Людмила Мартьянова

Сонет Серебряного века. Сборник стихов. В 2 томах. Том 2

Александр Федоров

Из цикла «Океан»

Океан

Как много в этом слове – океан!

Еще ребенком я к скитаньям чуял склонность,

Любил зверей и птиц неведомых мне стран,

Тропических цветов и красок обнаженность.

Но мыслью о тебе я был как будто пьян,

О, Океан, небес и вод бездонность!

Как раб – угодливый, всесильный, как титан,

Всеотражающий и сам всеотраженность.

Ты – зеркало Вселенной. Я люблю

Неутоленность недр твоих зеленых,

Тоску, скитанья волн неугомонных.

И, жизнь свою вверяя кораблю,

Я не доскам – волнам ее вверяю,

И мощь твою – своею измеряю.

Буря

Океан! Океан! Он кипит и ревет,

Точно скрыт под водою вулкан.

Пухнет чрево его; ветер пену метет

И свистит: Океан! Океан!

Ополчившихся волн торжествующий стан

Мчит корабль, как добычу, вперед.

Далеко от земли гость неведомых стран.

Берегись, берегись, мореход!

На родном берегу у тебя есть жена,

Есть красавец-малютка, сынок.

Берегись, мореход, вероломна волна,

Океан беспощадно жесток.

Ночь и вопль. Водяная равнина мертва.

На земле сирота и вдова.

На волнах

Я с борта корабля заметил на волнах

Обломок дерева, огромный, но бессильный.

Он бурей вырван был из недр земли обильной,

Где человек, как зверь, живет еще в лесах.

Вокруг ствола, в его изломанных ветвях,

Лианы обвились, как у гробницы пыльной.

Вдруг птичку увидал я на листве могильной,

Она чирикала, ей был неведом страх.

Она о гибели, грозящей ей, не знала.

Вокруг был океан да небо без границ.

Сюда не залетал никто из смелых птиц.

Но пусть на смерть ее стихия обрекала,—

Она не полетит на доски корабля:

Их песни сблизили, и небо, и земля.

Облака

Как в откровении, пророческом и странном,

Библейских образов воздушный хоровод,

Несутся облака над вечным океаном,

Плащами дымными касаясь грозных вод.

Еще они горят в огне зари багряном,

Но сумрачная ночь в объятья их берет,

И молний голубых все чаще перелет, —

И дальний гром гремит торжественным органом.

Так вот и кажется, что там, средь облаков,

При блеске молнии, при грохоте громов,

Сам Бог появится в величьи первозданном.

И ввергнет снова мир, измученный от слез,

В предвечный, огненный, пылающий хаос,

И землю унесет в безбрежность ураганом.

Стихия

И день и ночь в открытом океане.

Меж двух небес колышется вода,

И кажется, что мы уж навсегда

Заключены в сияющем обмане.

Все двойственно, начертано заране:

Пожары зорь, и тучи, и звезда,

И не уйти, как нам, им никуда:

Закованы кольцеобразно грани.

Порой нальются бурей паруса.

Волна корабль с голодным ревом лижет,

И молния упорный сумрак нижет.

Яви, Господь, воочью чудеса:

Окованный стихией бесконечной,

Мой дух направь к его отчизне вечной.

Туман

Туман, кругом туман. Так жутко, неприветно.

Как в млечных облаках, стою я на скале.

Ни неба, ни воды. Нирвана. Безответно.

Все успокоилось в насытившейся мгле.

Проникнуть сквозь нее пытаюсь я – но тщетно.

Все призрачно, как тень на матовом стекле.

Ни красок, ни черты, ни точки не заметно.

Туманом окружен, не верю я земле.

Мой слух, как бы сквозь сон, живые вздохи слышит:

Там, глубоко внизу, где вечный океан,

Придавленная грудь упорно, тяжко дышит

И задыхается. Вдруг пароход-титан

Взревел. Ответный рев нестройно мглу колышет.

Храни вас Бог, пловцы! Туман. Кругом туман.

Сириус

Надменный Сириус на полночи стоял.

Звенел морозный вихрь в ветвях обледенелых.

На гребнях тяжких волн, в изломах снежно-белых

Дробился лунный свет и искрами блистал.

Но глух был ропот волн, от бури поседелых,

Как будто с вечных гор катился вниз обвал,

И клочья пены вихрь налетом с них срывал

И вешал на камнях и скалах почернелых.

В спокойных гаванях дремали корабли.

Но гордый огонек заметил я вдали, —

То вдруг он возникал, то пропадал в просторе.

Безумная душа, кто ты? Зачем? Куда?

Холодный мрак прожгла падучая звезда,

А там, где был огонь, оделось в траур море.

1903

Из цикла «Индия»

Башня безмолвия

Есть в Индии, на выступе высоком,

Немая башня, вестница земли:

Ее далеко видят корабли.

Там смерть царит в безмолвии глубоком.

Чума и голод рыщут над Востоком.

И много трупов в башню принесли;

Над ними грифы тризну завели,

А кости дождь в залив умчит потоком.

Как изваянья бронзовые, спят

На древних камнях парсовой гробницы

Противные пресыщенные птицы;

Их головы змеиные висят...

А солнце жжет, от зноя воздух глохнет,

И на песке вода горит и сохнет.

1903

Из цикла «Берега»

Венеция

Как черный призрак, медленно, беззвучно

Скользит гондола. Тонкое весло

Вздымается, как легкое крыло,

И движется, с водою неразлучно.

Блестит волны бездушное стекло

И отражает замкнуто и скучно

Небесный свод, сияющий докучно,

Безжизненный, как мертвое чело,

И ряд дворцов, где вечный мрамор жарко

Дыханьем бурь и солнца опален.

Венеция! где блеск былых времен?

Твой лев заснул на площади Сан-Марко.

Сквозят мосты. Висит над аркой – арка.

Скользит гондола, черная, как сон.

Нью-Йорк

Зверинец-город, скованный из стали

И камней. Сталь и камни без конца.

Они сдавили воздух и сердца

И небеса, как счастие, украли.

Ни ярких глаз, ни светлого лица,

В котором бы лучи весны блистали.

Бессмысленные камни здесь скрижали,

И золото – сияние венца.

Голодная стихия неустанно

Глотает жертвы алчней океана.

Все в золоте, во всем презренный торг.

Ни проблеска мечты, ни искры чувства.

Живет машина, умерло искусство.

Зверинец-город, мрачный Нью-Йорк!

Пустыня

Пустыня мертвая пылает, но не дышит.

Блестит сухой песок, как желтая парча,

И даль небес желта и так же горяча;

Мираж струится в ней и сказки жизни пишет.

Такая тишина, что мнится, ухо слышит

Движенье облака, дрожание луча.

Во сне бредет верблюд, как будто зной влача,

И всадника в седле размеренно колышет.

Порою на пути, обмытые песком,

Белеют путников покинутые кости

И сердцу говорят беззвучным языком:

«О бедный пилигрим! Твой путь и нам знаком:

Ты кровью истекал, ты слезы лил тайком.

Добро пожаловать к твоим собратьям в гости».

1903

Максимилиан Волошин

* * *

Как Млечный Путь, любовь твоя

Во мне мерцает влагой звездной,

В зеркальных снах над водной бездной

Алмазность пытки затая.

Ты – слезный свет во тьме железной,

Ты – горький звездный сок. А я —

Я – помутневшие края

Зари слепой и бесполезной.

И жаль мне ночи... Оттого ль,

Что вечных звезд родная боль

Нам новой смертью сердце скрепит?

Как синий лед мой день... Смотри!

И меркнет звезд алмазный трепет

В безбольном холоде зари.

1907

Грот нимф

О, странник-человек, познай священный грот

И надпись скорбную «Amori et dolori».[1]

Из бездны хаоса чрез огненное море

В пещеру времени влечет водоворот.

Но смертным и богам отверст различный вход:

Любовь – тропа одним, другим дорога – горе.

И каждый припадет к божественной амфоре,

Где тайной Эроса хранится вещий мед.

Отмечен вход людей оливою ветвистой.

В пещере влажных Нимф таинственной и мглистой,

Где вечные ключи рокочут в тайниках,

Где пчелы в темноте смыкают сотов грани,

Наяды вечно ткут на каменных станках

Одежды жертвенной пурпуровые ткани...

Коктебель, апрель 1907 г.

Из цикла «Киммерийские сумерки»

Константину Федоровичу Богаевскому

IV

Старинным золотом и желчью напитал

Вечерний свет холмы. Зардели красны, буры,

Клоки косматых трав, как пряди рыжей шкуры;

В огне кустарники, и воды – как металл.

А груды валунов и глыбы голых скал

В размытых впадинах загадочны и хмуры.

В крылатых сумерках шевелятся фигуры:

Вот лапа тяжкая, вот челюсти оскал;

Вот холм сомнительный, подобный вздутым ребрам...

Чей согнутый хребет порос, как шерстью, чобром?

Кто этих мест жилец: чудовище? титан?

Здесь жутко в тесноте... А там простор...

Свобода... Там дышит тяжело усталый океан

И веет запахом гниющих трав и йода.

1907

V

Здесь был священный лес. Божественный гонец

Ногой крылатою касался сих прогалин...

На месте городов ни камней, ни развалин...

По склонам выжженным ползут стада овец.

Безлесны скаты гор! Зубчатый их венец

В зеленых сумерках таинственно-печален.

Чьей древнею тоской мой вещий дух ужален?

Кто знает путь богов: начало и конец?

Размытых осыпей, как прежде, звонки щебни;

И море скорбное, вздымая тяжко гребни,

Кипит по отмелям гудящих берегов.

И ночи звездные в слезах проходят мимо...

И лики темные отверженных богов

Глядят и требуют... зовут неотвратимо...

1907

VI

Равнина вод колышется широко,

Обведена серебряной каймой.

Мутится мысль, зубчатою стеной

Ступив на зыбь расплавленного тока.

Туманный день раскрыл златое око,

И бледный луч, расплесканный волной,

Скользит, дробясь над мутной глубиной,—

То колос дня от пажитей востока.

В волокнах льна златится бледный круг

Жемчужных туч, и солнце, как паук,

Дрожит в сетях алмазной паутины.

Вверх обрати ладони тонких рук —

К истоку дня! Стань лилией долины,

Стань стеблем ржи, дитя огня и глины!

1907

VII

Над зыбкой рябью вод встает из глубины

Пустынный кряж земли: хребты скалистых гребней,

Обрывы черные, потоки красных щебней —

Пределы скорбные незнаемой страны.

Я вижу грустные, торжественные сны —

Заливы гулкие земли глухой и древней,

Где в поздних сумерках грустнее и напевней

Звучат пустынные гекзаметры волны.

И парус в темноте, скользя по бездорожью,

Трепещет древнею, таинственною дрожью

Ветров тоскующих и дышащих зыбей.

Путем назначенным дерзанья и возмездья

Стремит мою ладью глухая дрожь морей,

И в небе теплятся лампады Семизвездья.

1907

VIII. Mare Internum

Я – солнца древний путь от красных скал Тавриза

До темных врат, где стал Гераклов град – Кадикс.

Мной круг земли омыт, в меня впадает Стикс,

И струйный столб огня на мне сверкает сизо.

Вот рдяный вечер мой: с зубчатого карниза

Ко мне склонились кедр и бледный тамариск.

Широко шелестит фиалковая риза,

Заливы черные сияют, как оникс.

Люби мой долгий гул и зыбких взводней змеи,

И в хорах волн моих напевы Одиссеи.

Вдохну в скитальный дух я власть дерзать и мочь,

И обоймут тебя в глухом моем просторе

И тысячами глаз взирающая Ночь,

И тысячами уст глаголящее Море.

IX. Гроза

Див кличет по древию, велит

послушати

Волзе, Поморью, Посулью, Сурожу...

Запал багровый день. Над тусклою водой

Зарницы синие трепещут беглой дрожью.

Шуршит глухая степь сухим быльем и рожью,

Вся млеет травами, вся дышит душной мглой,

И тутнет гулкая. Див кличет пред бедой

Ардавде, Корсуню, Поморью, Посурожью,—

Земле незнаемой разносит весть Стрибожью:

Птиц стоном убуди и вста звериный вой.

С туч ветр плеснул дождем и мечется с испугом

По бледным заводям, по ярам, по яругам...

Тьма прыщет молнии в зыбучее стекло...

То землю древнюю тревожа долгим зовом,

Обида вещая раскинула крыло

Над гневным Сурожем и пенистым Азовом.

1907

X. Полдень

Травою жесткою, пахучей и седой

Порос бесплодный скат извилистой долины.

Белеет молочай. Пласты размытой глины

Искрятся грифелем, и сланцем, и слюдой.

По стенам шифера, источенным водой,

Побеги каперсов; иссохший ствол маслины;

А выше за холмом лиловые вершины

Подъемлет Карадаг зубчатою стеной.

И этот тусклый зной, и горы в дымке мутной,

И запах душных трав, и камней отблеск ртутный,

И злобный крик цикад, и клекот хищных птиц —

Мутят сознание. И зной дрожит от крика...

И там – во впадинах зияющих глазниц

Огромный взгляд растоптанного Лика.

1907

XI. Облака

Гряды холмов отусклил марный иней.

Громады туч по сводам синих дней

Ввысь громоздят (все выше, все тесней)

Клубы свинца, седые крылья пиний,

Столбы снегов, и гроздьями глициний

Свисают вниз... Зной глуше и тусклей.

А по степям несется бег коней,

Как темный лет разгневанных Эрриний.

И сбросил Гнев тяжелый гром с плеча,

И, ярость вод на долы расточа,

Отходит прочь. Равнины медно-буры.

В морях зари чернеет кровь богов.

И дымные встают меж облаков

Сыны огня и сумрака – Ассуры.

1909

XII. Сехмет

Влачился день по выжженным лугам.

Струился зной. Хребтов синели стены.

Шли облака, взметая клочья пены

На горный кряж. (Доступный чьим ногам?)

Чей голос с гор звенел сквозь знойный гам

Цикад и ос? Кто мыслил перемены?

Кто с узкой грудью, с профилем гиены

Лик обращал навстречу вечерам?

Теперь на дол ночная пала птица,

Край запада лудою распаля.

И персть путей блуждает и томится...

Чу! В теплой мгле (померкнули поля...)

Далеко ржет и долго кобылица.

И трепетом ответствует земля.

1909

XIII

Сочилась желчь шафранного тумана.

Был стоптан стыд, притуплена любовь...

Стихала боль. Дрожала зыбко бровь.

Плыл горизонт. Глаз видел четко, пьяно.

Был в свитках туч на небе явлен вновь

Грозящий стих закатного Корана...

И был наш день одна большая рана,

И вечер стал запекшаяся кровь.

В тупой тоске мы отвратили лица.

В пустых сердцах звучало глухо: «Нет!»

И, застонав, как раненая львица,

Вдоль по камням влача кровавый след,

Ты на руках ползла от места боя,

С древком в боку, от боли долго воя...

Август 1909

XIV. Одиссей в Киммерии

Лидии Дм. Зиновьевой-Аннибал

Уж много дней рекою Океаном

Навстречу дню, расправив паруса,

Мы бег стремим к неотвратимым странам.

Усталых волн все глуше голоса,

И слепнет день, мерцая оком рдяным.

И вот вдали синеет полоса

Ночной земли и, слитые с туманом,

Излоги гор и скудные леса.

Наш путь ведет к божницам Персефоны,

К глухим ключам, под сени скорбных рощ,

Раин и ив, где папоротник, хвощ

И черный тисс одели леса склоны...

Туда идем, к закатам темных дней

Во сретенье тоскующих теней.

17 октября 1907 Коктебель

Диана де Пуатье

Над бледным мрамором склонились к водам низко

Струи плакучих ив и нити бледных верб.

Дворцов Фонтенебло торжественный ущерб

Тобою осиян, Диана – Одалиска.

Богиня строгая, с глазами василиска,

Над троном Валуа воздвигла ты свой герб,

И в замках Франции сияет лунный серп

Средь лилий Генриха и саламандр Франциска.

В бесстрастной наготе, среди охотниц нимф

По паркам ты идешь, волшебный свой заимф

На шею уронив Оленя – Актеона.

И он – влюбленный принц, с мечтательной тоской

Глядит в твои глаза, владычица! Такой

Ты нам изваяна на мраморах Гужона.

1907

Из цикла «Париж»

IX

В молочных сумерках за сизой пеленой

Мерцает золото, как желтый огнь в опалах.

На бурный войлок мха, на шелк листов опалых

Росится тонкий дождь осенний и лесной.

Сквозящих даль аллей струится сединой.

Прель дышит влагою и тленьем трав увялых.

Края раздвинувши завес линяло-алых,

Сквозь окна вечера синеет свод ночной.

Но поздний луч зари возжег благоговейно

Зеленый свет лампад на мутном дне бассейна,

Орозовил углы карнизов и колонн,

Зардел в слепом окне, златые кинул блики

На бронзы черные, на мраморные лики,

И темным пламенем дымится Трианон.

1909

X

Парижа я люблю осенний, строгий плен,

И пятна ржавые сбежавшей позолоты,

И небо серое, и веток переплеты —

Чернильно-синие, как нити темных вен.

Поток все тех же лиц, – одних без перемен,

Дыханье тяжкое прерывистой работы,

И жизни будничной крикливые заботы,

И зелень черную и дымный камень стен.

Мосты, где рельсами ряды домов разъяты,

И дым от поезда клоками белой ваты,

И из-за крыш и труб – сквозь дождь издалека

Большое Колесо и Башня-великанша,

И ветер рвет огни и гонит облака

С пустынных отмелей дождливого Ла-Манша.

1909

Corona astralis [2]

I

В мирах любви неверные кометы,

Сквозь горних сфер мерцающий стожар —

Клубы огня, мятущийся пожар,

Вселенских бурь блуждающие светы

Мы вдаль несем... Пусть темные планеты

В нас видят меч грозящих миру кар, —

Мы правим путь свой к Солнцу, как Икар,

Плащом ветров и пламени одеты.

Но – странные, – его коснувшись, прочь

Стремим свой бег: от Солнца снова в ночь —

Вдаль, по путям парабол безвозвратных...

Слепой мятеж наш дерзкий дух стремит

В багровой тьме закатов незакатных...

Закрыт нам путь проверенных орбит!

II

Закрыт нам путь проверенных орбит,

Нарушен лад молитвенного строя...

Земным богам земные храмы строя,

Нас жрец земли земле не причастит.

Безумьем снов скитальный дух повит.

Как пчелы мы, отставшие от роя!..

Мы беглецы, и сзади наша Троя,

И зарево нам парус багрянит.

Дыханьем бурь таинственно влекомы,

По свиткам троп, по росстаням дорог

Стремимся мы. Суров наш путь и строг.

И пусть кругом грохочут глухо громы,

Пусть веет вихрь сомнений и обид, —

Явь наших снов земля не истребит!

III

Явь наших снов земля не истребит:

В парче лучей истают тихо зори,

Журчанье утр сольется в дневном хоре,

Ущербный серп истлеет и сгорит,

Седая зыбь в алмазы раздробит

Снопы лучей, рассыпанные в море,

Но тех ночей, разверстых на Фаворе,

Блеск близких Солнц в душе не победит.

Нас не слепят полдневные экстазы

Земных пустынь, ни жидкие топазы,

Ни токи смол, ни золото лучей.

Мы шелком лун, как ризами, одеты,

Нам ведом день немеркнущих ночей, —

Полночных Солнц к себе нас манят светы.

IV

Полночных Солнц к себе нас манят светы...

В колодцах труб пытливый тонет взгляд.

Алмазный бег вселенные стремят:

Системы звезд, туманности, планеты,

От Альфы Пса до Веги и от Беты

Медведицы до трепетных Плеяд—

Они простор небесный бороздят,

Творя во тьме свершенья и обеты.

О, пыль миров! О, рой священных пчел!

Я исследил, измерил, взвесил, счел,

Дал имена, составил карты, сметы...

Но ужас звезд от знанья не потух.

Мы помним все: наш древний, темный дух,

Ах, не крещен в глубоких водах Леты!

V

Ах, не крещен в глубоких водах Леты

Наш звездный дух забвением ночей!

Он не испил от Орковых ключей,

Он не принес подземные обеты.

Не замкнут круг. Заклятья недопеты...

Когда для всех сапфирами лучей

Сияет день, журчит в полях ручей, —

Для нас во мгле слепые бродят светы,

Шуршит тростник, мерцает тьма болот,

Напрасный ветр свивает и несет

Осенний рой теней Персефонеи,

Печальный взор вперяет в ночь Пелид...

Но он еще тоскливей и грустнее,

Наш горький дух... И память нас томит.

VI

Наш горький дух... (И память нас томит...)

Наш горький дух пророс из тьмы, как травы,

В нем навий яд, могильные отравы,

В нем время спит, как в недрах пирамид.

Но ни порфир, ни мрамор, ни гранит,

В нем навий яд, могильные отравы,

Для роковой, пролитой в вечность лавы,

Что в нас свой ток невидимо струит.

Гробницы Солнц! Миров погибших Урна!

И труп Луны и мертвый лик Сатурна —

Запомнит мозг и сердце затаит:

В крушеньях звезд рождалась мощь и крепла,

Но дух устал от свеянного пепла,—

В нас тлеет боль внежизненных обид!

VII

В нас тлеет боль внежизненных обид,

Томит печаль, и глухо точит пламя,

И всех скорбей развернутое знамя

В ветрах тоски уныло шелестит.

Но пусть огонь и жалит и язвит

Певучий дух, задушенный телами, —

Лаокоон, опутанный узлами

Горючих змей, напрягся... и молчит.

И никогда – ни счастье этой боли,

Ни гордость уз, ни радости неволи,

Ни наш экстаз безвыходной тюрьмы

Не отдадим за все забвенья Леты!

Грааль скорбей несем по миру мы —

Изгнанники, скитальцы и поэты!

VIII

Изгнанники, скитальцы и поэты —

Кто жаждал быть, но стать ничем не смог

У птиц – гнездо, у зверя – темный лог,

А посох—нам и нищенства заветы.

Долг не свершен, не сдержаны обеты,

Не пройден путь, и жребий нас обрек

Мечтам всех троп, сомненьям всех дорог...

Расплескан мед, и песни недопеты.

О, в срывах воль найти, познать себя

И, горький стыд смиренно возлюбя,

Припасть к земле, искать в пустыне воду,

К чужим шатрам идти просить свой хлеб,

Подобным стать бродячему рапсоду —

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп.

IX

Тому, кто зряч, но светом дня ослеп,—

Смысл голосов, звук слов, событий звенья,

И запах тел, и шорохи растенья —

Весь тайный строй сплетений, швов и скреп

Раскрыт во тьме. Податель света – Феб

Дает слепцам глубинные прозренья

Скрыт в яслях бог. Пещера заточенья

Превращена в Рождественский Вертеп.

Праматерь ночь, лелея в темном чреве

Скупым Отцом ей возвращенный плод,

Свои дары избраннику несет —

Тому, кто в тьму был Солнцем ввергнут в гневе,

Кто стал слепым игралищем судеб,

Тому, кто жив и брошен в темный склеп.

X

Тому, кто жив и брошен в темный склеп,

Видны края расписанной гробницы:

И Солнца челн, богов подземных лица,

И строй земли: в полях маис и хлеб,

Быки идут, жнет серп, бьет колос цеп,

В реке плоты, спит зверь, вьют гнезда птицы, —

Так видит он из складок плащаницы

И смену дней, и ход людских судеб.

Без радости, без слез, без сожаленья

Следить людей напрасные волненья,

Без темных дум, без мысли «почему?»,

Вне бытия, вне воли, вне желанья,

Вкусив покой, неведомый тому,

Кому земля – священный край изгнанья.

XI

Кому земля – священный край изгнанья,

Того простор полей не веселит,

Но каждый шаг, но каждый миг таит

Иных миров в себе напоминанья.

В душе встают неясные мерцанья,

Как будто он на камнях древних плит

Хотел прочесть священный алфавит

И позабыл понятий начертанья.

И бродит он в пыли земных дорог —

Отступник жрец, себя забывший бог,

Следя в вещах знакомые узоры.

Он тот, кому погибель не дана,

Кто, встретив смерть, в смущенье клонит взоры,

Кто видит сны и помнит имена.

XII

Кто видит сны и помнит имена,

Кто слышит трав прерывистые речи,

Кому ясны идущих дней предтечи,

Кому поет влюбленная волна;

Тот, чья душа землей убелена,

Кто бремя дум, как плащ, принял на плечи,

Кто возжигал мистические свечи,

Кого влекла Изиды пелена;

Кто не пошел искать земной услады

Ни в плясках жриц, ни в оргиях менад,

Кто в чашу нег не выжал виноград,

Кто, как Орфей, нарушив все преграды,

Все ж не извел родную тень со дна, —

Тому в любви не радость встреч дана.

XIII

Тому в любви не радость встреч дана,

Кто в страсти ждал не сладкого забвенья,

Кто в ласках тел не ведал утоленья,

Кто не испил смертельного вина.

Стремится он принять на рамена

Ярмо надежд и тяжкий груз свершенья,

Не хочет уз и рвет живые звенья,

Которыми связует нас Луна.

Своей тоски – навеки одинокой,

Как зыбь морей, пустынной и широкой, —

Он не отдаст. Кто оцет жаждал – тот

И в самый миг последнего страданья

Не мирный путь блаженства изберет,

А темные восторги расставанья.

XIV

А темные восторги расставанья,

А пепел грез и боль свиданий – нам,

Нам не ступить по синим лунным льнам,

Нам не хранить стыдливого молчанья.

Мы шепчем всем ненужные признанья,

От милых рук бежим к обманным снам,

Не видим лиц и верим именам,

Томясь в путях напрасного скитанья.

Со всех сторон из мглы глядят на нас

Зрачки чужих, всегда враждебных глаз.

Ни светом звезд, ни Солнцем не согреты,

Стремя свой путь в пространствах вечной тьмы,

В себе несем свое изгнанье мы —

В мирах любви неверные кометы!

XV

В мирах любви, – неверные кометы, —

Закрыт нам путь проверенных орбит!

Явь наших снов земля не истребит,—

Полночных Солнц к себе нас манят светы.

Ах, не крещен в глубоких водах Леты

Наш горький дух, и память нас томит.

В нас тлеет боль внежизненных обид,—

Изгнанники, скитальцы и поэты!

Тому, кто зряч, но светоч дня ослеп,

Тому, кто жив и брошен в темный склеп,

Кому земля – священный край изгнанья,

Кто видит сны и помнит имена,—

Тому в любви не радость встреч дана,

А темные восторги расставанья!

1909

* * *

Себя покорно предавая сжечь,

Ты в скорбный дол сошла с высот слепою.

Нам темной было суждено судьбою

С тобою на престол мучений лечь.

Напрасно обоюдоострый меч,

Смиряя плоть, мы клали меж собою:

Вкусив от мук, пылали мы борьбою,

И гасли мы, как пламя пчельных свеч...

Невольник жизни дольней – богомольно

Целую край одежд твоих. Мне больно

С тобой гореть, еще больней – уйти.

Не мне и не тебе елей разлуки

Излечит раны страстного пути:

Минутна боль – бессмертна жажда муки!

1910

Два демона

1

Я дух механики. Я вещества

Во тьме блюду слепые равновесья,

Я полюс сфер—небес и поднебесья,

Я гений числ. Я счетчик. Я глава.

Мне важны формулы, а не слова.

Я всюду и нигде. Но кликни – здесь я!

В сердцах машин клокочет злоба бесья.

Я князь земли! Мне знаки и права!

Я друг свобод. Создатель педагогик.

Я инженер, теолог, физик, логик.

Я призрак истин сплавил в стройный бред.

Я в соке конопли. Я в зернах мака.

Я тот, кто кинул шарики планет

В огромную рулетку Зодиака.

1911

2

На дно миров пловцом спустился я —

Мятежный дух, ослушник вышней воли.

Луч радости на семицветность боли

Во мне разложен влагой бытия.

Во мне звучит всех духов лития,

Но семь цветов разъяты в каждой доле

Одной симфонии. Не оттого ли

Отливами горю я, как змея?

Я свят грехом. Я смертью жив.

В темнице Свободен я. Бессилием – могуч.

Лишенный крыл, в паренье равен птице.

Клюй, коршун, печень! Бей, кровавый ключ!

Весь хор светил – един в моей цевнице,

Как в радуге – един распятый луч.

7 февраля 1915 Париж

Lunaria

(Венок сонетов)

I

Жемчужина небесной тишины

На звездном дне овьюженной лагуны!

В Твоих лучах все лица бледно-юны,

В Тебя цветы дурмана влюблены.

Тоской любви в сердцах повторены

Твоих лучей тоскующие струны,

И прежних лет волнующие луны

В узоры снов навеки вплетены.

Твой влажный свет и матовые тени,

Ложась на стены, на пол, на ступени,

Дают камням оттенок бирюзы.

Платана лист на них еще зубчатей

И тоньше прядь изогнутой лозы...

Лампада снов, владычица зачатий!

II

Лампада снов! Владычица зачатий!

Светильник душ! Таинница мечты!

Узывная, изменчивая, – ты

С невинности снимаешь воск печатей,

Внушаешь дрожь лобзаний и объятий,

Томишь тела сознаньем красоты

И к юноше нисходишь с высоты

Селеною, закутанной в гиматий.

