником зовут. — Дед крякнул, вспомнив, что не Тому, а Петра, сына Марии, приглашают в Софию, но решил не поправляться. — Меньшой, Симеон, ему, поди, и шестнадцати еще нет, а по поведению — настоящий мужчина, с твердым характером.

Апостолов слушал внимательно старика и удивлялся, почему Горан никогда не рассказывал о своих братьях.

— А где Симеон? — спросил он, обращаясь к окружающим.

— Дома. Мучается. Измордовали его в полиции. Лечит его тетя Драга, — объяснил сконфуженный староста.

Иван все это время стоял в стороне и о чем-то сосредоточенно думал. Потом он резко повернулся, энергично работая локтями, пробрался к Горану:

— Прости меня, Горан! Ошиблись мы…

— Идет борьба, друг! Бывают и ошибки, и промахи, — старался успокоить его Горан. Он заметно волновался, лицо его было бледным, как после тяжелой болезни. — А теперь просим всех в дом, — приглашал Горан. — Отпразднуем встречу. — Он посмотрел на Анатолия. — Видишь, друг, как получилось…

14

На следующий день Апостолова вызвали в ЦК. Ему предложили работать в штабе военно-воздушных сил. Предупредили, что работа не из легких, что руководство авиацией находится в руках офицеров, членов буржуазного союза «Звено», что основные усилия на данном этапе должны быть направлены на разгром фашистской Германии и на создание новой авиации.

В офицерской форме, с погонами капитана, Апостолов чувствовал, себя стесненно, его движения были скованны. Он ждал в приемной. Адъютант молча, движением руки, пригласил его в кабинет генерала Нанчева. Нетрудно было догадаться, что ни адъютант, ни генерал не выражали восторга по поводу прибытия нового помощника.

— Наконец-то и у меня будет помощник! — заявил генерал. В его словах звучала ирония. — Работы у нас хватит всем. Пожалуйста, садитесь. Не надо представляться. Я уже обо всем уведомлен.

Генерал подал ему коробку сигарет «Картел», предупредительно пододвинул пепельницу. Апостолов не курил. Генерал взял сигарету и сел рядом с ним.

— Вам необходимо присутствовать на совещании, — сказал он. — Сегодня будем разбирать деятельность некоторых офицеров.

— Я не знаком с делами, которые вы намерены рассмотреть, господин генерал.

— Не беда, разберетесь. Случаи самые простые.

Через час в кабинете Нанчева началось совещание. За столом, покрытым красным бархатом, сидели три генерала, полковник и капитан. Форма у всех была новая, собравшиеся поблескивали новыми погонами. Видно было, что новая власть не обошла их вниманием.

Апостолов представился, как полагается по уставу. Начальству понравилась его выправка: генералы переглянулись и предложили ему занять место.

— Господа! — начал генерал Нанчев. — Всем известна наша глубокая признательность русским. Вот уже второй раз они пришли освободить нас. Теперь мы союзники с Россией и заявляем, что будем честно выполнять свой долг. — Генерал отпил глоток воды из стакана. — К сожалению, — он помедлил, чтобы сосредоточить внимание присутствующих на последних словах, и повторил, — к сожалению, господа, в нашей авиации есть офицеры с антисоветскими настроениями. Их прошлое не позволяет им оставаться в наших рядах… Если мы не примем вовремя меры, господа, это может самым нежелательным образом отразиться на доверии к нам со стороны русских. Я отдал распоряжение, чтобы подобные элементы были изолированы и повсеместно разоблачены. Сегодня нам предстоит рассмотреть… — Генерал заглянул в бумажку. — Мы начнем с кандидата в офицеры Горана Златанова… — Он еще раз посмотрел на бумажку. — Из истребительного полка. Генералы в знак одобрения кивнули головой.

— Вам, господа, известно, что он сбил советский разведывательный самолет в условиях, которые позволяли ему не выполнить приказа. Мне представляется, что советское командование будет приветствовать наше решение уволить из рядов авиации Златанова, а если понадобится — отдать его под суд.

Апостолов внимательно слушал генерала и думал, как хорошо, что он может внести разъяснение в эту историю, поможет избежать ошибки.

— Я согласен, — заявил генерал, сидящий рядом с Нанчевым.

Поднялся второй генерал. У него была коренастая фигура, через все лицо жгутом протянулся шрам, нос с горбинкой, волевой подбородок.

— Господа! — он говорил уверенно. — Говорят, кандидат в офицеры Горан Златанов хороший летчик. Но этот молодой человек забыл, что русские принесли нам освобождение от турецкого рабства. Они полили нашу землю своей кровью. Поднять руку на их внуков? Это недостойно болгарина. Я предлагаю уволить Златанова и передать его дело в следственные органы.

Генерал Нанчев был уверен, что вопрос уже решен. Он собирал свои бумаги, когда Апостолов попросил слова.

— Я не согласен, господа.

Нанчев приподнял брови и удивленно посмотрел на него через пенсне.

— Какие у вас основания не соглашаться с нами? «Подсунули мне орешек!» — думал генерал, слушая Апостолова.

— Я знаю кандидата в офицеры Златанова — до вчерашнего дня служил с ним вместе в одной эскадрилье. Он был одним из организаторов саботажей против немцев. Златанов не сбивал советского самолета, он сбил в том бою немецкий истребитель, не дав ему атаковать русский разведывательный самолет. Немецкое командование дало ложное сообщение, и печать подхватила эту ложь. Златанов смело отрицал приписываемый ему «подвиг».

— Вы плохо информированы, капитан, или сам Златанов ввел вас в заблуждение. Его личное дело в моих руках. Он отрицал содеянное из-за боязни расплаты…

— Он сбил один американский самолет и таранил второй, уже одного этого достаточно, чтобы отдать его под суд! — поспешно вмешался полковник.

Апостолов бросил на него уничтожающий взгляд.

— Не думайте, что все забыли вашу деятельность, господин полковник! В двадцать третьем году вы иначе выражали свой патриотизм!

— Господа! Это же возмутительно! — все хором запротестовали.

Только генерал со шрамом на лице сидел молча, тяжело опустив на руки седую голову. Генерал Нанчев постучал по столу.

— Господа, господа! Сохраняйте спокойствие! Не сердитесь на капитана. Его оправдывает молодость. Он принесет вам свои извинения, господа, — примирительно заключил генерал. — В этом случае все предельно ясно. Перейдем к следующему…

Горан еще не мог опомниться и прийти в себя. Он упрекал себя в том, что не нашел случая побывать дома и объясниться с матерью. «Это мне урок на будущее», — говорил он себе, возвращаясь к событиям того дня.

Он привязался к Анатолию и полюбил его, как брата. Советская эскадрилья перебазировалась в Малорад, и Горан грустил без друга. Мечтал о встрече с ним. Время проходило в полетах. На счету Горана было больше боевых вылетов, чем у других летчиков.

Сегодня, уставший, он возвращался с задания с одним желанием — отоспаться. «Зайду в столовую и — спать!» — мечтал он. На дороге его встретил солдат и передал распоряжение явиться немедленно к командиру. Командир встретил его с холодком и напрямик заявил ему, что он уволен и должен сдать все числящееся за ним имущество.

— Такая твоя судьба, с тебя начали. Глядишь, и до нас доберутся. По приказу ты сегодня же должен оставить аэродром, но у тебя нет квартиры в Софии. Оставайся до завтра, другого ничего не могу предложить, — говорил ему командир.

Златанов не слышал его слов. Он смотрел в окно, растерянно барабанил пальцами по подоконнику. Его внимание привлек самолет, совершавший посадку. «Сейчас сделает «курицу»…

— Так и не научился садиться этот жук! — досадовал полковник Ножов.

Горан посмотрел на полковника, стараясь понять, почему он здесь. Только что ему хотелось спать, и вот он здесь, а впереди бессонные ночи.

«Не много ли для одного человека испытаний? Сталь и та требует осторожности. Превысил предел — и все пошло к черту…» — размышлял Горан, выйдя из штаба, оставшись наедине с собой.

«Что-то случилось!» — встретив его, решил Тончев. Он вопросительно посмотрел на него. У Горана не было сил объясняться. Он коротко сказал:

— Меня уволили…

«Сколько лет прослужили вместе», — думал Тончев. Техник знал Горана не хуже, чем мотор самолета.

— Нет, ты не уйдешь отсюда! — крикнул Тончев. — Тебя не могут уволить. Сейчас война. Твое оружие — самолет! Иди к Апостолову! Выше голову! У тебя есть друзья!

Он крепко сжал его руку.

«Ни одного плохого приземления, ни одного повреждения в самолете, даже шину ни разу не испортил. И такого человека увольняют! А эта история с советским самолетом! Ведь если разобраться, она помогла ему участвовать во всех делах подпольной группы. А сколько он нам помогал?!» Оставшись один, Тончев никак не мог успокоиться. «Ждали свободу, а господа опять свою палку гнут. У многих из них еще губы не обсохли от поцелуев с гитлеровцами. Заметают свои следы, выслуживаются. Не разобравшись, человека обидели!»

Горан был уже далеко, а Тончев все продолжал возмущаться. Проходившие мимо останавливались, прислушивались. «Пусть это дойдет до высшего начальства! Пусть знают, что о них люди думают!» — кипятился он.

Ему в голову пришла мысль, что Горан из гордости может не зайти к Апостолову. И он пошел ему звонить.

— Значит, генерал действует за моей спиной? Издает приказы без моего ведома? — возмутился Апостолов, когда Тончев ему все рассказал. — Передайте Златанову, пусть не беспокоится! Я буду ждать его.

Апостолов действительно ждал Златанова в этот день, но Горан, как и предполагал Тончев, не зашел к нему. Он вышел с вокзала и направился на улицу Марии Луизы. Горан думал, что теперь, когда идет война, человеку не могут отказать в праве защищать свою родину. Он решил просить послать его на фронт рядовым, дать ему винтовку. Сейчас не время для выяснения, правильно ли поступили с ним. Идет война. Он спрашивал у прохожих, где военный комиссариат. «Может быть, все не так уж плохо, — рассуждал он. — Ведь я еще не дрался по-настоящему. Неужели считать геройством, что я сумел добыть для партизан револьверы и несколько сот патронов! Я жил среди волков, скрывая свою ненависть. Они меня даже считали своим… А на фронте я открыто пойду на врага. Буду мстить за Сашо, за Славку, за всех, не доживших до свободы».

Перед военным комиссариатом толпились сотни добровольцев — все были полны решимости включиться в борьбу с гитлеровцами. Горану сразу же стало лучше среди этих людей. Подошла его очередь.

— Как же это понимать? Летчик — и вдруг в пехоту просится! Нет, брат, — отрезал капитан, — летай!

Горан настаивал, и, в конце концов, вынужден был долго объяснять ему причину своей просьбы.

— Значит, в пехоте решил выслужиться? Искупить подлость? — не понял его капитан.

— Мне не надо выслуживаться. И ничего подлого я не сделал. На моем счету более тридцати успешно выполненных боевых заданий.

Капитан призадумался. Потом поднял трубку. Его связали со штабом военно-воздушных сил. Он долго объяснял кому-то, что человеку надо поверить, потом тяжело вздохнул, положил трубку.

— Нет! — сказал он, не глядя на Горана.

15

Капитан Апостолов вошел к генералу Нанчеву без предварительного доклада. Он держал в руках копию приказа об увольнении Златанова. Для генерала это посещение не было неожиданным, он знал, что Апостолов не примирится с увольнением Златанова. Генерал встретил его вежливо, радуясь случаю проучить упрямого помощника. Он приготовился выслушать Апостолова.

— Не понимаю, зачем понадобилась вам эта игра в демократию, господин генерал? Созываете совещание, а решение принимаете сами. Почему все-таки уволили Златанова?

— Его уволил министр, господин капитан. Прошу вникнуть в содержание документов.

— Его уволили по вашему докладу. Вы не посчитались с моим мнением, господин генерал.

— Но вы были в меньшинстве. Ваше выступление не вызвало у господ офицеров сочувствия и поддержки.

— Вы вправе наказать меня, господин генерал. Но у вас нет права бросаться людьми. Златанова вы знаете по архивным документам. А кто вел архив? Абсолютно непогрешимые люди?

— У вас нет никакого опыта службы в армии, Апостолов. В моих руках официальные неопровержимые документы, — перебил его генерал.

— Вы мне даете плохой пример, господин генерал, и я не собираюсь перенимать во всем ваш опыт. Что касается документов, взятых из архивов фашистской прессы и немецкого командования, то они вам нужны только для того, чтобы отнять у нашей авиации отличного летчика.

— Отличного коммуниста, хотели вы сказать?

— Вы противоречите себе, господин генерал. Коммунист не будет сбивать советский самолет. Вы уволили честного человека, прекрасного летчика.

— Честный человек сбивает самолеты союзников, русских и…

— Вы не можете ему простить американские самолеты, — не дал договорить Апостолов. — Считаю наш спор излишним, господин генерал. Прошу вас отменить приказ.

— Не имею права. А если и имел бы, все равно не отменил.

— Хорошо. Увидим.

Солнце заходило за горизонт, спускались сумерки, когда Горан подходил к аэродрому в Малораде. Он был в штатском и чувствовал себя необычно: чего-то не хватало. Навстречу ему шла группа советских летчиков. Он почувствовал смущение, свернул с дороги на обочину, где его не видно было за деревьями. Все, к чему он готовил себя, показалось ему сейчас бессмысленным и глупым. Как он посмел прийти сюда? На что надеется? Идет война, люди воюют, у всех свои заботы, трудности, гибнут товарищи, а он пришел к ним за сочувствием. Не слишком ли это? В какое положение он поставит Анатолия? А командир полка что подумает? Он хороший человек, но не может решить все сам: он подчиняется своему командованию… Снова объяснения, ожидания, отказы. Как ему раньше все это не пришло в голову?

Советские летчики поравнялись с ним. Один из них рассказывал что-то смешное, все громко смеялись. «Хорошо, что среди них нет Анатолия, — подумал Горан. — Еще не поздно вернуться». Но Горан не вернулся, он не мог уйти, не повидавшись с другом. Он решил никого ни о чем не просить, но при случае посоветоваться с Анатолием.

Над полем стоял теплый оранжевый туман, хотя солнца уже не было видно. Неподалеку от аэродрома Горан снова встретил советских летчиков. Они не обратили на него внимания, прошли мимо. «Да это же Анатолий! Не узнал меня!» Горан смотрел им вслед, все еще не решаясь окликнуть.

— Анатолий! — позвал он.

Летчики остановились.

— Вы меня?

— Не узнаешь?

— Горан?! Как ты оказался здесь?

Горан что-то пробормотал в ответ, летчики окружили его. Анатолий начал расспрашивать Горана: как дела, как ребята — живы, здоровы?

— Живы не все, — ответил Горан. — Помнишь весельчака, который затеял спор? Нам с тобой организовал соревнования? Погиб.

Летчики сняли фуражки и замолчали. Анатолий взял Горана под руку и пропустил товарищей вперед.

— Как теперь твои дела, Горан? — спросил он.

— Меня уволили. Видишь? — Горан показал на свой костюм.

— Уволили? — Анатолий остановился. — Такого летчика? Ей-богу, не пойму, что творится у вас. Мобилизуют неопытных и увольняют таких, как ты. Это что, все та же история? С газетой?

Горан кивнул головой.

— Ну и что ты думаешь делать теперь?

— Еще не знаю. Просился на фронт, в пехоту. Не берут.

— И правильно делают! — воскликнул Анатолий. — Нашел выход! А что же с теми — друзьями гитлеровцев?

— Кого понизили, кого повысили, кому дома приказали сидеть, глаза не мозолить, а в общем-то их не тронули.

