Индия Грэй

Девушка с голубкой

Глава 1

Тень вертолета заскользила по ухоженным бархатным газонам замка Стовелл. Мощные винты вспороли неподвижный августовский воздух, порадовав сквозняком изнуренные жарой деревья обширного парка. Тристан Ромеро де Лосада Монтальво посмотрел из кабины вниз. Насколько он видел, праздник был в разгаре.

Ежегодный благотворительный костюмированный бал Тома Монтегю всегда становился одним из главных событий светской жизни. Сливки общества, акулы бизнеса, звезды кино, музыки и моды охотно покидали особняки на побережье Малибу и дворцы в Тоскане ради двадцати четырех часов королевских развлечений и удовольствий в замке Стовелл.

Тристан Ромеро прибыл на праздник из ада, расположенного примерно в четырех тысячах километров от идиллических садов замка, по причинам, которые имели мало общего с потребностью в развлечениях и удовольствиях. Он прилетел из‑за Тома — седьмого герцога Котбрукского, одного из самых искренних, добрых и щедрых людей, каких только можно себе вообразить. Том видел в окружающих только достоинства — даже в тех, в ком остальное человечество и под микроскопом не могло разглядеть ничего хорошего. «Поэтому‑то он и остается моим лучшим другом столько лет», — ядовито подумал Тристан. Наивность Тома делала его легкой добычей для падких на богатство и титулы женщин. Задачей Тристана на этот вечер было убедиться, что девушка, о которой он слышал столько восторженных слов за последние несколько недель, действительно достойна любви его друга.

Конечно, назвать заботу о личном счастье Тома единственной причиной появления Тристана на празднике было бы нечестно. Он должен был показаться на глаза прессе. Тристан заложил вираж, направляясь к северной границе поместья вдоль реки. Он летел так низко, что не пропустил бы вспышек отраженного солнца на линзах фотокамер в густой зелени кустов.

Папарацци наверняка ждали его где‑то там — в противном случае Тристан даже обиделся бы. Он не понимал знаменитостей, которые беспрестанно ныли и жаловались на вторжение прессы в их частную жизнь. Пресса делает звезд: быть знаменитым — значит привлекать к себе внимание, всегда оставаться на виду. Тристан воспринимал это как стратегическую игру, в которой моментальная расслабленность и потеря бдительности могла стоить человеку репутации. Он не любил журналистов, но был далек от того, чтобы их недооценивать. Вопрос состоял лишь в том, кто кого использует — кто манипулятор, кто жертва.

Тристан Ромеро больше не хотел быть жертвой. Никогда.

Все происходящее в замке казалось Лили Александер сном. Ее платье в античном стиле было порождением фантазии модного дизайнера, шампанское в бокале стоило дороже, чем платье. Многие куда более известные люди продали бы душу, чтобы оказаться вместо нее на этих лужайках. Знакомые Лили по модельному бизнесу говорили о празднике с завистливым благоговением, часто используя слово «волшебно». Ей повезло оказаться здесь, но внутри вдруг пробудился недовольный внутренний голос, который хотел знать: «И в чем же заключается волшебство? Неужели в жизни не может быть ничего более волнующего и интересного, чем это?»

В этом году темой праздника стали мифы и легенды: вокруг Лили девушки‑феи в невесомых шелковых платьях с блестящими крылышками на спинках кокетничали с богами древнегреческого пантеона и звездами золотого века Голливуда. Между белыми шатрами на газоне оставили место, где позже, по словам ее подруги Скарлет, цирковые наездники должны были развлекать гостей трюками. Верхом на единорогах, если Лили не ослышалась.

Небо окрасилось в мягкие абрикосовые тона. Подул теплый ветерок, каштаны зашуршали листвой над головой Лили. «Завтра в это же время я буду в сердце Африки, — подумала она. — Так далеко от роскоши и комфорта, как только возможно». Может, ее просто одолевал мандраж перед путешествием из безопасности развитой цивилизации в другой, незнакомый и пугающий мир, который она представляла только по газетным и телевизионным репортажам?

Звонок сжатого в руке мобильника заставил ее подпрыгнуть от неожиданности. Лили плотно прижала телефон к уху, чтобы смех гостей и громкая музыка не долетели до руководителя детской благотворительной организации, по делам которой она ехала в Африку. Его голос все равно тонул в шуме, и девушка побежала через лужайку подальше от толпы в поисках тихого места для разговора.

— Подожди минутку, — сказала она в трубку. — Очень плохая связь.

Она опустила голову, стараясь сосредоточиться на том, что ей говорят. Долетавшие до нее слова «сиротский приют» и «пункт раздачи бесплатной еды» казались чудовищно неуместными в ее нынешнем роскошном окружении. По‑прежнему не обращая ни на что внимания, Лили обогнула массивную стену одной из замковых башен и устремилась в глубину парка. Пушистые газоны под ногами сменила неблагородная, жесткая, подсушенная солнцем луговая трава. Звуки праздника долетали сюда как сквозь вату, зато шум вертолетных винтов над головой становился все громче, а поднятый ими ветер заставил Лили почувствовать себя так, словно она забрела в эпицентр урагана.