От ласк твоих стихает гнев морей,

Богиня мглы и вечного молчанья,

А в недрах недр рождаешь ты качанья.

Вздуваешь воды, чрева матерей

И пояса развязываешь платий,

Кристалл любви? Алтарь ночных заклятий!

III

Кристалл любви! Алтарь ночных заклятий!

Хрустальный ключ певучих медных сфер!

На твой ущерб выходят из пещер

Одна другой страшнее и косматей.

Стада Эмпуз; поют псалмы проклятий,

И душат псов, цедя их кровь в кратэр,

Глаза у кошек, пятна у пантер

Становятся длиннее и крылатей.

Плоть призраков есть ткань твоих лучей,

Ты точишь камни, глину кирпичей;

Козел и конь, ягнята и собаки

Ночных мастей тебе посвящены;

Бродя в вине, ты дремлешь в черном маке,

Царица вод! Любовница волны!

IV

Царица вод! Любовница волны!

Изгнанница в опаловой короне,

Цветок цветов! Небесный образ Иони!

Твоим рожденьем женщины больны...

Но не любить тебя мы не вольны:

Стада медуз томятся в мутном лоне

И океана пенистые кони

Бегут к земле и лижут валуны.

И глубиной таинственных извивов

Движения приливов и отливов

Внутри меня тобой повторены.

К тебе растут кораллы темной боли,

И тянут стебли водоросли воли

С какой тоской из влажной глубины!

V

С какой тоской из влажной глубины

Все смертное, усталое, больное,

Ползучее, сочащееся в гное,

Пахучее, как соки белены,

Как опиум, волнующее сны,

Все женское, текучее, земное,

Все темное, все злое, все страстное,

Чему тела людей обречены,

Слепая боль поднятой плугом нови,

Удушливые испаренья крови,

Весь Океан, плененный в руслах жил,

Весь мутный ил задушенных приятий,

Все, чем я жил, но что я не изжил —

К тебе растут сквозь мглу моих распятий.

VI

К тебе растут сквозь мглу моих распятий —

Цветы глубин. Ты затеплила страсть

В божнице тел. Дух отдала во власть

Безумью плоти. Круг сестер и братий

Разъяла в станы двух враждебных ратей.

Даров твоих приемлет каждый часть...

О, дай и мне к ногам твоим припасть!

Чем дух сильней, тем глубже боль и сжатей...

Вот из-за скал кривится лунный рог,

Спускаясь вниз, алея, багровея... —

Двурогая! Трехликая! Афея!

С кладбищ земли, с распутий трех дорог

Дым черных жертв восходит на закате —

К Диане бледной, к яростной Гекате!

VII

К Диане бледной, к яростной Гекате

Я простираю руки и мольбы:

Я так устал от гнева и борьбы —

Яви свой лик на мертвенном агате!

И ты идешь багровая, в раскате

Подземных гроз, ступая на гробы,

Треглавая, держа ключи судьбы,

Два факела, кинжалы и печати.

Из глаз твоих лучатся смерть и мрак,

На перекрестках слышен вой собак

И на могильниках дымят лампады.

И пробуждаются в озерах глубины,

Точа в ночи пурпуровые яды,

Змеиные, непрожитые сны.

VIII

Змеиные, непрожитые сны

Волнуют нас тоской глухой тревоги.

Словами Змия «Станете, как боги»

Сердца людей извечно прожжены.

Тавром греха мы были клеймлены.

Крылатым стражем, бдящим на пороге.

И нам с тех пор бродящим без дороги

Сопутствует клеймленный лик Луны.

Века веков над нами тяготело

Всетемное и всестрастное тело

Планеты, сорванной с алмазного венца.

Но тусклый свет глубоких язв и ссадин

Со дна небес глядящего лица

И сладостен и жутко безотраден.

IX

И сладостен и жутко безотраден

Безумный сон зияющих долин.

Я был на дне базальтовых теснин.

В провал небес (о, как он емко-жаден!)

Срывался ливень звездных виноградин,

И солнца диск, вступая в свой притин,

Был над столпами пламенных вершин —

Крылатый и расплесканный – громаден.

Ни сумрака, ни воздуха, ни вод —

Лишь острый блеск агатов, сланцев, шпатов.

Ни шлейфы зорь, ни веера закатов

Не озаряют черный небосвод.

Неистово порывист и нескладен

Алмазный бред морщин твоих и впадин.

X

Алмазный бред морщин твоих и впадин

Томит и жжет. Неумолимо жестк

Рисунок скал, гранитов черный лоск,

Строенье арок, стрелок, перекладин,

Вязь рудных жил, как ленты пестрых гадин,

Наплывы лавы бурые, как воск,

И даль равнин, как обнаженный мозг..

Трехдневный полдень твой кошмарно-страден.

Пузырчатые оспины огня

Сверкают в нимбах яростного дня,

А по ночам над кратером Гиппарха.

Бдит «Volva» – неподвижная звезда.

И отливает пепельно-неярко

Твоих морей блестящая слюда.

XI

Твоих морей блестящая слюда

Хранит следы борьбы и исступлений,

Застывших мук, безумных дерзновений.

Двойные знаки пламени и льда.

Здесь рухнул смерч вселенских «Нет» и «Да»,

От Моря Бурь до Озера Видений,

От призрачных полярных взгромождений,

Не видевших заката никогда,

До темных цирков Маге Тепевгагиш —

Ты вся порыв, застывший в гневе яром.

И страшный шрам на кряже Лунных Альп

Оставила небесная секира.

Ты, как Земля, с которой сорван скальп —

Лик Ужаса в бесстрастности эфира!

XII

Лик ужаса в бесстрастности эфира —

Вне времени, вне памяти, вне мер!

Ты кладбище немыслимых Химер,

Ты иверень разбитого потира.

Зане из сонма ангельского клира

На Бога Сил, Творца бездушных сфер,

Восстал в веках Денница-Люцифер,

Мятежный князь Зенита и Надира.

Из статуй плоти огненное «Я»

В нас высек он; дал крылья мысли пленной,

Ваяя смертью глыбы бытия,

Но в бездну бездн был свергнут навсегда.

И остов недосозданной вселенной —

Ты вопль тоски, застывший глыбой льда!

XIII

Ты вопль тоски, застывший глыбой льда!

Сплетенье гнева, гордости и боли,

Бескрылый взмах одной безмерной воли,

Средь судорог погасшая звезда.

На духов воль надетая узда,

Грааль Борьбы с причастьем горькой соли,

Голгофой душ пробудешь ты, доколе

Земных времен не канет череда.

Умершие, познайте слово Ада:

«Я разлагаю с медленностью яда

Тела в земле, а души на луне».

Вокруг Земли чертя круги вампира,

И токи жизни пьющая во сне —

Ты жадный труп отвергнутого мира!

XIV

Ты жадный труп отвергнутого мира,

К живой Земле прикованный судьбой.

Мы, связанные бунтом и борьбой,

С вином приемлем соль и с пеплом миро.

Но в день Суда единая порфира

Оденет нас – владычицу с рабой

И пленных солнц рассыпется прибой

У бледных ног Иошуа Бен-Пандира.

Но тесно нам венчальное кольцо:

К нам обратив тоски своей лицо,

Ты смотришь прочь неведомым нам ликом.

И пред тобой, – пред Тайной глубины,

Склоняюсь я в молчании великом,

Жемчужина небесной тишины!

XV

Жемчужина небесной тишины,

Лампада снов, владычица зачатий,

Кристалл любви, алтарь ночных заклятий,

Царица вод, любовница волны,

С какой тоской из влажной глубины

К тебе растут сквозь мглу моих распятий,

К Диане бледной, к яростной Гекате

Змеиные, непрожитые сны.

И сладостен и жутко безотраден

Алмазный бред морщин твоих и впадин,

Твоих морей блестящая слюда —

Лик ужаса в бесстрастности эфира,

Ты вопль тоски, застывший глыбой льда,

Ты жадный труп отвергнутого мира!

Коктебель, 15 июня—1 июля 1913

Странник

Как некий юноша, в скитаньях без возврата,

Иду из края в край и от костра к костру,

Я в каждой девушке предчувствую сестру

И между юношей ищу напрасно брата.

Щемящей радостью душа моя объята.

Я верю в жизнь, и в сон, и в правду, и в игру.

Я знаю, что приду к отцовскому шатру,

Где ждут меня мои и где я жил когда-то.

Бездомный, долгий путь указан мне судьбой;

Пускай другим он чужд – я не зову с собой:

Я странник и поэт, мечтатель и прохожий...

Любимое – со мной. Минувшего не жаль.

А ты, – что за плечом, со мною тайно схожий,

Несбыточной мечтой больнее жги и жаль!

1913

Петербург

Посвящается Бальмонту

Над призрачным и вещим Петербургом

Склоняет ночь кран мертвенных хламид.

В челне их два. И старший говорит:

«Люблю сей град, открытый зимним пургам

На топях вод, закованный в гранит.

Он создан был безумным Демиургом.

Вон конь его и змей между копыт!

Конь змею – «сгинь!», а змей в ответ: «Resurgam!»[3]

Судьба империи в двойной борьбе:

Здесь бунт – там строй; здесь бред – там клич судьбе.

Но во сто лет в стране цветут Рифейской

Ликеев мирт и строгий лавр палестр... »

И глядя вверх на шпиль Адмиралтейский,

Сказал другой: «Вы правы, граф де Местр».

1915

* * *

Неслись года, как клочья белой пены...

Ты жил во мне, меняя облик свой;

И, уносимый встречною волной,

Я шел опять в твои замкнуться стены.

Но никогда сквозь жизни перемены

Такой пронзенной не любил тоской

Я каждый камень вещей мостовой

И каждый дом на набережной Сены.

И никогда в дни юности моей

Не чувствовал сильнее и больней

Твой древний яд отстоянной печали —

На дне дворов, над крышами мансард,

Где юный Дант и отрок Бонапарт

Своей мечты миры в себе качали.

19 апреля 1915 Париж

Города в пустыне

Акрополи в лучах вечерней славы.

Кастилий нищих рыцарский покров.

Троады скорбь среди немых холмов.

Апулии зеркальные оправы.

Безвестных стран разбитые заставы,

Могильники забытых городов.

Размывы, осыпи, развалины и травы

Изглоданных волною берегов.

Озер агатовых колдующие очи.

Сапфирами увлаженные ночи.

Сухие русла, камни и полынь.

Теней Луны по склонам плащ зубчатый.

Монастыри в преддверии пустынь,

И медных солнц гудящие закаты...

24 октября 1916

Взятие Бастилии

14 июля 1789 – ничего.

Дневник Людовика XVI

Бурлит Сент-Антуан. Шумит Пале-Рояль.

В ушах звенит призыв Камиля Демулена.

Народный гнев растет, взметаясь ввысь, как пена.

Стреляют. Бьют в набат. В дыму сверкает сталь.

Бастилия взята. Предместья торжествуют.

На пиках головы Бертье и Де-Лоней.

И победители, расчистив от камней

Площадку, ставят стол и надпись: «Здесь танцуют».

Король охотился с утра в лесах Марли.

Борзые подняли оленя. Но пришли

Известья, что мятеж в Париже. Помешали...

Сорвали даром лов. К чему? Из-за чего?

Не в духе лег. Не спал. И записал в журнале:

«Четырнадцатого июля – ни-чего».

1917

Бонапарт

(10 августа 1792 г.)

Il me mengue deux batteries pour balayer toute cette canaille la[4]

Мемуары Бурьена, слова Бонапарта

Париж в огне. Король низложен с трона.

Швейцарцы перерезаны. Народ

Изверился в вождях, казнит и жжет.

И Лафайет объявлен вне закона.

Марат в бреду и страшен, как Горгона.

Невидим Робеспьер. Жиронда ждет.

В садах у Тюильри водоворот

Взметенных толп и львиный зев Дантона.

А офицер, незнаемый никем,

Глядит с презреньем – холоден и нем —

На буйных толп бессмысленную толочь,

И, слушая их исступленный вой,

Досадует, что нету под рукой

Двух батарей «рассеять эту сволочь».

21 ноября 1917

Термидор

1

Катрин Тео по власти прорицаний.

У двери гость – закутан до бровей.

Звучат слова: «Верховный жрец закланий,

Весь в голубом, придет, как Моисей,

Чтоб возвестить толпе, смирив стихию,

Что есть Господь! Он – избранный судьбой,

И, в бездну пав, замкнет ее собой...

Приветствуйте кровавого Мессию!

Се Агнец бурь! Спасая и губя,

Он кровь народа примет на себя.

Един Господь царей и царства весит!

Мир жаждет жертв, великим гневом пьян.

Тяжел Король... И что уравновесит

Его главу? – Твоя, Максимильян!»

2

Разгар Террора. Зной палит и жжет.

Деревья сохнут. Бесятся от жажды

Животные. Конвент в смятеньи. Каждый

Невольно мыслит: завтра мой черед.

Казнят по сотне в сутки. Город замер

И задыхается. Предместья ждут

Повальных язв. На кладбищах гниют

Тела казненных. В тюрьмах нету камер.

Пока судьбы кренится колесо,

В Монморанси, где веет тень Руссо,

С цветком в руке уединенно бродит,

Готовя речь о пользе строгих мер,

Верховный жрец – Мессия – Робеспьер —

Шлифует стиль и тусклый лоск наводит.

3

Париж в бреду. Конвент кипит, как ад.

Тюрьо звонит. Сен-Жюста прерывают.

Кровь вопиет. Казненные взывают.

Мстят мертвецы. Могилы говорят.

Вокруг Леба, Сен-Жюста и Кутона

Вскипает гнев, грозя их затопить.

Встал Робеспьер. Он хочет говорить.

Ему кричат: «Вас душит кровь Дантона!»

Еще судьбы неясен вещий лет.

За ним Париж, коммуны и народ —

Лишь кликнуть клич, и встанут исполины.

Воззвание написано, но он

Кладет перо: да не прейдет закон!

Верховный жрец созрел для гильотины.

4

Уж фурии танцуют карманьолу,

Пред гильотиною подъемля вой.

В последний раз подобная престолу,

Она царит над буйною толпой.

Везут останки власти и позора:

Убит Леба, больной Кутон без ног...

Один Сен-Жюст презрителен и строг.

Последняя телега Термидора.

И среди них на кладбище химер

Последний путь свершает Робеспьер.

К последней мессе благовестят в храме,

И гильотине молится народ...

Благоговейно, как ковчег с дарами,

Он голову несет на эшафот.

1917 г. 7 декабря

Каллиера

Посв. С. В. Шервинекому

По картам здесь и город был, и порт.

Остатки мола видны под волнами.

Соседний холм насыщен черепками

Амфор и пифосов. Но город стерт,

Как мел с доски, разливом диких орд.

И мысль, читая смытое веками,

Подсказывает ночь, тревогу, пламя

И рдяный блик в зрачках раскосых морд.

Зубец, над городищем вознесенный,

Народ зовет «Иссыпанной короной»,

Как знак того, что сроки истекли,

Что судьб твоих до дна испита мера,—

Отроковица эллинской земли

В венецианских бусах – Каллиера.

* * *

Как некий юноша, в скитаньях без возврата

Иду из края в край и от костра к костру...

Я в каждой девушке предчувствую сестру

И между юношей ищу напрасно брата.

Щемящей радостью душа моя объята;

Я верю в жизнь, и в сон, и в правду, и в игру

И знаю, что приду к отцовскому шатру,

Где ждут меня мои и где я жил когда-то.

Бездомный долгий путь назначен мне судьбой...

Пускай другим он чужд... я не зову с собой —

Я странник и поэт, мечтатель и прохожий.

Любимое со мной. Минувшего не жаль.

А ты, что за плечом, – со мною тайно схожий, —

Несбыточной мечтой сильнее жги и жаль!

1913

Иван Коневский

Священные сосуды

В сосудах духа много мыслей есть,

Что бережно, внимательно, тревожно —

Ах, так легко расплетать нам их можно! —

Как ценное вино, должны мы несть.

Как приговор, страшит нас эта весть:

Что за томленье – жить так осторожно!

А расплеснет вино тот раб ничтожный,

Что буйствовать захочет, пить и есть.

Ужель же должен всяк из нас, в теченье

Всей жизни, в судорожном напряженьи

Держать сосуд – не то дрожит рука?

Смирим сердец мятежные порывы;

Тогда пройдем, свободны, горделивы,

Сквозь жизнь – и будет длань, как сталь, крепка.

1896 г. Боровичекий уезд

Позднее лето в Новгородском краю, и ранняя осень. Петербург.

Наследие веков

Вере Ф. Штейн

Когда я отроком постиг закат,

Во мне – я верю – нечто возродилось,

Что где-то в тлен, как семя, обратилось:

Внутри себя открыл я древний клад.

Так ныне, всякий с детства уж богат

Всем, что издревле в праотцах копилось:

Еще во мне младенца сердце билось,

А был зрелей, чем дед, я во сто крат.

Сколь многое уж я провидел! Много

В отцов роняла зерен жизнь-тревога,

Что в них едва пробились, в нас взошли,

Взошли, овеяны дыханьем века,

И не один родился в свет калека,

И все мы с духом взрытым в мир пошли.

1896

Две радости

Ф. А. Лютеру

Когда душа сорвется с высоты,

Когда взвилась она тяжелым взмахом,

Она сперва оглянется со страхом

На мир веселой, бойкой суеты.

Как ей не помнить горней красоты?

Но принята она в объятья прахом:

И прах ей сладостен, а в ней зачах он —

Цветок вершин и снежной чистоты.

Страдать невмочь нам, и к земле прижмется

Наш детский дух и кровно с ней сживется,

И вот уж тесный угол наш нам мил.

Ах, если б праздник неземной потребы,

Как пастырь, что благословляет хлебы,

И пестрых будней игры осенил!

1896

Сын солнца

Другу моему Асканию

«...В переливах жизни

Нет бессильной смерти,

Нет бездушной жизни».

Кольцов

1

Рост и отрада

В полуязыческой он рос семье

И с детства свято чтил устав природы.

Не принял веры в ранние он годы:

К нам выплыл он пытателем в ладье.

И вот однажды, лежа в забытье

Под деревом, в беспечный миг свободы,

Постиг он жизни детской хороводы

И стрекозы благое бытие.

«Ты, стрекоза, гласил он: век свой пела.

Смеяться, петь всю жизнь – да, это – дело

И подвиг даже... после ж – вечный сон».

А солнце между тем ему палило

Венец кудрей, суровый свет свой лило

В отважный ум – и наслаждался он.

1896

2

Средь волн

И плавал он в сверкающих волнах,

И говорил: вода—моя стихия!

Ныряя в зыби, в хляби те глухие,

Как тешился он в мутных глубинах!

Там он в неистовых терялся снах.

Потом, стряхнув их волшебства лихие,

Опять всплывал, как божества морские,

В сознаньи ясном, в солнечных странах.

С собой он брызги вынес из пучины.

Мы брызгаться пустились, как дельфины,

И ослепительный поднялся плеск.

Я, ослеплен и одурен, метался.

Его же прояснял тот водный блеск:

Дух в лучезарных взрывах разрастался.

1896

3

Снаряды

Мир тайных сил, загадка естества,

Хвала вам, исполинские снаряды!

Как рока песнь, что воют водопады,

Держава ваша ужасом жива.

Здесь человек забыл свои права,

Нет упоенью дикому преграды,

И у безличья молит он пощады,

И в хаосе кружится голова.

Здесь весь наш мир, здесь рок неумолимый,

Каким-то жаром внутренним палимый,

В снарядах дивных предо мной живет.

Но царство то теснят родные тени:

Рок отступил под натиском хотений,

Наш ум его в приспешники зовет.

1896 г.

Нижний Новгород (Машинный отдел выставки)

4

Starres ich

(С. П. Семенову)

Проснулся я средь ночи. Что за мрак!

Со всех сторон гнетущая та цельность,

В которой тонет образов раздельность:

Все – хаоса единовластный зрак.

Пошел бродить по горницам я: так...

В себе, чтоб чуять воли нераздельность,

Чтоб не влекла потемок беспредельность,

Смешаться с нею в беспросветный брак.

Нет, не ликуй, коварная пучина!

Я – человек, ты – бытия причина,

Но мне святыня – цельный мой состав.

Пусть мир сулит безличия пустыня —

Стоит и в смерти стойкая твердыня,

Мой лик, стихии той себя не сдав.

1896

5

От солнца к солнцу

И потому, сын солнца, ты не прав.

В стихийной жизни, в полусне громадном

Я погружался взором робко-жадным,

Но не сломил я свой строптивый нрав.

Ужели же оцепененьем хладным

Упьешься ты, о резвый сын забав?

Нет, обмороков негу восприяв,

Рванешься снова к играм нам отрадным.

Прильнув столь кровно к роднику движенья,

Ты не познаешь ввек изнеможенья,

Пребудешь ты ожесточенно жив.

От наших светов призван оторваться,

Под новым солнцем будет наливаться

Дух вечно-обновимый, как прилив.

1896

Ты миром удивлен

Ф. А. Лютеру

Ты миром удивлен, ты миром зачарован,

Ступаешь по камням суровых городов.

Мечтой ты умилен, любовию взволнован

И не забыл души младенческих годов.

В своей светлице упоен ты солнца светом,

Но сердцем чающим стремишься в дальний путь.

Часы все дня и лет звучат тебе приветом,

Наперерыв шепча: меня не позабудь!

Вступив с тобою в речь, ту жизнь я обретал,

Которой жаждал я, пред коей трепетал,

Когда не верилось ее бодрящей неге.

Но я к тебе приду, наставник мой родной,

Мечтая увидать всегда, как той весной,

Березы божьей светлые побеги.

1898/99

Николай Поярков

На юге

Маркизе R...

I

Виноград зацвел. Все пьяно.

Льется сладкий аромат.

Солнце встало слишком рано,

В полдень зноем полон сад.

Из-за мраморных аркад

Смотрит торс нагой богини.

Замер воздух бледно-синий,

Треск назойливых цикад.

В ярком золоте карнизы.

Стынет море, реют птицы.

Жарко. Лень. У ног маркизы.

Я сижу. Молчу. Курю.

Я измучен зноем Ниццы,

Жду вечернюю зарю.

Красные бабы

Предвечерний напев колокольный.

Заливные луга разметались привольно.

Река изогнулась в стальную дугу.

Красные бабы поют на лугу.

Пылают травы душистые, ломкие.

Красные бабы. Закат многоцветный.

Песни веселые, милые, звонкие,

Хочется бросить им песней ответной.

Развернулася даль без конца широка.

Вся осыпана солнцем закатным,

Изгибается плавно, спокойно Ока,

Пахнуло забытым, былым, невозвратным.

Красные бабы поют на лугу.

Петь хочу. Не могу.

Друзьям

Я чашу муки пью без стона,

В страданьях знаю светлый миг.

Мне рок сулил знать ужас звона

Болезни тягостной вериг.

Вам—ласки женщин, шум притона,

Сплетенье жизненных интриг,

А мне спокойствие затона

И чародейство милых книг.

Я был здоров и пил отравы,

Но, право, все забыл давно...

Под взмахом кос ложатся травы.

Ходить, лежать, не все ль равно?

Я весь под властию наркоза,

Меня пьянит, колдует – Греза.

Дмитрий Цензор

Из цикла «Старое гетто»

1

Нависли сумерки. Таинственны и строги

Пустые улицы. Им снится даль времен.

И только иногда, смущая мутный сон,

Спешит по ним еврей – дитя земной тревоги.

Брожу у ветхих стен угрюмой синагоги —

И слышу пение унылое, как стон...

Здесь тени скорбные глядят со всех сторон,—

О, как бледны они, измучены, убоги!

Здесь реют призраки кровавых темных лет

И молят жалобно и гонятся вослед

Испуганной мечте... Сгустилась тьма ночная.

И гетто старое мне шепчет, засыпая:

«Возьми моих детей... Им нужен вольный свет...

Им душно, душно здесь... Темна их доля злая...»

6

В безмолвии старинного квартала

Проходит жизнь, туманная, как бред.

Сменился день. Глухая ночь настала

И зажелтел из окон тусклый свет.

И в поздний час у мрачного портала

Я жду ее—хранящую обет...

Она глядит печально и устало,

И призрачно звучит ее привет.

И бродим мы, тоскуя и любя,

Безмолвные, безропотно скорбя,

Мы ничего не ждем и безнадежны

Часы любви. Над нами ночь и тьма.

Вокруг молчат потухшие дома.

И грезы их, как старость, безмятежны.

9

В садах мечты я выстроил чертог...

Ведут к нему воздушные ступени,

Хрустальный свод прозрачен и высок,

Везде цветы, цветы и блеск весенний.

В чертог любви и чистых наслаждений

Я ухожу от скорби и тревог И вижу сны...

Я в них всесильный гений,

Восторженный и радостный, как бог.

Когда же день бросает алчный зов,—

Мои мечты – испуганные птицы

Умчатся вдаль... и снова, бледнолицый,

Блуждаю я меж стонущих рабов.

И жизнь моя тоскливее темницы,

Не знающей ни солнца, ни цветов.

На корабле

I

Струится зной по дремлющим волнам,

И медленно проходит без возврата

Глубокий день. Горит пожар заката,

И алый свет скользит по облакам.

Равнина вод молчанием объята.

И облака спешат, как в дальний храм,

К пурпурной мгле, в пустыню небоската,

И, замерев, стоят недвижно там.

Корабль устал. Качаясь, тихо дремлет.

Мертвеет зыбь, и виснут паруса.

И я один в слепые небеса

Гляжу с тоской... Мой дух затишью внемлет

И жаждет бурь. Закатный меркнет свет.

Уж ночь близка. Уж поздно. Бури нет...

II

Медлительно сходились туч ряды,

Бросая в тьму гудящие зарницы,

И прыгали, как яростные львицы,

Соленых волн вспененные гряды.

Корабль стонал в предчувствии беды...

Но ликовал я, смелый, бледнолицый.

Я пел. И крик морской полночной птицы

Мне отвечал из неба и воды.

А на заре настала тишина.

Лениво нас баюкала волна.

Но день пылал. И, бурей утомленный,

Благословлял я солнечный восход

И синеву золотопенных вод,

И край мечты, безвестный, отдаленный.

У моря

Полночь. У моря стою на скале.

Ветер прохладный и влажно-соленый

Трепетно обнял меня, как влюбленный,

Пряди волос разметал на челе.

Шумно разбилась на камни волна —

Брызнула пеной в лицо мне обильно...

О, как вздымается грудь моя сильно,

В этом раздолье предбурного сна!

Я одинок и свободен. Стою

Полный желаний и думы широкой.

Море рокочет мне песню свою...

В гавани темной, затихшей, далекой

Красное пламя на мачте высокой

В черную полночь вонзает струю.

Рим и варвары

Восстали варвары на исступленный Рим.

Безумный цезарь пьян средь ужаса и стона,

Рабы-сенаторы трепещут перед ним,

И кровь народная дошла к ступеням трона.

Продажный дух льстецов бессильно-недвижим

Позор и ложь царят под сводом Пантеона.

О, родина богов! – твое величье – дым...

И бойся грозного дыхания циклона.

Спеши! Из пьяных урн кровавый сок допей!

Уж Варвары идут от солнечной равнины

С душою мощною, как веянье степей.

Свободный, новый храм воздвигнут исполины

И сокрушат они гниющие руины

Разврата, казней и цепей.

Всадник зла

К картине Ф. Штука

Кровавый ураган затих над мертвой нивой.

Холодная, как сталь, над ней синеет мгла.

И ворон чертит круг зловеще-прихотливый,

И страшен взмах его тяжелого крыла.

Безмолвие и смерть. Толпою молчаливой,

Сплетенные борьбой, разбросаны тела...

Но вот встает из мглы великий Всадник

Зла На призрачном коне, в осанке горделивой.

Свинцовый, тяжкий взор вперяет в землю он.

Ступает черный конь по трупам искаженным,

И слышен в тишине последней муки стон...

И всадник смотрит вдаль: потоком озлобленным

Ползут его рабы, гудит железный звон...

Хохочет великан над миром исступленным.

Бессмертие

Кто из нас станет богом?

Альфред Мюссе

О, если ты пророк, – твой час настал. Пора!

Зажги во тьме сердец пылающее слово.

Ты должен умереть на пламени костра

Среди безумия и ужаса земного...

Не бойся умереть. Бессмертен луч добра.

Ты в сумраке веков стократно вспыхнешь снова.

Для песни нет преград, – она, как меч, остра;

И нет оков словам, карающим сурово...

И тусклые года томлений и тревог,

Как факел, озарит, страдалец и пророк,

Негаснущий костер твоей красивой смерти.

Из пламени его голодных языков

Не смолкнет никогда мятежно яркий зов:

«Да будет истина! Да будет правда! – Верьте!»

Женщины

Печальные, с бездонными глазами,

Горевшие непонятой мечтой,

Беспечные, как ветер над полями,

Пленявшие капризной красотой...

О, сколько их прошло передо мной!

О, сколько их искало между нами

Поэзии и страсти неземной!

И каждая томилась и ждала

Красивых мук, невысказанной неги.

И каждая безгрешно отдала

Своей весны зеленые побеги...

О, ландыши, грустящие о снеге,—

О, женщины! У вас душа светла

И горестна, как музыка элегий...

Из цикла «Старый город»

2

Есть грустная поэзия молчанья

Покинутых старинных городов.