За разговорами они не заметили, как вошли в село. Анатолий попрощался с товарищами и повел Горана к белому домику на холме, увитому виноградными лозами. Несколько хорошо ухоженных фруктовых деревьев красовались на хозяйском дворе. Дорожка к дому была посыпана речной галькой. Они сели в беседке под камышовой крышей. Деревья, дом, ограда — все теряло в сумерках резкое очертание, приобретало невесомость и словно двигалось.

Горан вспомнил отчий дом, колодец во дворе, скрип старой калитки. И словно по контрасту в его памяти возникла убогая комнатенка в гостинице, где он остановился прошлой ночью. Закопченные стены с осколком зеркала над умывальником, засиженные мухами стекла, перекошенный старый шкаф, кровать с изображением нимф на спинках. Теперь он понял, почему обстановка гостиницы, нимфы, бантики на занавесках угнетали его. Он чувствовал себя там рыбой, выброшенной из чистой реки на берег, где устроили свалку. Он всю прошлую ночь бродил по улицам Софии. Город не спал, он жил и ночью своей тревожной жизнью. На скамейках, обнявшись, сидели влюбленные. Ближе к вокзалу, прямо на тротуарах у подъездов домов, на лавочках спали бездомные бродяги, карманщики. Женщина убаюкивала на руках больного ребенка. Она вполголоса пела ему какую-то грустную нескладную песню.

Анатолий понял, что волновало Горана и почему он с такой грустью смотрел на белый сказочный домик, покрытый зубчатой черепицей, на каменную ограду.

— Тебе нравится тут? Я постучал в первые попавшиеся ворота, и люди приняли меня как родного, так, словно давно ждали. А хозяйка по утрам поит меня парным молоком.

Услышав их разговор, хозяйка, тетя Иванка, подошла к ним.

— У тебя гость, Анатолий? Что же ты его в дом не зовешь? Идите, идите!

— Это Горан, мамаша. Я вам о нем рассказывал.

Тетя Иванка по сельскому обычаю, ни о чем не спрашивая гостя, принялась готовить ужин. Горан забыл, что со вчерашнего дня ничего не ел, знакомый аромат приготовляемой еды напомнил ему об этом. Он почувствовал голод, но из приличия начал было отказываться от еды — так было принято у крестьян.

— Здесь мамаша командует. — Анатолий взял Горана за руку и посадил за стол.

После ужина они пошли в комнату Анатолия. Она была именно такой, как представлял ее Горан: чистые, побеленные стены, на глиняном полу пестрые домотканые половики. В комнате пахло айвой. Крупная, в желтых листьях, она лежала на подоконниках, наполняя комнату своим ароматом.

Горан почувствовал себя не вправе начинать разговор о своих неудачах. В то же время он понимал, что ему нужен был совет друга.

— Может, оставим наши разговоры? Тебе завтра рано вставать… Лучше лечь спать пораньше.

— Ты о моем режиме не беспокойся, — обиделся Анатолий. — Завтра у меня теоретические занятия… А нам с тобой есть о чем поговорить…

— Какая теория на войне?! — удивился Горан. С тех пор как он окончил училище, он уже не брал в руки учебники.

— На войне как раз и теория! — засмеялся Анатолий. — Противник применяет против меня новую тактику, а я что же? Иду на него, как меня в училище учили? Наша академия сейчас на войне. Учеба, брат, хорошее дело, — серьезно заключил Анатолий.

Горану нечего было возразить, и он с сожалением заметил:

— А нас выучили и выпустили, как птенцов из гнезда. Крылья есть — летай. Какая уж там учеба!

— Я и сам раньше думал: машину знаю, врага не боюсь, и дело в шляпе, — признался Анатолий. — А теперь, чем больше летаю, тем больше понимаю: надо многое знать. Но об этом потом… Ты мне скажи, что собираешься делать?

— Буду искать работу… любую, на худой конец.

— Ты меня извини, Горан, но это глупо! Любую! Твоя работа — самолет. Это же твоя родная стихия.

— Что же ты мне советуешь, если у меня отняли самолет?

— Отняли! А ты уж сразу сдаешься, капитулируешь! Ты что же — думаешь, так у вас все и будет продолжаться? Я плохой политик, — признался Анатолий, — но в марксистско-ленинском учении разбираюсь. Ваша партия вынесла на своих плечах всю тяжесть борьбы. В вашу армию должны проникнуть не только идеи партии, но она должна стать ее руководителем. Мне кажется, это будет. А потом, ты совсем упустил из виду, что у тебя есть друзья. Надо что-то придумать.

Горан понимал, что Анатолий старается его утешить. Ему было приятно слышать от него добрые слова, видеть стремление друга помочь ему.

— Мне кажется, — продолжал Анатолий, — что твои огорчения и твои мечты сводятся к одному — полетам. Ты смелый и непримиримый. Это хорошо, но этого мало. Твоя страна нуждается в современной авиации, ей нужны такие хорошие летчики. А ты готов чуть ли не в галантерейный магазин идти служить…

Горан внимательно слушал Анатолия. Нет, этот парень не фантазер. Он крепко стоит на земле и умеет заглянуть вперед. Анатолий напоминал Горану его друга, Сашо. Что-то есть у них общее…

— Ты правильно говоришь, Анатолий. Цели перед нами стоят большие, но ведь осуществлять их должны люди, наделенные особыми качествами…

— Особыми? Это какими такими особыми качествами? Обычные люди, как мы с тобой, будут их осуществлять.

— Тебя, Анатолий, завтра ждет работа, друзья. Может, потому столько уверенности и правды в твоих словах…

— Горан, я решил: завтра пойдем на аэродром! А теперь спать! — скомандовал Анатолий.

— Вот мой красавец! — восторженно показывал свой самолет Анатолий. На фюзеляже звездами были отмечены десять побед. — А в воздухе он еще красивее. Ты побудь здесь, а я пойду к командиру, похлопочу, чтобы тебя приписали к нашему полку. Кононов, — обратился он к технику, — вот тебе помощник. Проэкзаменуй его для начала. За неуспехи ученика, по-моему, несет ответственность учитель? — пошутил Анатолий. — Если что, то и тебе двойку…

— А если пятерку? — весело заметил техник.

Два «яка» возвращались с задания. Анатолий прислушался к шуму моторов и услышал гул еще одного.

— «Мессершмитт-109» летит! — определил Горан. Так и есть, из облаков показался «мессершмитт», сопровождаемый двумя «яками».

— Смотри, сцапали! Ты, Горан, оставайся здесь, я все узнаю и расскажу тебе.

Пока Ме-109 не приземлился, «яки» оставались в воздухе. Дежурный офицер подошел с двумя солдатами к самолету. Летчик с немецкого самолета был доставлен к подполковнику Ефимову.

— Я болгарский летчик. Сбежал от немцев, — заявил пленный.

— Звание, имя?

— Фельдфебель Владимиров. Я хотел сесть на аэродроме в Божуриште, но ваши заставили меня сесть здесь. Я вернулся на родину. Прошу сообщить генералу Нанчеву о моем местонахождении.

Когда Анатолий рассказал обо всем Горану, тот не мог поверить.

— Вот подлец! — возмущался он. — Сбежал к немцам, а теперь, видите ли, на родину вернулся. Он враг, с ним надо быть осторожнее!

Горан думал о том, что заставило Владимирова вернуться. Советским истребителям он не оказал сопротивления. Анатолий считал необходимым сообщить командиру подробности о Владимирове. Разумеется, его послали в Болгарию с определенной целью…

Подполковник Ефимов только что доложил генералу Судину о случившемся, когда Анатолий пришел к нему и рассказал обо всем, что узнал от Горана.

— Откуда у вас такие подробности?

Анатолий покраснел.

— Простите, я должен был сначала рассказать о Горане.

Подполковник еще не забыл соревнования на аэродроме в Божуриште.

— Я полюбил его, как брата. Я верю ему. Он честный и смелый, — заявил Анатолий.

Подполковник вспомнил, как он вызвал Анатолия к себе и сообщил ему о смерти матери. Анатолий тогда молча вышел из кабинета. И сразу же вслед за этим объявили воздушную тревогу. В тот день Анатолий сбил два немецких истребителя.

— Пусть работает механиком, потом увидим, — после долгого молчания сказал Ефимов.

Анатолий ушел.

Перед штабом остановился черный «мерседес». Из машины вышел генерал Нанчев. Подполковник Ефимов встретил его, внимательно выслушал.

— Господин подполковник! Я лично хочу передать вам приказ нашего командования о том, чтобы летчику Владимирову было позволено перелететь в Божуриште.

— Без согласования с командованием не могу выполнить этого приказа, господин генерал.

— Вы правы, существует формальность. Генерал Судин не будет возражать против возвращения в ряды нашей авиации летчика-патриота. Он сбежал от немцев, — многозначительно добавил генерал.

— Пока что он наш пленный и должен соблюдать «формальность». Сейчас я доложу обо всем своему командованию. Постараюсь не задержать вас, господин генерал.

Приезд генерала Нанчева еще больше усиливал впечатление, что в перелете Владимирова есть что-то подозрительное. Разумеется, этот вопрос должны разрешить болгарские власти. Но если Владимиров прибыл со специальным заданием?

Нанчев внимательно слушал разговор Ефимова с генералом Судиным, стараясь понять, что отвечал ему генерал.

— Генерал Судин не возражает против того, чтобы Владимиров был передан вам. Завтра мы сообщим вам свое решение. Надеюсь, вы довольны, господин генерал?

Генерала Нанчева не вполне устраивал такой ответ, но он любезно поблагодарил Ефимова.

Подполковник Ефимов отдал распоряжение полковому инженеру внимательно осмотреть самолет, обыскать задержанного.

Инженер окончил осмотр, подполковник Ефимов подошел к нему, когда он уже собирался уходить.

— В самолете нет ничего подозрительного!

— В таком случае лучше сказать, что вы ничего не обнаружили.

Анатолий и Горан были неподалеку. Горан решился подойти к подполковнику. Он был в рабочей спецовке, и Ефимов не сразу узнал его.

— Товарищ подполковник, — обратился к нему Горан. — Я не сомневаюсь, что ваш инженер хорошо осмотрел машину. Но я знаю все уголки в этом самолете. Разрешите мне вместе с инженером еще раз осмотреть самолет.

Получив разрешение, Горан внимательно стал изучать самолет снаружи. Покопался в моторе. В кабине он что-то искал под приборной доской, осторожно ощупывал каждый винтик. Осмотрел сиденье, парашют, хвостовую часть — нигде ничего.

Его внимание привлекло сиденье. Ему показалось, что оно необычно приподнято. Попробовал регулирующее устройство — сиденье не поддавалось. Это его озадачило.

Инженер и Анатолий смотрели, как ловко и уверенно Горан орудовал ключами.

— Придется демонтировать, — обратился он к инженеру.

— Валяй! Под обшивкой ничего нет, — ответил ему инженер.

Разобрал сиденье — ничего. Но вот он увидел четыре небольших болтика на металлической поверхности, где крепилось сиденье. «А это для чего?» — подумал Горан и взял в руки ключ.

— Ты же его по кусочкам разберешь! Это обшивка, посмотри, и здесь такие же болты! — показал Анатолий.

Горан отвинтил их один за другим. Кусок обшивки оказался крышкой искусно замаскированной металлической коробки.

— Вот это да-а! — удивился инженер.

В коробке оказался пакет.

— Вот почему генерал Нанчев примчался сам выручать Владимирова! — И Горан облегченно вздохнул.

Подполковник Ефимов принял из рук Горана пакет, записал имена всех присутствующих.

— Никому ни слова! — предупредил он.

К ужину тетя Иванка испекла пышную баницу [3]. Старуха радовалась, что в ее доме живут такие славные парни — русский и болгарин. Она видела, как они заботятся друг о друге, и сердце ее наполнялось материнской радостью.

Горан долго не мог уснуть.

— Что ты, баница тебе не дает спать? Еще хочешь отведать? — пошутил Анатолий.

— Другие у меня заботы, Толя! Вот я лежу и думаю: меня обвиняют в том, что я сбивал американские самолеты… Я действительно их сбивал, а они ваши союзники, — признался Горан Анатолию в этот вечер.

— Правильно, — подтвердил Анатолий, — они наши союзники.

— А что, я должен был любоваться, как они убивали ни в чем не повинных людей?! Американцы знали, что еще после первых их облетов фашистское командование и официальные власти оставили Софию. Из Софии были эвакуированы все части, штабы, военные объекты. В городе осталась беднота, те, кто не смог эвакуироваться. Я расценивал действия американцев варварскими и потому считаю себя правым, — взволнованно говорил Горан.

— Ты действовал честно. Дай руку!

«Вот неугомонные! Все никак не наговорятся!» — подумала тетя Иванка.

16

В штаб военно-воздушных сил был послан на работу полковник Биримиров. Апостолов с нетерпением ждал его. Работать с генералом Нанчевым становилось с каждым днем труднее. Апостолов знал, что Биримиров долгое время был эмигрантом в Советском Союзе, воевал в Испании, был хорошим летчиком.

Теперь Апостолову было на кого опереться. Он доложил Биримирову обстановку. Рассказал ему и о случае с кандидатом в офицеры Златановым. Оказалось, что Биримиров хорошо знал Нанчева, старого летчика, которому новая власть пожаловала чин генерал-майора. Но, оказывается, он был еще и фабрикантом. Нанчев во что бы то ни стало хотел удержать и чин и фабрику.

Апостолов и Биримиров вели откровенную беседу.

— Наше время требует крепких нервов, Апостолов. Случай с Златановым возмутителен. Но это поправимо, если он наш…

Полковнику Биримирову было известно, что Нанчев наведывался в Малорад и что Владимирову разрешено вылететь в Божуриште.

Генерал Нанчев встретил Биримирова с подчеркнутым дружелюбием.

— Очень хорошо, что зашли. Я собирался пригласить вас.

— Вы были в Малораде, господин генерал? — спросил его в ответ Биримиров.

— Да, представляете, один наш летчик сбежал от немцев прямо с самолетом. Хотел поздравить его. Поступок, прямо скажем, героический. Ну и необходимо было урегулировать некоторые формальности…

— Вы могли бы послать туда кого-нибудь из подчиненных…

— Между нами говоря… — генерал понизил голос, — подполковник Ефимов показался мне педантом. На русских это не похоже. Отказал мне во встрече с Владимировым.

— Могу обрадовать вас, — улыбнулся Биримиров, — генерал Судин разрешил Владимирову перелететь в Божуриште.

— Надеюсь, Ефимов уже получил этот приказ?

— На вашем месте, генерал, я бы не торопился доверять Владимирову самолет, он должен быть арестован. Дело требует расследования.

— Какое расследование? Это же наш летчик! — удивился Нанчев. — Как можно оскорблять патриотические чувства человека?! Я прошу вас, полковник, — генерал ласково посмотрел ему в глаза, — окажем ему честь, встретим его вместе.

Ночью Ефимов получил приказ нанести на рассвете удар по немецким наземным войскам, сосредоточившимся в излучине Дуная. Он уже отдал распоряжение, когда получил приказ об освобождении Владимирова.

— Пусть убирается к черту этот подлец! — крикнул он с досадой. Он спешил отослать телеграмму старшему лейтенанту Лялину, дежурному по аэродрому.

Анатолий Лялин разыскал Горана у самолета, где они с техником Кононовым обсуждали какую-то неполадку. Анатолия и Горана называли на аэродроме братьями — везде и всюду их видели вместе. Анатолий подал ему телеграмму.

— Генерал Судин, по всей вероятности, не знал о найденном у Владимирова пакете. Иначе он не отдал бы такой приказ, — заметил Горан.

— Ясно. Больше того, он не знает о твоем существовании и о том, что ты можешь дать исчерпывающие сведения о Владимирове… Пока что ты у нас единственный представитель болгарской авиации.

— А раз я единственный, — улыбнулся хитро Горан, — уступите моей просьбе: самолет Владимирова должен доставить я.

— Уж очень быстро воспользовался ты правом единственного.