Тристан Ромеро улыбался, глядя на нее сверху. Деликатное украшение в форме венка из золотых листьев на голове незнакомки не мешало ее длинным пшеничным волосам струиться по ветру. Легкое платье надувалось как парус, подол взлетал, обнажая ноги. Девушка старалась удержать его в рамках приличий, но сделать это, сжимая в одной руке мобильник, а в другой — бокал с шампанским, было непросто.

Тристан посадил вертолет прямо перед ней, нарочно позволив винтам покрутиться дольше, чем было необходимо. Он хотел еще немного полюбоваться на загорелые ноги красавицы и на то, как рвущееся в полет платье облегает ее фантастическую фигуру. «Кого‑то она мне напоминает, — подумал Тристан, снимая наушники и спрыгивая на траву. — Может, я спал с ней раньше?»

Нет. Такую красотку он бы запомнил. Незнакомка была высокой. Плавная, чуть ленивая грация ее движений подсказала Тристану, что в постели она, вероятно, незабываема. Он почувствовал, как в усталом теле просыпается и нарастает желание. Когда мужчина подошел, она как раз закончила разговор.

— Восемь тридцать, — проговорила с придыханием, глядя куда‑то сквозь Тристана. — Восемь тридцать, первый терминал аэропорта Хитроу.

У нее оказались необыкновенные глаза, которые отливали холодным чистым серебром, как утренний туман над озером.

— Я напомню тебе, как только мы проснемся, — сказал Тристан, вскидывая бровь.

Это была шутка, брошенная вскользь, походя. Тристан не собирался знакомиться с девушкой — пока не услышал в кустах щелчок затвора фотокамеры, не заметил краем глаза торчащий из зелени объектив. Умения соблазнять женщин и манипулировать прессой открывали список многочисленных талантов Тристана Ромеро. И то, и другое он делал почти машинально. Прежде чем незнакомка успела выразить протест, он обнял ее за талию и решительно притянул к себе.

* * *

Сначала она обратила внимание на его глаза. В сочетании с коротко стриженными темными волосами, черной щетиной на волевом подбородке и глубоким бронзовым загаром синева глаз незнакомца производила удивительное впечатление. «В таких глазах можно плавать как в море, — подумала девушка. — И легко утонуть».

Лили повторила детали завтрашней встречи вслух, потому что информация грозила в любую секунду испариться из ее мозга как вода с горячих камней. Ответ незнакомца явно был шуткой, но воображение сразу же затянуло ее в водоворот фантазий на тему совместного пробуждения. А когда незнакомец привлек ее к себе, Лили внезапно поняла, что больше не тонет. Теперь она горела, словно солнце соскочило с раскрашенного огненными разводами неба и подожгло мир, а она стояла среди языков пламени, не испытывая никакого желания быть спасенной. Мужчина держал ее за талию, поглаживая в основании спины. Не в силах противиться, Лили беспомощно выгибалась ему навстречу…

— А вот и он!

Далекий оклик заставил незнакомца поднять голову, отстраниться от Лили. Медленно, словно в трансе, она обернулась на голоса. Том и Скарлет шли к ним рука об руку, возглавляя процессию фей, русалок и дриад, задрапированных в переливчатые шелка и воздушный шифон. Как ни странно, костюм святого Георгия подошел к бледной, романтической, очень английской внешности Тома. По контрасту с опасным магнетизмом незнакомца хозяин вечера излучал целомудрие и благородство.

— Ну наконец‑то! — воскликнул Том с улыбкой. — Вижу, ты уже познакомился с Лили.

— Лили… — Незнакомец еще раз окинул взглядом ее отделанное золотом греческое платье и корону из листьев. — Мне показалось, эта девушка — Елена Троянская или Деметра, богиня плодородия.

Лили почувствовала, что краснеет. Наряд остался у нее после фотосессии года два назад, когда мир сходил с ума по Римской империи. Внезапно девушка пожалела, что не придумала что‑то более интересное, как Скарлет, которая блистала в образе Коко Шанель — маленьком черном платье и бриллиантах.

— Я думала о Елене Троянской…

— Ну конечно же! Ее красота отправила в путь тысячу кораблей, а ваша — тысячу косметических продуктов. Вы — девушка из рекламы парфюма, разве нет?

Лили подпрыгнула, словно вспугнутая лань, когда незнакомец завладел ее запястьем, провел большим пальцем по тонкой коже с синими прожилками вен, наклонился и принюхался.

— Каждый раз, когда я смотрю рекламу, я удивляюсь, правда ли парфюм пахнет так божественно, как можно предположить, глядя на вас. Не думал, что это возможно.

Он говорил на безупречном английском, но испанский акцент струился сквозь речь как вино сквозь воду. Лили потребовалось усилие, чтобы уловить смысл его слов.

— На мне сейчас нет этого парфюма, — заикаясь, проговорила она. — На мне ничего нет.