В них смутный бред забытого преданья,

Безмолвие кварталов и дворцов.

Сон площадей. Седые изваянья

В тени аркад. Забвение садов.

А дни идут без шума и названья,

И по ночам протяжен бой часов.

И по ночам, когда луна дозором

Над городом колдует и плывет,—

В нем призрачно минувшее живет.

И женщины с наивно-грустным взором

Чего-то ждут в балконах, при луне...

А ночь молчит и грезит в тишине.

Из цикла «Осень»

4

Шелест осени

Я вижу из окна: гирлянды облаков

Из слитков золотых плывут по синеве.

Идет их поздний блеск желтеющей листве,

Печально-праздничной гармонии цветов.

Приходят сумерки. Ложатся по траве

И веют холодом покинутых углов.

Деревьям жаль тепла. Небрежен их покров,

Поблекший, шелковый, в причудливой канве.

И прошлого не жаль. И помнит старый сад

Больную девушку в тени густых ветвей.

Был нежен и глубок ее печальный взгляд.

Пустынно и мертво тоскует глушь аллей.

И в золоте вершин дрожит последний свет,

Как память о былом, чему возврата нет.

Девственницы

Расцветших девственниц безгрешные постели, —

Их свежесть, белизна, их утренний наряд, —

Они весенние, святые колыбели,

Где грезы о любви томятся и грустят.

Упругие черты стыдливо опьянели

И молят о грехе томительных услад.

К ним никнут юноши в невысказанной цели,

Но гонит их душа смущенная назад.

И сон девический неопытен и тих.

И бродят ангелы, задумавшись о них,

На ложе чистое роняя снежность лилий.

Невинные сердца тоску и жажду слили.

Когда же бледный день, целуя, будит их, —

С улыбкой девушки припомнят, – что любили.

В  толпе

Люблю искать случайность приближений,

Среди людей затерянным бродить.

Мы чужды все, но призрачная нить

Связала нас для жизни и мгновений.

И я иду намеки дня следить,

Вникая в гул разрозненных движений.

Одни таят безумье преступлений,

Другим дано великое творить.

И нет границ меж красотой и злом.

Печаль везде томится беспредельно,

В улыбке глаз, в признании родном...

И сладко мне отдаться ей бесцельно.

Я всех люблю и каждого отдельно,

Живу душой в ничтожном и святом.

Древняя плита

На храмине, в раскопках древних Фив

Был найден стих безвестного поэта —

Начертанный для вечного завета

На каменной плите иероглиф:

«Благословляйте илистый разлив,

«Плоды земли, рожденье тьмы и света,

«И сладкий труд на лоне зрелых нив,

«И благость Ра, и справедливость Сета»,

Давно лежит затертая плита

В хранилище старинного музея,

Глася о том, как жизнь была проста.

И человек с глазами чародея

Над ней поник, от мудрости седея.

И горький смех кривит его уста.

Истукан

У древних берегов пустынно тихих рек,

На голом выступе потухшего вулкана

Есть изваяние кумира-великана,—

Творенье грубое, как первобытный век.

Здесь некогда стоял без лука и колчана

С кремневым топором пещерный человек

И в диком творчестве огромный камень сек.

И высек из скалы урода-истукана.

И долго в ужасе лежал простертый ниц,

Молясь на мертвый лик, закатом обагренный.

И век за веком гас, как гаснет свет зарниц.

Вулкан ручьями лав спалил живые склоны.

И только истукан для мировых страниц

Остался навсегда – немой и непреклонный.

Пустыня

В пустыне солнечной, песком заметены,

Стоят, покорные тысячелетним думам,—

Старинный обелиск, изъеденный самумом,

И камни желтые разрушенной стены.

Недвижен тяжкий зной. А ночью с долгим шумом

Встает песчаный вихрь. Белеет лик луны.

Пустыня зыблется, вздымает валуны.

И спят развалины видением угрюмым.

Блуждает возле них голодный ягуар

И царственно взойдя на светлые ступени,

Ложится и следит отчетливые тени.

Молчит пустынный мир. И смотрит лунный шар

На пыль его надежд, на смерть его творений.

И думает о том,– как бледен он и стар.

Молчание

Кто видел раз, как с горной вышины

Срываются хрустальные обвалы,

Как в серебре заоблачной луны

Сверкает снег и спят гиганты-скалы;

Кто понял раз молитву тишины

И бурь тысячегласные хоралы, —

Тому отверзты вечности провалы,

Того пьянят божественные сны.

Зажжется тот бессмертною тоской.

И мглы долин с тревожностью людской

Повеют сном томительно напрасным.

Задумчивый, непонятый, один, —

Он будет жить молчанием вершин,

Молчанием великим и согласным.

Отчизна

Есть призрачность неведомых миров,

В людской душе неясно отраженных,

Есть марево исчезнувших веков

И вихри дней расцветших и сожженных.

И музыка невыразимых снов,

И боль, и скорбь, раздробленная в стонах,

Лишь вечного приподнятый покров,

Лучи небес в мгновенность превращенных...

И если мы скитаемся и ждем

С раскрытыми от ужаса глазами

И орошаем кровью и слезами

Пустыню тьмы, как благостным дождем, —

Мы ищем путь к отчизне, ставшей сном,

К родным дверям, давно забытым нами.

В  зените

Звенит мой крик тоскливо-запоздалый.

Уже давно осыпались цветы.

Безмолвно ждет в зените полдень алый,

Как бы страшась преддверья пустоты.

Зову любовь... Святая, где же ты?

Как пилигрим, израненный о скалы,

Я дни влачу, поникший и усталый.

О, где же ты, источник чистоты?

Меня сожгла печаль неверных встреч...

Душа огни хотела уберечь,

Цвела тоской по женщине далекой.

И каждая мне тело отдала...

Но душу вдаль загадочно несла,

Томясь, как я, мечтою одинокой.

Из цикла «Белый дух»

2

Разгульный крик борьбы и разрушенья,

Зловещий лязг заржавленных оков,

Протяжный стон на пламени костров,

И подвиги любви и вдохновенья,—

В моей душе смятенье всех веков

Заключено в таинственные звенья.

Добро и зло минувших дел и слов

Живут во мне для грез и песнопенья.

Но я стою в печали смутных дней

На рубеже туманного предела.

Я угадал намеки всех теней.

Гляжу вперед пытливо и несмело...

Я вижу свет неведомых огней, —

Но им в душе молитва не созрела.

Георгий Чулков

Сонеты

I

Венчанные осенними цветами,

Мы к озеру осеннему пришли;

От неба тайн и до седой земли

Завеса пала. Острыми лучами

Пронзилось солнце. Чудо стерегли

Вдвоем – на камнях – чуткими глазами.

И осень, рея, веяла крылами,

И сны нам снились в солнечной пыли.

И вдруг, как дети, радостно устами

Коснулись уст. И серебристый смех

Вспорхнул, пронесся дальними лугами.

Где лет былых безумие и грех?

И тишиной лишь реет влажно-нежной

Наш сон любви в раздольности прибрежной.

II

Пустынный летний сон тайги вечерней

Дымился, тлел. И золотистый жар

На сердце пал. Звенел во сне пожар

Таежных сосен. Можно ль суеверней

Любить тайгу, желать в любви безмерней

Чудес неложных—невозможных чар?

Так мы с тобой несли священный дар

На сей алтарь таинственной вечерни.

Вожатого забыв на берегу,

Ушли с тобой в часовню темных елей,

В смолистую и мшистую тайгу.

Под шорох трав и лепеты свирели,

В душистой мгле, в магическом кругу,

На миг, на век любовь запечатлели.

III

Туманная развеялась любовь,

В туман ушла неверная весталка!

Испепелилась нежная фиалка...

Из урны черной пью иную кровь.

«Как тайный, тайный друг придешь ты вновь

К твоей весне»,—так молвила гадалка.

И вот стою: и ложе катафалка

Преобразилось в радостную новь.

И страсть опять блеснула, как зарница;

Печальный креп любовью обагрен:

Так новая открылася страница

В безумной книге огненных имен.

Тебя люблю, Печальная Царица!

С тобою, Смерть, навеки обручен.

* * *

Нет, не убийства хмель и темь, не сила

Стихии вольной без оков и уз,

И не истории тяжелый груз:

Единая любовь меня сразила.

Безумно сердце. Стала жизнь постыла.

И жаждущей стрелы слепой укус

Ужель язвит меня? Страстей союз

Душе моей – как душная могила...

Все сознавать и быть слепым, как все;

У ног любовницы твердить обеты,

В саду меж роз, на утренней росе...

Мне страшен страстный плен. Свобода!

Где ты? В любви узрев зловещие приметы,

Идем в страстях навстречу злой косе.

7 июля 1920

* * *

Принуждены мы жить мертво и сухо,

Мы дышим тягостно и в духоте

Изнемогаем – жалкие – и те,

Кто впереди, как мы, стенают глухо.

Когда же чуткого коснется слуха

Моление распятых на кресте,

Таинственной причастных красоте,

Стяжайте, люди, дар Святого Духа.

Пусть вы – рабы в плену жестоких лет;

Пусть на земле и скука и тревога:

Слепцы! Слепцы! Стучите у порога.

Ночь обратится в день, и сумрак в свет.

Там, на Голгофе, времени уж нет,

Как нет его в обителях у Бога.

17 октября 1920

* * *

В тумане монастырь, луга, Москва...

Смотрю с горы – и в слабости унылой

Изнемогаю. Прошлое – постыло,

Грядущее – как страшные слова

Сибиллы той, чью тайну Божьей силой

Хранит в веках крылатая молва.

Увяла жизнь, как жалкая трава,

И воля гаснет в горести бескрылой.

Но вдруг слепительный из серых туч —

Стрела любви немеркнущего бога —

На землю пал новорожденный луч.

И там, где крест, у склепного порога,

Сияет он – волшебен, нежен, жгуч:

И не страшна могильная дорога.

29 марта 1921

* * *

Теснее связь земли живой и неба,

Чем думаешь, от слез слепая мать,

Умей смотреть – и сможешь угадать

И в хмеле жарких лоз и в тайне хлеба

Причастье дивное. Святая треба

Вершится чудом. Дивно благодать

Поможет сердцу знаки прочитать:

Вот – человек; вот – голубь; вот – амеба...

Так в каждой жизни есть иной залог,

Иное бытие в ней дышит, волит.

И те ушедшие, когда позволит

Расторгнуть время всемогущий Бог,

Вдруг осветят таинственный порог,

И этот свет нам сердце обезболит.

28 декабря 1920

Истина

I

В начале всех начал Единосущий!

Посмеет ли не верить светлый ум,

Что в силе радостной и всемогущей

Ты – зачинатель дивных воль и дум?

Был хаос мрачный, черной ночи гуще,

Где царствовал над бездной грозный шум,

Где сон отяготел, как смерть, гнетущий,

И ветер выл, безумен, дик, угрюм...

Но волею прекрасной и премудрой

Расторглись путы скованных небес,

И тверди ясной засияло утро.

Ты сотворил людей, зверей и лес,

И звуки арф, и краски перламутра,

И тайный мир невидимых чудес.

20 октября 1920

II

Я верую в таинственное Слово,

Рожденное от вечного Отца;

Предвечное в Едином стало ново,

Единое не ведало конца.

И Бесконечное, в лучах Лица,

В Нем снова обрело Себе Другого.

И в славе дивной Божьего венца

Единосущее – как Мысль Благого.

Благоухание небесных роз,

Сладчайший и чудесный Свет от Света,

Твоею ризою земля одета.

Ты положил на мрак печать запрета

И чудотворно дольний мир вознес

К себе на лоно, Иисус Христос.

21 октября 1920

III

Для нас, людей, и нашего спасенья

Ты воплотился, в мир сойдя. Господь.

От Духа вечного Твое рожденье;

Священная – в Фаворском свете – плоть:

Залоги тайные преображенья.

И жалом змей не смеет уколоть

Нас, узников и пленников томленья:

Тобою можем сумрак побороть.

И в сонме звезд, и в солнечной порфире

В Купели Овчей, посреди калек;

И в Кане Галилейской, там, на пире;

Вне времени, – и здесь, из века в век:

Ты вне пространств, и в этом дольнем мире

Всегда Единый – Богочеловек.

21 октября 1920

IV

При Понтии Пилате Ты распят,

Согласно слову дивных откровений...

Среди Израиля неверных чад

Кто пред Тобой тогда склонил колени?

И мрака страж, хранитель смерти, ад

Ждал в трепете последних повелений.

И раб свободы, римлянин Пилат,

Напрасно расточал слова сомнений.

Что истина? – звучал слепой вопрос,

Как темный вызов дрогнувшего мира.

Но пала власть всемирного кумира:

Ты, наш Господь, страдая, крест понес,

При песнях в небе ангельского клира,

И тайно погребен, в саду, меж роз.

21 октября—11 ноября 1920

V

Простою будь, душа, как голубица,

Но мудрою, как прозорливый змей.

Не только верь, но знай, дерзай и смей

Невинной кровью тайно причаститься.

И древней книги ветхая страница

Тогда предстанет для твоих очей —

Вся соткана из солнечных лучей,

И будет вся земля – как плащаница.

И поколеблются закон и вес

В премудрости живых противоречий,

И ты поймешь пророчество предтечи.

И голос тайный от святых небес

Над этим миром прозвучит далече:

Так! Иисус на третий день воскрес!

21 октября 1920

VI

Я верю, Господи! Ты вознесен!

И вот звучат, как арфы, неба сферы.

Тому на радость явь Христовой веры,

Кому земля – как преходящий сон.

И взор земной виденьем изумлен

Пространств без времени и сил без меры.

А там, внизу, во мраке душной серы,

Мир демонов мечом Твоим пронзен.

Ты одесную Бога. Звезды ждут...

И вот, подлунный мир трубой волнуя,

Архангелы во сретенье грядут.

И в голубых лучах, в любви ликуя,

Тебе престолы благостно поют

Священное от века аллилуйя.

24 октября 1920

VII

Да, Ты грядешь со славою судить,

И мертвые восстанут из могилы,

Живым же будут радости не милы

Слепой земли. И в миг порвется нить—

Последняя, что вяжет нас: – «не быть»

Вдруг станет «быть». И станет мир постылым,

Где нам, глухим, нечистым и бескрылым,

Как в склепе суждено, стеная, жить.

И мир, внезапно ужасом объятый,

Недавний пленник змейного кольца

слышит грома грозные раскаты.

И мы узрим сияние Лица...

Не будет царству Твоему конца,

Царь космоса и Человек Распятый!

25 октября 1920

VIII

Сонм ангелов, сих белокрылых стая,

Тебя поет в святой голубизне.

Но здесь душа, земная и простая,

Изнемогает, Отче, в страстном сне.

И преклонив колени, у креста я

Молюсь Тебе и Девственной Жене.

И кажется, что небо, тихо тая,

Спускается лазурное ко мне.

Так дышит Дух Святой везде, где хочет,

В Нем утешение и в Нем залог

Свободы тайной. Он один пророчит

Устами тех, кто землю превозмог.

И Церковь меч о камень веры точит

Тобою, Дух и вечносущий Бог.

25 октября – 11 ноября 1920

IX

Теперь молчит Синайская гора,

Но голос есть единой и соборной,

Многообразной, светлой и упорной

Сибиллы новой вечного добра.

На камне твердом, на кресте Петра,

Закалена в огне святого горна,

И с властью дьявола, всегда позорной,

Она в борьбе от ночи до утра.

Апостольская Церковь! В правом гневе,

Духовный меч, рази того, кто зол,

Кто на змеином и отравном древе

Плод сладострастия легко обрел.

Сей, Церковь, семена. Так в тайном севе

Залог любви и вечности глагол.

26 октября 1920

X

Во оставление моих грехов

Я исповедаю одно крещенье.

В благословлении святых отцов

Чту мудрость тайную и посвященье.

И Господом назначенный улов

В купели светлой примет обновленье,—

Так сетью Галилейских рыбаков

Спасен был древний мир от заблужденья.

Крестись водой – и духом будешь свят.

Ты был землей с рожденья обездолен,

Страстями немощен и сердцем болен...

Но над тобой теперь священный плат,

Отныне сам ты, как орел, крылат

И, как Христос, над смертью темной волен.

26 октября 1920

XI

Так, нам разлука сердце больно вяжет,

И вся земля – как будто солнца тень;

Мы знаем смерть, что камнем темным ляжет

На уходящий в ночь ущербный день.

Пусть красота в могучем горном кряже

Пленяет душу; пусть лесная сень

Прохладой дышит; это небо даже

Пусть напевает нам любовь и лень;

Но я не раб, земля, земному раю,

Где каждое мгновение – как сон;

Не верю я в улыбках светлых маю,

Когда звучат молитвы похорон...

Так я, как Лазарь, в гробе погребен,

Но мертвый – мертвых воскресенья чаю.

26 октября – 16 ноября 1920

XII

Не плачь, не бойся смерти и разлуки,

Ужели таинства не видишь ты,

Когда угаснут милые черты

И твой любимый вдруг уронит руки,—

И так уснет, от нашей темной муки

Освобожденный в чуде красоты

Неизъяснимой! Так и я, и ты

Освободимся вмиг от мрака скуки.

Тогда легчайшая, как сон, душа

В нетленной плоти станет как царица.

И человек, землею не дыша,

Вдохнув иной эфир, преобразится.

И будет жизнь, как солнце, хороша,

И отошедших мы увидим лица.

26 октября 1920

Эллис

Из цикла «Гобелены»

I

Шутили долго мы, я молвил об измене,

Ты, возмущенная, покинула меня,

Смотрел я долго вслед, свои слова кляня,

И вспомнил гобелен «Охота на оленей».

Мне серна вспомнилась на этом гобелене,—

Насторожившись вся и рожки наклоня,

Она несется вскачь, сердитых псов дразня,

Бросаясь в озеро, чтоб скрыться в белой пене.

За ней вослед толпа охотников лихих,

Их перья длинные, живые позы их,

Изгиб причудливый охотничьего рога...

Так убегала ты, дрожа передо мной,

Насторожившись вся и потупляясь строго,

И потонула вдруг средь пены кружевной.

II

Вечерний свет ласкает гобелены,

Среди теней рождая строй теней.

И так, пока не засветят огней,

Таинственно живут и дышат стены;

Здесь ангелы, и девы, и сирены,

И звезд венцы, и чашечки лилей,

Ветвей сплетенья и простор полей —

Один узор во власти вечной смены!

Лишь полусумрак разольет вокруг

Капризные оттенки меланхолий,

Легко целуя лепестки магнолий,

Гася в коврах, как в пепле, каждый звук,

Раздвинутся, живут и дышат стены..

Вечерний свет ласкает гобелены!

III

Дыханьем мертвым комнатной весны

Мой зимний дух капризно отуманен,

Косым сияньем розовой луны

Здесь даже воздух бледный нарумянен;

Расшитые, искусственные сны,

Ваш пестрый мир для сердца сладко-странен.

Ты не уйдешь из шелковой страны —

Чей дух мечтой несбыточною ранен.

В гостиной нежась царствует весна,

Светясь, цветут и дышат абажуры,

Порхают попугаи и амуры,

Пока снежинки пляшут у окна...

И словно ласки ароматной ванны,

Ее улыбки так благоуханны.

IV

Как облачный, беззвездный небосклон,

И где лазурью выплаканы очи,

В предчувствии однообразья ночи

Подернут тенью матовый плафон,

И каждый миг – скользя со всех сторон,

Она длиннее, а мечта короче,

И взмахи черных крыльев все жесточе

Там, у пугливо-меркнущих окон.

И в залах дышит влажный сумрак леса,

Ночных теней тяжелая завеса

Развиться не успела до конца;

Но каждый миг все дышишь тяжелей ты,

Вот умер день, над ложем мертвеца

Заплакали тоски вечерней флейты.

V

Как мудро-изощренная идея,

Вы не цветок и вместе с тем цветок;

И клонит каждый вздох, как ветерок,

Вас, зябкая принцесса, Орхидея;

Цветок могил, бессильно холодея,

Чьи губы лепестками ты облек?

Но ты живешь на миг, чуть язычок

Кровавых ран лизнет, как жало змея.

Ты как в семье пернатых, попугай,

Изысканный цветок, вдруг ставший зверем!

Молясь тебе, мы, содрогаясь, верим

В чудовищный и странно-новый рай,

Рай красоты и страсти изощренной,

Мир бесконечно недоговоренный.

VI

Роняя бисер, бьют двенадцать раз

Часы, и ты к нам сходишь с гобелена,

Свободная от мертвенного плена

Тончайших линий, сходишь лишь на час;

Улыбка бледных губ, угасших глаз,

И я опять готов склонить колена,

И вздох духов и этих кружев пена —

О красоте исчезнувшей рассказ.

Когда же вдруг, поверив наважденью,

Я протяну объятья привиденью,

Заслышав вновь капризный менуэт,

В атласный гроб, покорна лишь мгновенью,

Ты клонишься неуловимой тенью,

И со стены взирает твой портрет.

VII

Гремит гавот торжественно и чинно,

Причудливо смеется менуэт,

И вот за силуэтом силуэт

Скользит и тает в сумерках гостиной.

Здесь жизнь мертва, как гобелен старинный,

Здесь робости и здесь печали нет;

Льет полусвет причудливый кинкет

На каждый жест изысканно-картинный.

Здесь царство лени, бронзы и фарфора,

Аквариум, где чутко спят стебли,

И лишь порой легко чуть дрогнет штора,

Зловещий шум заслышавши вдали,

То первое предвестье урагана,

И рев борьбы и грохот барабана!

Александр Блок

* * *

Душа моя тиха. В натянутых струнах

Звучит один порыв, здоровый и прекрасный,

И льется голос мой задумчиво и страстно.

И звуки гаснут, тонут в небесах...

Один лишь есть аккорд, взлелеянный ненастьем,

Его в душе я смутно берегу

И с грустью думаю: «Ужель я не могу

Делиться с Вами Вашим счастьем?»

Вы не измучены душевною грозой,

Вам не узнать, что в мире есть несчастный,

Который жизнь отдаст за мимолетный вздох,

Которому наскучил этот бог,

И Вы – один лишь бог в мечтаньи ночи страстной,

Всесильный, сладостный, безмерный и живой...

1898

″Αγραφα Δογματα[5]

Я видел мрак дневной и свет ночной.

Я видел ужас вечного сомненья.

И господа с растерзанной душой

В дыму безверья и смятенья.

То был рассвет великого рожденья,

Когда миров нечисленный хаос

Исчезнул в бесконечности мученья.—

И все таинственно роптало и неслось.

Тяжелый огнь окутал мирозданье,

И гром остановил стремящие созданья.

Немая грань внедрилась до конца.

Из мрака вышел разум мудреца,

И в горной высоте – без страха и усилья —

Мерцающих идей ему взыграли крылья.

1900

* * *

Не ты ль в моих мечтах, певучая, прошла

Над берегом Невы и за чертой столицы?

Не ты ли тайный страх сердечный совлекла

С отвагою мужей и с нежностью девицы?

Ты песнью без конца растаяла в снегах

И раннюю весну созвучно повторила.

Ты шла звездою мне, но шла в дневных лучах

И камни площадей и улиц освятила.

Тебя пою, о, да! Но просиял твой свет

И вдруг исчез – в далекие туманы.

Я направляю взор в таинственные страны,—

Тебя не вижу я, и долго бога нет.

Но верю, ты взойдешь, и вспыхнет сумрак алый,

Смыкая тайный круг, в движеньи запоздалый.

1901

За городом в полях весною воздух дышит.

Иду и трепещу в предвестии огня.

Там, знаю, впереди – морскую зыбь колышет

Дыханье сумрака – и мучает меня.

Я помню: далеко шумит, шумит столица.

Там, в сумерках весны, неугомонный зной.

О, скудные сердца! Как безнадежны лица!

Не знавшие весны тоскуют над собой.

А здесь, как память лет невинных и великих,

Из сумрака зари – неведомые лики

Вещают жизни строй и вечности огни...

Забудем дальний шум. Явись ко мне без гнева,

Закатная Таинственная Дева.

И завтра и вчера огнем соедини.

1901

Отшедшим

Здесь тихо и светло. Смотри, я подойду

И в этих камышах увижу все, что мило.

Осиротел мой пруд. Но сердце не остыло.

В нем все отражено – и возвращений жду.

Качаются и зеленеют травы.

Люблю без слов колеблемый камыш.

Все, что ты знал, веселый и кудрявый,

Одной мечтой найдешь и возвратишь.

Дождусь ли здесь условленного знака,

Или уйду в ласкающую тень,—

Заря не перейдет, и не погаснет день.

Здесь тихо и светло. В душе не будет мрака.

Она перенесла – и смотрит сквозь листву

В иные времена – к иному торжеству.

1903

* * *

Никто не умирал. Никто не кончил жить.

Но в звонкой тишине блуждали и сходились.

Вот близятся, плывут – черты определились...

Внезапно отошли – и их не различить.

Они – невдалеке. Одна и та же нить

Связует здесь и там. Лишь два пути открылись:

Один – безбурно ждать и юность отравить,

Другой – скорбеть о том, что пламенно молились...

Внимательно следи. Разбей души тайник:

Быть может, там мелькнет твое же повторенье...

Признаешь ли его, скептический двойник?

Там – в темной глубине – такое же томленье

Таких же нищих душ и безобразных тел:

Гармонии безрадостный предел.

1903

Я жалобной рукой сжимаю свой костыль.

Мой друг – влюблен в луну – живет ее обманом.

Вот – третий на пути. О, милый друг мой, ты ль

В измятом картузе над взором оловянным?

И – трое мы бредем. Лежит пластами пыль.

Все пусто – здесь и там – под зноем неустанным.

Заборы – как гроба. В канавах преет гниль.

Все, все погребено в безлюдье окаянном.

Стучим. Печаль в домах. Покойники в гробах.

Мы робко шепчем в дверь: «Не умер – спит

ваш близкий... »

Но старая, в чепце, наморщив лоб свой низкий,

Кричит: «Ступайте прочь! Не оскорбляйте прах!»

И дальше мы бредем. И видим в щели зданий

Старинную игру вечерних содроганий.

3 июля 1904

Василий Комаровский

Вечер

За тридцать лет я плугом ветерана

Провел ряды неисчислимых гряд;

Но старых ран рубцы еще горят

И умирать еще как будто рано.

Вот почему в полях Медиолана

Люблю грозы воинственный раскат.

В тревоге облаков я слушать рад

Далекий гул небесного тарана.

Темнеет день. Слышнее птичий грай.

Со всех сторон шумит дремучий край,

Где залегли зловещие драконы.

В провалы туч, в зияющий излом,

За медленным и золотым орлом

Пылающие идут легионы.

1910

Рынок

Д. Н. Кардовскому, на заданную им тему.

Здесь груды валенок и кипы кошельков,

И золото зеленое копчушек.

Грибы сушеные, соленье, связки сушек,

И постный запах теплых пирожков.

Я утром солнечным выслушивать готов

Торговый разговор внимательных старушек:

В расчеты тонкие копеек и осьмушек

Так много хитрости затрачено и слов.

Случайно вызванный на странный поединок,

Я рифму праздную на царскосельский рынок,

Проказницу, – недаром приволок.

Тут гомон целый день стоит широк и гулок.

В однообразии тупом моих прогулок,

В пустынном городе – веселый уголок.

1911

Август

В твоем холодном сердце мудреца

Трибун, и жрец, и цензор – совместится.

Ты Кассия заставил удавиться

И римлянам остался за отца.

Но ты имел придворного льстеца

Горация – и многое простится...

И не надел, лукавая лисица,

Ни затканных одежд, ни багреца.

Пасется вол над прахом Мецената,

Растет трава. Но звонкая цитата

Порою вьет лавровые венки.

Пусть глубока народная обида!

Как мерный плеск серебряной реки —

Твой острый слух пленила Энеида.

1911

Tоgа virilis[6]

На площади одно лишь слово – «Даки».

Сам Цезарь – вождь. Заброшены венки.

Среди дворов – военные рожки,

Сияет медь и ластятся собаки.

Я грежу наяву: идут рубаки

И по колена тина и пески;

Горят костры на берегу реки,

Мы переходим брод в вечернем мраке!

Но надо ждать. Еще Домициан

Вершит свой суд над горстью христиан,

Бунтующих народные кварталы.

Я никогда не пробовал меча,

Нетерпеливый, – чуял зуд плеча,

И только вчуже сердце клокотало.

1911

* * *

Горели лета красные цветы,

Вино в стекле синело хрупко;

Из пламенеющего кубка

Я пил – покуда пела ты.

По осени трубит и молкнет рог.

Вокруг садов высокая ограда;

Как много их, бредущих вдоль дорог,

И никого из них не надо

Надменной горечи твоих вечерних кос.

Где ночью под ногой хрустит мороз

И зябнут дымные посевы,

Где мутных струй ночные перепевы,

Про коченеющую грусть

Моей любви – ты знаешь наизусть.

1912

Из цикла «Итальянские впечатления»

III

...Squilla di lontano

Che paia il giorno pianger chesi muore...

Dante[7]

Вспорхнула птичка. На ветвистой кроне

Трепещет солнце. Легкий кругозор,

И перелески невысоких гор,

Как их божественный писал Джорджоне.

Из райских тучек сладостный кагор

Струится в золотистом небосклоне,

И лодочник встает в неясном звоне,

И шевелится медленно багор.