— Национальная черта, — пошутил Горан.

— Об этом надо подумать серьезно. Дело деликатное, подполковник Ефимов любит доверять, но и проверяет здорово. Владимиров, подданный Болгарии, летит в свою страну. Так что нам его задерживать ни к чему. И его и самолет надо передать болгарским властям, там разберутся.

— Но этот болгарин, фельдфебель Владимиров, был вызван седьмого сентября генералом Брадовым в Софию. В тот же день он бежал к немцам. И его возвращение в Болгарию, и таинственный пакет подтверждают мои подозрения. Если вы передадите Владимирова генералу Нанчеву, он сделает из этого предателя героя.

— Но если самолет поведет Владимиров… Обнаружив отсутствие бумаг, он постарается замести следы — спасти себя и тех, кто замешан в этом деле. В наших общих интересах, чтобы Владимиров и его господа думали, что мы ничего не знаем.

— Так, значит, Владимиров не должен пока иметь доступ к самолету. Самолет вернем в полк, а Тончев там примет все меры. Я постараюсь предупредить обо всем капитана Апостолова. Если бы мне предоставили возможность вернуть самолет… — мечтательно заключил Горан.

Анатолий хорошо понимал друга. Ему хотелось слетать в Божуриште, повидаться с товарищами, узнать новости, побывать в своем селе. И это было вполне естественное желание.

— По-моему, твое предложение правильное. Доложу обо всем командиру. Разумеется, я не буду настаивать на том, чтобы летел именно ты. Но думаю, его решение будет в твою пользу.

Две эскадрильи вернулись с боевого задания. В этой схватке были сбиты четыре немецких бомбардировщика. Советские летчики провели бой без потерь. Только что подполковнику Ефимову передали благодарность от командующего фронтом и генерала Судина.

Ефимов знакомил летчиков с тактикой проведенного боя. Когда он закончил разбор боя, Анатолий высказал ему свои соображения о том, что нужно сделать с болгарским самолетом. Подполковник внимательно выслушал его.

— Ваши доводы убедительны. Я подумаю, кто должен будет перебросить самолет.

— Товарищ подполковник! — не сдержался Горан. — Возложите на меня это задание!

Подполковник посмотрел на него с еле заметной улыбкой. Потом обратился к Анатолию:

— Ваше мнение?

— Я думаю, Златанов отлично справится с этой задачей. У него нет большого перерыва в полетах на «мессершмитте».

Горан посмотрел на него с благодарностью. Ефимов улыбнулся.

— Готовьтесь! Вылет в четырнадцать ноль-ноль. «Братья» поспешили выполнить приказ.

— Подождите! — остановил их подполковник. — Златанов, где вы обедаете?

— Я питаюсь у хозяев Анатолия.

— Вы поставлены на довольствие. Прошу в нашу столовую. Для полета наденьте советскую форму, — добавил Ефимов.

Не скрывая радости, генерал Нанчев появился на пороге кабинета полковника Биримирова.

— Едем, полковник! — весело крикнул он.

Биримиров убрал папку с личным делом Горана Златанова, закрыл сейф на ключ и встал.

Машина медленно двигалась по улицам столицы. Генерал не мог скрыть хорошего настроения. Он шутил, смеялся. Взяв на себя роль гида, он показывал достопримечательности разрушенной столицы.

Биримиров после долгого отсутствия недавно вернулся на родину. Ему было все интересно, но его раздражал тон генерала, его неуместные шутки, излишняя веселость. На улицах были разбросаны груды кирпича, предметы домашней утвари виднелись среди обломков жилищ. Всего этого генерал, казалось, не замечал.

— Что вы скажете на это, генерал?

— Мой дом тоже разрушили.

— Это не возмущает вас?

— Пользы от возмущения мало… София была для них легким объектом из-за плохой противовоздушной обороны. Американским летчикам платят доллары за каждый вылет, так не все ли им равно, на что сбрасывать бомбы?! Лучше всего туда, где менее опасно, — подумав, добавил генерал. — Война для них бизнес…

Оба замолчали. Полковник Биримиров отдался воспоминаниям… Москва, семнадцатое апреля. Встреча с Василем Коларовым. У Коларова он получал исчерпывающие сведения о Болгарии. В тот день бай Васил был мрачен. Он показал ему газету «Известия».

— Они разрушают Софию! Убивают невинных людей! Вот куда привела Болгарию монархо-фашистская клика! — Коларов поднял телефонную трубку. — Георгий, — взволнованно обратился Коларов, — медлить нельзя. Ты должен сегодня же встретиться со Сталиным.

Биримиров понял, что он говорил с Георгием Димитровым.

Вскоре он с облегчением узнал, что американцы больше не бомбят Софию.

Шофер резко затормозил. Биримиров перевел взгляд на генерала — лицо того по-прежнему сияло благодушной улыбкой. Дежурный, подойдя к машине, осмотрел тех, кто в ней, и лениво приветствовал прибывших. Взмах руки — и шлагбаум медленно начал подниматься.

— Давай к ангарам! — крикнул генерал водителю.

Там уже ожидали прибытия Владимирова. Летчики встали в строй, приветствуя показавшегося из машины генерала. Полковник был им незнаком. Они глазами спрашивали друг друга, кто бы это мог быть.

Рассказывая о Владимирове, генерал упомянул притчу о блудном сыне. Полковник молча слушал его, стараясь держаться в стороне.

Наконец показался самолет. Он на предельной скорости пронесся низко над ангарами, круто взмыл вверх и, сделав восходящую бочку, сел. Этот фокус не понравился Биримирову, хотя он признавал, что все было выполнено превосходно.

— Это нарушение летной дисциплины, — сказал он генералу.

— Это мастерство, полковник. Думаю, вы в состоянии понять чувство человека, возвращающегося на родину. Радуется, волнуется!

— Летчик должен владеть своими чувствами независимо от обстоятельств, господин генерал.

— Что же это такое? — раздалось сразу несколько голосов, когда летчик вышел из кабины. — Это же офицер советской авиации!

Златанов твердым шагом подошел к генералу.

— Господин генерал, самолет Ме-109 доставлен мною в полной сохранности! Докладывает бывший кандидат в офицеры Златанов!

— Горан Златанов? — удивился Биримиров.

Генерал весь позеленел.

— Где Владимиров? — коротко спросил он.

— Он не совсем здоров, господин генерал.

— Проголодался у немцев, — пошутил кто-то из летчиков.

Летчики засмеялись. Генерал сердито посмотрел на них, все еще пораженный неожиданной развязкой.

— Вы летчик русской авиации? Служите у них?

— В советской авиации, господин генерал. Служу в советской авиации, — повторил Златанов.

Генерал взглянул на Биримирова. Полковник спокойно ответил:

— Правильно поступили. — Обращаясь к генералу, он добавил: — К делу Златанова не стоит больше возвращаться. Он честно служил своему народу. Летчик Златанов представлен в списке к повышению звания.

— А мое мнение об этом вас не интересует?

— Нам оно известно…

— В таком случае мне нечего здесь делать!

Биримиров по-прежнему спокойно сказал:

— Мне необходимо поговорить с людьми, генерал.

Когда черный «мерседес» развернулся, полковник подошел к Златанову и крепко пожал ему руку:

— Неожиданная, но приятная встреча. Кстати, у меня есть для вас приятные новости: вы восстановлены в рядах болгарской армии, вам присвоено звание поручика!

Златанов молчал.

— Апостолов мне рассказал о вас, — продолжал Биримиров. — На предъявленное вам обвинение мы получили официальное опровержение от командования советского Черноморского флота.

Биримиров порылся в нагрудном кармане и подал Горану телеграмму. В телеграмме было всего несколько слов, но какую радость и облегчение принесли они ему! Так вот он какой, полковник Биримиров!

Телеграмма была подписана генералом Судиным. Значит, и русский генерал занимался его «делом». Так принято называть папку с бумагами — «дело»… А это «дело» могло стоить человеку жизни и чести…

Горан положил телеграмму в карман.

— А теперь еще одна новость. — Полковник выждал, пока Горан придет в себя. — Через неделю вы едете в Советский Союз за самолетами.

Этого Горан никак не ожидал. Неужели правда?! И, встретив добрый, понимающий взгляд Биримирова, он понял, что ему доверяют, доверяют не на словах, а на деле.

Биримиров с улыбкой положил ему руку на плечо и притянул к себе.

— Пойдем!..

Они направились к летчикам.

17

— Вы знаете Софию? — нарушил наконец молчание майор Подушкин, когда машина проезжала через центр столицы.

— Да. Я сам из Софии… На улице Витошка мой дом, — ответил Владимиров. — Могу я узнать, куда вы меня везете?

— В штаб военно-воздушных сил.

— Прямо туда? Будете меня допрашивать?

— А вы желаете этого?

— Нет, но… вас не интересует, как себя чувствуют немцы?

— Мы знаем, как они себя чувствуют. — Майор Подушкин замолчал и только сильнее прижал к коленям толстый портфель. Час назад на аэродроме Ефимов передал ему пакет, найденный в самолете Владимирова.

— Вы полагаете, что речь идет о чем-то серьезном? — спросил тогда Подушкин.

— А разве стали бы они иначе специально посылать самолет?

После этого майор Подушкин закрыл портфель, раздувшийся от пакета, и доложил:

— У меня есть приказ забрать и фельдфебеля Владимирова.

— Я уже сообщил ему об этом, — сказал подполковник Ефимов. — Он был так поражен. Никак не хотел расставаться со своим самолетом.

— Значит, он знал, что должен был доставить, — заметил майор Подушкин. Автомобиль с Владимировым уже ожидал его.

На улице Царь Асен, 64 машина остановилась. Майор Подушкин повернулся к Владимирову и вежливо произнес:

— Приехали. Можете идти в штаб.

— Один? — удивился Владимиров.

— А почему бы и нет? В таком патриоте, как вы, мы нисколько не сомневаемся.

В это же время черный «мерседес» генерала Нанчева остановился у его дома. Шофер предупредительно вышел из машины, чтобы открыть генералу дверцу, но тот опередил его. Сильно захлопнув дверцу, он, не отдав никаких распоряжений, скрылся во дворе.

Сбросив накидку, он тяжело плюхнулся в кресло. Закурил сигарету. Генерал явно был встревожен. События следовали одно за другим, неясные и неожиданные.

И именно тогда, когда ему казалось, что он начинает их понимать, вдруг оказывалось, что они не такие, какими он видел их, и это еще больше вызывало в нем тревогу. Он был уверен, что, после того как многие офицеры из «Звена» заняли ответственные посты в военном министерстве и в армии, сила на их стороне. Но с каждым днем он убеждался в том, что положение выглядит совсем иначе, что они изолированы от солдатской массы, что влияние коммунистов велико. И еще генерал чувствовал, что не только он один испытывает тревогу. Несколько дней назад один из его заместителей устроился военным атташе при посольстве в одной соседней стране. К другому заместителю однажды ночью постучали в дверь дома несколько вооруженных людей — они пришли свести с ним счеты за убийство министра из кабинета Стамболийского. Только прибежавший на помощь с двумя солдатами дежурный офицер по штабу, которому генерал С. успел вовремя позвонить, спас его от справедливого и законного возмездия. Однако сразу же после этой ночи генерал слег и через несколько дней умер.

Генерал Нанчев не понимал, что происходит вокруг него. Его удивлял полковник Биримиров. Он и моложе, и жизненного опыта у него меньше, а вот ориентируется во всем легко.

Теперь еще этот случай с Владимировым.

Генерал Нанчев устал, очень устал. У него не было сил остановиться и за что-то ухватиться, чтобы не увязнуть в трясине, которую он чувствовал у себя под ногами. И зачем только он связался с этим полковником Николом? Его пугали коммунистами, пугали тем, что у него отнимут фабрику. И он действительно этого боялся.

Раздавив в пепельнице недокуренную сигарету, он встал и подошел к окну. Ну что ж! Сейчас он занимает ответственный пост, ему оказывают доверие. Значит, можно найти выход из положения.

И опять это чувство безнадежности. И почему он не какой-нибудь обыкновенный человек, как тысячи других? Они воспринимают новую власть как свою. Высоких постов они не занимают, но готовы отстаивать эту власть. Нанчев ненавидел их и завидовал им в то же время. Вот и этот Златанов. Не успел Нанчев подумать, что уничтожил, растоптал его, как он стал летчиком у русских и теперь будет возвращен в болгарскую авиацию…

Генерал отвернулся от окна, взял брошенную им накидку, отнес ее в переднюю и повесил. Вернувшись в гостиную, внимательно осмотрел стены, пол, ковер, потом прошел на кухню, открыл буфет и на ощупь что-то проверил: все было на месте.

Он снова сунул руку в буфет и нажал на одну из кнопок сигнализации. Все было смонтировано по указанию полковника Никола.

Потом сел и выждал некоторое время. Встревожившись, он поднялся, нажал на вторую кнопку и снова стал ждать.

Дверь из гостиной осторожно приоткрылась, и в кухню вошел гладко выбритый, одетый в штатское полковник Никол.

— Вы опять задержались, — холодно произнес генерал.

— А вы опять перепутали кнопки. С Владимировым уже виделись?

— Нет. Его самолет привел Златанов.

— Златанов? Этот паршивый офицерский кандидат, который так ловко меня обманул? Но его же уволили?

— Теперь он летчик у русских. Обстановка осложняется, дорогой Никол…

— Осложняется, потому что вы не знаете русских.

— Вы-то, бесспорно, их знаете. Знаете, что они за птицы, не раз обжигались.

— Мы с вами делаем одно дело. К чему эта ваша желчность? Лучше используйте умело отношение к вам коммунистов и русских, будьте внимательны и любезны с ними, и успех придет.

«Успех!.. Делаем одно дело!.. Вы обделываете свои дела. А я никак не найду своего места!» — внутренне запротестовал генерал, а вслух произнес:

— Не я, а вы не знаете русских людей. Политика, дипломатия, ласковые слова… Но все это разбивается о педантичное несение службы их офицерами и солдатами. В окопах не могли с ними справиться, так думаете сейчас получится?

— Не слишком ли рано начинаете отчаиваться, генерал?

— Нет. Просто я не согласен с вами. У меня есть авиация, мы еще не использовали всех ее возможностей…

— И возможностей вашего поста… Не известно, сколько еще вы будете занимать его.

— А вот мое гостеприимство имеет пределы.

Никол готов был вскипеть, но его положение требовало максимум терпения и хладнокровия. Он отошел к окну, глубоко вздохнул и немного успокоился. Последнее время он верно оценивал события. Коммунисты все больше упрочивали свою власть и в любой день могли накрыть Никола в его берлоге. Но еще не все потеряно, нужно только держать в руках этого новоиспеченного генерала.

— Повторяю, генерал. Рано отчаиваетесь. Или вы еще не свыклись с генеральскими погонами?

— Поберегите нервы, полковник Никол. Они вам еще пригодятся. Разве вы не видите? Ваши войска отступают. И нужно быть большим фантазером, чтобы ожидать какого-то чуда.

— Вы не знаете немцев, господин генерал. Нам важно, чтобы в войсках сохранился дух непримиримости, ненависти к коммунизму. Это еще пригодится…

— Я сожалею, что приютил у себя шпиона и профессионального убийцу…

— Вот видите, получить погоны — это еще далеко не все, что нужно. Выдержки и силы духа вам явно недостает!.. Но оставим любезности. Я послан сюда не для того, чтобы сидеть в этой норе, как крыса. Нужна ваша авиация. Моя работа начинается только теперь. Я ожидал, что вы заговорите о Владимирове. Почему вы молчите? Мне необходимы документы и шифр. Понимаете? И как можно скорее! — Никол подошел вплотную к генералу. Потеряв над собой контроль, он закричал еще сильнее, так что голос его сорвался на истерический фальцет. — Как можно скорее, вам понятно?!