Господи, неужели она действительно это сказала?!

— Правда? — Он изогнул губы в улыбке, которая могла бы растопить айсберг в океане, но почему‑то не согрела его синие глаза. — Ваши слова вызывают очень интригующие видения.

Ее сердце успело ударить лишь раз, пока незнакомец смотрел на нее. Потом он отвернулся.

«Вот в чем его секрет, — подумала Лили, в то время как влажный жар возбуждения наполнял ее вены, а разум угрожал отключиться навсегда. — Одной рукой он заманивает тебя, а второй захлопывает дверь перед твоим носом. Жестоко, но эффективно».

Лили видела, что Скарлет подает ей какие‑то сигналы, но раньше, чем успела отреагировать, Том с шутливой чопорностью представил им незнакомца:

— Девушки, познакомьтесь с Тристаном Ромеро де Лосада Монтальво, маркизом Монтеса. Кроме всего этого, он мой самый давний и лучший друг.

Сердце Лили подскочило в груди, словно кто‑то прижал к ней оголенный электрический провод. Тристан Ромеро? Господи, как можно было его не узнать?

Правда состояла в том, что ни нечеткие зернистые снимки в таблоидах, ни фото с красных дорожек в глянце не подготовили Лили к встрече с маркизом Монтеса в его великолепной загорелой плоти.

Как только с представлениями и приветствиями было покончено, Лили подхватила Скарлет за локоть и оттащила в сторону:

— Лучший друг Тома — наследник мегааристократической семьи испанских банкиров?

— Точно. Они дружат даже дольше, чем мы, потому что в детстве учились вместе в какой‑то мрачной закрытой школе, как будто списанной из романов Диккенса.

Голова у Лили кружилась. Она все еще находилась под впечатлением от его поцелуя, но теперь к стойкому, как аромат парфюма, удовольствию примешивались шок и стыд от того, что она оказалась такой легкой добычей.

— Но Том — хороший человек! — возмутилась она. — А этот… он… бессердечный негодяй!

— Ли‑ли, — с укоризной сказала Скарлет. — Уж ты‑то не должна была бы слепо верить газетам… Даже если они пишут правду, это только их часть истории. Том не желает слышать никакой критики в адрес друга. Насколько я поняла, Тристан не один раз спасал его от школьных хулиганов, которые отравляли Тому жизнь. В любом случае я удивлена, что ты так хорошо информирована для женщины, которая презирает развлекательную прессу.

— Чтобы знать, кто он такой, не обязательно читать таблоиды, — мрачно пробормотала Лили, бредя рядом с подругой обратно к замку. — Финансовые вкладки нормальных газет упоминают семью Ромеро регулярно.

Обычно тон упоминаний балансировал между неодобрением и восхищением расчетливой безжалостностью в делах, которая позволила банковской империи Ромеро успешно пережить все кризисы и остаться крупнейшим игроком на международном финансовом рынке, а семье — сохранить статус одной из самых богатых и влиятельных в мире.

— Как бы там ни было, кого он изображает — Джеймса Бонда? — Лили понимала, что ведет себя как обиженный ребенок, но ничего не могла с собой поделать. — Сам по себе Тристан Ромеро пока не тянет ни на миф, ни на легенду.

— Милая, он никого не изображает. Тристан — единственный человек, которому Том разрешил прийти на бал без костюма. Он представляет здесь самого себя — легендарного европлейбоя, мифического бога секса. Должно быть, явился сюда прямо с вечеринки на яхте в Марбелье или из постели какой‑нибудь знаменитой красавицы. И так торопился, что не смог правильно застегнуть пуговицы на рубашке.

Лили автоматически бросила взгляд назад, на Тристана. Скарлет оказалась права. Рубашка под темным, слегка помятым костюмом от дорогого портного была не заправлена, перекошена, распахнутый ворот открывал взгляду золотистую кожу и изгиб ключицы. Лили не знала, какое из нахлынувших чувств хуже. Злость, что поцелуй, который пробудил в ней такие волшебные эмоции, ничего не значил? Или стыдное понимание, что она готова заплатить любую цену, лишь бы Тристан поцеловал ее еще раз?

— Все нормально? — вполголоса спросил Том.

Они с Тристаном пересекли поле и направлялись к шатру, где расположился бар. В ответ на вопрос Тристан коротко кивнул:

— Прости, что опоздал. Не мог выбраться раньше.

— Для меня это не проблема, но армия твоих обожательниц начала терять терпение. Я устал отвечать на вопрос, где ты мог застрять.

— По официальной версии — на вечеринке в Сан‑Тропе.

— Горячая, должно быть, была вечеринка. — Том заговорщицки ухмыльнулся. — На твоем месте я застегнул бы рубашку как полагается. Ты же не хочешь, чтобы дамы перевозбудились и устроили дебош?

Тристан скорчил гримасу. Когда он торопливо переодевался на небольшом аэродроме неподалеку, в глазах двоилось от усталости. Не самые идеальные условия для подготовки к светскому событию года. Звуки бодрой музыки в прохладном воздухе напомнили, что впереди его ждет еще одна бессонная ночь.