Дохнула ночь болотом, лихорадкой.

Перегорев, как уголь, вспышкой краткой,

Упало солнце в марево лагун.

Ночь синяя – и в самом восхищеньи

(Я с севера пришел, жестокий гунн)

Мне тяжело внезапное смущенье.

1913

Искушение

Она уже идет трущобою звериной,

Алкая молодо и требуя права,

И, усыпленная разлукою старинной,

Любовь убитая – она опять права.

Ты выстроил затвор над северной стремниной,

Где в небе северном скудеет синева;

Она передохнет в твой сумрак голубиный

Свои вечерние и влажные слова.

И сердце ущемив, испытанное строго,

Она в расселине елового порога

Воздушною струёй звенит и шелестит.

Скорее убегай и брось далекий скит!

С глазами мутными! Ночными голосами

Она поет! Шумит весенними лесами!

1913

Статуя

Над серебром воды и зеленью лугов

Ее я увидал. Откинув покрывало,

Дыханье майское ей плечи целовало

Далеким холодом растаявших снегов.

И, равнодушная, она не обещала —

Сияла мрамором у светлых берегов.

Но человеческих и женственных шагов

И милого лица с тех пор как будто мало.

В сердечной простоте, когда придется пить,

Я думал, мудрую сумею накопить,

Но повседневную, негаснущую жажду...

Несчастный! – Вечную и строгую любовь

Ты хочешь увидать одетой в плоть и кровь,

И лики смутные уносит опыт каждый!

1914

Музей

П. И. Нерадовскому

Июльский день. Почти пустой музей,

Где глобусы, гниющие тетради,

Гербарии – как будто Бога ради —

И черный шлем мифических князей.

Свиданье двух скучающих друзей,

Гуляющих в прохладной колоннаде.

И сторожа немое: «не укради»,

И с улицы зашедший ротозей.

Но Боже мой – какое пепелище,

Когда луна совьет свое жилище,

И белых статуй страшен белый взгляд.

И слышно только с площади соседней,

Из медных урн изогнутых наяд

Бегут воды лепечущие бредни.

1910

Саша Черный

В Пассаже

Портрет Бетховена в аляповатой рамке,

Кастрюли, скрипки, книги и нуга.

Довольные обтянутые самки

Рассматривают бусы-жемчуга.

Торчат усы, и чванно пляшут шпоры.

Острятся бороды бездельников-дельцов.

Сереет негр с улыбкою обжоры,

И нагло ржет компания писцов.

Сквозь стекла сверху, тусклый и безличный,

Один из дней рассеивает свет.

Толчется люд, бесцветный и приличный.

Здесь человечество от глаз и до штиблет —

Как никогда – жестоко гармонично

И говорит мечте цинично: «Нет!»

1910

Вид из окна

Захватанные копотью и пылью,

Туманами, парами и дождем,

Громады стен с утра влекут к бессилью,

Твердя глазам: мы ничего не ждем...

Упитанные голуби в карнизах,

Забыв полет, в помете грузно спят.

В холодных стеклах, матовых и сизых,

Чужие тени холодно скользят.

Колонны труб и скат слинявшей крыши,

Мостки для трубочиста, флюгера

И проводы в мохнато-пыльной нише.

Проводят дни, утра и вечера.

Там где-то небо спит аршином выше,

А вниз сползает серый люк двора.

1910

Из Флоренции

В старинном городе, чужом и странно близком,

Успокоение мечтой пленило ум.

Не думая о времени и низком,

По узким улицам плетешься наобум...

В картинных галереях – в вялом теле

Проснулись все мелодии чудес,

И у мадонн чужого Боттичелли,

Не веря, служишь столько тихих месс...

Перед Давидом Микельанджело так жутко

Следить, забыв века в тревожной вере,

За выраженьем сильного лица!

О, как привыкнуть вновь к туманным суткам,

К растлениям, самоубийствам и холере,

К болотному терпенью без конца?..

1910

Снегири

На синем фоне зимнего стекла

В пустой гостиной тоненькая шведка

Склонилась над работой у стола,

Как тихая наказанная детка.

Суровый холст от алых снегирей

И палевых снопов так странно мягко-нежен.

Морозный ветер дует из дверей,

Простор за стеклами однообразно-снежен.

Зловеще-холодно растет седая мгла.

Немые сосны даль околдовали.

О снегири, где милая весна?..

Из длинных пальцев падает игла,

Глаза за скалы робко убежали.

Кружатся хлопья. Ветер. Тишина.

1911 Кавантсари

На Невском ночью

Темно под арками Казанского собора.

Привычной грязью скрыты небеса.

На тротуаре в вялой вспышке спора

Хрипят ночных красавиц голоса.

Спят магазины, стены и ворота.

Чума любви в накрашенных бровях

Напомнила прохожему кого-то,

Давно истлевшего в покинутых краях...

Недолгий торг окончен торопливо —

Вот на извозчике любовная чета:

Он жадно курит, а она гнусит.

Проплыл городовой, зевающий тоскливо,

Проплыл фонарь пустынного моста,

И дева пьяная вдогонку им свистит.

1913

Гостиный двор

Как прохладно в гостиных рядах!

Пахнет нефтью и кожей И сырою рогожей...

Цепи пыльною грудой темнеют на ржавых

пудах,

У железной литой полосы Зеленеют весы.

Стонут толстые голуби глухо,

Выбирают из щелей овес...

Под откос,

Спотыкаясь, плетется слепая старуха,

А у лавок, под низкими сводами стен,

У икон янтареют лампадные чашки.

И купцы с бородами до самых колен

Забавляются в шашки.

1919 Псков

Из цикла «Зима»

4

«Тишина!» – шепнула белая поляна.

«Тишина!» – вздохнула, вся под снегом, ель.

За стволами зыбь молочного тумана

Окаймила пухлую постель.

Переплет теней вдоль снежного кургана...

Хлопья медленно заводят карусель,

За опушкой тихая метель,

В небе – мутная, безбрежная нирвана...

«Тишина!» – качаясь, шепчет ель.

«Тишина!» – вздыхает белая поляна.

Александр Черемхов

Химера

Закат угас. На синеве густой

Едва мерцал зловещий свет Венеры.

Я шел во тьме. И вот над высотой

Небесный свод раздвинулся без меры.

И там в короне звездно-золотой

Увидел я лучистый лик Химеры:

Он тихо плыл, сияя в безднах сферы

Мучительно-влекущей красотой.

По всем мирам раскинулась мгновенно

Его лучей таинственная власть

До граней, где зияющую пасть

Раскрыл Хаос.

Упорно, дерзновенно

Следил я взором то, что неизменно:

Творящую, ликующую страсть.

Обман

Печать гармонии и образ красоты.

Где жертвенный огонь? Где царская порфира?

Легенды ожили. Воскресли вновь для мира

Лаис и Галатей античные черты.

О, Боже! Ты сказал: не сотвори кумира!

Но что на всей земле достойнее мечты?

Явите дивную в величьи наготы,

Трепещущий резец и пламенная лира!

Безумец! Приглядись: за маскою лица

Ни мысли, ни души. Расчетливая злоба,

Расчетливая страсть живого мертвеца.

Ликует и царит бездушная утроба...

О, беспощадная ирония Творца!

О, яркие цветы на черной крышке гроба!

Терпение

В темном притоне продажных блудниц

Знал я твои равнодушные ласки,

Видел твои утомленные глазки

В рамке измятых ресниц.

Шли над тобою, как страшные маски,

Тысячи зверских мучительных лиц,

Белые стены угрюмых больниц

Злобно кричали о близкой развязке.

Бедная фея!.. Безропотно пасть,

Вечно ни в ком не встречать состраданья,

Всем расточать драгоценную страсть,

Видеть покорных грудей увяданье,

Знать безысходность земного страданья —

И небеса не проклясть!

Ревность

Проснулась утром спозаранку,

Надела траурный убор,

Из спальни вышла в коридор,

Будила сонную служанку.

Вблизи окна, у темных штор

Стояла. Слушала шарманку.

Открыв комод, достала склянку.

Прокралась лестницей, как вор.

Брела походкою убитой...

Сняла венчальное кольцо...

Потупив взор, вуалью скрытый,

Взошла тихонько на крыльцо —

И молча влагой ядовитой

Плеснула в женское лицо.

Страсть

Он молил, как раб, он рыдал в углу...

Вечностью зиял мертвый час разлуки,

И склонилась смерть к бледному челу,

И легли в крови трепетные руки.

Он еще лежит, корчась, на полу...

Вся она дрожит в сладкой темной муке...

Радостно бежит в уличную мглу,

Чутко сторожит уличные звуки.

В тихий старый дом, опустив глаза,

Просится с тоской голосом ребенка...

Слезы страстных мук блещут, как роса.

– Милый! Ты сказал: «Жду тебя, девчонка!»

Где твоя постель? Вот моя краса! —

И трепещет вся. И смеется звонко.

Экстаз

Мы бежали спастись, разойтись, отдохнуть,

Мы бросали свои баррикады...

Разрывая огнями туманную муть,

Грохотали и били снаряды.

Ты предстала, как смерть. Заградила наш путь,

Приковала смущенные взгляды,

Как тигрица, метнулась и бросила в грудь:

– Оробели, трусливые гады?!

И никто не узнал дорогого лица...

Но, сплотившись, под звуки напева,

Мы отхлынули прочь – умирать до конца...

Грозным криком великого гнева

В пасть орудий ты бросила наши сердца,

О, Валькирия, страшная дева!

Юность

На взморье шум. Светло и жарко.

Крутой тропинкой на горе

Сбегает юная татарка

В цветной узорчатой чадре.

Глядит пугливо в чащу парка:

Безлюден берег на заре,

Лишь море в пенном серебре

Звенит, поет и светит ярко.

Ах, хорошо в тени скалы

Раздеться, стать над пенной мутью,

Смеяться морю и безлюдью,

Смотреть в завесу дальней мглы,

И смело прянуть смуглой грудью

На бирюзовые валы!

Евгений Тарасов

В склепе

Вдали погас последний луч огней —

Но вновь и вновь спускаются ступени.

Лицо мое становится бледней.

Я изнемог. Дрожат мои колени.

Ничто не говорит о перемене,

Но с каждым часом склеп мой холодней.

Здесь солнца нет. Здесь царство вечной тени.

Здесь мне пробыть так много, много дней.

С трудом собрав слабеющие силы,

Хочу кричать – мне шепчут: «Замолчи!

Пойми, что все живущее застыло,

И мира – нет. Есть только палачи.

Есть только склеп. Есть только мрак могилы,

Перед тобой зияющий в ночи».

Ландыши

Украдкою я в камеру пронес

Три стебелька с увядшими цветами —

Намек на то, что скошено годами,

Последний вздох живых когда-то грез.

Как в книгу слов с истлевшими листами,

Смотрю назад – там молча ждет вопрос.

Я вижу вновь блеск шелковых волос

Вокруг лица со странными чертами.

Я помню все... Тревожный полусвет —

В нем все, как тень, казалось мне неясным,

В нем все звало желанием опасным

И близок был чуть видный силуэт.

Не вспыхнуть вновь речам наивно-страстным,

Не вспыхнуть мне... Но мне не жаль – о, нет!

Очередному

Быть может, я встречал тебя не раз

В глухих подпольях мыслящей столицы,

И там, внизу – известий вереницы

Шептал тебе в тревожно-быстрый час,

И в тишине, как спугнутые птицы,

Шипя, обрывки бились спешных фраз,

Обрывки слов, понятных лишь для нас,

И падали, как тень, на наши лица.

Быть может, да. А может быть, и нет:

Не знал тебя – и после не узнаю...

Но все равно – я плен свой покидаю,

И пусть «прощай» не кинешь ты в ответ —

Я шлю тебе, как брату, свой привет

И угол свой, как брату, уступаю.

Столице мира

В твоей толпе я духом не воскрес,

И в миг, когда все ярче, все капризней

Горела мысль о брошенной отчизне,—

Я уходил к могилам Реге Lасhаisе.

Не все в них спят. И голос митральез,

И голос пуль, гудевших здесь на тризне

Навстречу тем, кто рвался к новой жизни,

Для чуткого доныне не исчез.

Не верь тому, кто скажет торопливо:

«Им век здесь спать – под этою стеной».

Зачем он сам проходит стороной

И смотрит вбок – и смотрит так пугливо?

Но верь тому; убиты – да, но – живы,

И будет день: свершится суд иной.

1905

Последнее слово

Желал бы я, чтоб смерть ошиблась в счете

И вас сожгла дыханием чумы!

О, не за то, что в край седой зимы

Вы пленника бессильного пошлете,

А вот за то, что плоски в вас умы,

Что, жизнь отдав томительной дремоте,

В сочащемся казенщиной болоте

Вы топите поэзию тюрьмы.

Желал бы я... Звенят ключами где-то —

Идут за мной, – и мне кончать пора.

Стальным концом негодного пера

В углу тюрьмы, не знавшем ласки света.

Скрипя, как мышь, черчу слова сонета.

Идут. Прощай, проклятая пора!

Дмитрий Олерон

Путь

1. Одурь

Над душным коробом бессменный пел буран.

Горела голова, и было непонятно,

Струится ль чья-то кровь, в глазах ли рдеют пятна,

Иль плеск колокольцов так душен и багрян.

Но было сладостно отравный длить обман:

Какой-то плавный вал катил меня обратно...

Я плыл... Я плыл назад, к тому, что невозвратно,

Откуда я бежал с покорной болью ран!

Был миг, когда душа, не выдержав истомы,

Бессильная, ушла в неверные фантомы...

И стало ясно вдруг: все было вспышкой лжи,

Дремотной одурью, недугом утомленья, —

И кони, и ямщик, и красные кряжи,

И чуждый уху звук наречий Верхоленья.

2. Ночлег

Вчера играл буран. Вчера мы были хмуры.

Сегодня грудь поет, предчувствием полна.

Разбросанный улус сторожит тишина,

Чернеют на столбах растянутые шкуры.

Мы мчимся. В эту ночь мне блещут Диоскуры.

И звездных пропастей живая глубина

Трепещет и гремит, как бубен колдуна,

Когда цветет экстаз и плещут бумбунуры.

Но сердце, полное созвучий и огней,

Украдкой слышало, как где-то все сильней

Упрямая печаль, проясниваясь, крепла.

Скорее бы вбежать в нависшую тайгу,

В ограде лиственниц разжечь костер в снегу

И бодрствовать всю ночь на теплой груде пепла!

3. Морока

Погаснул бледный день, и ночь была близка.

Багряные столбы буран предупреждали.

Но ночь звала вперед. Мы отдыха не ждали

И спешно в Усть-Орде меняли ямщика.

И скачем мы опять до нового станка.

Опять ямщик молчит. Пустынно мглятся дали.

Как стертое лицо завешенной медали,

Студеная луна рядится в морока.

Сквозь наледь мертвых слез, слепляющую веки,

Я вижу, как погост, зияют лесосеки,

Бесшумным хаосом летучий снег кипит,

Заморочен окрест стеною зыбкой тони,

И с мягким шорохом двенадцати копыт

Вплывают в белый мрак усть-ординские кони.

4. Перевал

Мы взяли напрямик. Подъем глухой дороги

Лучится за хребты. Над гранью снеговой

Туманный всходит день. Иду за кошевой,

С трудом из пол дохи выпутывая ноги.

Как пусто. Как легко. Молитвенны и строги,

Под белой кипенью овитых снегом хвой

Лесные тайники шуршат над головой,

И в розовом дыму прозрачно мглятся логи.

Как мертво. Как легко. И нужно ль ждать весны,

Когда ручьи сменят бесстрастье тишины,

Кусты шиповника так страстно будут алы,

Так страстно будет синь стыдливый водосбор,

Багульник забагрит живые скаты гор

И дол смарагдами заткут дракоцефалы?..

Из книги «Олимпийские сонеты»

* * *

Смотреть вперед, отвергнув упованья,

Не знать часов, не верить в смену дней.

Закрой глаза и в сне окаменей,

Когда таков твой круг существованья.

В таком кругу прошедшее ясней.

Не разлюби свои воспоминанья:

Беги услад, беги очарованья

Изжитых лиц, событий и огней.

Ты помнишь миг: они пришли впервые.

Как сладко боль зажглась в твоей крови!

То, чуя тлен, шли черви гробовые.

Окаменей, их пир останови:

Как статуи, в недвижности живые,

В недвижном сне таинственно живи.

В пути

Балаклава

Здесь был Улисс

Намокший снег живую ткань плетет

В летучей мгле под влажным небосклоном.

Кричит баклан, и зыбь с протяжным звоном —

Удар в удар – в брандвахту глухо бьет.

Здесь был Улисс. Вотще, под Илионом

Свершив свой долг, он вспять направил флот.

Кто в мирную Итаку отплывет,

Того судьба загонит к Листригонам.

Один, во тьме, он часто здесь блуждал

И небеса с надеждой вопрошал,

В овечий плащ закутавшись от снега.

Вотще. Молчал ненастный горизонт,

Кричал баклан, и с тяжкого разбега

В отвес скалы угрюмый бился Понт.

Шторм в Архипилаге

Сон

И снилось мне: с взволнованных высот,

Где вился смерч подоблачной колонной,

Спускалась зыбь к прозрачности придонной,

Спускалась зыбь разбить хрустальный грот.

На дне морском, в тиши хрустально-сонной,

Ни рыб, ни трав, ни чудищ не живет:

Кто не доплыл до порта, только тот

Лежит в песках и спит, завороженный.

Бежали две, дитя и мать, по дну.

Все ниже зыбь спускалась в глубину,

Смотрела мать безумно и устало.

Но не могло дитя ее понять:

Склонялось к дну, задерживало мать

И камушки цветные собирало.

Кронейон

Над раскопками

Здесь холм во тьме. А там, из-за барьера,

С Аркадских гор подъемлется луна

И плещет в дол, ярка и зелена.

Переклонясь, как полная патэра.

И все внизу, – как будто все из сна,

Которому в явленьях нет примера, —

Все – как смарагд, все странно, как Химера,

И призрачно, как глубь морского дна.

Сквозь зыбкий свет зеленого потопа,

Как с острова, гляжу с холма туда,

И в том, что там, не видно мне труда,

Ряженного за драхму землекопа:

О, счастлив тот, кто в тихий час луны

Глядит во тьме на мраморные сны.

Герайон

Гермес и Вакх Праксителя

Вакх

Он был лозой на грядках винодела,

Он был ключом из кубков круговых,

Он ткал узор видений бредовых,

Им речь волхва в экстазе пламенела,

Им вольный крик слагался в песнь и стих.

Он был, как Дух. Но смутен Дух без Тела,

И родила Диониса Семела.

О, Эрмий, он теперь в руках твоих.

Преемник сил стихии вечно страстной,

Божественный, невинный и прекрасный,

Взирает он на мир с твоих колен.

Но нет, еще не миру эти взгляды:

Им чужд еще насмешливый Силен

И резвый хмель, и шумные Менады.

Храм Зевса

Метопы

Подвиги Геракла

Цветы в венке дорических колонн,

Обходят храм несчетные метопы

Под скатом плит из мраморов Родопы,

Где тяжкий фриз на звенья разделен.

Текучих строф размеренные стопы,

Немая песнь эпических времен,

Их строй звучит, как будто мирны звон

Окаменел на струнах Каллиопы.

Меж тем как Феб свершает свой полет

И факел дня по статуям плывет,

Полна борьбы их рдеющая лента.

И каждый день без отдыха по ней

Стезей побед, бессмертья и огней

Идет Геракл в кольце антаблемента.

Керинейская лань

Катился путь, мелькали дни и страны,

Кончался год в смыкавшемся кругу.

Средь Истрских чащ, на льдистом берегу

Терялся путь любимицы Дианы,

Он так устал один блуждать в снегу

Под хладом солнц, закованных в туманы,

Внимать в тиши, как плачут ураганы,

И бить куниц и рысей на бегу.

Но в тихий час, сменяющий закаты,

Невольник тайн магической Гекаты,

Невольно в тьму склонял он робкий слух.

В мерцаньи искр тонула дебрь глухая

И ткала сны, прозрачно-лунный пух

С немых ветвей бесшумно отряхая.

Скованный Прометей

Но встречу их теснина разделяла.

– Кто ты в цепях? – Титан. А ты? – Герой.

Печальных скал неясный реял строй.

Текла заря, мертва и дымно ала.

И клубы тьмы, дрожащей и сырой,

Из черных ртов бездонного провала

Неслись к заре, свивая покрывала

Над спящей в льдах двуглавою горой.

Закатной мглой прощально пламенея,

Внимал Кавказ, как ропот Прометея,

Стихая, гас в безгласности могил.

И, опьянев, в последний раз к ночлегу

Над головой Геракла коршун плыл,

Роняя с лап и клюва кровь по снегу.

Терраса Сокровищ

Сокровищница Гелойцев

Амфора

Под грудами нарядных терракот,

Что здесь она, убогая амфора...

Ценителей завистливого взора

Она к себе ничем не привлечет.

И скошен борт, и ручки без разбора

Приставлены, и узкий переплет

По горлышку каракулькой идет, —

Меандр («меандр»!) чуть видного узора.

Но явственны на глине возле дна

От пальчиков небрежных два пятна.

То Зевсу в дар любви красноречивый

Почин трудов сынишки своего

Издалека принес гончар счастливый.

И мудрый Зевс благословил его.

Стадион

Зарывшись в ил гребнями ступеней,

Спит стадион. Жеманная улитка

Из черепков аканфового свитка

Ползет ко мне. Я здесь один. Я с ней.

Я с ней один. От тихого напитка

Луны, руин, безгласья и камней

Я брежу с ней. А сердцу все больней,

И грудь теснит неведомая пытка.

Я здесь один. Быть может, грустно мне,

Что я чужой безгласью и луне,

Что я не мхи, не ветхие ступени,

Что я не бог... Иль если б я был бог,

Я б не постиг восторга откровений

И слезы лить – блаженные – не мог?

Галерея семикратного эха

Тиранонектоны

Пелопид

Срывался снег. Как стертая камея,

Текла луна. Дул ветер. Киферон

Тонул во мгле. Ненастный Орион

Сверкал из туч, зловеще пламенея.

К домам стекалась тьма со всех сторон.

Гребнем бойниц чуть брезжила Кадмея:

Там, на горе, от стужи цепенея,

Развел костры спартанский гарнизон.

Вот пробудив пустынным гулом плиты,

Прошли вдали дозорные гоплиты,

Бряцая в такт застежками кнемид.

Молчала ночь. Чуть брезжили бойницы,

И, скрыв клинок в одеждах танцовщицы,

На пир тирана крался Пелопид.

Юрий Кричевский

Петербургский сонет

Допил вино из светлого бокала,

И душу обагрил мучительный зарок:

Я от людей ушел и, снова одинок,

Брожу в тиши заснувшего канала.

В моей душе – холодный свет опала.

Когда -то был с людьми и дух мой изнемог.

Теперь хочу вплести в суровость четких строк

Я блеск стальной зеркального кристалла.

Ах, в одиночестве – томительность отрад.

Хочу бродить один. Петра затихший град

Пленит каналов дымчатой тревогой.

О город тайн! Душой с тобою обручен,

Иду твоей извилистой дорогой,

Рукой невидимой на гибель обречен.

Из цикла «Весенний хмель»

5

Ну, прощай. Ухожу. Суждено.

Хмеля вешнего верный вассал,

Я кидаю допитый бокал —

Неразгаданной цепи звено.

Загорается новая даль —

Я не вижу гнетущих преград,

Промелькнувшей любви мне не жаль,

Я грядущему трепетно рад.

Ну, прощай. Нам не вместе идти,

Верный рыцарь царицы-весны,

По изгибам хмельного пути

Я иду, не пытая куда.

Повторяя завет старины:

«Сломят пусть – не согнут никогда».

Сонет

Не трудно красиво начать,

Но как же закончить красиво?

В душе бороздятся извивы,

Тревожит былого печать.

О, если б конец угадать!

Зов осени – в зреющей ниве,

Решиться отбросить огниво,

Хоть можно огонь высекать.

Не надо сближения длить.

Как только надорвана нить,

Уйдите свободным и ярким,

И будет ваш образ певуч —

Томящим, манящим подарком

От сердца останется ключ.

Алексей Скалдин

Петербург

I

Вечерний час. Мигая, фонари

Возносят лики длинной чередою:

Над городом, над ясною звездою,

Фонарный свет, как отблески зари.

Что ж, город мой, до времени цари:

Ничтожен ты в туманах, над водою,

И твой предсмертному подобен вою

Предсонный гул... О, Муза, посмотри!

Ты – мудрая. Когда умолкнут шумы,

Поведаешь о том, что было днем,

Мы в полночь вместе к солнцу воззовем,

Теперь же отдадим иному думы

И песен дар: зане совлек Господь

Покров дневной, – раскрыта наша плоть.

II

Гляди. Решай, на что направим взоры:

Там, на скале, стал призрачен титан,

Покинули блудницы смрадный стан,

И за добычею выходят воры.

Дома стоят, как каменные горы,

Над маревом болотистых полян,

Осклизлые, но то не кровь из ран,

А гной, смертельный гной точат их поры.

Здесь тайна нам дана. Светильный газ,

Подобно этим трупам синегубым,

Зловонный, мерзостный течет по трубам,

Чтоб вспыхнуть радостно в последний час.

Покойникам воскресные одежды

Готовит смерть. Раскрой же шире вежды.

1912

Каменные бородачи

Андрею Белому

На мощные подняли рамена

Навесов темных тягостное бремя.

В пыли густой и каменное темя

И бороды упавшая волна.

Недвижные! К чему им числить время?

Под ними площадь мертвых снов полна.

Не раз дымилась кровию она,

Но здесь не прорастет свободы семя.

А я люблю немых бородачей.

Провал глазниц и напряженность жил

Мне говорят: «пойми, сними с нас узы».

Что мастер тот, резец волшебный чей

Вас создал, в вас, надвременных, вложил?

Вы – повесть тайная его и Музы.

1912

Сергей Соловьев

Посвящение

Памяти Юрия Сидорова

Я вижу гор шотландских властелина,

Я слышу лай веселых песьих свор.

Под месяцем, теней полна долина,

Летит Стюарт и грозный Мак-Айвор.

В тумане вереск. Мрачен разговор

Столетних елей. Плачет мандолина,

И шепчет ветр над урною: Алина!

О, темных парк жестокий приговор!

Но се алтарь. Клубится ладан густо.

Какая радость в слове Златоуста!

Выходит иерей из царских врат,

И розами увит его трикирий.

Я узнаю тебя, мой брат по лире,

Христос воскрес! мы победили, брат.

Поцелуй

Твое лицо – запечатленный сад,

Где утренняя роза розовеет;

От лепестков полураскрытых веет,

Маня пчелу, медовый аромат.

И я пришел в цветущий вертоград,

Где райский плод сквозь зелени краснеет.

Ах, знал ли я, что для меня созреет

Румяных уст мускатный виноград?

Твои глаза впивая взором жадным

И ими пьян, как соком виноградным,

Припав к груди, я пью душистый вздох,

Забыв о всем волнующемся мире.

В твоих губах, как в золотом потире —

И небеса, и ангелы, и Бог.

Венера и Анхиз

Охотник задержал нетерпеливый бег,

Внезапно позабыв о луке и олене.

Суля усталому пленительный ночлег,

Богиня ждет его на ложе томной лени.

Под поцелуями горят ее колени,

Как роза нежные и белые, как снег;

Струится с пояса источник вожделений,

Лобзаний золотых и потаенных нег.

Свивая с круглых плеч пурпуровую ризу,

Киприда падает в объятия Анхизу,

Ее обвившему, как цепкая лоза.

И плача от любви, с безумными мольбами,

Он жмет ее уста горящими губами,

Ее дыханье пьет и смотрит ей в глаза.

Купанье нимф

На золотом песке, у волн, в тени лавровой,

Две нимфы, нежные, как снег с отливом роз,

Сложили бережно прозрачные покровы

И гребни вынули из ароматных кос.

Климена нежная с Агавой чернобровой

Поплыли, обогнув береговой утес,

И ветер далеко веселый смех разнес,

Ему отозвались прибрежные дубровы.

И целый час слышны удары, крик и плеск.

Но солнце низится, умерив зной и блеск,

И девы стройные, подобные лилеям,

Выходят на песок, который так горяч,

Что им обжег ступни. Они играют в мяч,

Натершись розовым, блистательным елеем.

Максу Волошину

Сонет

Ты говорил, а я тебе внимал.

Элладу ты явил в словах немногих:

И тишину ее холмов отлогих

И рощ, где фавн под дубом задремал.

Когда б ты знал, как в сердце принимал

Я благостную нежность линий строгих.

Ты оживил напевы козлоногих

И спящих нимф, в тени, без покрывал.

И понял я, что там безвластно горе,

Что там пойму я все без дум и слов,

Где ласково соединяет море

Брега мостом фиалковых валов,

В которых отразился свод лазурный,

Где реет тень сестры над братской урной.

1906

София Парнок

Фридриху Круппу

Сонет

На грани двух веков стоишь ты, как уступ,

Как стародавний грех, который не раскаян,

Господней казнию недоказненный Каин,

Братоубийственный, упорный Фридрих Крупп!

На небе зарево пылающих окраин.