— Не кричите, господин Никол, нас могут услышать. Самолет Владимирова у нас, Владимиров скоро его получит, и мы передадим вам эти чудотворные документы.

Никол немного успокоился. Сел и попросил сигарету.

— Пока я вам рекомендую перекусить что есть. Я сейчас схожу в ресторан.

— Принесите что-нибудь выпить. Луканка [4] и брынза мне противопоказаны, доведут до язвы.

— Луканка деликатес, не жалейте себя.

Зазвонил телефон. Оба бросились в гостиную.

— Да? Кто? Владимиров? Вы откуда говорите?.. Да? Чудесно! Сейчас нет… Повторяю, сейчас нет! До свиданья! — Генерал положил трубку, повернулся к Николу: — Русские освободили Владимирова. Завтра мы встретимся с ним.

— О, по такому случаю две бутылки, генерал. Скоро я отплачу вам с лихвой.

Генерал Нанчев вышел из дому, как всегда, ровно в семь. И, как всегда, посмотрел вдоль улицы сначала влево, потом вправо. Когда один из соседей спросил его однажды, зачем он это делает, генерал ответил: «Привычка. Летчик должен быть осмотрительным».

Он не заметил ничего подозрительного и в приподнятом настроении торопливо зашагал. Вечер выдался холодный. При уличном освещении деревья с уже пожелтевшими листьями выглядели как театральные декорации. Здесь движение было оживленнее, хотя по Софии ходили только служебные и военные автомашины.

В этот вечер генерал Нанчев заметил странные изменения: вместо болгарского милиционера на перекрестке стояла, размахивая флажком, русская девушка в советской форме. «Наверное, что-то произошло», — решил он. Девушка показалась ему красивой. Ему вообще нравился русский тип женщин. А жена у него была смуглая, черноволосая. Отправив ее в Троян к родственникам, он, поглощенный службой и объятый страхом перед Николом, забыл, что женат. А эта русская и в самом деле красивая, с высокой грудью и тонкой талией. Генерал прошел совсем близко от девушки не торопясь, однако она не обратила на него никакого внимания. Он уже готов был остановиться, если бы не боязнь привлечь внимание прохожих. Ага! Девушка наконец заметила его! Она удивилась — на нее засмотрелся генерал! Да, хороша! Генерал приостановился, продолжая рассматривать эту русалку. Девушка повернулась влево, дала ему знак проходить и лукаво улыбнулась. «Знаю я их, этих русских! Улыбаются, но стоит стать посмелее, как тут же отведаешь оплеуху!» — про себя подумал генерал.

Все же эта сцена приподняла его настроение. Он вошел в ближайший небольшой ресторан и стал искать место. Вид у него был возбужденный, глаза блестели. Свободных столиков не оказалось. Он сел за столик, за которым уже сидели два советских офицера. Заметив генерала, оба одновременно встали и легким кивком головы отдали честь. Генерал был польщен. Оба русских представились ему: майор Подушкин, капитан Петров.

Генерал заявил, что ему очень приятно познакомиться с ними, он рад видеть их здесь, в этом ресторанчике. Офицеры сказали, что случайно зашли сюда и очень довольны: в маленьких ресторанчиках действительно готовят вкусно. Наполнили бокалы.

— За нашу дружбу! — предложил генерал тост, поднимая бокал. «Ты, кажется, этого хотел, господин полковник Никол?» — было при этом первой мыслью генерала.

Генерал был поражен, когда вскоре в ресторан вошла его красавица. Майор Подушкин, довольный, предложил — пригласим эту девушку к нам, а?

И тут же кивнул ей.

— Дождь пошел, — недовольно сообщила она, сердясь на себя за то, что не надела плащ.

Когда ей представили генерала, она сказала просто:

— Наташа.

Ужинали долго. Советские офицеры говорили много, но только почему-то не о случаях из военной жизни. Темы беседы то и дело менялись. Речь заходила о литературе, о музыке, об археологии. Девушка вела себя непринужденно, разговаривала легко и охотно. Генерал предпочитал слушать, а на обращенные к нему вопросы отвечал односложно: «да» или «нет». Разговор зашел о крупных победах советской авиации, о Покрышкине, Кожедубе, о братьях Глинках и других выдающихся советских летчиках.

— Люблю авиацию! — заявила девушка. — Вы, господин генерал, наверное, истребитель? Вид у вас такой… внушительный.

— Нет, я разведчик. Разведчикам необходима более высокая культура.

— Да, это так, — согласился майор Подушкин.

— По-моему, высокая культура необходима всем летчикам, — возразила Наташа. — Разве может летчик не знать физику, математику? Для искусства летать требуется воля, мастерство, готовность идти на риск.

— О! — воскликнул майор Подушкин. — Наташа что-то неравнодушна к авиации. Наверняка влюбилась в какого-нибудь летчика!

Наташа возразила:

— Совсем необязательно влюбляться…

— А все-таки признайтесь, — вмешался в разговор капитан Петров.

— Я хорошо знала Валерия Павловича Чкалова, знаю Байдукова, Белякова, Громова. Они приходили к нам в школу. Однако мне уже пора идти.

Все поднялись. Немного обескураженный, что не смог показать себя, блеснуть, чего ему очень хотелось, генерал Нанчев предложил на следующий вечер собраться всем в это же время. Все согласились, а Наташа мило ему улыбнулась.

Генерал взял с собой две бутылки белого вина. Капитан предложил ему донести их до дому, но тот вежливо отказался от этой услуги.

Утром генерал Нанчев отпустил машину и отправился в штаб пешком. Небо было синее, без единого облачка, воздух прохладный, свежий. Но не это заставило генерала идти пешком. После бессонной ночи он чувствовал тяжесть в голове. Встреча с советскими офицерами взволновала его. И дело тут не только в присутствии Наташи. Ему казалось, что даже воздух вокруг этих людей иной. Они веселы, открыты, любезны. В их душе словно все приведено в порядок. Ничто их не смущает, никому они ничего плохого не желают, ничего не боятся. Будто вся земля принадлежит им… А он представлял их себе совсем другими. Значит, он поддался на удочку пропаганды? Принимал на веру все, что слышал, читал, видел на выставках? Ему стало обидно за себя. Он понимал, что только наивный, ограниченный человек может попасться на эту удочку, так как готов проглотить любую наживку. И в то же время генерал помнил, что коммунисты против частной собственности, что очень скоро они посягнут на его фабрику и если оставят ему что-нибудь, так это мизерную пенсию. При этой мысли он чувствовал себя беспомощным и слабым. И ему начинало казаться, что он все же хорошо сделал, что связался с Николом, что может еще произойти поворот в событиях и все пойдет совсем иначе. Но тут же он усомнился в этой возможности и с ненавистью подумал о Николе.

Коммунисты действительно могут забрать у него фабрику, но ведь жизнь у него не отнимут? Проживет он, как живут другие. Вчера вечером, когда он уходил из ресторана, ему было легко-легко, а когда пришел домой, мысль о Николе тяжестью свалилась на него. Нужно было встретить его и похвалиться, что он успешно выполняет его указания, что все больше завоевывает доверие болгарских коммунистов и советских офицеров, но почему-то не хотелось. В этот вечер он убедился, что действительно ненавидит этого матерого шпиона и убийцу. Ведь все карты Никола биты, это становится все понятнее с каждым днем. Но он сидит у него в подвале, и это не может продолжаться до бесконечности, надо найти способ поскорее избавиться от него. Но как, если немец как раз собирается развернуть свою деятельность? И от него, Нанчева, он ждет содействия и поддержки. Уничтожить Никола — значит подписать себе смертный приговор…

О чем бы Нанчев ни думал, он все время возвращался к мысли о смерти. Только вчера вечером он, кажется, понял, в какую опасную игру втянут.

И сейчас, медленно шагая к штабу военно-воздушных сил, к своему кабинету, где чувствовал себя уже неуверенно, он вспомнил о Биримирове. Странно, что к нему он испытывал такие же чувства, как к русским. Чем привлекали его эти люди?.. «Пойду прямо к Биримирову, — подумал Нанчев, — и расскажу ему о моих новых знакомых».

И это решение как будто вывело его на более ясно очерченный и надежный путь, на душе стало легче, и он ускорил шаг. Но неожиданно вспомнил о фатальной игре, о страшной тайне, которая терзала его сердце, и снова убавил шаг.

Он вошел прямо в кабинет Биримирова и сразу же начал рассказывать о вчерашней встрече. Постепенно сомнения и тревоги оставляли его.

— Очень милые и симпатичные люди, — говорил он о советских офицерах. — Много знают, начитанные, эрудированные.

Биримиров с улыбкой смотрел на него. Он не видел причин сомневаться в его искренности. Биримиров, разумеется, ничего не знал о Николе, но подозревал, что на душе у Нанчева неспокойно. «Сложное создание человек, — думал Биримиров, слушая Нанчева, — трудно проникнуть в его сущность».

— Я рад, господин генерал, очень рад. И понимаю вас. На этой земле еще много такого, ради чего человек должен пересмотреть свои взгляды…

Генерал Нанчев понял намек. Это развеселило его, прогнало тяжелые мысли. Он улыбнулся.

— Ас ними была еще одна девушка. Красивая. Глянешь на нее — и голова кружится. А оба офицера смотрели на нее такими чистыми глазами. Мы привыкли, ты ведь знаешь, каждую женщину оценивать с точки зрения ее прелести. Это всегда видно по глазам, этого не скроешь. А эти смотрят на нее как на свою сестру. Значит, все, что распространяла пропаганда о… нет, не об общих женах — такие басни можно было рассказывать только солдатам и простому люду, — а об их морали, — чистейший вымысел. Как я отстал от жизни, Биримиров!

Биримиров долго и громко смеялся. Он ничего не сказал, но его смех был понятен генералу.

Два следующих дня по утрам Нанчев еще продолжал делиться со своим помощником впечатлениями о встрече с советскими друзьями. А когда он сказал, что пригласил их к себе в дом, то очень настаивал, чтобы и Биримиров пришел на эту встречу. Биримирову и самому хотелось немного развлечься, поговорить с «настоящими людьми», но в этот вечер, как и в другие вечера в последнее время, у него оказалось важное совещание.

18

В этот вечер генерал Нанчев вернулся домой раньше обычного. Как и было условлено, он ожидал к себе в гости майора Подушкина, капитана Петрова и, разумеется, Наташу. Облачившись в домашний халат, он прошел в комнату для прислуги и самодовольно посмотрел на себя в зеркало: его хитрость удалась. Наташа придет на час раньше, чтобы помочь ему подготовиться к встрече. Ну чем он не соломенный вдовец! В любую минуту мог раздаться звонок. Нанчев был доволен своей фигурой: высокий и стройный, даже худощавый, но это только придавало его виду что-то мальчишеское. У него широкие плечи — недаром он долго занимался гимнастикой, да и вольной борьбой увлекался в молодые годы. До сих пор он легко взбирается на Витошу — по воскресеньям, когда гуляет. Ноги у него сильные, руки тоже — настоящие клещи. Не раз, когда он разговаривал со своим квартирантом, прячущимся в подвале, ему хотелось испытать их силу.

Наташа опоздала на десять минут. Она принесла с собой довольно большой чемодан, купленный ею в Софии. Генералу он показался подозрительным. Она уловила вопросительный взгляд генерала и объяснила:

— Здесь мой гардероб.

— В нем можно и любовника спрятать.

— Я не подумала об этом. Где можно переодеться?

Генерал открыл дверь в комнату прислуги.

— Пожалуйста, сюда. Здесь и зеркало есть.

Наташа перенесла чемодан в комнату. Скоро она появилась в коричневом, облегающем фигуру платье и белом домашнем переднике. Генерал успокоился: свою форму девушка уложила в чемодан, в нем ничего подозрительного не было.

— Откройте окна, — распорядилась, как хозяйка, Наташа. — Нужно проветрить комнату. А теперь доставайте продукты из холодильника.

Генерал послушно выполнял все ее указания.

— Только и всего? — удивилась Наташа, увидев вынутые из холодильника сырокопченую колбасу-луканку, брынзу и две бутылки белого вина. — А вот в Бухаресте на вилле одного генерала мы нашли целый склад продуктов и разных французских вин. Как мы ему были благодарны! Вот это генерал!

— У народных генералов таких складов нет.

— Раз нет, тогда идите в магазин и купите рыбных консервов, сосисок, пирожных. Да не забудьте ракшо и чай.

— Вы забываете, милая, что в наших магазинах сейчас ничего этого нет.

— Вы хотите сказать, что немцы все вывезли? Но что-нибудь-то они оставили для черного рынка! Поторопитесь, в вашем распоряжении полчаса!

— А вы здорово умеете командовать!

Генерал колебался. Эти полчаса ему бы хотелось провести с ней. Однако делать нечего, он не мог быть нелюбезным.

— Легче всего командовать чужими мужчинами, — заметила Наташа.

— А чужими женщинами?

— Им в основном угождают. — Она нежно посмотрела на него и провела ладонью по его щеке. Ладонь была теплая, нежная, мягкая, она зажигала кровь и будила желания. Покорившись, генерал с надеждой, что самое приятное все-таки впереди, вышел из дому.

Настал момент, из-за которого пришла сюда Наташа. Она внимательно проследила через окошко за генералом, вынула пистолет и начала тщательно осматривать все вокруг. В комнате и гостиной она не обнаружила ничего подозрительного, в комнате прислуги — тоже ничего. Прошла на кухню — опять ничего. Заглянула за кухонную плиту, за буфет. Открыла его, передвинула тарелки, бутылки, посуду. И тут ей в глаза бросилось нечто любопытное. Она обнаружила какие-то провода. Взглянула вдоль них в одну сторону — они кончались двумя кнопками. Посмотрела в обратном направлении — провода привели ее в гостиную. Хорошо замаскированные под плинтусами пола, они терялись за платяным шкафом. Затем Наташа решила обследовать ковер. И тут она заметила следы — они вели от шкафа на кухню. Времени терять было нельзя. Она взяла из передней один генеральский ботинок, поставила его на самый отчетливый след на ковре. Ботинок оказался меньше следа. «Вполне возможно, что шкаф всего лишь замаскированный вход куда-то», — подумала Наташа и тут же заметила, что шкаф стоит вплотную к стене, а внизу прибит к полу. Обстановка прояснялась.

Теперь уже не приходилось сомневаться: вход в укрытие был устроен через этот шкаф. Наташа поставила ботинок на место и, довольная, принялась хлопотать на кухне.

Вошел генерал, нагруженный пакетами. Наташа сразу преобразилась, стала кокетливой, игривой.

— О, вы блестяще справились с задачей! — похвалила она его, принимая пакеты.

— И даже проявил инициативу — заказал специально в ресторане скару [5].

Наташа похвалила его еще раз — теперь они устроят настоящий генеральский вечер. Нанчев, весь пылая от присутствия красивой девушки, разговорился — шутил, рассказывал безобидные анекдоты, нащупывая почву, как бы перейти к более пикантным.

Зазвонил телефон, генерал вышел в гостиную. Наташа, продолжая хлопотать на кухне, прислушивалась к разговору.

— Мы ждем, ждем… Не можете прийти? Жаль… Тогда отложим до завтра. Вы согласны? — Тут генерал не смог скрыть своей радости. — Как Наташа? Командует мной вовсю… Разумеется, завтра и она придет. Хозяйка она отличная.

— Подушкин извиняется. Они не могут прийти, — сообщил, повернувшись к Наташе, Нанчев.

Она сделала вид, что удивлена и огорчена:

— Но как же? Мне так хотелось поразвлечься…

— Мы договорились на завтра в это же время.