— С официальной версией разобрались, — сказал Том. — А где ты был на самом деле?

— Казакизмир, — бесстрастно отозвался Тристан, застегивая на ходу рубашку.

— Я надеялся, что ты этого не скажешь. — Том поморщился. — Новости оттуда почти не доходят, но, насколько я понял, дело плохо?

Название небольшой провинции в Восточной Европе давно стало синонимом жестокости и отчаяния. Десять лет там шла война, причин которой никто не помнил. Военные и наркобароны с кровью рвали друг у друга власть, безжалостно расправляясь с теми, кто пытался положить конец произволу или хотя бы протестовать. Недавно в прессе появилось сообщение, что в ходе одной из таких разборок целую деревню стерли с лица земли.

— Можно сказать и так. — Тристан усилием воли загнал поглубже кошмарные видения. — Один из наших водителей потерял семью. Убили всех, кроме его беременной сестры. — Углы его рта горько изогнулись. — Похоже, военным не терпелось испытать новенькое оружие, которое они купили на деньги банка Ромеро.

Задержавшись у входа в шатер, Том положил ладонь на руку друга:

— Как ты?

— Отлично. Ты знаешь, я не увлекаюсь благотворительностью. Езжу туда из практических соображений, хочу немного подравнять шансы.

Тристан говорил, не глядя на Тома. Его взгляд был устремлен вдаль, на озеро в сумеречных тенях и башню в саване тумана. На волевом лице играли желваки.

— Я могу что‑то сделать? — спросил Том тихо.

Тристан сверкнул короткой язвительной улыбкой, входя во влажную, пропитанную алкогольными парами полутьму шатра:

— Меня уже давно никто не видел в свете, так что я собираюсь кинуть репортерам хорошенькую косточку. Если в прессу просочится хоть слово о том, где я был и что делал на самом деле, служба безопасности сойдет с ума.

Улыбка Тома не выдавала его истинных эмоций, пока они протискивались к барной стойке, приветствуя гостей.

— Это легко организовать, — прошептал он. — У меня здесь есть несколько ручных репортеров светской хроники. Они, конечно, стоят на эволюционной лестнице выше папарацци, но моментально опустятся до бульварщины, если ты публично приударишь за какой‑нибудь более или менее известной куколкой.

Взяв со стойки два стакана, Том протянул один Тристану:

— Будь здоров, старина. Так кто станет твоей счастливой избранницей?

— Лили.

Тристан опрокинул стопку, алкоголь приятно обжег горло. Открытое лицо Тома выразило неодобрение, которое его друг предвидел.

— Нет. Ни за что. Очень плохая идея.

— Почему нет? Она более‑менее известна.

И очень красива, этого нельзя было отрицать. Ее красота встряхнула даже усталого и измученного Тристана, чему он несказанно удивился.

— Если ты ранишь чувства лучшей подруги Скарлет — а ты их непременно ранишь, давай смотреть правде в глаза, — ты нанесешь урон и моей личной жизни.

— Кто вообще говорит о чувствах? — Тристан взял со стойки еще одну стопку. — Она — модель, Том. Крепкий орешек, к тому же, как я успел заметить, слегка не от мира сего. На прощание подарю ей дорогую блестяшку, плюс она получит тонны бесплатной рекламы.

— Мне кажется, Лили не такая.

— Ты слишком добр, друг. Они все такие.

Глава 2

Сумерки принесли с собой новое очарование. Китайские фонарики освещали деревья таинственным, бледным светом, а россыпь бриллиантовых звезд на бордовом покрывале неба выглядела так, словно ее поместили туда специально для того, чтобы доставить удовольствие гостям праздника.

Чуть раньше, когда официанты разносили зеленые коктейли со вкусом дыни и шампанского, из‑под деревьев вокруг лужайки появились одетые лесными нимфами девушки в масках верхом на белых лошадях, ко лбам которых были прикреплены изящные витые рога. Под мистические завывания струнного оркестра наездницы заставляли лошадей танцевать, делать свечки и пируэты. Один раз Лили поймала сквозь кружение танцующих единорогов взгляд Тристана, который стоял на противоположном от нее краю лужайки, обнимая за плечи молодую голливудскую звездочку в костюме Покахонтас. Электрическая волна пробежала по телу девушки.

Когда Лили взглянула в том направлении еще раз, Тристана там уже не было.

Лили почти не притронулась к коктейлю. Она чувствовала себя усталой и размякшей, но не спокойной — внутри настойчиво пульсировали вожделение и нетерпение, которые только усиливались под воздействием алкоголя. Конное шоу закончилось, единороги растворились в сгустившейся за деревьями тьме. Лили обернулась, ища глазами Скарлет, но внимание подруги было поглощено Томом. Он держал возлюбленную за талию в кольце рук и, пока Лили смотрела на них, притянул к себе, чтобы прошептать ей что‑то на ушко.