На легкую шинель сменяя свой тулуп,

Идет, кто сердцем щедр и мудро в речи скуп,—

Расцветов будущих задумчивый хозяин.

И ядра – дьявола плуги – взрывают нови,

И севом огненным рассыпалась шрапнель.

О, как бы дрогнули твои крутые брови

И забродила кровь, кровавый чуя хмель.

Но без тебя сверкнул, и рухнул, и померк

Тобой задуманный чугунный фейерверк.

Сонет

Следила ты за играми мальчишек,

Улыбчивую куклу отклоня.

Из колыбели прямо на коня

Неистовства тебя стремил излишек.

Года прошли, властолюбивых вспышек

Своею тенью злой не затемня

В душе твоей, – как мало ей меня,

Беттина Арним и Марина Мнишек!

Гляжу на пепел и огонь кудрей,

На руки, королевских рук щедрей,—

И красок нету на моей палитре!

Ты, проходящая к своей судьбе!

Где всходит солнце, равное тебе?

Где Гете твой и где твой Лже-Димитрий?

Акростих

Котлы кипящих бездн – крестильное нам лоно,

Отчаянье любви нас вихрем волокло

На зной сжигающий, на хрупкое стекло

Студеных зимних вод, на край крутого склона.

Так было... И взгремел нам голос Аполлона,—

Лечу, но кровию уж сердце истекло,

И власяницею мне раны облекло

Призванье вещее и стих мой тише стона.

Сильнее ты, мой брат, по лире и судьбе!

Как бережно себя из прошлого ты вывел,

Едва вдали Парнас завиделся тебе.

Ревнивый евнух муз – Валерий осчастливи.

Окрепший голос твой, стихов твоих елей,

Высокомудрою приязнию своей.

1916

* * *

«Который час?» – Безумный. Смотри, смотри:

одиннадцать, двенадцать, час, два, три!

В мгновенье стрелка весь облетает круг.

Во мне ль, в часах горячечный этот стук?

Он гонит сердце биться скорей,

скорей скороговоркою бешеною своей...

Ах, знаю, скоро я замечусь сама,

Как этот маятник, который сошел с ума,

и будет тускло-тускло гореть ночник,

и разведет руками мой часовщик,

и будет сердце биться, хрипя, стеня,

и на груди подпрыгивать простыня...

Где будешь ты в ту полночь?

Приди, приди, ты, отдыхавший на моей груди!

* * *

Паук заткал мой темный складень,

И всех молитв мертвы слова,

И, обезумевшая за ночь,

В подушку никнет голова.

Вот так она придет за мной —

Не музыкой, не ароматом,

Не демоном темнокрылатым,

Не вдохновенной тишиной,—

А просто пес завоет, или

Взовьется взвизг автомобиля,

И крыса прошмыгнет в нору.

Вот так! Не добрая, не злая,

Под эту музыку жила я,

Под эту музыку умру.

1922

31 января

Евдокии Федоровне Никитиной

Кармином начертала б эти числа

теперь я на листке календаря,

исполнен день последний января,

со встречи с Вами, радостного смысла.

Да, слишком накренилось коромысло

судьбы российской. Музы, не даря,

поэтов мучили. Но вновь – заря,

и над искусством радуга повисла.

Delphine de Cirardin, Rachel, Vernhaga,

Смирнова, – нет их! Но оживлены

в Вас, Евдокия Федоровна, сны

те славные каким-то щедрым магом,—

и гении, презрев и хлад, и темь,

спешат в Газетный, 3, квартира 7.

1922

* * *

На запад, на восток всмотрись, внемли, —

об этих днях напишет новый Пимен,

что ненависти пламень был взаимен

у сих народов моря и земли.

Мы все пройдем, но устоят Кремли,

и по церквам не отзвучит прокимен,

и так же будет пламенен и дымен

закат золотоперистый вдали.

И человек иную жизнь наладит,

на лад иной цевницы зазвучат,

и в тихий час старик сберет внучат.

«Вот этим чаял победить мой прадед», —

он вымолвит, печально поражен,

и праздный меч не вынет из ножон.

Георгий Вяткин

Художнику

Своей стезей светло и вдохновенно

Иди вперед, сверши заветный круг,

Всему живому вечный брат и друг

И в радости и в горе – неизменно.

Скорбит земля под ношей крестных мук,

Но Творчество – как солнце над вселенной.

Ты слышишь зов: быть с красотой нетленной.

Ты видишь лес подъятых к солнцу рук?

Пусть мишурой блестит докучный рынок; —

Нет, глух и слеп к соблазнам суеты,

Не изменяй путям своей мечты.

И всех и все зови на поединок

Во славу жизни, воли, красоты.

Что мир без творчества и что без мира ты?

Шаман

Священный бубен поднят, вознесен.

Он пахнет дымом, потом, старой кожей,

Но он любим шаманами, он – Божий.

И вот, гудит певучий перезвон.

Ложится мгла на серый небосклон.

Над юртой веет ветер непогожий

И в тишину пустынных бездорожий

Несет молитвы, жуткие, как стон.

И день и ночь кругом шумит тайга,

А там за ней, суровы и безлюдны,

Горят в сияньи северном снега,

И светятся, таинственны и чудны,

Равнины тундр и горы вечных льдов.

Мир полон тайн. Мир страшен и суров.

Из цикла «Алтай»

3

Катунь

Царица рек, в немеркнущей короне, —

Рожденная неведомо когда

В снегах вершин, в их непорочном лоне, —

Светла Катунь, быстра ее вода.

Меж диких скал в несокрушимой броне.

Под шум лесов, немолкнущий года,

Летят ее бесчисленные кони

И отдыха не знают никогда.

Вспененные, с мятущеюся гривой,

То тяжело, то ласково-игриво,

Сбежав к степям, шумят у берегов.

А там, вверху, там новые родятся,

Вздымаются и прыгают и мчатся

В алмазах брызг и в пене жемчугов.

Велимир Хлебников

* * *

Мои глаза бредут, как осень,

По лиц чужим полям,

Но я хочу сказать вам – мира осям:

«Не позволям».

Хотел бы шляхтичем на сейме,

Руку положив на рукоятку сабли,

Тому, отсвет желаний чей мы,

Крикнуть, чтоб узы воль ослабли.

Так ясновельможный пан Сапега,

В гневе изумленном возрастая,

Видит, как на плечо белее снега

Меха надеты горностая.

И падает, шатаясь, пан

На обагренный свой жупан...

1911

* * *

Когда над полем зеленеет

Стеклянный вечер, след зари,

И небо, бледное вдали,

Вблизи задумчиво синеет,

Когда широкая зола

Угасшего кострища

Над входом в звездное кладбище

Огня ворота возвела,—

Тогда на белую свечу,

Мчась по текучему лучу,

Летит без воли мотылек.

Он грудью пламени коснется,

В волне огнистой окунется,

Гляди, гляди, и мертвый лег.

1911-1912

* * *

И смелый товарищ шиповника,

Как камень, блеснул В лукавом слегка разговоре.

Не зная разгадки виновника,

Я с шумом подвинул свой стул.

Стал думать про море.

О, разговор невинный и лукавый,

Гадалкою развернутых страниц

Я в глубь смотрел, смущенный и цекавый,

В глубь пламени мерцающих зениц.

1913

Николай Гумилев

Сонет

Как конквистадор в панцире железном,

Я вышел в путь и весело иду,

То отдыхая в радостном саду,

То наклоняясь к пропастям и безднам.

Порою в небе, смутном и беззвездном,

Растет туман... но я смеюсь, и жду,

И верю, как всегда, в мою звезду

Я, конквистадор в панцире железном.

И если в этом мире не дано

Нам расковать последнее звено,

Пусть смерть приходит, я зову любую!

Я с нею буду биться до конца,

И, может быть, рукою мертвеца

Я лилию добуду голубую.

1905

* * *

Нас было пять... Мы были капитаны,

Водители безумных кораблей.

И мы переплывали океаны,

Позор для бога, ужас для людей.

Далекие загадочные страны

Нас не пленяли чарою своей,

Нам нравились зияющие раны,

И зарева, и жалкий треск снастей.

Наш взор являл туманное ненастье,

Что можно видеть, но понять нельзя.

И после смерти наши привиденья

Поднялись, как подводные каменья,

Как прежде, черной гибелью грозя

Искателям неведомого счастья.

1908

Судный день

В. И. Иванову

Раскроется серебряная книга,

Пылающая магия полудней,

И станет храмом брошенная рига,

Где, нищий, я дремал во мраке будней.

Священных схим озлобленный расстрига,

Я принял мир и горестный, и трудный,

Но тяжкая на грудь легла верига,

Я вижу свет... то день подходит Судный.

Не смирну, не бдолах, не кость слоновью —

Я приношу зовущему пророку

Багряный ток из виноградин сердца.

И он во мне поймет единоверца,

Залитого, как он, во славу Року

Блаженно расточаемою кровью.

1909

* * *

Нежданно пал на наши рощи иней,

Он не сходил так много-много дней,

И полз туман, и делались тесней

От сорных трав просветы пальм и пиний.

Гортани жег пахучий яд глициний,

И стыла кровь, и взор глядел тусклей,

Когда у стен раздался храп коней,

Блеснула сталь, пронесся крик эриний.

Звериный плащ полуспустив с плеча,

Запасы стрел еще не расточа,

Как груды скал, задумчивы и буры,

Они пришли, губители богов,

Соперники летучих облаков,

Неистовые воины Ассуры.

1909

Потомки Каина

Он не солгал нам, дух печально-строгий,

Принявший имя утренней звезды,

Когда сказал: «Не бойтесь вышней мзды,

Вкусите плод и будете, как боги».

Для юношей открылись все дороги,

Для старцев – все запретные труды,

Для девушек – янтарные плоды

И белые, как снег, единороги.

Но почему мы клонимся без сил,

Нам кажется, что кто-то нас забыл,

Нам ясен ужас древнего соблазна,

Когда случайно чья-нибудь рука

Две жердочки, две травки, два древка

Соединит на миг крестообразно?

1910

Дон Жуан

Моя мечта надменна и проста:

Схватить весло, поставить ногу в стремя

И обмануть медлительное время,

Всегда лобзая новые уста.

А в старости принять завет Христа,

Потупить взор, посыпать пеплом темя

И взять на грудь спасающее бремя

Тяжелого железного креста!

И лишь когда средь оргии победной

Я вдруг опомнюсь, как лунатик бледный,

Испуганный в тиши своих путей,

Я вспоминаю, что, ненужный атом,

Я не имел от женщины детей

И никогда не звал мужчину братом.

1910

Попугаи

Я – попугай с Антильских островов,

Но я живу в квадратной келье мага.

Вокруг – реторты, глобусы, бумага,

И кашель старика, и бой часов.

Пусть в час заклятий, в вихре голосов

И в блеске глаз, мерцающих, как шпага,

Ерошат крылья ужас и отвага

И я сражаюсь с призраками сов...

Пусть! Но едва под этот свод унылый

Войдет гадать о картах иль о милой

Распутник в раззолоченном плаще —

Мне грезится корабль в тиши залива,

Я вспоминаю солнце... и вотще

Стремлюсь забыть, что тайна некрасива.

1910

Сонет

Я, верно, болен: на сердце туман,

Мне скучно все – и люди, и рассказы.

Мне снятся королевские алмазы

И весь в крови широкий ятаган.

Мне чудится (и это не обман),

Мой предок был татарин косоглазый,

Свирепый гунн... Я веяньем заразы,

Через века дошедшей, обуян.

Молчу, томлюсь, и отступают стены:

Вот океан весь в клочьях белой пены,

Закатным солнцем залитый гранит

И город с голубыми куполами,

Цветущими жасминными садами,

Мы дрались там... Ах, да! Я был убит.

1912

Тразименское озеро

Зеленое, все в пенистых буграх,

Как горсть воды, из океана взятой,

Но пригоршней гиганта чуть разжатой,

Оно томится в плоских берегах.

Но блещет плуг на мокрых бороздах,

И медлен буйвол, грузный и рогатый,

Здесь темной думой удручен вожатый,

Здесь зреет хлеб, но лавр уже зачах.

Лишь иногда, наскучивши покоем,

С кипеньем, гулом, гиканьем и воем

Оно своих не хочет берегов.

Как будто вновь под ратью Ганнибала

Вздохнули скалы, слышен визг шакала

И трубный голос бешеных слонов.

1912

Вилла Боргезе

Из камня серого иссеченные вазы.

И купы царственные ясеня, и бук,

И от фонтанов ввысь летящие алмазы,

И тихим вечером баюкаемый луг.

В аллеях сумрачных затерянные пары

Так по-осеннему тревожны и бледны,

Как будто полночью их мучают кошмары

Иль пеньем ангелов сжигают душу сны.

Здесь принцы грезили о крови и железе,

А девы нежные о счастии вдвоем,

Здесь бледный кардинал пронзил себя ножом...

Но дальше, призраки! Над виллою Боргезе

Сквозь тучи золотом блеснула вышина:

То учит забывать встающая луна.

1913

* * *

Когда вступила в спальню Дездемона,

Там было тихо, тихо и темно,

Лишь месяц любопытный к ней в окно

Заглядывал с ночного небосклона.

И черный мавр со взорами дракона,

Весь вечер пивший красное вино,

К ней подошел, – он ждал ее давно, —

Он не услышит девичьего стона.

Напрасно с безысходною тоской

Она ловила тонкою рукой

Его стальные руки... было поздно.

И, задыхаясь, думала она:

«О, верно, в день, когда шумит война,

Такой же он загадочный и грозный!»

1913

Ислам

О. Н. Высотской

В ночном кафе мы молча пили кьянти,

Когда вошел, спросивши шерри-бренди,

Высокий и седеющий эффенди,

Враг злейший христиан во всем Леванте.

И я ему заметил: «Перестаньте,

Мой друг, презрительного корчить денди,

В тот час, когда, быть может, по легенде

В зеленый сумрак входит Дамаянти».

Но он, ногою топнув, крикнул: «Бабы!

Вы знаете ль, что черный камень Кабы

Поддельным признан был на той неделе?»

Потом вздохнул, задумавшись глубоко,

И прошептал с печалью: «Мыши съели

Три волоска из бороды Пророка».

1916

Роза

Цветов и песен благодатный хмель

Нам запрещен, как ветхие мечтанья.

Лишь девственные наименованья

Поэтам разрешаются отсель.

Но роза, принесенная в отель,

Забытая нарочно в час прощанья

На томике старинного изданья

Канцон, которые слагал Рюдель, —

Ее ведь смею я почтить сонетом:

Мне книга скажет, что любовь одна

В тринадцатом столетии, как в этом,

Печальней смерти и пьяней вина,

И, бархатные лепестки целуя,

Быть может, преступленья не свершу я

1917

Владислав Ходасевич

Из Адама Мицкевича

Буря

Прочь – парус, в щепы – руль, рев вод и вихря визг:

Людей тревожный крик, зловещий свист насосов,

Канаты вырваны из слабых рук матросов,

С надеждой вместе пал кровавый солнца диск.

Победно вихрь завыл; а там на гребни пены,

На горы тяжкие нагроможденных вод,

Вступает смерти дух – и к кораблю идет,

Как воин яростный, – в проломленные стены.

Ломает руки тот, тот потерял сознанье,

Тот в ужасе, крестясь, друзей своих обнял.

А тот молитвой мнит от смерти оградиться.

Был путник между них: сидел один в молчанье

И думал он: счастлив, кто здесь без чувств упал,

Кто детски молится, кому есть с кем проститься.

1921

Чатырдаг

Трепещет мусульман, стопы твои лобзая.

На крымском корабле ты – мачта, Чатырдаг!

О мира минарет! Гор грозный падишах!

Над скалами земли главу до туч вздымая,

Как сильный Гавриил перед чертогом рая,

Воссел недвижно ты в небесных воротах.

Дремучий лес – твой плащ, а молньи сеют страх,

Твою чалму из туч парчою расшивая.

Нас солнце пепелит; туманом даль мрачим;

Жрет саранча посев; гяур сжигает домы, —

Тебе, о Чатырдаг, волненья незнакомы.

Меж небом и землей толмач, – к стопам твоим

Повергнув племена, народы, земли, громы,

Ты внемлешь только то, что бог глаголет им.

1921

Поcв.цикла «Стихи о кузине»

II

Старинные друзья

...Заветный хлам витий.

Валерий Брюсов

О, милые! Пурпурный мотылек

Над чашечкой невинной повилики,

Лилейный стан и звонкий ручеек,—

Как ласковы, как тонки ваши лики!

В весенний день – кукушки дальней клики,

Потом – луной овеянный восток,

Цвет яблони и аромат клубники!

Ваш мудрый мир как нежен и глубок!

Благословен ты, рокот соловьиный!

Как хорошо опять, еще, еще

Внимать тебе с таинственной кузиной,

Шептать стихи, волнуясь горячо,

И в темноте, над дремлющей куртиной,

Чуть различать склоненное плечо!

1907

Прощание

Итак, прощай. Холодный лег туман.

Горит луна. Ты, как всегда, прекрасна.

В осенний вечер кто не Дон Жуан? —

Шучу с тобой небрежно и опасно.

Итак, прощай. Ты хмуришься напрасно:

Волен шутить, в чьем сердце столько ран,—

И в бурю весел храбрый капитан,

И только трусы шутят неопасно.

Страстей и чувств нестрогий господин,

Я все забыл, все легкой шуткой стало,

Мне только мил в кольце твоем рубин...

Горит, туман отливами опала.

Стоит луна, как желтый георгин.

Прощай, прощай. – Ты что-то мне сказала?

1908

Уединение

Заветные часы уединенья!

Ваш каждый миг лелею, как зерно;

Во тьме души да прорастет оно

Таинственным побегом вдохновенья.

В былые дни страданье и вино

Воспламеняли сердце. Ты одно

Живишь меня теперь – уединенье.

С мечтою – жизнь, с молчаньем —

песнопенье

Связало ты, как прочное звено.

Незыблемо с тобой сопряжено

Судьбы моей грядущее решенье.

И если мне погибнуть суждено —

Про моряка, упавшего на дно,

Ты песенку мне спой – уединенье!

1915

Шурочке

по приятному случаю дня ее рождения (Подражание Петрарке)

Ах, Шурочка! Амурчикова мама

Уж тридцать лет завидует, дитя,

Тебе во всем. Но сносишь ты шутя

То, что для всех иных прелестниц – драма.

Коль счастлив твой избранник!.. И хотя

Уж минул век Фисбеи и Пирама,

Все мирного блаженства панорама

Слепит мой взор, пленяя и цветя.

Се – вас пою! Являйте нам примеры

Изящества, достойного Харит,

Взаимных ласк и неизменной веры...

Так! Клевета дней ваших не мрачит,

Нет Зависти, сокрылися Химеры —

И песнию венчает вас Пиит.

Доброжелательный Виршеписец.

1917-1918

Про себя

I

Нет, есть во мне прекрасное, но стыдно

Его назвать перед самим собой,

Перед людьми ж – подавно: с их обидной

Душа не примирится похвалой.

И вот – живу, чудесный образ мой

Скрыв под личиной низкой и ехидной...

Взгляни, мой друг: по травке золотой

Ползет паук с отметкой крестовидной.

Пред ним ребенок спрячется за мать,

И ты сама спешишь его согнать

Рукой брезгливой с шейки розоватой.

И он бежит от гнева твоего,

Стыдясь себя, не ведая того,

Что значит знак его спины мохнатой.

1918

II

Нет, ты не прав, я не собой пленен.

Что доброго в наемнике усталом?

Своим чудесным, божеским началом,

Смотря в себя, я сладко потрясен.

Когда в стихах, в отображеньи малом,

Мне подлинный мои образ обнажен,

Все кажется, что я стою, склонен,

В вечерний час над водяным зерцалом,

И чтоб мою к себе приблизить высь,

Гляжу я вглубь, где звезды занялись.

Упав туда, спокойно угасает

Нечистый взор моих земных очей,

Но пламенно оттуда проступает

Венок из звезд над головой моей.

1919

К. Липскерову

Киш-миш! Киш-миш! Жемчужина востока!

Перед тобой ничто – рахат-лукум

Как много грез, как много смутных дум

Рождаешь ты... Ты сладостен, как око

У отрока, что ищет наобум

Убежища от зноя – у потока.

Киш-миш! Киш-миш! Поклоннику пророка

С тобой не страшен яростный самум.

Главу покрыв попоною верблюда,

Чеканное в песок он ставит блюдо,

И ест, и ест, пока шумят над ним

Летучие пески пустыни знойной, —

И, съев все блюдо, мудрый и спокойный,

Он снова вдоль бредет путем своим.

1918-1920

* * *

Пускай минувшего не жаль,

Пускай грядущего не надо —

Смотрю с язвительной отрадой

Времен в приближенную даль.

Всем равный жребий, вровень хлеба

Отмерит справедливый век.

А все-таки порой на небо

Посмотрит смирный человек,

И одиночество взыграет,

И душу гордость окрылит.

Он неравенство оценит

И дерзновенья пожелает...

Так нынче травка прорастает

Сквозь трещины гранитных плит.

1921

Нет, не шотландской королевой

Ты умирала для меня:

Иного памятного дня,

Иного близкого напева

Ты в сердце оживила след.

Он промелькнул, его уж нет.

Но за минутное господство

Над озаренною душой,

За умиление, за сходство —

Будь счастлива! Господь с тобой.

1937

Игорь Северянин

Сонет

Я полюбил ее зимою

И розы сеял на снегу

Под чернолесья бахромою

На запустелом берегу.

Луна полярная, над тьмою

Всходя, гнала седую мгу,

Встречаясь с ведьмою хромою,

Поднявшей снежную пургу.

И, слушая, как стонет вьюга,

Дрожала бедная подруга,

Как беззащитная газель;

И слушал я, исполнен гнева,

Как выла злобная метель

О смерти зимнего посева.

Август 1908

Сонет

Пейзаж ее лица, исполненный так живо

Вибрацией весны влюбленных душ и тел,

Я для грядущего запечатлеть хотел:

Она была восторженно красива.

Живой душистый шелк кос лунного отлива

Художник передать бумаге не сумел.

И только взор ее, мерцавший так тоскливо,

С удвоенной тоской, казалось, заблестел.

И странно: сделалось мне больно при портрете,

Как больно не было давно уже, давно.

И мне почудился в унылом кабинете

Печальный взор ее, направленный в окно.

Велик укор его, и ряд тысячелетий

Душе моей в тоске скитаться суждено.

Август 1908

Сонет

Я коронуюсь утром мая

Под юным солнечным лучом.

Весна, пришедшая из рая,

Чело украсит мне венцом.

Жасмин, ромашки, незабудки,

Фиалки, ландыши, сирень

Жизнь отдадут – цветы так чутки! —

Мне для венца в счастливый день.

Придет поэт, с неправдой воин,

И скажет мне: «Ты быть достоин

Моим наследником; хитон,

Порфиру, скипетр – я, взволнован,

Даю тебе... Взойди на трон,

Благословен и коронован».

1908

Поэза о незабудках

Сонет

Поет июнь, и песни этой зной

Палит мне грудь, и грезы, и рассудок,

Я изнемог и жажду незабудок,

Детей канав, что грезят под луной

Иным цветком, иною стороной.

Я их хочу: сирени запах жуток,

Он грудь пьянит несбыточной весной;

Я их хочу: их взор лазурный чуток

И аромат целебен, как простор.

Как я люблю участливый их взор!

Стыдливые, как томны ваши чары...

Нарвите мне смеющийся букет, —

В нем будет то, чего в сирени нет,

А ты, сирень, увянь в тоске нектара.

1908

Сонет

Весь малахитово-лазурный,

Алмазно-солнечным дождем,

Как лед прозрачный и ажурный,

Каскад спадает колесом.

Купает солнце луч пурпурный,

И пыль студеная кругом.

Как властен бег стремнины бурный!

Я быть хочу ее вождем!

А пена пляшет, пена мечет

И мылит камни и столбы.

Парит на небе гордый кречет

И говорит без слов: «Рабы!

Когда б и вы, как водопад,

Вперед неслись, а не назад!»

Июнь 1909

Сонет

Любви возврата нет, и мне как будто жаль

Бывалых радостей и дней любви бывалых;

Мне не сияет взор очей твоих усталых,

Не озаряет он таинственную даль...

Любви возврата нет,– и на душе печаль,

Как на снегах вокруг осевших, полуталых.

– Тебе не возвратить любви мгновений алых!

Любви возврата нет,– прошелестел февраль.

И мириады звезд в безводном океане

Мигали холодно в бессчетном караване,

И оскорбителен был их холодный свет:

В нем не было былых ни ласки, ни участья...

И понял я, что нет мне больше в жизни счастья,

Любви возврата нет!..

Гатчина 1908

Сонет

Мы познакомились с ней в опере, – в то время,

Когда Филина пела полонез.

И я с тех пор – в очарованья дреме,

С тех пор она – в рядах моих принцесс.

Став одалиской в грезовом гареме,

Она едва ли знает мой пароль...

А я седлаю Память: ногу в стремя,—

И еду к ней, непознанный король.

Влюблен ли я, дрожит в руке перо ль,

Мне все равно; но вспоминать мне сладко

Ту девушку и данную мне роль.

Ее руки душистая перчатка

И до сих пор устам моим верна...

Но встречу вновь посеять – нет зерна!

1909. Ноябрь

Сонет

Ее любовь проснулась в девять лет,

Когда иной ребенок занят куклой.

Дитя цвело, как томный персик пухлый,

И кудри вились, точно триолет.

Любовь дала малютке амулет:

Ее пленил – как сказка – мальчик смуглый...

Стал, через месяц, месяц дружбы – круглый.

Где, виконтесса, наше трио лет?

Ах, нет того, что так пленяло нас,

Как нет детей с игрой в любовь невинной.

Стремится смуглый мальчик на Парнас,

А девочка прием дает в гостиной

И, посыпая «пудрой» ананас,

Ткет разговор, изысканный и длинный.

Мыза Ивановка 1909. Июнь

Сонет

По вечерам графинин фаэтон

Могли бы вы заметить у курзала.

Она входила в зал, давая тон,

Как капельмейстер, настроеньям зала.

Раз навсегда графиня показала

Красивый ум, прищуренный бутон

Чуть зрелых губ, в глазах застывший стон,

Как монумент неверности вассала...

В ее очей фиалковую глубь

Стремилось сердце каждого мужчины.

Но окунать их не было причины,—

Напрасно взоры ныли: приголубь...

И охлаждал поклонников шедевра

Сарказм ее сиятельства из сэвра.

1910. Январь

Гурманка

Сонет

Ты ласточек рисуешь на меню,

Взбивая сливки к тертому каштану.

За это я тебе не изменю

И никогда любить не перестану.

Все жирное, что угрожает стану,

В загоне у тебя. Я не виню,

Что петуха ты знаешь по Ростану

И вовсе ты не знаешь про свинью.

Зато когда твой фаворит – арабчик

Подаст с икрою паюсною рябчик,

Кувшин Шабли и стерлядь из Шексны,

Пикантно сжав утонченные ноздри,

Ты вздрогнешь так, что улыбнутся сестры,

Приняв ту дрожь за веянье весны...

1910

Памяти Амбруаза Тома

Сонет

Его мотив – для сердца амулет,

А мой сонет – его челу корона.

Поют шаги: Офелия, Гамлет,

Вильгельм, Реймонд, Филина и Миньона.

И тени их баюкают мой сон

В ночь летнюю, колдуя мозг певучий.

Им флейтой сердце трелит в унисон,

Лия лучи сверкающих созвучий.

Слух пьет узор нюансов увертюр,

Крыла ажурной грацией амур

Колышет грудь кокетливой Филины.

А вот страна, где звонок аромат,

Где персики влюбляются в гранат,

Где взоры женщин сочны, как маслины.

1908

На строчку больше, чем сонет

К ее лицу шел черный туалет...

Поcв.палевых тончайшей вязи кружев

На скатах плеч – подобье эполет...

Ее глаза, весь мир обезоружив,

Влекли к себе.

Садясь в кабриолет

По вечерам, напоенным росою,

Она кивала мужу головой

И жаждала душой своей живой

Упиться нив вечернею красою.

И вздрагивала лошадь, под хлыстом,

В сиреневой муаровой попоне...

И клен кивал израненным листом.

Шур шала мгла...

Придерживая пони,

Она брала перо, фантазий страж,

Бессмертя мглы дурманящий мираж...

Мыза Ивановка 1909

Сонет

Георгию Иванову

Я помню Вас: Вы нежный и простой.

И Вы – эстет с презрительным лорнетом.

На Ваш сонет ответствую сонетом,

Струя в него кларета грез отстой...

Я говорю мгновению: «Постой!»

И, приказав ясней светить планетам,

Дружу с убого-милым кабинетом:

Я упоен страданья красотой...

Я в солнце угасаю – я живу

По вечерам: брожу я на Неву, —

Там ждет грезэра девственная дама.

Она – креолка древнего Днепра, —

Верна тому, чьего ребенка мама...

И нервничают броско два пера...

Петербург 1911

Оскар Уайльд

Ассо-сонет

Его душа – заплеванный Грааль,

Его уста – орозенная язва...

Так: ядосмех сменяла скорби спазма,

Без слез рыдал иронящий Уайльд.

У знатных дам, смакуя Ривезальт,

Он ощущал, как едкая миазма

Щекочет мозг,– щемящего сарказма

Змея ползла в сигарную вуаль...