— Жаль. Тогда я пошла…

— Если я вас отпущу…

Наташа улыбнулась и с сожалением в голосе сказала:

— Нет, господин генерал, я отложила серьезные дела… — И она быстро вошла в комнату прислуги. Генерал остался неподвижно стоять. Может, ему следовало действовать более настойчиво? Неужели он так и отпустит ее? Наташа застала его в полном расстройстве и, чтобы не дать ему времени опомниться, со словами: «До завтра, господин генерал» — вышла из дома.

За два часа до условленного времени Подушкин, Петров и Наташа медленно прогуливались по улице Гурко. Затем все трое быстро вошли во двор дома генерала Нанчева. Наташа легко открыла входную дверь, подождала немного, затем подала знак обоим входить.

Майор Подушкин был доволен докладом Наташи. С капитаном Петровым он обдумал план. Необходимо было спешить, Владимиров был направлен в тот же полк. Ему дали тот же самолет. Майор и капитан были убеждены, что напали на верный след и что генерал пригласил их к себе в дом только для того, чтобы развеять малейшие сомнения относительно его личности. Все трое вошли в гостиную.

Опытный глаз Подушкина заметил, что платяной шкаф действительно используется для маскировки двери. Но неужели это единственный выход из укрытия? Даже лиса и та устраивает два выхода. Однако ни в гостиной, ни в кухне они не обнаружили ничего подозрительного. Возможно, здесь лиса довольствовалась только одним выходом.

С взведенными пистолетами оба офицера встали по обе стороны шкафа. Подушкин подал знак Наташе нажать на одну из кнопок в буфете и стал ждать. Тишина. Девушка прошла на кухню, готовая встретить бандита. Минули еще две долгие, словно вечность, минуты. Внезапно дверь передней позади девушки открылась, и, как всегда с пистолетом в руке, появился полковник Никол. Увидев незнакомую женщину, он сразу же направил пистолет в ее спину, но, видимо, решил, что она здесь совсем одна и лучше убрать ее без шума. Генерал уже рассказал ему о ней и о предстоящем ужине. Наверное, девушка просто пришла раньше… Никол подошел к ней и тихо, но властно произнес:

— Руки вверх!

Наташа стремительно повернулась и от неожиданности крикнула:

— Скорей, товарищи!

Заметив входную дверь открытой, генерал Нанчев сначала усомнился в том, что случилось самое страшное, чего он ожидал каждый день. Он поднялся по ступенькам, на ходу вытащив пистолет. У двери в переднюю он увидел такое, чего не мог и предполагать. Как раз в этот момент Никол, стоявший спиной к двери, сказал Наташе: «Руки вверх!» Вся ненависть генерала Нанчева к нему вылилась наружу. Он размахнулся и обрушил на голову Никола удар рукояткой пистолета. Никол сразу весь обмяк, покачнулся и грохнулся на пол между генералом и девушкой. Подушкин и Петров подбежали к нему, обыскали.

Затем Подушкин вышел в гостиную, передал по телефону о случившемся и вернулся. Опомнившись, Наташа налила в стакан воды и плеснула на лицо полковнику Николу.

— Насколько нам известно, вы генерал-майор немецкой разведки, находящийся на болгарской территории, — произнес майор Подушкин.

— Был… — с горечью произнес Никол.

Подушкин наблюдал за потрясенным генералом Нанчевым. На его лице читались страх за будущее, за свою жизнь и явное облегчение, что наконец-то он отделался от этой омерзительной личности. Подушкин решил вызвать его на разговор со шпионом:

— Может быть, господа генералы желают что-нибудь сказать друг другу? Пожалуйста, прошу. Разумеется, в нашем присутствии.

Никол медленно приподнялся на локте и мрачно произнес:

— Я не собираюсь разговаривать с предателем.

— Мне тоже не доставляет удовольствия разговаривать с убийцей. Жаль, что я не убил насмерть, — заявил Нанчев.

Никол:

— Едва ли вы выиграли бы от этого. Не забывайте, что вы укрываете меня уже больше месяца.

Нанчев:

— Я считал вас идейным врагом коммунизма, а вы оказались обыкновенным преступником, убийцей.

Никол:

— Излишняя сентиментальность, генерал. Сожалею в свою очередь, что не задушил эту прелестную советскую разведчицу. Вы мне помешали. Предоставили ей доступ в ваш дом — какая глупость в ваши годы.

Нанчев:

— Я доволен, что помешал вам. Вы хотели убить русскую женщину в моем доме, а это было бы для меня самым большим позором.

Никол (иронически усмехнувшись):

— А вы, оказывается, настоящий христианин.

Нанчев (уже более оживленно):

— Вы, генерал Никол, каждый вечер с патологическим наслаждением рассказывали мне о своих зверствах в России. Вы обзывали русских людей самыми обидными словами, забывая, что я тоже славянин, что русские были нашими освободителями. Вы не скрывали своей ненависти и к болгарам, хотя нашли приют в болгарском доме. Вы посягнули на мою национальную честь и, ослепленные жаждой крови, не замечали этого. Вы — профессиональный убийца, генерал Никол!

Никол (с презрением и яростью):

— Довольно!

Наичев (внешне спокойный, с таким же презрением):

— Фашизм превратил вас в циника. А то, что я христианин, это верно. Иначе я бы давно вас выдал… И это надо было сделать. — Затем, повернувшись к майору Подушкину: — Господин майор, полагаю, наш разговор на этом закончен. Вы сами понимаете мое положение. Я в ваших руках…

Все это время Наташа стояла у окна, то прислушиваясь к разговору, то выглядывая в окно. Вдруг на улице послышался шум мотора. Наташа подала знак майору Подушкину, означавший: «Приехали».

Майор повернулся к Нанчеву и сказал:

— Не беспокойтесь, господин генерал. Нас интересовал Никол. Вы можете спокойно оставаться в своем доме. Только один совет вам: лучше будьте хорошим гражданином своей родины, чем хорошим христианином. — И, обратившись к остальным, распорядился: — Поехали!

19

Последний день Горан оставил для встречи с Анатолием. Было раннее воскресное утро. В отличном настроении он шагал по пустынному шоссе. Кое-где на стеблях неубранной кукурузы, на сухой траве, на тонких паутинках блестела осенняя изморозь. Синее чистое небо дышало колючим холодом. Горан шел широким шагом и думал о Симеоне. Несколько дней назад он был в селе. Тетя Драга встретила его встревоженная: в носовом платке Симеона она видела кровавую мокроту. «Жизнь в нем угасает», — сказала она. Горан и сам это видел. В глазах семнадцатилетнего Симеона он читал примирение с неизбежностью. Горан обратился к Апостолову, полковник Биримиров предоставил в его распоряжение свою машину, и парня отвезли в одну из софийских больниц. Врачи сказали, что положение его не безнадежно: туберкулез сейчас лечат успешно…

Он зашел к тете Иванке. Анатолий был на аэродроме. Выпив предложенную ему чашку молока, Горан поспешил на аэродром.

Перед штабом он увидел звено Анатолия. Подполковник Ефимов отдавал летчикам последние указания перед предстоящим боевым вылетом. Анатолий заметил своего побратима и с радостной улыбкой дал ему знак подождать.

— Будьте внимательны, — предупреждал Ефимов. — Возможно, в воздухе встретите американские «Лайтнинги» и «мустанги». Вам хорошо известны их силуэты и опознавательные знаки. Смотрите не ошибитесь, иначе будем иметь большие неприятности.

Потом подполковник отпустил их, и Анатолий подошел к Горану, поздравил его с повышением, крепко обнял. Времени оставалось всего минуты две — Анатолию предстоял вылет.

— Я еду в Москву, — сообщил свою новость Горан. — Буду получать истребители.

— В Москву? Счастливец, завидую тебе! — воскликнул Анатолий. — Сходи в Москве на Первую Мещанскую улицу, дом восемьдесят, квартира десять. Там живет моя сестренка, Лялина Галя. Расскажи ей, как мы здесь живем. Возьми у меня в комнате что-нибудь ей в подарок. Непременно зайди к ней, ты же знаешь, она у меня единственный родной человек. Ну, прощай! — Анатолий поцеловал Горана и побежал к самолетам. На бегу он еще раз обернулся и помахал рукой. Горан долго смотрел ему вслед, мысленно повторяя адрес, потом поспешил на выход. Неожиданно он остановился, словно соображая что-то, затем повернулся и направился к штабу.

Подполковника Ефимова Горан застал склонившимся над столом, погруженным в раздумье, о чем красноречиво свидетельствовал его хмурый вид и разбежавшиеся по лбу морщины. Ефимов явно был чем-то озабочен. Когда Горан вошел к нему, он машинально бросил быстрый взгляд на часы: видно, его где-то ждали и времени у него оставалось в обрез. Но он тотчас уловил в глазах вошедшего смущение и сожаление о том, что явился не вовремя. Ефимов быстро овладел собой, улыбнулся, и его лицо снова стало приветливым.

— Поздравляю вас со званием, молодец! Нужно уже идти на командный пункт, но ничего. Садитесь. — И когда Горан сел на один из стульев у стола, он продолжил: — Вы, болгары, обычно доверчивы. А тут проявили такую бдительность. Я имею в виду случай с Владимировым. Вам известно, что он действительно поддерживал связь между немецкой разведкой и ее агентурой в Болгарии?

— Моя заслуга здесь совсем невелика, товарищ подполковник. Дело в том, что я хорошо знал Владимирова. А вы могли мне и не поверить. Мало ли сигналов остается без внимания? — Эти слова вызвали улыбку на лице Ефимова. — Я пришел, — продолжал Горан, — чтобы поблагодарить вас за то, что вы приняли меня в полк в трудный для меня момент, что вы поверили мне, доверили доставить самолет Владимирова. Для меня это была большая поддержка.

Ефимов снова украдкой посмотрел на часы.

— Я и в самом деле спешу, но все-таки должен вам сказать: строго говоря, я не имел права вас принимать. Но вы обратились к Анатолию, к нам, советским людям, за помощью с большой надеждой и доверием, и мы не могли, не имели права вам отказать, омрачить это доверие. О нем не сказано ни в одном уставе, о нем мы сами обязаны думать. Хорошо, когда два народа верят друг другу. Кончится война, наступит мир, и многие народы станут верить друг другу так же, как наши.

Ефимов поднялся, попрощался с Гораном и отправился на командный пункт.

На выходе с аэродрома Горан обернулся, и это напомнило ему, как однажды во время воздушного боя он так же вот обернулся, и это спасло его. Тогда на него неожиданно напали советские истребители. Сейчас все было совсем иначе: самолеты выполняли задания, а подполковник Ефимов руководил их боевыми действиями. И все были друзьями Горана, его братьями. И ему казалось, что нет ничего более великого, чем доверие между людьми. Он чувствовал себя счастливым. Может быть, часовой уловил его вдохновенный взгляд или ему просто захотелось пошутить, Горан не знал, но ему показалось, что часовой отдал ему честь. А может, это было сделано не в шутку, а в знак уважения?!

— До свиданья, браток! — сказал он ему.

Горан зашел к тете Иванке, положил в маленький чемоданчик несколько болгарских сувениров, которые нравились Анатолию, и отправился на вокзал…

Остановившись у окна вагона, он ждал, когда поезд проедет мимо аэродрома, на который ему хотелось еще раз бросить взгляд. В этот момент в воздухе показались самолеты. Они шли на посадку. Горан стал считать. «Один, второй, третий… А вот и четвертый!» Он вздохнул облегченно. Звено Анатолия возвращалось без потерь. «Первая Мещанская, дом восемьдесят, квартира десять. Лялина Галина», — повторил он про себя и вошел в купе. В нем никого не было. Интересно, какая из себя сестренка Анатолия? Наверное, такая же русоволосая, как и брат. И с веснушками на носу. И они ей, наверное, очень идут!

Болгарские летчики сидели прижавшись к иллюминаторам самолета. Внизу простирался украинский пейзаж. Оголенные деревья, сереющие луга. Дороги и колхозные нивы расчертили землю красивым геометрическим орнаментом. Населенные пункты были похожи на узлы, завязанные на ниточках прямых шоссе. Часть этих городов и поселков была разрушена, часть восстановлена. Земля, изъеденная окопами и воронками, словно отдыхала.

Летчики радовались тому, что первыми из болгарских летчиков летели в Советский Союз, и в то же время они были подавлены видом печальных картин, над которыми пролетали.

Самолет снизился до трехсот метров и летел теперь под облаками, то и дело погружаясь в их седые отроги. И тогда в самолете становилось темнее, а машину встряхивало сильнее. Летчики, как шоферы, не любят, когда их везут другие, а особенно в такую погоду. Они-то знают, что значит лететь низко над землей, да еще в облаках.

Но вот наконец самолет коснулся колесами узкой полоски взлетно-посадочной полосы аэродрома, и все облегченно вздохнули.

Одесский аэропорт.

Их встретила тридцатилетняя стройная красивая блондинка. Из ее разговора с летчиками Горан понял, что у нее солидные познания в области авиации.

— Это наша Мария Ивановна, — представил ее штурман. — Не удивляйтесь, что она несет такую службу, она сама летчица. — При этих словах штурмана Мария Ивановна зарделась. А он прошептал на ухо Горану: — Ее муж тоже был летчиком, на фронте погиб. У нее двое ребятишек.

Мария Ивановна проводила летчиков в столовую. А после обеда снова привела к самолету, пожелала им ни пуха ни пера и, когда самолет вырулил на взлет, помахала им рукой. Ей очень хотелось расспросить их о болгарских летчиках Кириле Бенковском и Вылкане Горанове, которые были ее командирами в авиационном училище, но почему-то она этого не сделала.

Горизонтальная видимость значительно улучшилась, но облачность оставалась все на той же высоте. Самолет почему-то взял курс не на Москву, как этого все ожидали, а на восток. Экипаж не дал никаких объяснений, и только штурман сказал:

— Не волнуйтесь, товарищи. Все будет в полном порядке.

Ничего другого, как ждать, не оставалось. Летчики уселись на сиденья и быстро задремали. Горан тоже уснул.

Примерно три часа спустя штурман вышел из кабины и, увидев спящих, негромко крикнул:

— Внимание! Через десять минут садимся. Приготовьтесь!

Все вскочили и прильнули к иллюминаторам. Справа показался военный аэродром со стоящими двумя рядами замаскированными самолетами.

— Полет закончится здесь, братцы! — крикнул кто-то.

Дальше все шло своим чередом. Представление молодому, но уже с сединой в волосах полковнику с Золотой Звездой на груди. Сразу же после обеда — занятия. Прибывших интересовало здесь все. Внимательно слушали они советских летчиков, которые делились с ними своими знаниями и опытом.

Лишь одна мысль тревожила Горана: удастся ли ему побывать в Москве? Найдет ли он там Галину? Неужели придется огорчить Анатолия — так и не повидаться с его сестрой?

Проходили дни, один напряженнее другого. Приближалось и окончание командировки. Горан уже решил было попросить, чтобы его отпустили в Москву, но необходимость в этом отпала. За два дня до завершения переподготовки полковник сообщил, что в награду за отличные успехи в период обучения для болгарских летчиков организуется экскурсия в Москву. Все встретили эту новость восторженным «ура». Разве можно, побывав в Советском Союзе, не увидеть Москвы?!

Первая Мещанская, дом восемьдесят. Во дворе Горана встретили десятка два мальчишек, разбившихся на две группы. Наверное, они играли в войну. Заметив иностранного офицера, они удивились его форме и закричали:

— Фриц идет, фриц!

Малыши бросились прятаться, а двое-трое ребят постарше остались стоять на месте, не осмеливаясь подойти к «фрицу». А что, если им задержать его? Но «фриц» спокойно вошел в подъезд.

Горан звонил долго — никто не открывал. Может, Галины нет дома или вообще нет в Москве? Он позвонил последний раз. Послышались шаги, и дверь открыла девушка лет двадцати. Видно, она недавно плакала, веки у нее были красные, лицо бледное, а глаза синие-синие, густые русые волосы перевязаны узкой черной лентой.