Внезапно охваченная душевной болью и тревогой, Лили отвернулась.

Они со Скарлет были единой командой так долго, начиная со школы в Брайтоне, где их обеих дразнили за высокий рост и худобу. В один прекрасный день владелица модельного агентства Мэгги Мэйсон заметила девушек в магазине и пригласила обеих в Лондон на кастинг. Лили была настроена поступать в университет — если бы не Скарлет, она не взяла бы карточку Мэгги. Но тем не менее девушки вдвоем вошли в мир модной индустрии — две части одного целого, такие разные, но всегда вместе.

Именно поэтому, убеждала себя Лили, она так рада за подругу, которая влюбилась в достойного человека. В кругах, где они вращались, было так много неподходящих мужчин, которые могли бы вскружить Скарлет голову…

Тристан Ромеро де Лосада Монтальво, например.

Нежное скрипичное соло разносилось над пологими холмами и полями, укутанными в туман. На лужайке появилась еще одна лошадь, нарядную сбрую украшала пара фантастических крыльев. Пробежавший по толпе гостей шепот восторга сменился вскриками радостного удивления, когда всадница открыла притороченную к седлу корзинку.

Словно белое облако, мягко шурша крыльями, стайка голубок взмыла в фиолетовое небо. На мгновение они зависли в воздухе, словно не зная, что делать с неожиданной свободой. Краем глаза Лили уловила движение в толпе и повернула голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как мужчина в костюме Робин Гуда поднял лук и выстрелил.

Одна из голубок дернулась и начала терять высоту. Лили видела в боку птицы стрелу, которая тянула ее к земле. Чудом голубка удержалась в воздухе и, двигаясь неравномерными рывками, улетела в сторону озера.

Лили не помнила себя от ярости. Насладившись голубками, толпа двинулась к следующим развлечениям, а она побежала по пологому склону к воде. Земля становилась мягче, босые ноги утопали в прохладной мокрой траве. Пробившись через заросли сорняков на берег, Лили увидела в центре озера островок с башней, отделенный от нее стеклянной водной гладью.

Полуразрушенные каменные стены неприступно темнели на фоне закатного неба, в тишине Лили слышала возбужденное трепыхание множества крыльев. Голуби кружили над бойницами, но она напрасно напрягла зрение, стараясь рассмотреть среди них раненую птицу.

Узкий, отполированный временем до блеска деревянный мостик привел ее на остров. Все вокруг казалось зыбким, потусторонним, нереальным, словно Лили вдруг шагнула в мир теней. Нерешительно, почти надеясь, что башня заперта, она коснулась рукой неровной занозистой двери.

Дверь распахнулась сама собой. Лили чуть не вскрикнула от ужаса, увидев в проеме человеческую фигуру в белой рубашке, которая в мутном умирающем свете могла сойти за одеяние призрака. Девушка отшатнулась, прижав руку ко рту, но мужчина поймал ее за локоть и притянул к себе.

— Елена Троянская, — сказал глубокий язвительный голос. — Следили за мной, полагаю?

Лили почти оглохла от собственного панического сердцебиения, но высокомерие его слов вывело ее из полуобморочного состояния.

— Нет! Я искала птицу… раненую голубку. Какой‑то кретин выстрелил в нее на празднике, но она сумела улететь. Я пошла за ней, увидела, что голуби слетаются к башне… Я понятия не имела, что вы здесь… — Ее слегка помутившийся от испуга разум выдвинул самое вероятное предположение, какого рода дела привели Тристана Ромеро на уединенный остров в разгар праздника. — Простите за вторжение. Я уже ухожу.

— Не смею препятствовать миссии милосердия. — Он крепче сжал руку девушки. — Голубятня на крыше, идите искать свою голубку.

Лили заколебалась, вспомнив красавицу в костюме Покахонтас:

— Вы здесь один?

— Да.

По сравнению с белизной рубашки его кожа казалась еще более смуглой. Лили не могла разглядеть выражение лица, но в бархатном голосе Тристана проскальзывали наждачные нотки, а в смехе не было ни капли юмора.

— Полагаю, Том предупредил вас, что я опасен. — Его рука ласкала запястье девушки, пульс лихорадочно бился в подушечку большого пальца. — Если хотите, можете вернуться попозже в сопровождении взрослых.

— Не говорите ерунды. — Лили предприняла смелую попытку осадить его. — Мне просто не хотелось бы помешать вашему… чему‑нибудь. Покажете, куда идти?

Внутри башни было прохладно и сыро. Босые ноги девушки бесшумно ступали по ледяным камням винтовой лестницы. На полпути им попалась небольшая площадка, сумеречный свет падал сквозь стрельчатое окно на закрытую дверь. Девушка остановилась, но Тристан решительно прошел мимо, приглашая ее подниматься дальше.

Наверху он толкнул еще одну дверь и жестом пригласил Лили войти первой. Оглядевшись по сторонам, она ахнула от удивления. Пол помещения, куда она попала, был гладким и ровным, вдоль стен тянулись насесты и кормушки для птиц. С открытой стороны, поверх огрызка стены, она могла видеть на воде озера последние розоватые отблески солнца. С другой стороны стена была цела, но узкое готическое окно обрамляло великолепный пейзаж — парк, замок и луга за ним.