Вселенец, заключенный в смокинг дэнди,

Он тропик перенес на вечный ледник,—

И солнечна была его тоска!

Палач-эстет и фанатичный патер,

По лабиринту шхер к морям фарватер,

За красоту покаранный Оскар!

1911

Гюи де Мопассан

Сонет

Трагичный юморист, юмористичный трагик,

Лукавый гуманист, гуманный ловелас,

На Францию смотря прищуром зорких глаз,

Он тек по ней, как ключ – в одебренном овраге.

Входил ли в форт Веаumоndе[8], пред ним

спускались флаги,

Спускался ли в Разврат – дышал как водолаз,

Смотрел, шутил, вздыхал и после вел рассказ

Словами между букв, пером не по бумаге.

Маркиза ль, нищая, кокотка ль, буржуа, —

Но женщина его пленительно свежа,

Незримой, изнутри, лазорью осиянна...

Художник-ювелир сердец и тела дам,

Садовник девьих грез, он зрил в шантане храм,

И в этом – творчество Гюи де Мопассана.

1912. Апрель

Валерию Брюсову

Сонет-ответ (Акростих)

Великого приветствует великий,

Алея вдохновением. Блестит

Любовью стих. И солнечные блики

Елей весны ручьисто золотит.

Ручьись, весна! Летит к тебе, летит,

Июнь, твой принц, бессмертник неболикий!

Юлят цветы, его гоньбы улики,

Божит земля, и все на ней божит.

Рука моя тебе, собрат-титан!

Юнись душой, плескучий океан!

Самодержавный! мудрый! вечный гордо!

О близкий мне! мой окрылитель! ты —

Ваятель мой! И царство Красоты —

У нас в руках. Мне жизненно! мне бодро!

1912

Сонет XXX

Петрарка, и Шекспир, и Бутурлин

(Пусть мне простят, что с гениями рядом

Поставил имя скромное парадом...)

Сонет воздвигли на престол вершин.

Портной для измеренья взял аршин.

Поэт окинул нео-форму взглядом

И, напитав ее утопий ядом,

Сплел сеть стихов для солнечных глубин.

И вот, сонета выяснив секрет,

Себе поэты выбрали сонет

Для выраженья чувств, картин, утопий.

И от Петрарки вплоть до наших дней

Сонет писали тысячи людей —

Оригинал, ты потускнел от копий!..

Январь 1919

Перед войной

Я Гумилеву отдавал визит,

Когда он жил с Ахматовою в Царском,

В большом прохладном тихом доме барском,

Хранившем свой патриархальный быт.

Не знал поэт, что смерть уже грозит

Не где-нибудь в лесу Мадагаскарском,

Не в удушающем песке Сахарском,

А в Петербурге, где он был убит.

И долго он, душою конкистадор,

Мне говорил, о чем сказать отрада.

Ахматова устала у стола,

Томима постоянною печалью,

Окутана невидимой вуалью

Ветшающего Царского Села...

1924 Estonia – Toila

Паллада

Она была худа, как смертный грех,

И так несбыточно миниатюрна...

Я помню только рот ее и мех,

Скрывавший всю и вздрагивавший бурно.

Смех, точно кашель. Кашель, точно смех.

И этот рот – бессчетных прахов урна...

Я у нее встречал богему, – тех,

Кто жил самозабвенно-авантюрно.

Уродливый и бледный Гумилев

Любил низать пред нею жемчуг слов,

Субтильный Жорж Иванов – пить усладу,

Евреинов – бросаться на костер...

Мужчина каждый делался остер,

Почуяв изощренную Палладу...

Estonia – Toila

Поcв.книги «Медальоны. Сонеты и вариации о поэтах, писателях и композиторах»

Андреев

Предчувствовать грядущую беду

На всей земле и за ее пределом

Вечерним сердцем в страхе омертвелом

Ему ссудила жизнь в его звезду.

Он знал, что Космос к грозному суду

Всех призовет, и, скорбь приняв всем телом,

Он кару зрил над грешным миром, целом

Разбитостью своей, твердя: «Я жду».

Он скорбно знал, что в жизни человечьей

Проводит Некто в сером план увечий,

И многое еще он скорбно знал,

Когда, мешая выполненью плана,

В волнах грохочущего океана

На мачту поднял бедствия сигнал.

1926

Ахматова

Послушница обители Любви

Молитвенно перебирает четки.

Осенней ясностью в ней чувства четки.

Удел – до святости непоправим.

Он, Найденный, как сердцем ни зови,

Не будет с ней в своей гордыне кроткий

И гордый в кротости, уплывший в лодке

Рекой из собственной ее крови.

Уж вечер. Белая взлетает стая.

У белых стен скорбит она, простая.

Кровь капает, как розы, изо рта.

Уже осталось крови в ней немного,

Но ей не жаль ее во имя бога;

Ведь розы крови – розы для креста...

1925

Белый

В пути поэзии, – как бог, простой

И романтичный снова в очень близком, —

Он высится не то что обелиском,

А рядовой коломенской верстой.

В заумной глубине своей пустой —

Он в сплине философии английском,

Дивящий якобы цветущим риском,

По существу, бесплодный сухостой...

Безумствующий умник ли он или

Глупец, что даже умничать не в силе —

Вопрос, где нерассеянная мгла.

Но куклу заводную в амбразуре

Не оживит ни золото в лазури,

Ни переплеск пенснэйного стекла...

1926

Бизе

Искателям жемчужин здесь простор:

Ведь что ни такт – троякий цвет жемчужин.

То розовым мой слух обезоружен,

То черный власть над слухом распростер.

То серым, что пронзительно остер,

Растроган слух и сладко онедужен.

Он греет нас и потому нам нужен,

Таланта ветром взбодренный костер.

Был день – толпа шипела и свистала.

Стал день – влекла гранит для пьедестала.

Что автору до этих перемен!

Я верю в день, всех бывших мне дороже,

Когда сердца вселенской молодежи

Прельстит тысячелетняя Кармен!

1926

Блок

Красив, как Демон Врубеля для женщин,

Он лебедем казался, чье перо Белей, чем облако и серебро,

Чей стан дружил, как то ни странно, с френчем...

Благожелательный к меньшим и меньшим,

Дерзал – поэтно видеть в зле добро.

Взлетал. Срывался. В дебрях мысли брел.

Любил Любовь и Смерть, двумя увенчан.

Он тщетно на земле любви искал:

Ее здесь нет. Когда же свой оскал

Явила смерть, он понял: – Незнакомка...

У рая слышен легкий хруст шагов:

Подходит Блок. С ним – от его стихов

Лучащаяся – странничья котомка...

1925

Брюсов

Его воспламенял призывный клич,

Кто б ни кричал – новатор или Батый...

Немедля честолюбец суховатый,

Приемля бунт, спешил его постичь.

Взносился грозный над рутиной бич

В руке, самоуверенно зажатой,

Оплачивал новинку щедрой платой

По-европейски скроенный москвич.

Родясь дельцом и стать сумев поэтом,

Как часто голос свой срывал фальцетом,

В ненасытимой страсти все губя!

Всю жизнь мечтая о себе, чугунном,

Готовый песни петь грядущим гуннам,

Не пощадил он, – прежде всех, – себя...

1926

Бунин

В его стихах—веселая капель,

Откосы гор, блестящие слюдою,

И спетая березой молодою

Песнь солнышку. И вешних вод купель.

Прозрачен стих, как северный апрель.

То он бежит проточною водою,

То теплится студеною звездою,

В нем есть какой-то бодрый, трезвый хмель.

Уют усадеб в пору листопада

Благая одиночества отрада.

Ружье. Собака. Серая Ока.

Душа и воздух скованы в кристалле.

Камин. Вино. Перо из мягкой стали.

По отчужденной женщине тоска.

1925

Жюль Верн

Он предсказал подводные суда

И корабли, плывущие в эфире.

Он фантастичней всех фантастов в мире

И потому – вне нашего суда.

У грез беспроволочны провода,

Здесь интуиция доступна лире.

И это так, как дважды два – четыре,

Как всех стихий прекраснее – вода.

Цветок, пронизанный сияньем светов,

Для юношества он и для поэтов,

Крылатых друг и ползающих враг.

Он выше ваших дрязг, вражды и партий.

Его мечты на всей всемирной карте

Оставили свой животворный знак.

1927

Гиппиус

Ее лорнет надменно-беспощаден,

Пронзительно-блестящ ее лорнет.

В ее устах равно проклятью «нет»

И «да» благословляюще, как складень.

Здесь творчество, которое не на день,

И женский здесь не дамствен кабинет...

Лью лесть ей в предназначенный сонет,

Как льют в фужер броженье виноградин.

И если в лирике она слаба

(Лишь издевательство – ее судьба!) —

В уменье видеть слабость нет ей равной.

Кровь скандинавская прозрачней льда,

И скован шторм на море навсегда

Ее поверхностью самодержавной.

1926

Гоголь

Мог выйти архитектор из него:

Он в стилях знал извилины различий.

Но рассмешил при встрече городничий,

И смеху отдал он себя всего.

Смех Гоголя нам ценен оттого, —

Смех нутряной, спазмический, язычий, —

Что в смехе древний кроется обычай:

Высмеивать свое же существо.

В своем бессмертье мертвые мы души.

Свиные хари, и свиные туши,

И человек, и мертвовекий Вий —

Частицы смертного материала...

Вот, чтобы дольше жизнь не замирала,

Нам нужен смех, как двигатель крови...

1926

Гончаров

Рассказчику обыденных историй

Сужден в удел оригинальный дар,

Врученный одному из русских бар,

Кто взял свой кабинет с собою в море...

Размеренная жизнь – иному горе,

Но не тому, кому претит угар,

Кто, сидя у стола, был духом яр,

Обрыв страстей в чьем ограничен взоре...

Сам, как Обломов, не любя шагов,

Качаясь у японских берегов,

Он встретил жизнь совсем иного склада,

Отличную от родственных громад,

Игрушечную жизнь, чей аромат

Впитал в свои борта фрегат «Паллада».

1926

Горький

Талант смеялся... Бирюзовый штиль,

Сияющий прозрачностью зеркальной,

Сменялся в нем вспененностью сверкальной,

Морской травой и солью пахнул стиль.

Сласть слез соленых знала Изергиль,

И сладость волн соленых впита Мальвой

Под каждой кофточкой, под каждой тальмой —

Цветов сердец зиждительная пыль.

Всю жизнь ничьих сокровищ не наследник,

Живописал высокий исповедник

Души, смотря на мир не свысока.

Прислушайтесь: в Сорренто, как на Капри,

Еще хрустальные сочатся капли

Ключистого таланта босяка.

1926

Григ

Тяжелой поступью подходят гномы.

Всё ближе. Здесь. Вот затихает топ

В причудливых узорах дальних троп

Лесов в горах, куда мечты влекомы.

Студеные в фиордах водоемы.

Глядят цветы глазами антилоп.

Чьи слезы капают ко мне на лоб?

Не знаю чьи, но как они знакомы!

Прозрачно капли отбивают дробь.

В них серебристо-радостная скорбь.

А капли прядают и замерзают.

Сверкает в ледяных сосульках звук.

Сосулька сверху падает на луг.

Меж пальцев пастуха певуче тает.

1927

Гумилев

Путь конкистадора в горах остер.

Цветы романтики на дне нависли.

И жемчуга на дне – морские мысли —

Трехцветились, когда ветрел костер.

И путешественник, войдя в шатер,

В стихах свои писания описьмил

Уж как Европа Африку ни высмей,

Столп огненный – души ее простор.

Кто из поэтов спел бы живописней

Того, кто в жизнь одну десятки жизней

Умел вместить? Любовник, Зверобой,

Солдат – все было в рыцарской манере.

...Он о Земле толкует на Венере,

Вооружась подзорною трубой.

1926-1927

Есенин

Он в жизнь вбегал рязанским простаком,

Голубоглазым, кудреватым, русым,

С задорным носом и веселым вкусом,

К усладам жизни солнышком влеком.

Но вскоре бунт швырнул свой грязный ком

В сиянье глаз. Отравленный укусом

Змей мятежа, злословил над Исусом,

Сдружиться постарался с кабаком...

В кругу разбойников и проституток,

Томясь от богохульных прибауток,

Он понял, что кабак ему поган...

И богу вновь раскрыл, раскаясь, сени

Неистовой души своей Есенин,

Благочестивый русский хулиган...

1925

Жеромский

Он понял жизнь и проклял жизнь, поняв.

Людские души напоил полынью.

Он постоянно радость вел к унынью

И, утвердив отчаянье, был прав.

Безгрешных всех преследует удав.

Мы видим в небе синеву пустынью.

Земля разделена с небесной синью

Преградами невидимых застав.

О, как же жить, как жить на этом свете,

Когда невинные – душою дети —

Обречены скитаться в нищете!

И нет надежд. И быть надежд не может

Здесь, на земле, где смертных ужас гложет, —

Нам говорил Жеромский о тщете.

1926

Зощенко

– Так вот как вы лопочете? Ага! —

Подумал он незлобливо-лукаво.

И улыбнулась думе этой слава,

И вздор потек, теряя берега.

Заныла чепуховая пурга,—

Завыражался гражданин шершаво,

И вся косноязычная держава

Вонзилась в слух, как в рыбу – острога.

Неизлечимо-глупый и ничтожный,

Возможный обыватель невозможный,

Ты жалок и в нелепости смешон!

Болтливый, вездесущий и повсюдный,

Слоняешься в толпе ты многолюдной,

Где все мужья своих достойны жен.

1927

Вячеслав Иванов

По кормчим звездам плыл суровый бриг

На поиски угаснувшей Эллады.

Во тьму вперял безжизненные взгляды

Сидевший у руля немой старик.

Ни хоры бурь, ни чаек скудный крик,

Ни стрекотанье ветреной цикады,

Ничто не принесло ему услады:

В своей мечте он навсегда поник.

В безумье тщетном обрести былое,

Умершее, в живущем видя злое,

Препятствовавшее венчать венцом

Ему объявшие его химеры,

Бросая морю перлы в дар без меры,

Плыл рулевой, рожденный мертвецом.

1926

Георгий Иванов

Во дни военно-школьничьих погон

Уже он был двуликим и двуличным:

Большим льстецом и другом невеличным,

Коварный паж и верный эпигон.

Что значит бессердечному закон

Любви, пшютам несвойственный столичным,

Кому в душе казался неприличным

Воспетый класса третьего вагон.

А если так – все ясно остальное.

Перо же, на котором вдосталь гноя,

Обмокнуто не в собственную кровь.

Он жаждет чувств чужих, как рыбарь – клева;

Он выглядит «вполне под Гумилева»,

Что попадает в глаз, минуя бровь...

1926. Valaste

Инбер

Влюбилась как-то Роза в Соловья:

Не в птицу роза – девушка в портного,

И вот в давно обычном что-то ново,

Какая-то остринка в нем своя...

Мы в некотором роде кумовья:

Крестили вместе мальчика льняного —

Его зовут Капризом. В нем родного —

Для вас достаточно, сказал бы я.

В писательнице четко сочетались

Легчайший юмор, вдумчивый анализ,

Кокетливость, печаль и острый ум.

И грация вплелась в талант игриво.

Вот женщина, в которой сердце живо

И опьяняет вкрадчиво, как «мумм».

1927

Кольцов

Его устами русский пел народ,

Что в разудалости веселой пляса,

Век горести для радостного часа

Позабывая, шутит и поет.

От непосильных изнурен работ,

Чахоточный, от всей души пел прасол,

И эту песнь подхватывала масса,

Себя в ней слушая из рода в род.

В его лице – черты родного края.

Он оттого ушел не умирая,

Что, может быть, и не было его

Как личности: страна в нем совместила

Все, чем дышала, все, о чем грустила,

Неумертвимая, как божество.

1926

Кузмин

В утонченных до плоскости стихах —

Как бы хроническая инфлуэнца.

В лице все очертанья вырожденца.

Страсть к отрокам взлелеяна в мечтах.

Запутавшись в эстетности сетях,

Не без удач выкидывал коленца,

А у него была душа младенца,

Что в глиняных зачахла голубках.

Он жалобен, он жалостлив и жалок.

Но отчего от всех его фиалок

И пошлых роз волнует аромат?

Не оттого ль, что у него, позера,

Грустят глаза – осенние озера, —

Что он, – и блудный, – все же божий брат?..

1926

Куприн

Писатель балаклавских рыбаков,

Друг тишины, уюта, моря, селец,

Тенистой Гатчины домовладелец,

Он мил нам простотой сердечных слов...

Песнь пенилась сиреневых садов —

Пел соловей, весенний звонкотрелец,

И, внемля ей, из армии пришелец

В душе убийц к любви расслышал зов...

Он рассмотрел вселенность в деревеньке,

Он вынес оправданье падшей Женьке,

Живую душу отыскал в коне...

И, чином офицер, душою инок,

Он смело вызывал на поединок

Всех тех, кто жить мешал его стране.

1925

Саженным – в нем посаженным – стихам

Сбыт находя в бродяжьем околотке,

Где делает бездарь из них колодки,

В господском смысле он, конечно, хам.

Поет он гимны всем семи грехам,

Непревзойденный в митинговой глотке.

Историков о нем тоскуют плетки

Пройтись по всем стихозопотрохам...

В иных условиях и сам, пожалуй,

Он стал иным, детина этот шалый,

Кощунник, шут и пресненский апаш:

В нем слишком много удали и мощи,

Какой полны издревле наши рощи,

Уж слишком он весь русский, слишком наш!

1926

Одоевцева

Все у нее прелестно – даже «ну»

Извозчичье, с чем несовместна прелесть...

Нежданнее, чем листопад в апреле,

Стих, в ней открывший жуткую жену...

Серпом небрежности я не сожну

Посевов, что взошли на акварели...

Смущают иронические трели

Насторожившуюся вышину.

Прелестна дружба с жуткими котами, —

Что изредка к лицу неглупой даме, —

Кому в самом раю разрешено

Прогуливаться запросто, в побывку

Свою в раю вносящей тонкий привкус

Острот, каких эдему не дано...

1926

Пастернак

Когда в поэты тщится Пастернак,

Разумничает Недоразуменье.

Мое о нем ему нелестно мненье:

Не отношусь к нему совсем никак.

Им восторгаются – плачевный знак.

Но я не прихожу в недоуменье:

Чем бестолковее стихотворенье,

Тем глубже смысл находит в нем простак.

Безглавых тщательноголовый пастырь

Усердно подновляет гниль и застарь

И бестолочь выделывает. Глядь,

Состряпанное потною бездарью

Пронзает в мозг Ивана или Марью,

За гения принявших заурядь.

1928. 29-111

Реймонт

Сама земля – любовница ему,

Заласканная пламенно и нежно.

Он верит в человечество надежно,

И человеку нужен потому.

Я целиком всего его приму

За то, что блещет солнце безмятежно

С его страниц, и сладко, и элежно

Щебечущих и сердцу и уму.

В кромешной тьме он радугу гармоний

Расцвечивал. Он мог в кровавом стоне

Расслышать радость. В сердце мужика —

Завистливом, себялюбивом, грубом —

Добро и честность отыскав, с сугубым

Восторгом пел. И это – на века.

1926

Романов

В нем есть от Гамсуна, и нежный весь такой он:

Любивший женщину привык ценить тщету.

В нем тяга к сонному осеннему листу,

В своих тревожностях он ласково спокоен.

Как мудро и печально он настроен!

В нем то прелестное, что я всем сердцем чту.

Он обречен улавливать мечту.

В мгновенных промельках, и тем он ближе вдвое.

Здесь имя царское воистину звучит По-царски.

От него идут лучи Такие мягкие, такие золотые.

Наипленительнейший он из молодых,

И драгоценнейший. О, милая Россия,

Ты все еще жива в писателях своих!

1927

Россини

Отдохновенье мозгу и душе

Для дедушек и правнуков поныне:

Оркестровать улыбку Бомарше

Мог только он, эоловый Россини.

Глаза его мелодий ясно-сини,

А их язык понятен в шалаше.

Пусть первенство мотивовых клише

И графу Альмавиве, и Розине.

Миг музыки переживет века,

Когда его природа глубока, —

Эпиталамы или панихиды.

Россини – это вкрадчивый апрель,

Идиллия селян «Вильгельма Телль»,

Кокетливая трель «Семирамиды».

1917

Игорь Северянин

Он тем хорош, что он совсем не то,

Что думает о нем толпа пустая,

Стихов принципиально не читая,

Раз нет в них ананасов и авто,

Фокстрот, кинематограф, и лото —

Вот, вот куда людская мчится стая!

А между тем душа его простая,

Как день весны. Но это знает кто?

Благословляя мир, проклятье войнам

Он шлет в стихе, признания достойном,

Слегка скорбя, подчас слегка шутя

Над вечно первенствующей планетой...

Он – в каждой песне, им от сердца спетой,—

Иронизирующее дитя.

1926

Сологуб

Неумолимо солнце, как дракон.

Животворящие лучи смертельны.

Что ж, что поля ржаны и коростельны? —

Снег выпадет. Вот солнечный закон.

Поэт постиг его, и знает он,

Что наши дни до ужаса предельны,

Что нежностью мучительною хмельны

Земная радость краткая и стон.

Как дряхлый триолет им омоложен!

Как мягко вынут из глубоких ножен

Узором яда затканный клинок!

И не трагично ль утомленным векам

Смежиться перед хамствующим веком,

Что мелким бесом вертится у ног?..

1926

Алексей Н. Толстой

В своих привычках барин, рыболов,

Друг, семьянин, хозяин хлебосольный,

Он любит жить в Москве первопрестольной,

Вникая в речь ее колоколов.

Без голосистых чувств, без чутких слов

Своей злодольной родины раздольной,

В самом своем кощунстве богомольной,

Ни душ, ни рыб не мил ему улов...

Измученный в хождениях по мукам,

Предел обретший беженским докукам,

Не очень забираясь в облака,

Смотря на жизнь, как просто на ракиту

Бесхитростно прекрасную, Никиту

Отец не променяет на века...

1925

Туманский

Хотя бы одному стихотворенью

Жизнь вечную сумевший дать поэт

Хранит в груди божественный секрет:

Обвеевать росистою сиренью.

Что из того, что склонны к засоренью

Своих томов мы вздором юных лет!

Сумей найти строфу, где сора нет,

Где стих зовет ползучих к воспаренью!

Восторга слезы – как весенний дождь!

Освобожденная певица рощ

Молилась за поэта не напрасно:

Молитве птичьей вняли небеса, —

Любим поэт, кто строки набросал, —

Звучащие воистину прекрасно!

1926

Тэффи

С Иронии, презрительной звезды,

К земле слетела семенем сирени

И зацвела, фатой своих курений

Обволокнув умершие пруды.

Людские грезы, мысли и труды —

Шатучие в земном удушье тени —

Вдруг ожили в приливе дуновений

Цветов, заполонивших все сады.

О, в этом запахе инопланетном

Зачахнут в увяданье незаметном

Земная пошлость, глупость и грехи.

Сирень с Иронии, внеся расстройство

В жизнь, обнаружила благое свойство:

Отнять у жизни запах чепухи...

1925

Тютчев

Мечта природы, мыслящий тростник,

Влюбленный раб роскошной малярии,

В душе скрывающий миры немые,

Неясный сердцу ближнего, поник.

Вечерний день осуеверил лик,

В любви последней чувства есть такие,

Блаженно безнадежные. Россия

Постигла их. И Тютчев их постиг.

Не угасив под тлеющей фатою

Огонь поэтов, вся светясь мечтою,

И трепеща любви, и побледнев,

В молчанье зрит страна долготерпенья,

Как омывает сорные селенья

Громокипящим Гебы кубком гнев.

1926

Фофанов

Большой талант дала ему судьба,

В нем совместив поэта и пророка.

Но властью виноградного порока

Царь превращен в безвольного раба.

Подслушала убогая изба

Немало тем, увянувших до срока.

Он обезвремен был по воле рока,

Его направившего в погреба.

Когда весною – в божьи именины,—

Вдыхая запахи озерной тины,

Опустошенный, влекся в Приорат,

Он, суеверно в сумерки влюбленный,

Вином и вдохновеньем распаленный,

Вливал в стихи свой скорбный виноград...

1926

Цветаева

Блондинка с папироскою, в зеленом,

Беспочвенных безбожников божок,

Гремит в стихах про волжский бережок,

О в персиянку Разине влюбленном.

Пред слушателем, мощью изумленным,

То барабана дробный говорок,

То друга дева, свой свершая срок,

Сопернице вручает умиленной.

То вдруг поэт, храня серьезный вид,

Таким задорным вздором удивит,

Что в даме – жар, и страха дрожь —

во франте...

Какие там «свершенья» ни верши,

Мертвы стоячие часы души,

Не числящиеся в ее таланте...

1926

Чириков

Вот где окно, распахнутое в сад,

Где разговоры соловьиной трелью

С детьми Господь ведет, где труд безделью

Весны зеленому предаться рад.

Весенний луч всеоправданьем злат:

Он в схимническую лиётся келью,

С пастушескою дружит он свирелью,

В паркетах отражается палат.

Не осудив, приять – завидный жребий!

Блажен земной, мечтающий о небе,

О души очищающем огне,

О – среди зверства жизни человечьей —

Чарующей, чудотворящей речи,

Как в вешний сад распахнутом окне!..

1926

Бенедикт Лившиц

Последний фавн

В цилиндре и пальто он так неразговорчив,

Всегда веселый фавн... Я следую за ним

По грязным улицам, и оба мы храним

Молчание... Но вдруг – при свете газа – скорчив

Смешную рожу, он напоминает мне:

«Приятель, будь готов: последний сын Эллады

Тебе откроет мир, где древние услады

Еще не умерли, где в радостном огне

Еще цветет, цветет божественное тело!»

Я тороплю, и вот – у цели мы. Несмело

Толкаю дверь: оркестр, столы, сигарный дым,

И в море черных спин – рубиновая пена —

Пылают женщины видений Ван-Донгэна,

И бурый скачет в зал козленком молодым!

1910

Флейта Марсия

Да будет так. В залитых солнцем странах

Ты победил фригийца, Кифаред.

Но злейшая из всех твоих побед —

Неверная. О Марсиевых ранах

Нельзя забыть. Его кровавый след

Прошел века. Встают, встают в туманах

Его сыны. Ты слышишь в их пэанах

Фригийский звон, неумерщвленный бред?

Еще далек полет холодных ламий,

И высь – твоя. Но меркнет, меркнет пламя,

И над землей, закованною в лед,

В твой смертный час осуществляя чей-то

Ночной закон, зловеще запоет

Отверженная Марсиева флейта.

1911

Акростих

А. В. Вертер-Жуковой

Ваш трубадур – крикун, ваш верный шут – повеса

(Ах, пестрота измен – что пестрота колен!).

Ваш тигр, сломавши клеть, бежал в глубины леса,

Единственный ваш раб – арап – клянет свой плен.

Разуверения? – нашептыванья беса!

Тревожные крыла – и в лилиях явлен

Едва заметный крест... О узкая принцесса,

Разгневанная мной, вы золотой Малэн:

Желтели небеса и умолкали травы,

Утрело, может быть, впервые для меня,

Когда я увидал – о свежие оправы

Очнувшихся дерев! о златовестье дня! —

Ваш флорентийский плащ, летящий к небосклону,

Аграф трехлилейный и тонкую корону.

Ворзель, июнь 1912

Матери

Сонет-акростих

Так строги вы к моей веселой славе,

Единственная! Разве Велиар,

Отвергший всех на босховском конклаве,

Фуметой всуе увенчал мой дар?

Иль это страх, что новый Клавдий-Флавий,

Любитель Велиаровых тиар,

Иезавелью обречется лаве —

Испытаннейшей из загробных кар?

Люблю в предверьи первого Сезама

Играть в слова, их вероломный друг,

Всегда готовый к вам вернуться, мама,

Шагнуть назад, в недавний детский круг,

И вновь изведать чистого бальзама —

Целебной ласки ваших тихих рук.

1913

Николаю Бурлюку

Сонет-акростих

Не тонким золотом Мирины

Изнежен дальний посох твой:

Кизил Геракла, волчий вой —

О строй лесной! о путь старинный!

Легка заря, и в лог звериный,

Апостольски шурша травой,

Юней, живей воды живой

Болотные восходят крины.

Усыновись, пришлец! Давно ль

Ручьиные тебе лилеи

Лукавый моховой король,

Ютясь, поникнет в гоноболь,

Когда цветущий жезл Гилей

Узнает северную воль...

1913

Закат на Елагином

Не веер – аир. Мутный круг латуни.

Как тяжела заклятая пчела!

Как редок невод воздуха! К чему ни

Притронешься – жемчужная зола.

О, вечер смерти! В темный ток летуний

Устремлены двуострые крыла:

В солнцеворот – испариною луни

Покрытые ты крылья вознесла.

О, мутный круг! Не росными ль дарами

Блистает шествие и лития

Над аирными реет серебрами?

О, как не верить: крыльями бия, —

Летунья ли, иль спутница моя? —

Отходит в ночь – в латунной пентаграмме.

1914

Николаю Кульбину

Сонет-акростих

Наперсник трав, сутулый лесопыт

Искусно лжет, ища себе опоры:

Коричневый топаз его копыт

Оправлен кем-то в лекарские шпоры.