— Мне нужно увидеть Галину Лялину, — смущенно произнес Горан.

— Это я. А вы кто будете?

— Болгарский летчик.

— Входите, — пригласила его девушка.

«Наверное, скорбит о родителях», — объяснил себе Горан печаль на ее лице и черную ленту в волосах.

— Златанов, — спохватившись, представился он, когда вошел в квартиру. Он думал, как обрадуется девушка его словам: «Большой вам привет от Анатолия. А это для вас». И он протянет ей чемоданчик.

Но девушка не обрадовалась, не улыбнулась, не стала расспрашивать, как там живет ее брат. Губы ее задрожали, она прикусила их до крови, встряхнула волосами и срывающимся голосом спросила:

— Когда вы видели его в последний раз?

Горан почувствовал недоброе.

— Двадцать пятого в прошлом месяце. Перед его вылетом на задание. Я видел, как он садился.

Галина не в силах была говорить. Выдвинув один из ящиков письменного стола, она достала оттуда сложенный вдвое лист бумаги и протянула его Горану.

«Двадцать пятого… при выполнении… Лялин Анатолий Николаевич… Похоронен в Малораде, в Болгарии… Подполковник Ефимов».

Листок стал тяжелым в его руке. Все вокруг исчезло, исчезла девушка, исчез он сам. К горлу подкатил комок.

— Но это… невозможно. Я же видел, как он шел на посадку.

— Он вел самолет из последних сил. Сел, а через несколько минут…

Стены закачались, пол куда-то уплыл из-под ног. Горан почти упал на стоящий рядом стул.

Галина стояла, словно окаменев. Это было третье письмо, которое посылала ей война — она поглотила и отца, и мать, а теперь и брата. Все слезы были уже выплаканы, все силы истрачены. Война перевернула всю ее жизнь, унесла все самое дорогое, но и закалила душу, сделала из девочки взрослого человека с суровым и твердым характером.

Но вот сейчас, когда перед ней сидел мужчина, с трудом сдерживавший рыдания, Галина снова почувствовала себя маленькой, беспомощной девочкой, очень одинокой и очень несчастной. Бросившись на постель, она зарыдала.

Горан поднял голову и увидел распростертую на постели девушку. В этот момент он почувствовал, что самое главное сейчас — помочь Галине, утешить несчастную девушку. Но как это сделать? Слова казались ему сейчас глупыми и ненужными. Он легонько дотронулся рукой до плеча девушки. Она приподняла голову, посмотрела на него и утихла. Потом поднялась с постели, глаза ее были сухими. Поправила волосы, извинилась и принялась заваривать чай.

Когда они сидели и пили чай, им казалось, что Анатолий рядом с ними, жизнерадостный, с веселыми огоньками в глазах. Галина хотела, чтобы Горан рассказал о нем все, что знал. Ей хотелось сохранить в памяти каждую черточку его характера, каждый штришок, ведь у нее ничего не осталось от родных, кроме воспоминаний. Только в воспоминаниях она черпала силы, чтобы жить. Горан говорил, а Галина слушала. Потом заговорила и она. Отец их погиб под Сталинградом, мать — под Белгородом, Горан это знал.

— Да… Странно устроена наша жизнь. Говорят, что человек привыкает и к радостям, и к горю. Человека больше учит горе… Отец был болен бронхитом, его не пускали на фронт. Он работал на оружейном заводе, работал до изнеможения… А потом ушел на фронт. Мы так боялись за него. Часто я слышала, как мама плакала по ночам. Когда он погиб, она стала проситься на фронт. Она была врач. Я осталась одна. Разве я могла ей сказать: «Останься дома»? Все Лялины сделали свое дело. Только я осталась. Что делать мне? Этот вопрос не дает мне покоя…

Горан слушал ее, и ему казалось, что он попал в другой мир, где все люди — и такие вот девушки и даже дети (тут ему вспомнилось: «Фриц идет, фриц!») — все другие, хотя и похожи на остальных людей в мире. Он машинально посмотрел на часы: нужно было расставаться. Но что-то удерживало его здесь, у этой единственной Лялиной, которую мучил вопрос, как ей стать достойной памяти своих родных.

— Мне… уже надо уходить…

Галина не задерживала его, поправила ему воротник шинели, когда он оделся, оделась сама и сказала:

— Я провожу вас, а то вы можете заблудиться.

Горану нужно было ехать на Центральный аэродром, где остановилась болгарская группа. Галина знала, что никто не скажет иностранцу, где находится Центральный аэродром, если он захочет спросить у кого-нибудь из москвичей.

В троллейбусе она взяла билеты, Горан почувствовал себя неловко, но не стал возражать. Все потеряло для него свое значение, как только не стало Анатолия. А каково же сейчас этой хрупкой девушке? И вдруг Галина попросила его рассказать о Софии. Как странно, неужели это могло ее интересовать сейчас! Ему не хотелось ни о чем говорить, и только обычная любезность заставила его напрячь мысли. Оказывается, он не знает Софии, хотя много ходил по ней, летал над городом, защищал его с воздуха. Он рассказал об уцелевших памятниках, о Народном театре. Она слушала его с интересом.

— Народный театр? Наверно, такой же, как московский Большой театр? А какие оперы идут на сцене?

Он единственный раз ходил в оперу — это была «Кармен» Визе. Девушка заговорила об этой опере с таким знанием дела и так увлеченно, что Горан изумился. Но постепенно он начал ее понимать. Нет, Галина не играла в прятки сама с собой или с ним, она говорила сейчас о неумирающих ценностях, созданных человеком. Говорила, чтобы расчистить небольшой кусочек почвы у себя под ногами и встать на него, чтобы более уверенно идти по истерзанной бомбами и снарядами земле. И Горан вспомнил, что в самые тяжелые дни для Ленинграда и Москвы под носом у врага люди ходили на концерты и в оперу. И все больше ему казалось, что он попал в сказку, в какую-то необыкновенную страну. И девушка эта была как прекрасная фея.

Галина стала рассказывать о достопримечательностях своей любимой Москвы.

Когда они вышли на площади Дзержинского, она показала ему на большую букву «М», под которой был вход в метро, и сказала, что проводит Горана до станции «Охотный ряд», откуда он легко доберется до аэродрома.

Вечерело. К театрам со всех сторон спешили люди. Но для Горана это уже не было чудом.

— И театры воюют, — сказала Галина. — Только у них особый фронт.

На станции «Охотный ряд» она ему объяснила, что нужно выйти на станции «Аэропорт», на четвертой остановке, и подала руку, маленькую, загрубевшую на ладони руку — Галина работала на заводе, — и Горан не мог отпустить эту руку. Перед ним словно стоял Анатолий и спрашивал его: «На кого оставляешь ее?» А потом как будто бы добавил: «Ничего не бойся. Она здесь не одна». Горан посмотрел в ее глаза, отливающие темным синевато-стальным блеском. Галина осторожно высвободила свою руку, произнесла:

— До свидания… Поезжайте… На четвертой остановке выходите.

Когда Горан вышел из метро, он, вместо того чтобы перейти через шоссе, свернул, следуя за массой людей, вправо и пошел по небольшой улочке. Потеряв представление, где он находится, Горан спросил какого-то паренька лет четырнадцати, как попасть на Центральный аэродром. Паренек удивленно повторил последние его слова, осмотрел иностранного офицера, подумал немного и решительно сказал:

— Пойдемте со мной.

Но вместо аэродрома паренек вывел его на главную улицу, позвал оказавшегося поблизости милиционера и что-то шепотом сказал ему. Милиционер предложил Горану следовать за ним и привел его в стоящее неподалеку одноэтажное здание. Оставив Горана в длинной с несколькими скамьями комнате, он появился примерно минут через сорок. Похлопав по плечу погруженною в свои мысли болгарского офицера, милиционер сказал:

— Вы уж, пожалуйста, извините нас. А теперь мы можем показать вам аэродром.

Два дня в Москве пролетели так быстро и походили на сон. Какими мелкими виделись теперь Горану его прежние мечты, какими примитивными, ограниченными были его представления о мире. Часто он вспоминал о днях, проведенных в Германии, сравнивал то, что видел там и здесь. Тогда немцы упивались своими победами, и это делало их еще более надменными, наглыми, на мир они смотрели глазами завоевателей, на людей других наций — как на своих рабов, людей низшей расы. Горан был направлен в Германию, как офицер союзной Болгарии, но все, с кем он соприкасался, держались с ним высокомерно, с чувством явного превосходства. И вот сейчас он в Москве, в дни, когда Красная Армия одерживает победы, освобождает народы. Бесспорно, это вдохновляло советских людей, но не делало их алчными, не заставляло их смотреть свысока на народы других стран. Напротив! Советские люди очень доброжелательны, хотя они и знают свою силу и силу своей Красной Армии. Вот почему Горан чувствовал себя здесь среди своих.

Чем больше он размышлял о советских людях, тем больше понимал самого себя; он все время о чем-то мечтал, к чему-то стремился, но все его мечты касались только его самого, они были оторваны от чаяний его народа. А вот у советских людей не так — у них у каждого своя жизнь, но в это же время их помыслы и действия невидимо связаны в единое целое. Как они постигли это?

Все эти размышления как будто приглушали тоску о погибшем друге. Все, что Горан наблюдал и слышал, напоминало ему о нем. Анатолий знал свою цель в жизни и неустанно шел к ней. И эта цель была не только его личной, но и общей. Такую цель видел сейчас перед собой и Горан — принять участие в одном общем деле, которым были заняты все народы, — положить конец преступной войне, развязанной фашизмом. Смысл жизни, значит, заключался в том, чтобы в любой момент находиться там, где ты необходим.

С этим чувством Горан повел группу совсем новых истребителей Як-9 и после одной промежуточной посадки взял курс на Софию.

Когда до аэродрома оставалось уже недалеко, Горан на большой скорости пошел на снижение. Со страшным ревом его самолет пронесся над бетонной полосой, затем резко взмыл вверх и скрылся над Софией.

На аэродроме их ждали генерал Нанчев, полковник Биримиров, капитан Апостолов, много летчиков и техников. Увидев первый самолет, генерал толкнул Биримирова и сказал:

— Это ваш Златанов.

— Не может отказаться от своих фокусов.

А Горан хотел только взглянуть на аэродром в Малораде и посмотреть, там ли еще находится советский истребительный полк…

Все посадки были совершены умело и четко. Встречающие восхищались, комментировали. Доложив о прибытии, Горан показал командирам самолеты, ознакомил с приборами, обратив внимание на то, как позаботился конструктор об удобствах для летчика в управлении чудесной машиной.

— Сейчас я ни за что на свете не согласился бы летать на немецких Ме-109, — заметил он, посмотрев на генерала Нанчева.

Нанчев все еще испытывал неприязнь к этому доставившему ему столько неприятностей летчику, хотя к ней и примешивалась доля восхищения.

— Советую вам, поручик Златанов, воздержаться от подобных высказываний. Летчик летает на том, на чем ему прикажут, — строго сказал Нанчев.

Замечание было правильным. Самолеты Ме-109 все еще имелись на вооружении в болгарской армии и еще могли сослужить полезную службу. Горан кивнул головой в знак согласия и, вопреки ожиданию генерала услышать возражение, обратился к Нанчеву:

— Господин генерал, прошу разрешить мне через несколько дней отправиться на фронт.

— Только что вы не желали летать на Ме-109, а теперь хотите идти на фронт. Но там сражаются на «мессерах», поручик!

— Я не пояснил вам, господин генерал. Когда я сказал, что хочу летать на Як-9, я имел в виду один определенный самолет, оставшийся без летчика… Прошу направить меня в советский истребительный полк подполковника Ефимова…

Полковник Биримиров посмотрел на капитана Апостолова. Оба они уже догадывались, откуда идет это желание у Златанова, но его просьба казалась им все-таки невыполнимой.

Генерал, поморщившись, твердо отрезал:

— Вы нужны здесь. И вообще, поручик Златанов, вы руководствуетесь разными выдумками.

Полковник Биримиров дал знак Горану, тот щелкнул каблуками, повернулся и отошел, продолжая мысленно возражать генералу: «Выдумки! Нет, господин генерал, это не выдумки! Просто не стоило именно сейчас поднимать этот вопрос. Неужели я провалил все?!»

А в это время Биримиров говорил генералу:

— Желание поручика Златанова похвально, господин генерал. Если генерал Судии даст согласие, мы ничего не потеряем. Болгарский летчик впитает боевой опыт советских летчиков. Что может быть лучше этого для нас? Полагаю, что такую просьбу можно удовлетворить.

Капитан Апостолов, внимательно слушавший разговор, поддержал полковника Биримирова:

— Желание бить врага — право каждого гражданина, и мы не должны препятствовать ему.

— Право есть право, но когда и где оно будет проявлено, это вопрос, который решает командование, — возразил генерал. — Что касается ваших доводов, — повернулся он к полковнику Биримирову, — я нахожу их убедительными, в принципе. А вот следует ли направлять непременно поручика Златанова или кого другого, это мы еще подумаем.

— Правильно, — согласился полковник Биримиров. — Но поручик Златанов был в дружбе с советскими летчиками и, как он сам дал понять, хотел бы заменить на самолете своего погибшего советского товарища… Это же тоже важно…

Генерал задумался. Он вспомнил об истории с Николом, о великодушии советских офицеров по отношению к нему, и это заставило его быть разумным. Он позвал Горана, стоявшего в стороне.

— Мы посоветовались, поручик Златанов, и решили удовлетворить вашу просьбу. Я слышал от полковника Биримирова, что в полку подполковника Ефимова у вас был друг и что он погиб.

— Так точно, господин генерал. Поэтому я и хотел бы получить направление туда.

— Не возражаю. Полковник Биримиров уладит вопрос с генералом Судиным. Вы за это время передайте самолеты и подготовьтесь к отбытию. А за успешное выполнение задачи благодарю вас. Желаю вам успехов в предстоящей боевой деятельности. — Генерал подал Горану руку, закончив на этом разговор. — А вы завтра к двенадцати будьте у меня, — добавил он, обратившись к полковнику Биримирову.

20

Истребительный полк подполковника Ефимова перебазировался на новый аэродром, ближе к линии фронта.

Началась операция по освобождению Белграда. В этот день низкие облака и ограниченная видимость не позволили выполнять боевые задачи. Инженеры и техники воспользовались плохой погодой и принялись за ремонт материальной части.

Подполковник Ефимов разговаривал у себя на командном пункте с только что прибывшей новой радисткой Галиной Лялиной. Он умышленно вел разговор только о предстоящей работе — память есть нечто священное, и иногда лучше не касаться дорогих воспоминаний. Подполковник с минуты на минуту ожидал прибытия самолета Ли-2, вылетевшего час назад из Софии. Такие самолеты пилотировались опытными летчиками гражданского воздушного флота, и при очень сложных метеорологических условиях им разрешалось делать посадку на военных аэродромах. Ефимов знал, кто прилетит самолетом, но ничего не сказал новой радистке. А она отвечала на его вопросы сдержанно и точно. «Такая же, как и ее брат…» — подумал подполковник.

Когда появился Горан, Галина как будто не удивилась. «Все Лялины сделали свое дело. Только я осталась. Что делать мне?» — вспомнил Горан ее слова и понял, почему она в военной форме, почему она здесь. Галине еще не было известно о намерениях болгарского летчика, она знала только, что он побратим Анатолия, и ее прежняя скованность исчезла. Она встала, протянула руку, и Горан задержал ее в своей. И ему и ей было предельно ясно: их место ближе к Анатолию, их место именно здесь, в этом поле, удаленном от населенных пунктов, на этом аэродроме с несколькими землянками, где все хранили память об Анатолии.

Галина сама заговорила о брате. Ей захотелось подробнее узнать, как погиб Анатолий. Почему, он не сумел вовремя заметить американский самолет? Подполковник Ефимов подыскивал слова для ответа. Он предложил немного пройтись, и все трое зашагали по ровному полю.