От восторга Лили рассмеялась легким, беззаботным, немного запыхавшимся смехом. Тристан отлепился от дверного косяка и приблизился к девушке.

Смех замер у нее на губах. В полумраке синева глаз Тристана казалась темнее и глубже, лицо было суровым. Лили вдруг почувствовала за непроницаемым взглядом усталость, отчаяние, тоску, поняла, что этот неправдоподобно красивый мужчина, окутанный печалью как невидимым плащом, никак не вяжется в ее сознании с плейбоем‑сибаритом, чей свободный от предрассудков образ жизни так интриговал желтую прессу.

— Вы правы.

Лили пискнула от неожиданности, удивляясь, как он сумел прочесть ее мысли. Но Тристан указывал рукой на насесты:

— Раненая птица. Вот она.

Голубка нахохлилась в самом углу, неловко оттопырив поврежденное крыло. Капли крови алели на белых перьях.

— Бедная, бедная птичка… — Лили наклонилась, волна волос на мгновение закрыла лицо.

Тристан почувствовал неожиданный комок в горле. Нежность, которая наполняла голос девушки, легко, как воздух, просочилась прямо в его битое жизнью, закрытое стальными пластинами показного цинизма сердце.

Обычно он скользил между двумя своими ипостасями с грацией уличного кота, каждый раз плотно захлопывая за собой двери. Но сегодня вторая, тайная, жизнь не хотела отпускать его. Веселье вечеринки ложилось на издерганные нервы как соль на открытую рану, вот почему Тристан сбежал от толпы. Он больше не мог выносить шумную круговерть бездумных развлечений и пустых разговоров, но быть свидетелем нежного сострадания Лили оказалось в сто раз труднее.

— Мне кажется, у нее крыло сломано, — мягко проговорила девушка. — Что мы можем сделать?

— Ничего. — Жесткость собственного голоса резанула Тристану уши. — Только как можно быстрее избавить ее от страданий.

— Нет!

Лили резко выпрямилась между Тристаном и голубкой, словно боялась, что он собрался свернуть птице шею у нее на глазах.

— Вы не можете… Вы не станете…

— Почему нет?

Страшные картины, которые он видел совсем недавно, снова запульсировали в его измученной голове. Это всего лишь птица, ради всего святого!

— Почему не положить конец ее мучениям?

— У вас нет права брать на себя роль Бога, решать, кому жить, а кому умирать. Ни у кого из нас нет такого права.

В отсветах уходящего дня ему показалось, что красота Лили не принадлежит этому миру, что она явилась сюда из древней легенды, не имеющей ничего общего с циничной современностью. Что эта девушка могла знать о страданиях?

— Дело не в том, правильное решение или нет. — Он открыл дверь и вышел на лестницу. — Дело в том, хватает ли у человека мужества его принять.

— Постойте!

Тристан остановился в пролете, прижавшись спиной к закрытой двери, подождал, пока Лили выплывет из теней, как видение из эротического сна.

— У меня не хватит мужества убить птицу. Что же мне делать?

— Смириться с тем, что сделать ничего нельзя. Это жизнь…

Два оглушительных взрыва помешали ему закончить фразу, запустили хоровод кошмарных воспоминаний, погнали по телу жаркую волну адреналина. Повинуясь инстинкту, Тристан схватил девушку в охапку, прижал к себе и, толкнув дверь плечом, затащил в комнату. В следующий момент небо за готическими окнами осветилось разноцветным звездопадом.

«Фейерверк, — подумал Тристан, успокаиваясь. — Всего лишь фейерверк, не обстрел и не бомбежка». Грянул очередной залп, небо расцветили искры. Лили отстранилась с нервозным смешком и оглядела пятиугольную комнату — бледно‑серые стены, узкие арки окон, массивную, украшенную деревянной резьбой кровать в центре.

— Ваше убежище?

Тристан коротко кивнул. За годы дружбы он много раз помогал Тому деньгами, не запоминая долгов. Друг отдал ему башню в знак благодарности.

— Я прихожу сюда, когда хочу побыть один.

Их взгляды встретились, время словно замедлило ход. Полные губы Лили были приоткрыты, дыхание участилось, в серых глазах отражались огни салюта.

— Ох… Я поняла. Уже ухожу.

Она двинулась было к дверям, но Тристан преградил путь:

— Сегодня ночью я не хочу быть один.

Глава 3

Адреналин все еще бежал по венам Тристана, заставляя сердце биться в безумном, болезненном ритме. Залпы фейерверка отдавались во всем теле — нежеланное напоминание о страшных реалиях другой половины его двойственного мира.

В полумраке Лили выглядела как ожившая греза. Глядя в ее глаза, Тристан чувствовал, что тревога отступает, смытая теплым, обезболивающим приливом вожделения. Здравый смысл утекал словно песок сквозь пальцы. Лили приблизилась, он видел колючие тени ресниц на ее скулах, слышал неровное дыхание.