Лужайка фавнов; скорбно предстоит

Ареопагу равных скоровзорый:

«Южнее Пса до времени сокрыт

«Канун звезды, с которой вел я споры».

Умолк и ждет и знает, что едва

Ль поверят фавны правде календарной...

Бессмертие – удел неблагодарный,

И тяжела оранжевая даль,

Но он, кусая стебель в позолоте,

Уже вздыхает о солнцевороте.

1914

Концовка

Сколько званых и незваных,

Не мечтавших ни о чем,

Здесь, плечо к плечу, в туманах

Медным схвачено плащом!

Пришлецов хранитель стойкий

Дозирает в дождеве:

Полюбивший стрелы Мойки

Примет гибель на Неве...

Город всадников летящих,

Город ангелов трубящих

В дым заречный, в млечный свет —

Ты ль пленишь в стекло монокля,

Тяжкой лысиною проклят

И румянцем не согрет?..

1915

* * *

И, медленно ослабив привязь,

Томясь в береговой тиши

И ветру боле не противясь.

Уже зовет корабль души.

Его попутное наитье

Торопит жданный час отплытья,

И, страстью окрылен и пьян,

В ея стремится океан.

Предощущениями неги

Неизъяснимо вдохновлен,

Забыв едва избытый плен,

О новом не ревнуя бреге,

Летит – и кто же посягнет

На дерзостный его полет?

1920?

Баграт

На том малопонятном языке,

Которым изъясняется природа,

Ты, словно незаконченная ода,

В суровом высечен известняке.

Куда надменная девалась кода?

Ее обломки, может быть, в реке,

И, кроме неба, не желая свода,

Ты на незримом держишься замке.

Что нужды нам, каков ты был когда-то,

Безглавый храм, в далекий век Баграта?

Спор с временем – высокая игра.

И песнь ашуга – та же песнь аэда,

«Гамарджвеба!» Она с тобой, Победа

Самофракийская, твоя сестра!

1936

Поcв.Шарля Бодлера

Идеал

Нет, ни красотками с зализанных картинок —

Столетья прошлого разлитый всюду яд! —

Ни ножкой, втиснутой в шнурованный ботинок,

Ни ручкой с веером меня не соблазнят.

Пускай восторженно поет свои хлорозы,

Больничной красотой пленяясь, Гаварни —

Противны мне его чахоточные розы:

Мой красный идеал никак им не сродни!

Нет, сердцу моему, повисшему над бездной,

Лишь, леди Макбет, вы близки душой железной,

Вы, воплощенная Эсхилова мечта,

Да, ты, о Ночь, пленить еще способна взор мой,

Дочь Микеланджело, обязанная формой

Титанам, лишь тобой насытившим уста!

Поcв.Артюра Рембо

Зло

Меж тем как красная харкотина картечи

Со свистом бороздит лазурный небосвод

И, слову короля послушны, по-овечьи

Бросаются полки в огонь, за взводом взвод;

Меж тем как жернова чудовищные бойни

Спешат перемолоть тела людей в навоз

(Природа, можно ли взирать еще спокойней,

Чем ты, на мертвецов, гниющих между роз?) —

Есть бог, глумящийся над блеском напрестольных

Пелен и ладаном кадильниц. Он уснул,

Осанн торжественных внимая смутный гул,

Но вспрянет вновь, когда одна из богомольных

Скорбящих матерей, припав к нему в тоске,

Достанет медный грош, завязанный в платке.

Поcв.Тристана Корбьера

Скверный пейзаж

Песок и прах. Волна хрипит и тает,

Как дальний звон. Волна. Еще волна.

– Зловонное болото, где глотает

Больших червей голодная луна.

Здесь медленно варится лихорадка,

Изнемогает бледный огонек,

Колдует заяц и трепещет сладко

В гнилой траве, готовый наутек.

На волчьем солнце расстилает прачка

Белье умерших – грязное тряпье,

И, все грибы за вечер перепачкав

Холодной слизью, вечное свое

Несчастие оплакивают жабы

Размеренно-лирическим «когда бы».

Михаил Струве

* * *

Поникнув воспаленными крылами,

Багряный лик в последний раз блеснул.

Соленый ветр с залива потянул,

И дым чернее стал над кораблями.

Не прогремят тяжелыми цепями

Лебедки быстрые. Умолкнул гул.

Кипучий рейд недвижимо заснул.

Спят корабли, зарывшись якорями

В надежное властительное дно

Им дальний путь в морских пустынях снится,

Изгибы волн и облаков руно.

И в этот час, когда совсем темно,

Хочу бесшумно, как ночная птица,

Под парусом в неверный путь стремиться.

1914

* * *

Поcв.глубины стемневшей алтаря

Он вышел утомленными шагами

И скорбными, как смертный час, словами

Нам повествует, книгу растворя,

О муках Иудейского Царя,

Безжалостно замученного нами.

И плачут свечи, трепетно горя,

И каплет воск прозрачными слезами.

От скорби потемнели образа,

Чуть слышится молитвенное пенье.

О, Господи, развей мое сомненье.

Коснись, коснись, небесная гроза,

Чтобы из глаз моих, как очищенье,

Горячая скатилася слеза.

1914

Луч

Сквозь щель на темной занавеске

Стрелою тонкою огня

Он разбудил, нежданно резкий,

Еще дремавшего меня.

Виденья сонные храня,

Еще душа тусклее фрески,

А за окном в немолчном блеске

Ликует летний день, звеня.

Чуть видны на стенах узоры.

Едва белеет потолок.

И сердце чувствует укоры.

К окну, к окну в один прыжок

И, вздернув торопливо шторы,

Впускаю золотой поток.

1914

* * *

Рассеянно поправив волоса

И прислонясь задумчиво к кушетке,

Вы улыбнулись. Смолкли голоса

И, словно птица, пойманная в сетке,

Забилось сердце. На земле так редки,

Так страшно редки встречи-чудеса,

И радостно стремится в небеса

Душа, ушедшая из темной клетки.

Но кончился неповторимый час,

И невозвратно счастье отлетело.

Я буду до последнего предела,

Пока огонь и разум не погас,

Пока сомненьем сердце не истлело,

На дне души хранить мечту о вас.

1914

* * *

Еще весна проснулася едва

И холодно прозрачными утрами,

Но снег сошел, и ровными коврами

Желтеет прошлогодняя трава.

Снегами ранена, она еще жива

И шевелит завядшими стеблями.

И дышит долгожданными лучами,

И говорит чуть слышные слова.

Часы ее сосчитаны. Подснежный

Расцвел цветок и в чаще, и во рву.

Пути весны нелепо неизбежны,

И я цветок без сожаленья рву,

Склонясь к земле, и бережно, и нежно

Ласкаю прошлогоднюю траву.

1914

Надежда Львова

* * *

Весенней радостью дышу устало,

Бессильно отдаюсь тоске весенней...

В прозрачной мгле меня коснулось жало

Навеки промелькнувших сновидений.

Как много их – и как безумно мало!

Встают, плывут задумчивые тени

С улыбкой примиренья запоздалой...

Но не вернуть пройденные ступени!

И дружбы зов, солгавшей мне невольно,

И зов любви, несмелой и невластной,—

Все ранит сердце слишком, слишком больно...

И кажется мне жизнь такой напрасной,

Что в этот вечер, радостный и ясный,

Мне хочется ей закричать: «Довольно!»

1913

* * *

Весенний вечер, веющий забвеньем,

Покрыл печально плачущее поле.

И влажный ветер робким дуновеньем

Нам говорит о счастье и о воле.

Вся отдаюсь томительным мгновеньям,

Мятежно верю зову вечной Воли:

Хочу, чтоб ты горел моим гореньем!

Хочу иной тоски и новой боли!

Немеет ветра вздох. Уснуло поле.

Грустя над чьим-то скорбным заблужденьем,

Пророча муки, тихий дождь струится...

Но сладко ждать конца ночной неволи

Под плач дождя: слепительным виденьем

Наш новый день мятежно загорится!

1913

* * *

Беспечный паж, весь в бархате, как в раме,

Он издали следит турнира оживленье.

Ребенок,– он склоняется, как в храме,

И ловит набожно скользящие мгновенья.

Смятенный,– он не грезил вечерами.

Улыбки он не знал всевластного забвенья.

Он не клялся служить прекрасной Даме,

Склонясь, он не шептал обетов отреченья.

Еще не слышал он тревожные раскаты

Томительной грозы. Цветы вокруг не смяты.

Ребенок, – он глядит, как день – задорно...

Он не клялся пред статуей Мадонны...

Все ж близок миг! Он склонится покорно

У чьих-то ног коленопреклоненный!

* * *

... И Данте просветленные напевы,

И стон стыда – томительный, девичий,

Всех грез, всех дум торжественные севы

Возносятся в непобедимом кличе.

К тебе, Любовь! Сон дорассветный Евы,

Мадонны взор над хаосом обличий,

И нежный лик во мглу ушедшей девы,

Невесты неневестной – Беатриче.

Любовь! Любовь! Над бредом жизни черным

Ты высишься кумиром необорным,

Ты всем поешь священный гимн восторга.

Но свист бича? Но дикий грохот торга?

Но искаженные, разнузданные лица?

О, кто же ты: святая – иль блудница?

* * *

За детский бред, где все казалось свято,

Как может быть святым лишь детский бред,

За сон любви, слепительный когда-то,

За детское невидящее «нет»,

Которым все, как ясной сталью сжато,—

Ты дашь за все, ты дашь за все ответ!

Ты помнишь сад, где томно пахла мята,

Где полыхался призрачный рассвет?..

В твоем саду все стоптано, все смято,—

За детский бред!

Что ж плачешь ты, как над могилой брата?

Чего ж ты ждешь?.. Уже не блещет свет,

И нет цветов... О, вот она – расплата

За детский бред!

Иван Логинов

Памяти Эм. Верхарна

Стих Верхарна, как звон колокольный,

Разливался повсюду, везде

И сзывал к новой жизни привольной

Изнывающих в тяжком труде.

И поэзия музы великой

В этом мире не знала границ,

Пела гимны толпе многоликой

Средь больших городов и столиц.

Пела там, где борьба и движенье

И где к «Зорям» святое стремленье.

Все явления жизни воспеты,

Даже взмахи машинных колес,

И нашлись у трибуна ответы

На мирской социальный вопрос.

1916

Маленький фельетон

(Карманный словарик) Андреев Леонид – писатель, пишет в «Русской воле»

И для меня пора настала

Забыть «Повешенных» своих

И для магнатов капитала

Творить героев дорогих.

За тридцать шесть тысчонок в год

Талант мой много накует

Рассказов, повестей, романов,

Публицистических статей,

Что позавидует Плеханов

Патриотичности моей.

Поcв.цикла «Литературные портреты»

IV

А. Амфитеатров

«О, если бы вспомнить,

как весел был, молод!»

А. Амфитеатров, «Эхо»

О, если бы вспомнить Романова Колю!

О, если бы вспомнить пасхальный кулич!

О, если бы вспомнить и «Русскую Волю»,

И «Красное Знамя», и пошленький «Бич»!

О, если бы царских увидеть холопов!

О, если бы снова в России был царь!

О, если б явился опять Протопопов!

Ему, как бывало, я спел бы тропарь!

О, если бы сгинули всюду Советы!

О, если бы милый Каледин воскрес!

Но песенки наши, как видится, спеты,

В России рабочий имеет лишь вес!

О, если бы вспомнить стальную лопату,

Как ею сгребал я построчную плату!

Анна Радлова

Ангел Песнопения

Сонет

Он целовал меня в часы тревоги

И говорил мне: слушай, я пою.

Веселие душило грудь мою,

Подкашивались от волненья ноги,

И Ангел пел о море и о Боге.

Как ключевую путник пьет струю,

Его слова пила я на краю

Большой и пыльной медленной дороги,

Но ветер города горяч и груб,

Но тягостно любовное говенье,

И отвернулся Ангел Песнопенья

От соблазненных, многогрешных губ,

Меня оставил средь домов и труб

И в голубые отлетел селенья.

Лето 1918 г.

Белая ночь

Сонет

Как позолота, стертая веками,

На куполе огромного собора

Бдит солнце здесь, не ослепляя взора,

Разлитое незримыми руками,

И сот ночных расплавленное пламя

Не тронет розоперстая Аврора,

Такая ночь не скроет злого вора,

Мечтателя не укачает снами,

Не ищем мы забвения печали,

Золотонощные вдыхаем весны

И вспоминаем редко о начале,

Когда над нами не дремали сосны

И море вторило бессильным клятвам

О чистоте и счастье непонятном.

Лето 1918 г.

Каждое утро

Т. М. Персии

Каждое утро мы выходим из дому вместе

И бродим по городу в поисках хлеба.

Он целует мне руки, как будто невесте,

И мы смотрим на розовое, еще не проснувшееся небо.

Этой весною земля вместо хлеба цветы уродила,

И пахнут ландыши в Петербурге, как на Корсике

магнолии.

Что ж, что уходят все наши силы,

Вечером мы цветы покупаем и вспоминаем

о пшеничном загорелом поле.

Иногда небо начинает тихо кружиться

И вдруг без удержу падает на землю,

А земля, как большая черная птица,

Из-под ног выпархивает, и я твоему голосу внемлю.

Когда кружится голова – большое утешенье

Гулять с голодным и крылатым Ангелом Песнопенья.

Май 1921 г.

Осин Мандельштам

Пешеход

Я чувствую непобедимый страх

В присутствии таинственных высот.

Я ласточкой доволен в небесах,

И колокольни я люблю полет!

И, кажется, старинный пешеход,

Над пропастью, на гнущихся мостках,

Я слушаю, как снежный ком растет

И вечность бьет на каменных часах.

Когда бы так! Но я не путник тот,

Мелькающий на выцветших листах,

И подлинно во мне печаль поет.

Действительно, лавина есть в горах!

И вся моя душа – в колоколах,

Но музыка от бездны не спасет!

1912

Казино

Я не поклонник радости предвзятой,

Подчас природа – серое пятно.

Мне, в опьяненьи легком, суждено

Изведать краски жизни небогатой.

Играет ветер тучею косматой,

Ложится якорь на морское дно,

И бездыханная, как полотно,

Душа висит над бездною проклятой.

Но я люблю на дюнах казино,

Широкий вид в туманное окно

И тонкий луч на скатерти измятой.

И, окружен водой зеленоватой,

Когда, как роза, в хрустале вино,—

Люблю следить за чайкою крылатой!

1912

Шарманка

Шарманка, жалобное пенье

Тягучих арий, дребедень —

Как безобразное виденье,

Осеннюю тревожит сень...

Чтоб всколыхнула на мгновенье

Та песня вод стоячих лень,

Сентиментальное волненье

Туманной музыкой одень.

Какой обыкновенный день!

Как невозможно вдохновенье —

В мозгу игла, брожу как тень.

Я бы приветствовал кремень

Точильщика – как избавленье:

Бродяга – я люблю движенье.

1912

* * *

Паденье – неизменный спутник страха,

И самый страх есть чувство пустоты.

Кто камни нам бросает с высоты,

И камень отрицает иго праха?

И деревянной поступью монаха

Мощеный двор когда-то мерил ты:

Булыжники и грубые мечты —

В них жажда смерти и тоска размаха!

Так проклят будь, готический приют,

Где потолком входящий обморочен

И в очаге веселых дров не жгут.

Немногие для вечности живут,

Но если ты мгновенным озабочен —

Твой жребий страшен и твой дом непрочен!

1912

* * *

Пусть в душной комнате, где клочья серой ваты

И склянки с кислотой, часы хрипят и бьют—

Гигантские шаги, с которых петли сняты,—

В туманной памяти виденья оживут.

И лихорадочный больной, тоской объятый,

Худыми пальцами свивая тонкий жгут,

Сжимает свой платок, как талисман крылатый,

И с отвращением глядит на круг минут...

То было в сентябре, вертелись флюгера,

И ставни хлопали, но буйная игра

Гигантов и детей пророческой казалась,

И тело нежное – то плавно подымалось,

То грузно падало: средь пестрого двора

Живая карусель без музыки вращалась!

1913

Спорт

Румяный шкипер бросил мяч тяжелый,

И черни он понравился вполне.

Потомки толстокожего футбола:

Крокет на льду и поло на коне.

Средь юношей теперь по старине

Цветет прыжок и выпад дискобола,

Когда сойдутся, в легком полотне,

Оксфорд и Кембридж – две приречных школы.

Но только тот действительно спортсмен,

Кто разорвал печальной жизни плен:

Он знает мир, где дышит радость, пенясь...

И детского крокета молотки,

И северные наши городки,

И дар богов – великолепный теннис!

1913

Поcв.Франческо Петрарки

Valle che de’lamenti miei se’piena...[9]

Речка, распухшая от слез соленых,

Лесные птахи рассказать могли бы;

Чуткие звери и немые рыбы,

В двух берегах зажатые зеленых;

Дол, полный клятв и шепотов каленых;

Тропинок промуравленных изгибы;

Силой любви затверженные глыбы

И трещины земли на трудных склонах:

Незыблемое зыблется на месте.

И зыблюсь я... Как бы внутри гранита

Зернится скорбь в гнезде былых веселий,

Где я ищу следов красы и чести,

Исчезнувшей, как сокол, после мыта,

Оставив тело в земляной постели.

Ноябрь 1933 – январь 1934

Как соловей сиротствующий славит

Quel rosignuol che si soave piague...[10]

Как соловей сиротствующий славит

Своих пернатых близких, ночью синей,

И деревенское молчанье плавит

По-над холмами или в котловине, —

И всю-то ночь щекочет и муравит

И провожает он один, отныне, —

Меня, меня: силки и сети ставит

И нудит помнить смертный пот богини...

О, радужная оболочка страха!

Эфир очей, глядевших в глубь эфира,

Взяла земля в слепую люльку праха.

Исполнилось твое желанье, пряха,

И, плачучи, твержу: вся прелесть мира

Ресничного недолговечней взмаха.

Ноябрь 1933 – январь 1934

Когда уснет земля и жар отпышет

I di miei piu leggier che nessun cervo...[11]

Когда уснет земля и жар отпышет

И на душе зверей покой лебяжий

Ходит по кругу ночь с горящей пряжей

И мощь воды морской зефир колышет.

Чую, горю, рвусь, плачу – и не слышит

В неудержимой близости, все та же,

Целую ночь, целую ночь на страже!

И вся как есть далеким счастьем дышит.

Хоть ключ один – вода разноречива:

Полужестка, полусладка. Ужели

Одна и та же милая двулична?

Тысячу раз на дню, себе на диво,

Я должен умереть на самом деле

И воскресаю так же сверхобычно.

Декабрь 1934

Сергей Третьяков

Пятилетие

А. Скрябин

Опять струнных ногтей повилика

Поднимет рояля лаковый парус

И качнет по буграм басов и крика

Истерику, полыхающую из яруса в ярус.

И когда под ножами клавиш

От сочных болью царапин

Сердце повиснет на нитке,

Как вырванный глаз,

Каждый ты исступленно восславишь:

Прощенья!

Осанна!

Александр Скрябин —

Землевращенья

Экстаз.

* * *

Бактерия! Madame Бактерия!

Я очень... Я прошу... знаете...

Я расцелую ваши формы серые,

Только не майте!

Конечно, я очень рад вам...

И даже... Вы не верите клятвам?

Я льстец? Ничего подо...

Я поперхнулся вовсе не от подлизывания.

Мне ведь только Хочется туда,

Вон, где труба, и провода,

И фасадов столько да полстолько...

А?.. Милая, многоуважаемая Бактерия,

Вы все-таки вотируете недоверие?..

Больница. Дифтерит.

1914

Нежень жене

Томик, налитый прошлым,

Соками глаз пахать.

Ольге легли к подошвам

Льготные глины стиха.

Ясные явства Яснышу

Я сношу.

И новою ношею шею

Светло одев,

В завтра ступаю и слушаю,

Что говорят две

Прежние

Те ж:

Ясныша ближние нежни

И мятеж.

Марина Цветаева

Встреча

Вечерний дым над городом возник,

Куда-то вдаль покорно шли вагоны,

Вдруг промелькнул, прозрачней анемоны,

В одном из окон полудетский лик.

На веках тень. Подобием короны

Лежали кудри... Я сдержала крик:

Мне стало ясно в этот краткий миг,

Что пробуждают мертвых наши стоны.

С той девушкой у темного окна —

Виденьем рая в сутолке вокзальной —

Не раз встречалась я в долинах сна.

Но почему была она печальной?

Чего искал прозрачный силуэт?

Быть может, ей – и в небе счастья нет?..

1919

Die stille Strasse[12]

Die stille Strasse: юная листва

Светло шумит, склоняясь над забором,

Дома – во сне... Блестящим детским взором

Глядим наверх, где меркнет синева.

С тупым лицом немецкие слова

Мы вслед за Fraulein повторяем хором,

И воздух тих, загрезивший, в котором

Вечерний колокол поет едва.

Звучат шаги отчетливо и мерно,

Die stille Strasse распрощалась с днем

И мирно спит под шум деревьев. Верно,

Мы на пути не раз еще вздохнем

О ней, затерянной в Москве бескрайной,

И чье названье нам осталось тайной.

1910

Как жгучая, отточенная лесть

Под римским небом, на ночной веранде,

Как смертный кубок в розовой гирлянде—

Магических таких два слова есть.

И мертвые встают как по команде,

И Бог молчит – то ветреная весть

Язычника – языческая месть:

Не читанное мною Аге Amandi![13]

Мне синь небес и глаз любимых синь

Слепят глаза. – Поэт, не будь в обиде,

Что времени мне нету на латынь!

Любовницы читают ли, Овидий?!

– Твои тебя читали ль? – Не отринь

Наследницу твоих же героинь!

29 сентября 1915

Иван Грузинов

Примитив

В иглах пепельных сгорает

Глаз. Янтарный. Белый. Алый.

Чуть мигает. Чуть мигает

Меркнут краски. Гаснет день.

Прохожу дорожкой малой

Мимо тихих деревень.

Пью водицу из ручьев

И беседую с былинкой.

Отуманенный росою,

Пряным трепетом цветов,

Прохожу лесной тропинкой.

Говорят – шумят со мною

Липы. Ели. Сосны. Клены.

Говорит весь лес зеленый.

1910

* * *

Смех твой, Майя, смех певучий;

Голос твой призывно-сладок;

Ослепляет лик твой жгучий,

Манит чарами загадок.

Но в плену твоих объятий —

В узах пламенных и тесных —

Я сгораю в муках крестных;

Множу призраки и тени,

Созидаю мир видений,

Позабыв слова заклятий.

1912

* * *

Полночный час. Уснули звуки.

Заворожила тишина.

Недвижно небо. Даль мутна.

В окно струится звездный свет.

Тревожный стук. Мелькнули руки.

Мелькнул твой гибкий силуэт.

И занавесь зашелестела

У одинокого окна.

Твой белый лик на ткани зыбкой.

Безмолвный призрак. Призрак белый.

Глаза с укором иль улыбкой?

Безмолвно к призраку приник.

Лобзаю жадно белый лик.

1912

Амулет

На прощанье подарила

Мне свинцовую гориллу.

Черной лентой обезьянку обвязала

И сказала:

«Мой поэт,

Это будет амулет.

А когда... когда разрушится свинец,

Знай, настал конец»...

Долго я хранил заветный амулет.

Но однажды, в час заклятья,

Молвил: «Любишь или нет?»

И едва успел сказать я

Заповедные слова,

У гориллы отвалилась голова.

1913

* * *

Дьяволятки голенькие, хилые

В полночь выползли сквозь щели из подполья.

Это вы, мечты бескрылые,

Пали листьями безволья?

Ведьмы пляшут? ведьмы воют?

Это вихри, это листья шелестят.

Я плащом моим прикрою

Вас, дрожащих дьяволят.

И пока я жду рассвета —

Темен, слеп и духом нищий,—

Ваше тело будет тьмой моей согрето,

В слепоте моей себе найдете пищу.

Но когда в рассветный час склонюсь

к пустынному оконцу,

Не мешайте мне в тиши молиться Солнцу.

1913

Челлини

Соцветья камней многотонных,

Законченность, чеканность линий

И блеск металлов раскаленных

Влекли к себе мечту Челлини.

Был для него металл упорный

Нежней, чем воск, огню покорный.

Ему вручили гномы гор

Всепобеждающую власть

Над косной массой минерала.

Неумолимо верен взор,

И опьяняющая страсть

Его руки не колебала

При взмахе дерзкого кинжала.

1913

Бубны боли

De la musique avant toute chose

Paul Verlaine[14]

Батарей обрывки клубы

Быстрых бархатов обвили.

Побежал инкуб рубинов

Оборвать боа на башнях,

Зубы выбитых барбетов

Бороздит бурьяном бомб.

В небесах балет болидов

Бросил бусы. Бронза брызг!

К облакам батальный бант.

Бревна, сабли, губы, ребра

Раздробить в багровый борщ.

«Брац!..»

«Урра-а-а-а-а!..»

Трубы бреют бубны боли,

Бредит братом барабан.

1914. Август

Жернова заржали жаром

Жалонеры. Ружья. Жерла.

Ждут. Жиреет жаба жути.

Дирижабли дребезжат.

Давизжала жидким жгутом.

Брызжут жемчугом дождей.

Жадны ржавые жирафы.

Лижут жесткое желе.

Жернова заржали жаром

Рыжих жал. Железа скрежет.

Жабры сжать. Жужжит желудок.

Желчь дрожит. Разрежу жилы.

Жердь жую. Жену жалею.

Животы, фуражки, лужи.

Жатва, желтые жуки.

1914. Август

Веер Венеры

Синева весенних вен.

Свет ветвит воздушный вереск.

Вянет воск воспоминаний,

Новой яви веет вихрь.

Снова снов наивна весть:

Вечер матовых мотивов

На левкоях высоты;

Опустив влекущий взор,

Веер выронит Венера

Пред завесами алькова.

1914

* * *

Мне мучительно долго снится

Ночи удушливый бархат,

В ядовитый угар хат

Апокалипсическая кобылица

За волною черную волну

Расплескивает буйную гриву,

Глаза бырят оранжевую муть,

Поcв.копыт выпадают ржавые гвозди.

О, если бы к небу метнуть

Звезд зрелые гроздья,

Медноногую луну

Вымести из болот огненной шваброй,

Выудить из небесного залива

Зарю за алые жабры.

1919

* * *

Нужда петлю плетет тугую,

Судьба навостривает нож.

Ах, к черту! через не могу

В избе бревенчатой поешь.

И ты, сосед мой бородатый,

(Не зная, как Некрасов ныл),

Плюя в посконные штаны,

Не числишь вольность на караты.

Тряхнув натруженные плечи,

Горланишь беспардонно:

«Пусть! Кривая вывезет! Пошел!»

Платочком синим (в синий вечер)

В окно, как муку, гонишь грусть,

Разбойной пляской глушишь пол.

1924

Вадим Шершеневич

Один в полях среди несжатых нив

М. Н. Андреевской

Один в полях среди несжатых нив,

Слежу меж звезд венец небесных лилий,

Приемлю тихий всплеск незримых крылий,

Поcв.бледных рук фиалки уронив.

О, смерть! Тебя, твой черный плащ развив,

Архангелы на землю уронили.

И я, овеян светом лунной пыли,

Приход твой жду, смиренно-терпелив.

Покорно грудь простором милым дышит,

И синий ветер мой наряд колышет.

Как от шипов, чело Христа в крови —

Моя душа изрыта мукой лютой.

О, смерть! Моя сестра! Благослови

И благостным плащом меня укутай.

Портрет дамы

Поcв. общим знакомым

В глазах спешат назойливые тени

Каких-то дел ненужных, как она,

Всегда заботой суетной полна,

Исполненная бесконечной лени.

Ей так далек напев и звук осенний!

Ей так смешна чужая тишина!

Так в заводи случайная волна

В камыш, уставший от чужих волнений,

Нещадно пеной бьет. Старухи месть —

Тупая сталь, припрятанная в лесть.

В чужую весь своей тропой избитой

Она несет бессмертной сплетни яд.

Так в комнаты сквозь двери приоткрытой

Ползет из кухни едко-смрадный чад.

В гостиной

Обои старинные, дымчато-дымные,

Перед софою шкура тигровая,

И я веду полушепоты интимные,

На клавесине Rаmеаu наигрывая.

Со стены усмехается чучело филина;

Ты замираешь, розу прикалывая,

И, вечернею близостью обессилена,

Уронила кольцо опаловое.

Гаснет свет и впиваются длинные

Тени, неясностью раззадоривая.

Гостиная, старинная гостиная,

И ты, словно небо, лазоревая.

Ночь... Звоны с часовни ночные.

Как хорошо, что мы не дневные,

Что мы, как весна, земные!

Эдуард Багрицкий

* * *

Здесь гулок шаг. В пакгаузах пустых

Нет пищи крысам. Только паутина

Подернула углы. И голубиной

Не видно стаи в улицах немых.

Крик грузчиков на площадях затих.

Нет кораблей... И только на старинной

Высокой башне бьют часы. Пустынно

И скучно здесь, среди домов сырых.

Взгляни, матрос! Твое настало время,

Чтоб в порт, покинутый и обойденный всеми,

Поcв.дальних стран пришли опять суда.

И красный флаг над грузною таможней

Нам возвестил о правде непреложной,

О вольном крае силы и труда.