— Тут ни Анатолий не виноват, ни его звено, — тихо начал подполковник. — Это была наша первая встреча с американскими летчиками. Мы ожидали ее с радостью, а они держали камень за пазухой… Налетели как разбойники на звено Анатолия, хотя не могли не заметить опознавательные знаки на самолетах.

— Это же преступление! — возмутилась Галина.

— Да, коварство, на которое ни один честный человек не пойдет, — согласился подполковник Ефимов. — Возможно, и я виноват в том, что поверил в искренность американцев и этому же учил своих подчиненных. Жаль, что нам пришлось заплатить за свои заблуждения дорогими жертвами…

— Не могу понять, — снова заговорила Галина, — зачем им надо было убивать советского летчика. Если они жаждали воздушного боя, то для этого есть фашисты, наши общие враги. Пусть бы стреляли в них, почему они стреляют в своих союзников?

— Сложный вопрос, товарищ Лялина, сложный. Позже мы разберемся во всем. Короче говоря, еще при первой встрече они хотели показать нам свое превосходство, свою мощь. То же самое было и во время их налета на Софию. «Вот видите, болгары, — хотели они сказать, — мы можем разрушить вашу столицу в одно мгновение». Другими словами, они хотели продемонстрировать нам, какой силой они обладают…

— Да, — не сдержался Горан. — Это настоящий воздушный разбой. Мы говорили с ним об американцах…

— Именно Анатолий первый открыл подлые намерения американцев, — добавил подполковник. — Это дало ему возможность маневрировать и, хотя он и был тяжело ранен, настигнуть и сбить своего убийцу. Сейчас я вспомню… — Ефимов задумался, потом медленно произнес: — Последние его слова были: «Горан… прав. Подлость… Передайте Галине…» А что вам надо было сказать, мы так и не разобрали.

Они подошли к замаскированным самолетам, где все летчики уже стояли в строю в ожидании командира. Подполковник увидел, что все сделано так, как он распорядился. Горан издали узнал техника Кононова, который снял с самолета Анатолия маскировочную сеть и стоял в ожидании Горана. Звезды на самолете блестели под облачным небом, и Горан с удовлетворением пересчитал: было их не десять, а тринадцать. Значит, у Анатолия прибавилось еще три победы. И последняя была над его собственным убийцей.

Времени на размышления не осталось — Горан не ожидал и не готовился к предстоящей церемонии.

— Старший лейтенант Златанов, — повернулся к нему подполковник Ефимов. От волнения его голос потеплел. Перед этим была подана команда «Смирно!», и все слушали с выражением суровой торжественности на лицах. — Вы зачислены в наш полк рядовым летчиком-истребителем. Командование удовлетворило вашу просьбу, и мы принимаем вас с большой радостью в наши ряды как представителя болгарской авиации и болгарского народа, как нашего старого товарища. Вы прошли переподготовку на наших самолетах и сейчас готовы нести трудовую службу летчика-истребителя. Мы передаем вам самолет Анатолия Лялина, так как знаем, что это ваше сокровенное желание. Этот самолет дорог здесь нам всем — это дар советских рабочих. Тринадцать звезд оставил на нем наш любимец, ваш советский побратим. Но нам предстоит еще немало боев. Бейте врагов на этом самолете так, как бил их на нем Анатолий, берегите его так, как берег его Анатолий!

Златанов подошел к подполковнику Ефимову. Губы его вздрагивали от волнения. Поблагодарив за оказанное доверие, он направился затем к самолету медленным, торжественным шагом, поцеловал крыло и крепко пожал руку технику Кононову.

— И еще одно! — громко произнес подполковник Ефимов, чтобы его могли услышать все. — Звезды не стирать! Счет сбитым самолетам продолжать.

— Правильно! — раздались одобрительные голоса летчиков.

Галина прикрыла лицо, чтобы вытереть набежавшие слезы.

Подполковник Ефимов чувствовал личную ответственность за подготовку Горана Златанова. Он приказал ему хорошо изучить район предстоящих полетов, проверил, как летчик знает самолет, и, только когда убедился, что Горан отлично владеет техникой вождения истребителя, быстро и правильно принимает решения, безошибочно пользуется всеми приборами, допустил его к полетам. Он был скуп на похвалы. Все знали это и ободряли Горана после каждого «урока». Подполковник же внимательно изучал характер Горана и был сдержан.

Златанову повезло. Уже в первом воздушном бою он сбил один Ме-109. После боя Ефимов долго беседовал с ним, проанализировал все его действия, отметил допущенные им ошибки и в то же время постарался вселить в него уверенность в своих силах. Первой своей победой Горан завоевал симпатии всех летчиков — не посрамил Анатолия!

Но, зная, что Горан горит желанием отомстить за друга, а желание мстить подчас затуманивает разум, подполковник Ефимов долго не решался доверить ему самостоятельное вождение пары, и это мучило летчика. Однако во всех боевых вылетах Горан проявлял дисциплинированность, смелость, быструю реакцию и опытность. И наконец подполковник Ефимов решил, что настало время удовлетворить его желание.

И все же через десять дней случилось то, чего подполковник Ефимов опасался больше всего. Пара, ведомая Гораном, не вернулась вовремя, и связь с ней была потеряна. Прошло два часа, которые показались подполковнику целой вечностью. Он упрекал себя за поспешность, сентиментальность…

Галина, постоянно дежурившая у рации и видевшая все тревоги командира, только теперь поняла, что значил для нее Горан. Ей казалось, что если она потеряет и его, то останется совсем-совсем одна на этом свете… Она даже не могла как следует объяснить себе, что именно уже связывало ее с этим болгарином, но сама мысль, что он ей чем-то очень близок и дорог, испугала ее. Когда подполковник Ефимов и все в полку потеряли надежду, что летчики живы, она приняла радиограмму от генерала Судина, в которой сообщалось, что пара истребителей благополучно села на американский аэродром и что американское командование выразило благодарность советским летчикам за оказанную ими помощь. Едва сдерживая слезы радости, Галина вбежала к подполковнику Ефимову и прямо от двери крикнула:

— Жив! Горан жив!

Подполковник Ефимов испытующе посмотрел на нее. Он был достаточно опытен, чтобы разобраться в том, что скрывается за таким возгласом.

Галина подала ему радиограмму. Подполковник прочел ее и словно онемел, не в силах вымолвить ни слова. Лишь прочтя радиограмму еще раз, он смог наконец произнести:

— Молодцы ребята! Посмотрим, какие новости они нам доставят.

Подполковник был сильно озадачен. Содержание радиограммы никак не увязывалось с намерением Горана отомстить американцам за смерть Анатолия.

Галина напряженно следила за каждым изменением в поведении подполковника.

— Пусть только прилетят! — пригрозил он. — Пять суток ареста за нарушение дисциплины полета!

Но за этой угрозой Галина уловила и отеческую тревогу. И не обманулась — подполковник добавил тихо:

— Хорошо, что благополучно сели. Потерять таких летчиков!..

Подполковник Ефимов встретил Златанова и его ведомого сурово. Он знал: оставь без внимания их проступок — в будущем можно ожидать еще больших сюрпризов.

— Что, на поклон к американцам ходили? — спросил он, глядя на них исподлобья.

Горан был мрачен и неразговорчив.

— Да выходит что-то вроде этого, товарищ подполковник… Вы знаете, почему я возненавидел американских летчиков. За их пиратские налеты на Софию, за наглость и высокомерие, за Анатолия. Так я сказал однажды Анатолию: «Ненавижу их». А он мне ответил: «Не смешивай личные чувства с политикой». Теперь я очень хорошо понял эти его слова… Мы углубились на пятьдесят километров над территорией противника. Еще издали я заметил воздушный бой между американскими «Лайтнингами» и немецкими «фокке-вульфами». Приказал Володе следовать за мной. Через пять минут мы были на месте боя. Собственно, это был уже не бой — американцы уклонились от него. Только два немецких самолета продолжали атаковывать один «Лайтнинг».

— И другие бросили его?

— Так точно. Немцы уводили американский самолет подальше в глубь своей территории. Тот умело маневрировал, но с большими усилиями.

— И вы пожалели его?

— Ненависть к фашистам оказалась сильнее, товарищ подполковник. Мы распределили с Володей цели, и, когда американец читал свою предсмертную молитву, перед его глазами вспыхнули оба «фокке-вульфа».

— Вы их сбили?

— Да, — подтвердил Володя.

— Вот это здорово! А почему же вы не вернулись сразу? У вас горючего еще хватило бы.

Горан объяснил:

— У американца был подбит самолет, и нам пришлось довести его до их аэродрома… А знаете, он мне показался хорошим человеком. Обнимал нас с Володей, не знал, как отблагодарить. «Вы настоящие союзники, настоящие товарищи, — говорил он сквозь слезы. — А вот наши бросили меня». «У нас существует такой закон, — сказал ему Володя, — уничтожить врага — заслуга, а спасти товарища — честь». «Хороший закон. Значит, вы считаете меня своим товарищем?» — сказал он. Как раз в это время нас пригласили к командиру, он хотел пообедать с нами. И тут произошло вот что. Американец шепотом сказал мне: «Этот командир однажды приказал мне стрелять в ваш самолет. Я возразил, что это нечестно: ведь мы же союзники. Тогда он отстранил меня от боя, и его приказ выполнил другой. Не знаю, что стало с вашим самолетом, но наш не вернулся». Я спросил о дате и понял, что речь шла о самолете Анатолия. Кивнул Володе, чтобы шел к своему самолету. «Стойте, куда спешите, командир вас ждет!» — крикнул присланный командиром американец, который, между прочим, отлично говорил по-русски. «Скажите вашему командиру, что с убийцами русских летчиков мы за один стол не садимся», — ответил я ему.

Подполковник Ефимов молчал. Как следует поступать в подобном случае? Строго придерживаться статьи устава и не видеть за ней человека? Пресечь правильную инициативу во имя общей формулировки статьи? А не слишком ли он потакает молодым? Но ведь летчики поступили правильно — установили взаимодействие с союзниками, взаимодействие, все еще не установленное официально. И, сделав краткий разбор их полета, он отметил:

— Задание вы выполнили, сбили два «фокке-вульфа», оказали помощь союзникам. У меня нет оснований быть недовольным, но я хочу услышать и мнение ваших товарищей. А сейчас, раз уж вы отказались от американской кухни, идите пообедайте. И отдыхайте. Потом расскажете всем о сегодняшнем полете. Вы свободны.

Первый раз Златанов присутствовал на таком разборе. Первый раз он слышал, как откровенно высказывается правда. Говорившие анализировали каждое его действие, беспощадно, как ему казалось, вскрывали допущенные ошибки. Все это было Горану ново и странно. Вначале он слушал с раздражением, даже с обидой. Ему казалось, что он стоит раздетый, как перед отборочной комиссией, а все рассматривают, измеряют его познания, опыт, оценивают его характер. Неужели можно вот так открыто, при всех, говорить об этом?

Однако скоро Горан начал понимать, что он слышит одну лишь правду. И разве не верно, что только между близкими, между своими можно говорить так откровенно и о хорошем и о плохом? Эти люди и в самом деле чувствовали себя словно одна семья. Горан слушал, обливаясь потом, и ему становилось то жарко, то холодно.

Каждый из говоривших объяснял его действия и поступки по-своему, и в то же время они все подходили к выводу, что корни его ошибок и нарушений в системе обучения и воспитания, которая сделала его летчиком.

И это почему-то возмутило Горана. Выходит, что он — продукт системы? «Было бы понятно, если бы все дело заключалось в моем невыносимом характере, — думал он. — Но быть продуктом системы…» Ему хотелось встать и убежать. Но он не встал и не убежал. Только машинально вытирал пот со лба и слушал…

Когда разговор закончился, Горан, охваченный желанием остаться наедине с самим собой, чтобы обдумать все, поднялся и пошел, сам не зная куда. В этот момент он внезапно почувствовал, как чья-то рука взяла его под локоть. Обернулся — майор. До сих пор он ни разу его не видел. Высокий, стройный, лицо бледное, — видно, долго болел, — непокорная седая прядь волос, нависшая над левым ухом. Майор как будто прихрамывал на левую ногу. Он улыбался — улыбка его была задумчивая, выражавшая участие. Майор Дубенский, заместитель командира полка по политчасти, действительно накануне прибыл из госпиталя. Поэтому Горан и не видел его раньше.

— Куда идешь? К себе, наверно? — спросил он и, не дожидаясь ответа, добавил: — Я провожу тебя… Мы еще не знакомы. Вот стукнули мне в ногу, пришлось полежать… Вижу, что ты первый раз на нашем разборе. Да еще как объект критики. Попотел немного, а? — И майор громко засмеялся. — Не нравится тебе такая баня, а? А ведь это хорошая штука… полезная…

— Я знаю, у меня есть недостатки, — упавшим голосом говорил Горан. — Но мне кажется, их преувеличили…

— Нелегко тебе… — В этот момент майор Дубенский ступил больной ногой в подвернувшуюся ямку и вздрогнул. Ему удалось подавить боль. Он крепче ухватился за руку Горана. — Ну, до свиданья, — словно виновато сказал он. — Да, нелегко тебе, знаю. Наши ребята, как говорится, прошли сквозь огонь и воду, многое видели, многое вынесли и выстрадали. Так что ты не сердись на них. Сегодня ты водишь пару, а завтра поведешь звено, эскадрилью. А быть ведущим нелегко, брат. Я слышал, ты летчик хороший, а хороший должен учиться больше всех. И даже на горьком опыте.

Горан почувствовал уважение к этому человеку. Теперь уже совсем успокоившись, он поблагодарил майора за заботу и заверил его, что впредь будет стремиться не повторять ошибок. На этом оба расстались.

21

В этот день подполковник Ефимов выслал три пары истребителей на «свободную охоту» и ожидал их возвращения. Из поступавших от них донесений явствовало, что летят они по заданному маршруту и пока не встретили ни одного немецкого самолета. И лишь когда они возвращались, старший лейтенант Горан Златанов сообщил, что атаковал летевший на небольшой высоте «мессершмитт», хорошо маскировавшийся на фоне земли, и с первого же захода сбил его. Обрадованный подполковник Ефимов вызвал Галину и начал ей диктовать:

— Пишите: «Генерал-полковнику Судину. Сегодня в десять тридцать наша пара истребителей на «свободной охоте» сбила один Ме-109. Подполковник Ефимов».

— За пятнадцать дней три сбитых самолета! — не могла сдержать восторга Галина.

Подполковник взглянул на нее и сказал:

— А вы не очень им восхищайтесь. Необузданный у него характер. Постойте, уж не влюбились ли вы в него?

Девушка залилась румянцем и поспешила выйти, чтобы передать радиограмму.

Но едва она успела закончить передачу, как подполковник снова вызвал ее.

— Радиограмму передали?

— Так точно! — ответила Галина.

— Не надо было… Эх, этот Горан!.. Пишите новую радиограмму, опять генералу Судину: «Наземные войска сообщили, что сбитый самолет оказался с болгарскими опознавательными знаками. Летчик убит».

Галина выпустила карандаш.

— Это невозможно…

— Возможно, товарищ Лялина. Болгары летают в соседней полосе, к тому же на немецких самолетах. Возможно, один из них сбился с курса…

— А что же теперь будет со старшим лейтенантом Златановым?

Только этот вопрос сейчас и тревожил подполковника.

— Передайте радиограмму, — сухо приказал он.

А через полчаса, когда перед ним предстал Горан, он строго спросил его:

— Вас, старший лейтенант Златанов, учили или нет тому, что, перед тем как атаковать самолет, следует убедиться в его национальной принадлежности?

— Знаю, товарищ подполковник, но в данном случае у меня уже не было ни времени, ни бензина, а самолет ускользал, летел к своей территории. А что случилось?