— Я тоже не хочу быть одна. Но и возвращаться на вечеринку не хочется.

Тристан провел кончиками пальцев по изгибу ее обнаженного плеча. Лили вздрогнула, будто прикосновение обожгло ее, и ответная молния острого желания пронзила тело мужчины. Он наклонил голову, несколько раз глубоко вдохнул аромат ее кожи, прежде чем прижаться к ней губами.

— Не любишь вечеринки?

— Не люблю толпу. Я — закрытый человек, мне не нравится, когда на меня глазеют.

— Ты выбрала не ту профессию.

— Можешь мне не рассказывать.

Нотки затаенного несчастья в голосе девушки заставили Тристана чуть отстраниться и взглянуть ей в лицо. Но как раз в этот момент Лили подалась к нему, приоткрыв губы в ожидании поцелуя, и все возникшие было у него вопросы растаяли как снег под июльским солнцем. Впрочем, Тристан и не хотел ничего о ней знать. Он соблазнял женщин не для того, чтобы разговаривать с ними, упаси Господь. Его отношения с противоположным полом ограничивались физиологией.

Никаких эмоций, никаких чувств. Никогда.

Пальчики Лили гладили его по затылку, зарывались в волосы. Чтобы шелковое платье соскользнуло на пол, достаточно было потянуть в стороны узкие витые бретельки, но Тристан терпел, до поры держал в узде распиравшую его изнутри жгучую потребность в близости.

За этим он сюда и приехал. Сердечные дела Тома и очередной раунд игры с прессой служили удобным прикрытием. Плотские утехи были его спасением, очистительным огнем, в котором сгорали жуткие картины ада на земле, преследовавшие Тристана всякий раз, когда он закрывал глаза. Не имело значения, чье тело дарило ему утешение и долгожданный покой, чьи губы целовали. Секс напоминал Тристану, как хорошо быть живым, и помогал забыть все остальное.

Он приподнял голову Лили, не давая ей уклониться от его взгляда.

— Я должен предупредить, — сказал он просто и жестко. — У нас будет только эта ночь. Я не хочу связей, обязательств, жить долго и счастливо и умереть в один день. Ты согласна?

В глубине души Лили вскипели обида и разочарование, но им оказалось не под силу перебороть пьянящее вожделение, которое растекалось по телу как наркотик. Эта ночь в любом случае была особенной, пограничной, для нее не существовало правил и ограничений. Завтра она уедет в Африку, чтобы в незнакомом для нее мире придать жизни новое направление. Но до рассвета Лили могла позволить себе забыть обо всем и пережить романтическое приключение.

— Да, — прошептала она. — Только эта ночь.

Снаружи еще один залп усыпал небо розовыми звездами. Тристан недовольно поморщился. Лили осторожно расстегивала пуговицы на его рубашке. Она уговаривала себя не спешить, но руки все равно немного дрожали от едва сдерживаемого желания. Тристан стоял неподвижно, пока она ласкала кончиками пальцев его мощную грудь, и частое, торопливое сердцебиение было единственным доказательством его возбуждения.

Нет, не единственным… Рука Лили опустилась на молнию брюк Тристана, ладонь ощутила твердость эрекции под тканью. Он дернул головой, словно от боли. Сильные пальцы вцепились ей в плечи. Лили не могла сказать, пытается ли Тристан сохранить контроль или он его уже потерял.

Тристан потянул Лили к кровати. Сверкающие звезды, гораздо ярче, чем те, что каскадами осыпались с неба за окном, вспыхивали и гасли у нее в голове, пока мужчина ласкал ее шею и плечи. Расчетливая медлительность Тристана сводила Лили с ума. Пламя бежало по нервным окончаниям, прожигая дорожки к уже и так расплавленной от желания женской сущности. Бережно, словно распаковывая произведение искусства, Тристан приподнял шелковые бретельки на пальцах, прежде чем развести их в стороны. Платье соскользнуло на пол. Лили осталась перед ним нагой, если не считать крохотные шелковые трусики.

Ночь окутала девушку как прозрачная темно‑синяя вуаль, смягчив невозможно стройный силуэт, посеребрив корону из листьев на ее волосах. Сходство Лили с далеким и недоступным античным божеством усиливалось с каждой секундой. Сдерживая себя, Тристан изучал пальцами ее тело — от тонкой талии вверх к маленькой точеной груди.

— Селена… — промурлыкал он.

Глаза Лили наполнились обидой, но в этот момент ладони Тристана накрыли ее нежные груди, и у нее не достало воли отстраниться.

— Это не мое имя! — прошептала она. — Меня зовут Лили…

Тристан мягко рассмеялся. Необъяснимая неуверенность в себе показалась ему трогательной. Как будто кто‑то мог забыть ее имя…

— Я знаю. — Поцеловав бледную кожу под ключицей, его губы неторопливо двинулись вниз. — Сначала я принял тебя за золотую Деметру, богиню урожая. Но сейчас ты больше похожа на Селену, богиню луны.