1921

Путнику

Студент Сорбонны ты или бродячий плут,

Взгляни: моя сума наполнена едою.

Накинь свой рваный плащ, и мы пойдем с тобою

В чудесную страну, что Фландрией зовут.

В дороге мы найдем в любой корчме приют,

Под ливнем вымокнем и высохнем от зноя.

Пока из-за холмов в глаза нам не сверкнут

Каналы Фландрии студеною волною.

Довольно ты склонял над пыльной кипой грудь,

Взгляни: через поля свободный льется путь!

Смени ж грамматику на посох пилигрима,

Всю мудрость позабудь и веселись, как дрозд,—

И наша жизнь пройдет струёй мгновенной дыма

Среди молчанья стад и в тихом блеске звезд.

1921

Сергей Есенин

Греция

Могучий Ахиллес громил твердыни Трои,

Блистательный Патрокл сраженный умирал,

А Гектор меч о траву вытирал

И сыпал на врага цветущие левкои.

Над прахом горестно слетались с плачем сои,

И лунный серп сеть туник прорывал.

Усталый Ахиллес на землю припадал,

Он нес убитого в родимые покои.

Ах, Греция! мечта души моей!

Ты сказка нежная, но я к тебе нежней,

Нежней, чем к Гектору, герою, Андромаха.

Возьми свой меч. Будь Сербии сестрою,

Напомни миру сгибнувшую Трою.

И для вандалов пусть чернеют меч и плаха.

1915

Сонет

Я плакал на заре, когда померкли дали,

Когда стелила ночь росистую постель,

И с шепотом волны рыданья замирали,

И где-то вдалеке им вторила свирель.

Сказала мне волна: «Напрасно мы тоскуем»,—

И, сбросив свой покров, зарылась в берега,

А бледный серп луны холодным поцелуем

С улыбкой застудил мне слезы в жемчуга.

И я принес тебе, царевне ясноокой,

Кораллы слез моих печали одинокой

И нежную вуаль из пенности волны,

Но сердце хмельное любви моей не радо...

Отдай же мне за все, чего тебе не надо,

Отдай мне поцелуй за поцелуй луны.

1915

Константин Большаков

Из цикла «Челн»

3. Сонет

Стою один в раздумье. Властно море

Меня зовет в неведомую даль.

Смотрю вперед с надеждою во взоре —

Встает прибой – мне берега не жаль.

Куда ж меня, о волны, на просторе

Помчите вы? Скажите, не туда ль,

Где счастья нет, где царствует печаль,

Иль в светлый край, где неизвестно горе?

Ответа нет: не слушая меня,

Вы вдаль несетесь, за собой маня

Своим немолчно-плещущим волненьем.

И смело я вверяю утлый челн

Стихийной власти непонятных волн,

Пускаясь в путь с надеждой и сомненьем.

Из цикла «Весна»

Сонет

Пустынный мрак равнины ледяной

Прорезал луч весны, давно желанной,

И солнца лик, далекий и туманный,

Был отражен полярною волной.

Лишь миг сиял улыбкою обманной

Весенний луч над бедною страной

И скрылся снова, золотом затканный,

И все одел холодный мрак ночной.

Но мы ликуем: нас не обманула

Минутная победа зимней тьмы,

И не напрасно солнце нам блеснуло.

Прошла пора молчанья и зимы,—

Взойдет опять весенний свет свободный,

Рассеет тьму и сон зимы холодный.

Городская весна

Эсмерами, вердоми труверит весна,

Лисилея полей элилой алиелит.

Визизами визами снует тишина,

Поцелуясь в тишенные вереллоэ трели,

Аксимею, оксами зизам изо сна,

Аксимею оксами засим изомелит.

Пенясь ласки велеми велам велена,

Лилалет алиловые велеми мели.

Эсмерами, вердоми труверит весна.

Алиель! Бескрылатость надкрылий пролели.

Эсмерами, вердоми труверит весна.

Святое ремесло

Моя напасть, мое богатство,

Мое святое ремесло.

К. Павлова

Давно мечтательность, труверя, кончена,

И вморфлена ты, кровь искусства.

Качнись на площади, пьян, обыденщина,

Качайся, пьяная, качая вкус твой.

Давно истерлось ты – пора румяниться,

Пора запудриться, бульваром грезя,

И я, твоих же взоров пьяница,

Пришпилю слезы к бумажной розе.

Шаблон на розу! Ходи выкликивай.

Шагов качающих ночь не морозит;

О, не один тебе подмигивал.

Октябрь, 1913

Сведения об авторах (1, 2 т.т.)

Предшественники

Леонид Трефолев

Трефолев Леонид Николаевич (1839—1905) – поэт. Печатается по: Трефолев Л. Н. Стихотворения. Л., 1958 (БСБП).

Виктор Буренин

Буренин Виктор Петрович (1841—1926) – поэт, переводчик, публицист.

Печатается по: Стрелы: Стихотворения В. Буренина. Спб., 1889; Былое: Стихотворения В. П. Буренина. Спб., 1897.

Николай Минский

Минский (наст. фамилия Виленкин) Николай Максимович (1855– 1937) – поэт, переводчик, публицист.

Печатается по: Минский Н. М. Из мрака к свету: Избранные стихотворения. Берлин; Пб.; М., 1922 (Всего в книге 55 сонетов); Поэты 1880—1890-х гг. М.; Л., 1964 (БСБП).

Константин Романов

Романов Константин Константинович, великий князь (1858– 1915) – поэт, печатался под асевдонимами К. Р.; К. К. Р.; Р-в К. К.

Печатается по: 100 русских писателей. Спб., 1904. С. 91; Поэты 1880—1890-х годов. Л., 1972 (БСБП).

Петр Бутурлин

Бутурлин Петр Дмитриевич, граф (1859—1895) – поэт, писавший стихи на английском и русском языках.

Печатается по: Стихотворения гр. Петра Дмитриевича Бутурлина. Киев, 1897. Поэты 1880—1890-х годов. Л., 1972 (БСБП).

Петр Якубович

Якубович Петр Филиппович (1860—1911) – поэт, переводчик, народоволец, печатался под псевдонимами: П. Я., Матвей Рамшев, Л. Мельшин, П. Ф. Гриневич и др.

Печатается по: Якубович П. Ф. Стихотворения. Л., 1960 (БСБП).

Семен Надсон

Надсон Семен Яковлевич (1862—1887) – поэт. Печатается по: Надсон С. Я. Полн. собр. стихотворений. М.; Л., 1962.

Ольга Чюмина

Чюмина (настоявшая фамилия Михайлова) Ольга Николаевна (1864—1909) – поэтесса, прозаик, переводчик.

Печатается по: Чюмина (Михайлова) О. Новые стихотворения. Т. III. Спб., 1905.

Дмитрий Мережковский

Мережковский Дмитрий Сергеевич (1866—1941) – поэт, прозаик, философ.

Печатается по: Поэты 1880—1890-х гг. Л., 1972 (БСБП).

Иван Лялечкин

Лялечкин Иван Осипович (1870—1895) – поэт, переводчик, драматург.

Печатается по: Поэты 1880—1890 гг. Л., 1972 (БСБП).

Круг символистов

Иннокентий Анненский

Анненский Иннокентий Федорович (1855—1909) – поэт, переводчик, драматург, литературный критик, историк литературы.

Печатается по: Анненский И. Ф. Стихотворения и трагедии. Л., 1959 (БСБП); Анненскнй И. Избранное. М., 1987. Альманах Гриф 1903—1913. IV. М., 1914. С. 10.

Константин Фофанов

Фофанов Константин Михайлович (1862—1911) – поэт. Печатается по: Стихотворения Константина Фофанова. Спб., 1889; Фофанов К. Тени и тайны: Стихотворения. Спб., 1892; Стихотворения К. М. Фофанова. Ч. 1—5. Спб., 1896; Фофанов К. Иллюзии. Спб., 1900.

Федор Сологуб

Сологуб (наст. фамилия Тетерников) Федор Кузьмин (1863– 1927) – поэт, прозаик, переводчик.

Печатается по: Сологуб Ф. Стихотворения. Л., 1979 (БСБП); Альманах Гриф 1903—1913. М., 1914. С. 152—153.

Вячеслав Иванов

Иванов Вячеслав Иванович (1866—1949) – поэт, переводчик, литературный критик, историк, философ.

Печатается по: Цветник Ор. 1907. С. 217—233; Золотое Руно. 1907. № 3. С. 36; Аполлон. 1909. Сент. № 1. С. 4; Иванов В. Нежная тайна. Лепта. Спб., 1913. С. 32—82; Альманах Гриф 1903– 1913. М., 1914. С. 75—77; Аполлон. 1914. № 10. С. 9; Иванов В. Стихотворения и поэмы. Л., 1976.

Константин Бальмонт

Бальмонт Константин Дмитриевич (1867—1942) – поэт, переводчик, литературный критик.

Печатается по: Северные Цветы на 1902 г. М., 1902: Золотое Руно. 1908. № 3—4. С. 69—77; Весенний салон поэтов М., 1918. С. 30—31; Московский альманах I. М., 1923. С. Х—XI; Бальмонт К. Д. Стихотворения. Л., 1969 (БСБП).

Мирра Лохвицкая

Лохвицкая (наст. фамилия Жибер) Мирра Александровна (1869—1905) – поэтесса.

Печатается по: Лохвицкая М. Стихотворения. Т. 1. М., 1896.

Зинаида Гиппиус

Гиппиус Зинаида Николаевна (печаталась под псевдонимом Антон Крайний) (1869—1945) – поэтесса, прозаик, видный идеолог декадентства.

Печатается по: Книга о русских поэтах последнего десятилетия: очерки—стихотворения—автографы. Спб.; М, 1909. С. 192—193; Гиппиус З. Н. Собрание стихов. Кн. вторая. М.: Мусагет, 1910. С. 58—60.

Валерий Брюсов

Брюсов Валерий Яковлевич (1873—1924) – поэт, прозаик, публицист, литературный критик, теоретик стиха, переводчик.

Печатается по: Орлы над пропастью: Предзимний альманах. Изд-во «Петербургский глашатай» И. В. Игнатьева, 1912. С. 1; Брюсов В. Я. Собр. соч.: В 7 т. М., 1973—1975.

Людмила Вилькина

Вилькина (Минская, наст. фамилия Виленкина) Людмила Николаевна (1873—1920) – поэтесса.

Печатается по: Вилькина (Минская) Л. Мой сад. М., 1906; Северные цветы на 1902 г. М., 1902; Золотое Руно, 1906. № 3, № 7; Северные цветы на 1903 г. М., 1903.

Юргис Балтрушайтис

Балтрушайтис Юргис (Юрий) Казимирович (1873—1944) – поэт и переводчик, сотрудник «Весов».

Печатается по: Северные цветы на 1902 г. М., 1902. С. 147; Балтрушайтис Ю. Лилия и серп. М., 1989.

Бородаевский Валериан Валерианович (1874. по др. данным 1876 —1923) – поэт.

Печатается по: Бородаевский В. Стихотворения. Спб., 1909; Гиперборей. Спб., 1913, 8 октября.

Иван Коневской

Коневской (наст. фамилия Ореус) Иван Иванович (1877 – 1901) – русский поэт и литературный критик.

Печатается по: Мечты и думы Ивана Коневского: 1896– 1899. Спб., 1900; Коневской И. Стихи и проза: Посмертное собрание сочинений. М., 1904.

Максимилиан Волошин

Волошин (Волошин-Кириенко) Максимилиан Александрович (1877—1932) – поэт, переводчик, критик, живописец, археолог.

Печатается по: Золотое Руно. 1907. № 4. С. 28—29; Цветник Ор: Кошница первая. 1907. С. 47—48; Книга о русских поэтах последнего десятилетия. СПб.; М., 1909. С. 374– 375; Альманах Гриф 1903—1913. М., 1914. С. 56—57; Аполлон. 1915. Апрель—май. №№ 4—5. С. 51; Камена: Ежемесячник: Кн. 1. Харьков; М.; Пб., 1918. С. 3: Волошин М. Стихотворения. Л., 1977 (БСБП).

Дмитрий Цензор

Цензор Дмитрий Михайлович (1877—1947) – поэт и публицист.

Печатается по: Цензор Д. Старое гетто. (Пг.); «Еоs», 1907; Цензор Д. Крылья Икара: Стихи. Спб., 1908 ( на обложке 1909), Цензор Д. Легенда будней: Лирика. Спб., 1913; Иванов Г. Военные стихи // Аполлон. Янв. 1915. № 1. С. 62.

Николай Поярков

Поярков Николай Ефимович (1877—1918) – поэт, прозаик, критик.

Печатается по: Поярков Н. Стихотворения: Кн. вторая: 1905—1907 гг. М., 1908.

Георгий Чулков

Чулков Георгий Иванович (1879—1939) – поэт, публицист, прозаик; издавал альманахи «Факелы» (кн. 1—3; 1906—1908) и «Белые ночи» (1907); приверженец символизма; выдвинул идею «мистического анархизма».

Печатается по: Чулков Г. Весною на севере: Лирика. [СПб.]; Факелы, 1908; Чулков Г. Стихотворения. М., 1922; Новые стихи: Сборник второй (Всероссийский союз поэтов). М., 1927. С. 108.

Эллис

Эллис (Кобылинский Лев Львович, 1879—1947) – поэт и критик, теоретик символизма, один из основателей кружка «Аргонавты» и издательства «Мусагет».

Печатается по: Антология. М., МСМХ1 (1911).

Василий Комаровский

Комаровский Василий Алексеевич, граф (1880—1914) – поэт.

Печатается по: Комаровский В. Первая пристань. С-Пб., 1913; Аполлон. 1916. № 8.

Александр Блок

Блок Александр Александрович (1880—1921).

Печатается по: Альманах Гриф 1903—1913. М., 1914; Блок А. Собр. Соч. В 6 т. Л., 1980—1983.

Сергей Соловьев

Соловьев Сергей Михайлович (1885—1942) – поэт, литературовед, критик, переводчик; троюродный брат А. Блока.

Печатается по: Аполлон. 1910. № 10. Сентябрь: Литературный альманах; Антология М., МСМХ1.

Алексей Скалдин

Скалдин Алексей Дмитриевич (1885—1943) – поэт.

Печатается по: Скалдин А. Стихотворения. Спб., 1912.

Георгий Вяткин

Вяткин Георгий Андреевич (1885—1941) – сибирский поэт, прозаик и журналист, в творчестве которого в 80—90 гг. преобладали народнические традиции, позднее испытал на себе влияние символизма. Автор венка сонетов «Земле – земное».

Печатается по: Цветник Ор. 1907. С. 205.

Круг акмеистов

Михаил Кузмин

Кузмин Михаил Алексеевич (1875—1936) – поэт, литературный критик, переводчик, композитор, один из лидеров символизма, перешедший на позиции акмеизма. Автор статьи-манифеста «О прекрасной ясности».

Печатается по: Зеленый сборник стихов и прозы. Спб., 1905; Антология. Спб., 1911; Кузмин М. Сети М., 1908; Кузмин М. Осенние озера. М., 1912.

София Парнок

Парнок София Яковлевна (1885—1933) – поэтесса, критик, переводчица.

Печатается по: Парнок С. Стихотворения. Пг., 1916; Парнок С. Лоза. М.: Шиповник, 1923; Парнок С. Собрание стихотворений. Мичиган: Ардис, 1979.

Юрий Кричевский

Кричевский Юрий Борисович (1885—1942) – поэт. Печатается по: Кричевский Ю. Невод: Книга стихов. Пб., МСМХ1Х.

Николай Гумилев

Гумилев Николай Степанович (1886—1921) – поэт, литературный критик, переводчик.

Печатается по: Гумилев Н. Собрание сочинений: В 4 т. Вашингтон, 1964; Гумилев Н. Стихотворения и поэмы. Л., 1988 (БСБП); Гумилев Н. Стихи. Поэмы. Тбилиси: Мерани, 1989.

Михаил Струве

Струве Михаил Александрович (1890—1948) – поэт, критик, публицист.

Печатается по: Струве М. Стая. Пг.: Гиперборей, 1916.

Осип Мандельштам

Мандельштам Осип Эмильевич (1891—1938) – поэт, литературный критик, переводчик.

Печатается по: Гиперборей, 1913. № 8. Октябрь. С. 24. Мандельштам О. Стихотворения. Л., 1974 (БСБП).

Анна Радлова

Радлова Анна Дмитриевна (1891—1949) – поэтесса. Печатается по: Радлова А. Корабли. Пб., 1920; Радлова А. Крылатый гость. Петрополис, 1922.

Круг футуристов

Велимир Хлебников

Хлебников Велимир (наст. имя Виктор Владимирович; 1885—1922) – поэт, прозаик, драматург.

Печатается по: Хлебников В. Творения. М., 1986.

Бенедикт Лившиц

Лившиц Бенедикт Константинович ((1887—1939) – поэт, переводчик, автор книги воспоминаний о футуристах «Полутораглазый стрелец» (1933).

Печатается по: Лившиц Б. Флейта Марсия: Стихи. Киев, 1911; Лившиц Б. Кретнонский полдень. М., 1928; Лившиц Б. Полутораглазый стрелец: стихотворения, переводы, воспоминания. СП Ленинградск. отделение, 1989.

Игорь Северянин

Северянин (настоящая фамилия Лотарев) Игорь Васильевич (1887—1941) – поэт, переводчик.

Печатается по: Северянин И. Медальоны: Сонеты и вариации о поэтах, писателях и композиторах. Beograd, 1934; Северянин И. М., 1975 (МСБП); Северянин И. Стихотворения М., 1989; Северянин И. Стихотворения. Таллинн, 1988.

Сергей Третьяков

Третьяков Сергей Михайлович (1892—1939) – поэт, драматург, публицист, переводчик; примыкал к эгофутуристам, состоял в объединении ЛЕФ, работал вместе с С. Эйзенштейном в Театре Пролеткульта; респрессирован.

Печатается по: Третьяков С. Железная пята. Владивосток, 1919. С. 23; Третьяков С. Итого. М., б. г. С. 60. Третьяков С. Ясныш: Стихи 1919 —1921 г. (Чита), 1922. С. 16.

Константин Большаков

Большаков Константин Аристархович (1895—1938) – поэт и прозаик.

Печатается по: Большаков К. Мозаика: Стихи и проза. М, 1911; Большаков К. Сердце в перчатке. Кн-во «Мезонин поэзии», 1913.

Круг социалистов

Евгений Тарасов

Тарасов Евгений Михайлович (1882—1943) – поэт, революционер.

Печатается по: Тарасов Е. Стихи 1903—1905. Спб., 1906; Революционная поэзия 1890—1917. Л., 1950 (МСБП).

Надежда Львова

Львова Надежда Григорьевна (1891—1913) – поэтесса, переводчица.

Печатается по: Львова Н. Старая сказка: Стихи 1911– 1912 гг. М., 1913.

Иван Логинов

Логинов Иван Степанович (1891—1942) – поэт-сатирик.

Печатается по: Логинов И. Накануне: Стихотворения. Пг., 1919; Логинов И. На страже: (Стихи. Сатира). Пг., 1919; Пролетарские поэты. Т. 3. 1914—1917. (Л), 1935.

Круг поэтов «Знания»

Александр Федоров

Федоров Александр Митрофанович (1868—1949) – поэт, прозаик, драматург, автор книги сонетов.

Печатается по: Федоров А. Сонеты. Пб., 1911 (1-е изд.—1909). Многочисленные сонеты Ал. Федорова, регулярно публиковавшиеся в журнале «Мир Божий», не остались незамеченными; однако отзывы о них были по большей части неблагоприятные: Федорову отказывали в оригинальности. Особенно резко о зависимости А. Федорова от И. Бунина писал А. Блок в ст. «О лирике» (Собр. соч.: В 8 т. Т. 5. М.; Л., 1962. С. 158).

Александр Лукьянов

Лукьянов Александр Александрович (1871—1942) – поэт. Печатается по: Лукьянов А. Стихи. Спб., 1908.

Александр Черемнов

Черемнов Александр Сергеевич (1881—1919) – поэт. Печатается по: Черемнов А. Стихотворения: Том первый. М., 1913.

Круг новокрестьянских поэтов

Сергей Есенин

Есенин Сергей Александрович (1895—1925).

Печатается по: Есенин С. А. Собрание сочинений: В 5 т. Т. 1. М., 1978.

Круг имажинистов

Вадим Шершеневич

Шершеневич Вадим Габриелевич (1893—1942) – поэт, литературный критик; последовательно примыкал к символистам, футуристам, имажинистам.

Печатается по: Шершеневич В. Сагтта: Лирика: (1911– 1912): Кн. 1. М., 1913.

Иван Грузинов

Грузинов Иван Васильевич (1893—1942) – поэт. Печатается по: Грузинов И. Бубны боли: Стихи. М., 1915.

Круг конструктивистов

Эдуард Багрицкий

Багрицкий (наст. фамилия Дзюбин) Эдуард Григорьевич

(1895—1934) – поэт.

Круг независимых поэтов

Саша Черный

Черный Саша (наст. фамилия и имя Гликберг Александр Михайлович; 1880—1932) – поэт-сатирик, переводчик, прозаик, издатель.

Печатается по: Черный С. Стихотворения. Л., 1960; Черный А. Жажда: Третья книга стихов (1914—1922). Берлин, 1923.

Дмитрий Олерон

Олерон Дмитрий Иванович (наст. фамилия Глушков; 1884– 1918) – поэт, переводчик.

Печатается по: Олерон Д. Олимпийские сонеты. Иркутск, 1922; Олерон Д. Елань. Иркутск, 1969.

Владислав Ходасевич

Ходасевич Владислав Фелицианович (1886—1939) – поэт, критик, переводчик; с 1922 года в эмиграции.

Печатается по: Ходасевич В. Молодость: первая кн. стихов. М.: Гриф, 1908; Ходасевич В. Путем зерна. М.: Творчество, МСМХХ; Ходасевич В. Тяжелая лира Берлин; Пб.; М., 1923; Ходасевич В. Собрание сочинений. Т. 1. Мичиган, 1983.

Марина Цветаева

Цветаева Марина Ивановна (1892—1941) – поэт, прозаик, переводчик, литературовед.

Печатается по: Цветаева М. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М., 1988.

Примечания

1

Любовь и скорбь (лат.)

2

Звездный венок (лат.)

3

Resurgam – воскресну (лат.).

4

Мне не хватает двух батарей, чтобы смести всю эту сволочь (фр.).

5

Неписаные догматы (греч.).

6

Тога зрелости (лат.).

7

...Далекий колокольчик,

Там, где лопата день напролет оплакивает смерть...

Данте (ит.).

8

Высший свет (фр.).

9

Долина, что стенаний моих полна... (ит.)

10

Тот соловей, что так нежно плачет... (ит.)

11

Теперь, когда небо и земля и ветер молчат... (ит.)

12

Тихая улица (нем.)

13

Искусство любви (лат.).

14

«Музыка прежде всего». Поль Верлен. (фр.).

Content

Людмила Мартьянова
Сонет Серебряного века. Сборник стихов. В 2 томах. Том 2

Александр Федоров

Из цикла «Океан»

Океан

Буря

На волнах

Облака

Стихия

Туман

Сириус

Из цикла «Индия»

Башня безмолвия

Из цикла «Берега»

Венеция

Нью-Йорк

Пустыня

Максимилиан Волошин

Грот нимф

Из цикла «Киммерийские сумерки»

IV

V

VI

VII

VIII. Mare Internum

IX. Гроза

X. Полдень

XI. Облака

XII. Сехмет

XIII

XIV. Одиссей в Киммерии

Диана де Пуатье

Из цикла «Париж»

IX

X

Corona astralis

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Два демона

1

2

Lunaria (Венок сонетов)

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

XIII

XIV

XV

Странник

Петербург

Города в пустыне

Взятие Бастилии

Бонапарт (10 августа 1792 г.)

Термидор

1

2

3

4

Каллиера

Иван Коневский

Священные сосуды

Наследие веков

Две радости

Сын солнца

1 Рост и отрада

2 Средь волн

3 Снаряды

4 Starres ich

5 От солнца к солнцу

Ты миром удивлен

Николай Поярков

На юге

I

Красные бабы

Друзьям

Дмитрий Цензор

Из цикла «Старое гетто»

1

6

9

На корабле

I

II

У моря

Рим и варвары

Всадник зла

Бессмертие

Женщины

Из цикла «Старый город»

2

Из цикла «Осень»

4 Шелест осени

Девственницы

В  толпе

Древняя плита

Истукан

Пустыня

Молчание

Отчизна

В  зените

Из цикла «Белый дух»

2

Георгий Чулков

Сонеты

I

II

III

Истина

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

XI

XII

Эллис

Из цикла «Гобелены»

I

II

III

IV

V

VI

VII

Александр Блок

″Αγραφα Δογματα

Отшедшим

Василий Комаровский

Вечер

Рынок

Август

Tоgа virilis

Из цикла «Итальянские впечатления»

III

Искушение

Статуя

Музей

Саша Черный

В Пассаже

Вид из окна

Из Флоренции

Снегири

На Невском ночью

Гостиный двор

Из цикла «Зима»

4

Александр Черемхов

Химера

Обман

Терпение

Ревность

Страсть

Экстаз

Юность

Евгений Тарасов

В склепе

Ландыши

Очередному

Столице мира

Последнее слово

Дмитрий Олерон

Путь

1. Одурь

2. Ночлег

3. Морока

4. Перевал

Из книги «Олимпийские сонеты»

Здесь был Улисс

Сон

Над раскопками

Вакх

Подвиги Геракла

Керинейская лань

Скованный Прометей

Амфора

Стадион

Пелопид

Юрий Кричевский

Петербургский сонет

Из цикла «Весенний хмель»

5

Сонет

Алексей Скалдин

Петербург

I

II

Каменные бородачи

Сергей Соловьев

Посвящение

Поцелуй

Венера и Анхиз

Купанье нимф

Максу Волошину Сонет

София Парнок

Фридриху Круппу Сонет

Сонет

Акростих

31 января

Георгий Вяткин

Художнику

Шаман

Из цикла «Алтай»

3 Катунь

Велимир Хлебников

Николай Гумилев

Сонет

Судный день

Потомки Каина

Дон Жуан

Попугаи

Сонет

Тразименское озеро

Вилла Боргезе

Ислам

Роза

Владислав Ходасевич

Из Адама Мицкевича

Буря

Чатырдаг

Поcв.цикла «Стихи о кузине»

II Старинные друзья

Прощание

Уединение

Шурочке

Про себя

I

II

К. Липскерову

Игорь Северянин

Сонет

Сонет

Сонет

Поэза о незабудках Сонет

Сонет

Сонет

Сонет

Сонет

Сонет

Гурманка Сонет

Памяти Амбруаза Тома Сонет

На строчку больше, чем сонет

Сонет

Оскар Уайльд Ассо-сонет

Гюи де Мопассан Сонет

Валерию Брюсову Сонет-ответ (Акростих)

Сонет XXX

Перед войной

Паллада

Поcв.книги «Медальоны. Сонеты и вариации о поэтах, писателях и композиторах»

Андреев

Ахматова

Белый

Бизе

Блок

Брюсов

Бунин

Жюль Верн

Гиппиус

Гоголь

Гончаров

Горький

Григ

Гумилев

Есенин

Жеромский

Зощенко

Вячеслав Иванов

Георгий Иванов

Инбер

Кольцов

Кузмин

Куприн

Одоевцева

Пастернак

Реймонт

Романов

Россини

Игорь Северянин

Сологуб

Алексей Н. Толстой

Туманский

Тэффи

Тютчев

Фофанов

Цветаева

Чириков

Бенедикт Лившиц

Последний фавн

Флейта Марсия

Акростих

Матери Сонет-акростих

Николаю Бурлюку Сонет-акростих

Закат на Елагином

Николаю Кульбину Сонет-акростих

Концовка

Баграт

Поcв.Шарля Бодлера

Идеал

Поcв.Артюра Рембо

Зло

Поcв.Тристана Корбьера

Скверный пейзаж

Михаил Струве

Луч

Надежда Львова

Иван Логинов

Памяти Эм. Верхарна

Маленький фельетон

Поcв.цикла «Литературные портреты»

IV А. Амфитеатров

Анна Радлова

Ангел Песнопения Сонет

Белая ночь Сонет

Каждое утро

Осин Мандельштам

Пешеход

Казино

Шарманка

Спорт

Поcв.Франческо Петрарки

Как соловей сиротствующий славит

Когда уснет земля и жар отпышет

Сергей Третьяков

Пятилетие

Нежень жене

Марина Цветаева

Встреча

Die stille Strasse

Иван Грузинов

Примитив

Амулет

Челлини

Бубны боли

Жернова заржали жаром

Веер Венеры

Вадим Шершеневич

Один в полях среди несжатых нив

Портрет дамы

В гостиной

Эдуард Багрицкий

Путнику

Сергей Есенин

Греция

Сонет

Константин Большаков

Из цикла «Челн»

3. Сонет

Из цикла «Весна»

Сонет

Городская весна

Святое ремесло

Сведения об авторах (1, 2 т.т.)

Предшественники

Круг символистов

Круг акмеистов

Круг футуристов

Круг социалистов

Круг поэтов «Знания»

Круг новокрестьянских поэтов

Круг имажинистов

Круг конструктивистов

Круг независимых поэтов

Примечания