— Случилось то, что вы сбили своего соотечественника. И убили его.

Златанов вышел с опущенной головой. Из окна на него смотрели встревоженные девичьи глаза, полные сочувствия и сострадания. Девушке хотелось выбежать, догнать его, сказать ему что-нибудь, но она не решалась.

А в этот миг Горан, сам не зная почему, думал о ней. Иногда при беглых встречах он ловил ее ласковые взгляды, и это согревало его и в то же время смущало. В зеленой юбке и гимнастерке, в слегка наклоненной набок пилотке и грубоватых сапогах, она казалась ему повзрослевшей, но не утратившей своей женственности. И когда однажды его взгляд остановился на икрах ее ног, обхваченных внизу голенищами сапожек, Горану стало стыдно. Ему о многом хотелось сказать ей… Они оба были одиноки. Правда, у него были мать и двое братьев. Вот недавно написали, что Симеон поправился. Но сейчас, когда он шел к стоянке самолетов, он казался себе самым несчастным человеком, и ему так нужны были ее глаза, ее слова. Как же это случилось, что он стал братоубийцей?!

Техник Кононов, напевая под нос какую-то песенку, рисовал на самолете новую звезду.

— Не надо! — Горан объяснил ему все, но Кононов только махнул рукой.

— Нет! Звезду я нарисую! Здесь что-то неясно. Говоришь, он к врагу летел? Так или нет? На бреющем полете. А почему? Потому что враг это был, попомни мои слова! Я воюю с первого дня войны, мой глаз меня не обманет. Правильно действовал!

Кононов продолжал выводить звезду, а Горан молча вошел в редкую рощицу, начинавшуюся сразу за стоянкой самолетов, отыскал пень и уселся на него. Почему все так получается у него в жизни, где кроется причина? Может, в нем самом?

Прошло не меньше часа, когда из командного пункта выбежала Галина. Она остановилась, осмотрелась и направилась к стоянке самолетов. Одета она была легко — в юбке и гимнастерке, — в спешке не накинула шинель. Щеки ее раскраснелись, а глаза светились, озаренные каким-то внутренним светом. Она побежала и, когда приблизилась к самолету и не увидела около него Златанова, остановилась.

— Горан! Горан! — позвала она несколько раз.

Златанов вздрогнул и поднялся. Она увидела его, помахала рукой и побежала к нему.

— Вы… Ты сбил болгарского предателя! Он бежал к немцам. Вот читай!

Горан машинально взял из ее рук листок бумаги и прочел: «Командование болгарской авиации выражает благодарность летчику, сбившему Ме-109. На нем летел изменник родины фельдфебель Владимиров. Генерал Судин».

Горан не верил своим глазам. А Галина неожиданно положила ему руки на плечи и прижалась головой к его груди.

Горан неуклюже обнял девушку, потом поднял ее голову и поцеловал. Кононов наблюдал за ними с усмешкой. «Еще одна победа!..»

Галина высвободилась из объятий Горана, поправила прядь волос на щеке, затем быстро выдернула телеграмму из руки Горана.

— Я еще не докладывала, — смущенная и счастливая, произнесла она и побежала на командный пункт.

Горан постоял, глядя ей вслед, затем вдруг побежал за ней. Он догнал ее, снял с себя кожаную куртку и набросил ей на плечи. Они пошли рядом. Он обхватил ее одной рукой за плечи, придерживая куртку.

— Теперь мы больше никогда не расстанемся, — тихо и нежно прошептал он.

Генерал Нанчев долго не мог понять, что, собственно, произошло. Шли дни, отдалялся тот жуткий миг, когда он обрушил на голову Никола удар рукояткой пистолета, тот день, когда была раскрыта его двоякая роль, когда ему казалось, что небо разверзлось над его головой и что все кончено, будущего у него нет. Но против него ничего не было предпринято, и полковник Биримиров не изменил своего отношения к нему.

И вот на его пути снова встал этот проклятый Владимиров.

Когда было получено сообщение о бегстве Владимирова, полковник Биримиров вошел в кабинет генерала Нанчева и ровным, спокойным голосом, который звучал убийственно, спросил:

— Вам уже известно, что сделал вам «честный патриот» Владимиров?

— Что случилось?

Полковник Биримиров подал генералу телеграмму.

Генерал Нанчев прочел ее и как будто с облегчением вздохнул. По всему было видно, что телеграмма нравится ему и что он с трудом скрывает свою радость.

«Знает, но скрывает, маскируется», — решил Биримиров и продолжил:

— Вот результат вашего христианства, господин генерал. Вот до чего доходит дело, когда вы нас не слушаете. Разве я не предупреждал вас, что он убежит?

— Ну ничего, Биримиров. Все равно вам от него не было никакой пользы.

— Речь идет не о пользе, господин генерал. Один самолет и одного летчика мы чуть не отдали немцам по нашей глупости. Завтра он мог бы бороться против нас, против Красной Армии. Мне стыдно, господин генерал, стыдно за всех нас и за вас тоже.

— Я понимаю, — согласился генерал.

— Дальше. Как вы можете так говорить, — продолжал полковник Биримиров, — «вам от него не было никакой пользы»? По-вашему выходит, что следует всем, от кого нет никакой пользы, разрешить улететь на наших самолетах куда им вздумается?

— Вы еще получите «яки», Биримиров.

— Что мы еще получим самолеты Як-9, спору нет. Что эти самолеты лучше, чем Ме-109, об этом свидетельствуют воздушные бои. Но самолет, на котором улетел ваш «честный патриот», куплен на народные деньги, господин генерал. А вы с легким сердцем дарите его немцам. Вам действительно не о чем сожалеть?

— Что вы хотите этим сказать?

— Вы очень хорошо понимаете. Нам известны связи Владимирова с полковником Николом…

При этих словах на лице генерала выступил пот, его глаза засветились тревожным блеском.

— Вы меня запугиваете?

— Нет, говорю вам только правду, может быть неприятную вам.

— У вас есть еще что мне сказать?

— Есть, — ответил Биримиров. — Сегодня получено сообщение, что советская пара истребителей сбила «мессершмитт» с болгарскими опознавательными знаками.

— И вы предполагаете, что это был фельдфебель Владимиров?

— Не предполагаю, а знаю точно.

— А Владимиров жив или убит? — Генерал не мог овладеть собой, несмотря на все усилия.

Биримиров заметил это, но не мог понять, что интересует генерала и чего он боится, то ли того, что Владимиров убит, то ли того, что он остался жив. И полковник решил не отвечать прямо на его вопрос.

— Я позволил себе от вашего имени поблагодарить советских летчиков и полагаю, что вы одобрите мои действия.

— Разумеется, разумеется, Биримиров. Только… Владимиров жив или убит?

— Не все ли вам равно, господин генерал? Если он жив, мы будем его судить. Если убит, то получил по заслугам.

То ли из жалости к этому вконец растерявшемуся человеку, то ли из уважения к более старшему по званию полковник Биримиров сменил тон.

— Так и быть, скажу вам правду, господин генерал. Владимиров убит.

Генерал вытер пот со лба, вздохнул и поднялся. Спазма, сдавившая ему горло, начала исчезать, самообладание возвращалось к нему. Последний свидетель был мертв…

— Я восхищен советскими летчиками, Биримиров, можете мне поверить.

Биримиров поверил ему. Но генералу Нанчеву этого было мало. Он был достаточно умен, чтобы понять, что его карта бита.

Неделю спустя он подал в отставку…

22

Удивительны пути любви. Иногда довольно одного взгляда, одного только звука голоса, одного поступка — и она приходит. Потом чувство начинает подвергаться испытанию жизни.

Порой такое испытание превращается в драму, испепеляющую души…

Иногда, прежде чем проснется любовь, пробуждается пол — биологическая основа того сложного и неуловимого человеческого чувства, которое влечет друг к другу мужчину и женщину. Но скоро оказывается, что фундамент для любви есть, а здания нет.

Иногда любовь рождается из сострадания, из разделенного страдания.

Любовь пришла к Галине от одиночества, от сострадания, от страстного желания быть нужной, необходимой тому, другому.

Хорошо, когда один стремится к другому, зная, что необходим ему, раньше чем подумал, что нуждается в нем сам.

Галина знала, что она еще неопытная радистка, и потому упорно училась и во время работы и в свободные часы. Она знала, что Анатолий был бы ею доволен и отец — тоже. «Человек потому человек, что у него есть цель и он знает, как ее достигнуть», — она помнила эти слова отца.

Но с тех пор как в полк прибыл Горан, она все чаще думала, что скажет он, будет ли он ею доволен. И то, что она незаметно поставила его рядом с самыми дорогими ей людьми, вначале испугало ее. Но тех уже не было, они жили только в ее памяти, а Горан был живой человек, он ходил, дышал, ненавидел, дрался. С ним можно было поговорить, поделиться мыслями, можно было выплакаться у него на плече… Постепенно мысль о Горане пускала корни в сердце Галины и рождала желание жить и желание делать все, что можно, чтобы скорее наступил мир. С каждым новым днем ей все больше казалось, что она должна быть рядом с Гораном, знать, о чем он думает, что делает: быть рядом с ним, чтобы беречь его и заботиться о нем…

Однажды он пригласил ее прогуляться, а она отказалась. Ей стало страшно. Страшно за себя, за свое чувство. Любовь тогда красивее всего, когда она предчувствие, когда ничего еще неизвестно… Но ведь надо же было спуститься с высот на землю. Что же это за любовь, если она боится реальной жизни!

Прозрачный как слеза ручеек постепенно становится речкой, все больше притоков наполняют его своими водами. Эти притоки несут сложность будней, заботы и тревоги… Влюбленные становятся супругами, запряженными в одно ярмо, подгоняемыми одной плетью — плетью привычек и необходимости. И каждая пара предоставлена самой себе. Как это получается? Отчего это все так? Еще никто не ответил на этот вопрос и не скоро ответит…

Галина лежала на походной постели одетая, накинув на себя шинель. Печка — неизвестно где раздобытая солдатами металлическая бочка — гудела, дрова трещали, и из дверцы выскакивали искры. Она читала книгу, но ее мысли были далеко. Полчаса назад возвратился из воздушного боя Горан.

С того дня, когда она принесла ему радостную весть и он поцеловал ее, они больше не виделись. А она трепетала при каждом его вылете. Она верила, что с ним не может, не должно случиться ничего плохого, но успокаивалась, только когда он приземлялся. Сейчас он был где-то здесь, рядом. Может быть, как и она, лежит на своей постели, отдыхает… Может, даже думает о ней…

Нима прошла в боях и непрерывном продвижении вперед.

Война, как плотина, сдерживала любовь Галины и Горана, а чувство их росло, наполняло собой всю их жизнь. Случайные встречи, обычные разговоры в присутствии посторонних, взгляды, бросаемые друг на друга украдкой, — вот чем приходилось им довольствоваться.

Настал долгожданный день — фашистская Германия капитулировала. Незабываемый день. Солдаты выбегали из окопов, поднимали автоматы и винтовки и салютовали в честь победы. Каждый встречал этот день по-своему, но каждый — дав волю чувствам, сбросив с себя весь груз испытываемого до сих пор напряжения. И только теперь все удивились, как они могли выдержать эти годы.

Самыми счастливыми были Галина и Горан. Стоял прекрасный, теплый вечер, ивы и тополя были похожи на призрачные тени, на водной глади реки блестели полосы расплавленного зеленоватого серебра. Они сидели на молодой траве, прохладной и мягкой как шелк. Горан обнял девушку за плечо. Они молчали. Галина думала о том, что никто не ждет ее дома, только одни портреты будут там смотреть на нее печальными глазами, что ей невыносимо будет жить одной среди стольких воспоминаний, что у нее на всем свете есть только один близкий человек — Горан. Но… у Горана есть родина, мать, братья. А как ей жить без Горана?

Горан думал о Славке, о Сашо, о Галине. Ему часто каралось, что Галина удивительно похожа на Славку, только глаза у нее синие.

Да, жизнь всегда стремится вперед. Сейчас для Горана существовала только Галина. А что будет с ними дальше? Вот его уже сейчас, немедленно, отзывают в Болгарию…

Он не осмеливался заговорить об этом. А вокруг стояла такая непривычная тишина. Земля спала мирным, спокойным сном, и ничто не тревожило ее.

— Все эти годы я считал себя сильным, — задумчиво проговорил Горан. — Смерть часто гуляла рядом, но я не замечал ее. Видно, на войне думаешь о смерти, когда ее не видишь. А когда она перед тобой, чувствуешь только ненависть… А вот сейчас от этого молчания кажется, что ты оглох. Чувствуешь себя маленьким, маленьким…

— А я не чувствую себя маленькой, — прошептала Галина. — Когда я кладу голову тебе на плечо, мне кажется, что нет силы, которая могла бы отделить меня от тебя. И я как-то странно спокойна и уверенна…

Он повернул к себе ее голову, посмотрел в глаза и в порыве нежности прижал ее к себе. Губы их слились в поцелуе.

— Перед нами целая жизнь, Галя. Какой она будет?

— Я боюсь думать об этом…

— Знаешь, мне приказано немедленно возвращаться в Болгарию. В авиацию… Ты… Как ты к этому относишься?

Галина знала, какой дать ему ответ.

— Кроме тебя, у меня нет никого. Где ты, там и я…

Небо словно растворилось, и сверху хлынул поток мягкого света, очистившего все вокруг. Им казалось, что, они где-то на необитаемом острове и ничто другое не существует, кроме их двоих. Горан прижал ее голову к своей. От мягкого бархата ее щеки он совсем растаял. Он отыскал ее губы…

Они услышали голоса и музыку. В столовой праздновали победу. Горан поднялся, взял Галину на руки, закружил, как дитя, и поставил на землю. Они побежали к друзьям.

Утром они сначала отправились к стоянке попрощаться с самолетом и с Кононовым. Кононов вычистил самолет, приготовил его, как к бою. Долго летал на нем Анатолий, семь месяцев летал Горан. Двадцать две звезды блестели на борту самолета. Увидев Горана и Галину, держащихся за руки, Кононов понял: что-то произошло. Предстоит разлука с этим полюбившимся ему летчиком. А они уже стали боевыми друзьями. Ведь Горан, засучив рукава, работал вместе с ним. Может, потому он и умеет ценить огромный и ответственный труд техника.

Галина и Горан остановились перед самолетом, как перед бесконечно дорогим человеком, с которым прощаются навсегда. У Горана от волнения пересохло в горле. Кононов подошел к ним и с печальной торжественностью в голосе доложил, как докладывал до этого много раз:

— Товарищ старший лейтенант, самолет к вылету готов!

Горан сжал руку техника. Кононов, отбросив все уставные условности, поцеловал летчика сначала в одну, потом в другую щеку. Протянул руки к Галине — она поцеловала его в лоб.

— А теперь присядем по старому русскому обычаю.

Прежде чем присесть, Горан подошел к самолету, погладил его по крылу и долго молчал…

Расставание с летчиками было трогательным. Особенно с Володей. Глаза заволакивали слезы. Ведь если Горан жив, то это потому, что Володя много раз спасал его от верной смерти, а если Володя жив, то потому только, что Горан много раз жертвовал ради него собой. Таков неписаный закон летчиков.

Пилот пассажирского самолета запустил моторы. Горан и Галина поднимались по трапу, остальные провожали их, и никто не знал, встретятся ли когда-нибудь в жизни их пути.

— До свидания, Галина! До свидания, Горан! Счастливого полета вам, друзья!

Примечания

1

Бай — уважительно к старшему по возрасту. — Прим. ред.

2

Гайда — волынка. — Прим. ред.

3

Слоеный пирог, обычно с брынзой. — Прим. ред.

4

Сорт сырокопченой колбасы. — Прим. ред.

5

Мясо, жаренное на решетке. — Прим. ред.

Content

Захарий Захариев
Верность
Повесть о летчике

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Примечания