Она закрыла глаза и спрятала застенчивую улыбку в его волосах:

— Расскажи мне о ней.

— Она полюбила смертного пастушка по имени Эндимион так сильно, что не могла вынести мысли о неизбежном расставании… — Тристан задержался над набухшим бутоном ее соска, лаская его дыханием, чувствуя, как его желание штурмует границы самоконтроля. — Селена попросила Зевса погрузить ее любимого в вечный сон, чтобы спасти его от старости и смерти. С тех пор каждую ночь она проводит рядом с ним. — Тристан выпрямился и посмотрел на Лили.

В глубине ее глаз, затянутых дымкой вожделения, ему почудились смешливые огоньки. Девушка потянулась поцеловать его снова:

— Похоже, ты на короткой ноге со всеми важными богинями. Или у тебя обширные связи среди небожителей, или ученая степень по античной литературе.

Тристан опустил голову, чтобы она не видела его лица:

— У меня половина ученой степени по античной литературе. Мне пришлось бросить университет.

Голос звучал мягко, но Тристан все же не смог скрыть горечь. Он прижался ртом к коже Лили, вдохнул ее нежный аромат и прогнал от себя мысли о том, как могла — и должна была — сложиться его жизнь. Лили охнула, когда он обвел кончиком языка ореол ее соска, прежде чем забрать жесткий бутончик глубже в рот и ласкать, целовать его, приближая сладкое забытье.

Ее руки плотнее сплелись вокруг шеи Тристана, дыхание было манящей песней русалки. Знакомая комната расплывалась перед его глазами, кровь тяжело отстукивала в ушах первобытный ритм, в котором тонуло все, кроме прохладной сливочной свежести тела Лили. Разум Тристана, измученный тяжелыми мыслями, отключился, передав управление телу и инстинктам. Как только Лили расстегнула молнию его брюк, стянула их вместе с бельем, любовники упали на постель, не прерывая поцелуя, не отнимая друг от друга жадных ищущих рук.

Ужас и стресс последних дней растворились в водовороте физического желания, как будто в душе Тристана сработал какой‑то встроенный механизм самосохранения, наконец‑то избавивший его от необходимости думать, планировать, принимать решения, а главное — любой ценой сохранять контроль…

Словно почувствовав это, Лили толкнула его на подушки, устроилась сверху. Лунный свет выбелил ее безупречную кожу до призрачной полупрозрачности, которая подчеркивала переливчатое сияние темных от страсти глаз и яркость припухшего от поцелуев рта. Склонив голову над его мужским естеством, Лили разомкнула чувственные губы…

Мир окончательно выскользнул из фокуса, даже резкое стрекотание залпов фейерверка теперь звучало приглушенно, как через вату. Все существо Тристана сосредоточилось в ощущениях нежного рта на его горящей набухшей плоти и щекотной ласки волос, окутывающих его бедра. Глядя вниз, он видел бледный изгиб спины Лили, и ее лопатки казались его лихорадочному взору сложенными крыльями ангела.

Тристан чудом держался на грани экстаза, пока он не мог позволить себе отпустить тормоза и в одиночку полететь сквозь тайную тьму к вершинам наслаждения. Он сел и приподнял голову Лили, пропустив ее волосы сквозь пальцы.

— Моя очередь.

Встретившись с ним взглядом в синем полумраке, Лили моментально ощутила, как ее захлестывает волна скользкого, влажного жара. Лицо мужчины было бесстрастным, напряженным, но в глазах сверкало и плавилось желание. Без звука она позволила ему посадить ее перед собой, лицом к лицу, на пропитанной лунным светом постели. Рука Тристана покоилась на волосах девушки, сильные пальцы массировали затылок, рассылая электрические импульсы по всему телу.

Казалось, медовые волны желания, растекавшиеся от бедер и живота, пронизали ее насквозь. Модельная карьера научила Лили рассматривать свое тело как неодушевленный предмет, инструмент нелюбимого дела. Но по воле этого мужчины эстетически удачное сочетание костей, мышц и суставов наполнялось жизнью и страстью, каждый нерв звенел, кровь жарким потоком неслась по венам. Лили нужно было отдать это безупречное тело Тристану, чтобы снова почувствовать его своим.

Тристан обвел пальцами ее пупок, а потом жестом более интимным, чем все, что ему предшествовало, положил ладонь на ее плоский живот.

Мир вокруг них сделался тих и неподвижен. Тепло его руки проникало в нее — где‑то под штормовой свистопляской разбуженных и растревоженных гормонов Лили ощущала странное спокойствие, словно одно прикосновение случайного знакомца избавило ее от внутренней неудовлетворенности, которая копилась так долго. Она чувствовала себя любимой.

Но момент пролетел, и возбуждение снова вступило в свои права, когда Тристан стянул с нее шелковые трусики. Лили приподняла бедра в беззастенчивом приглашении, его распластанная рука поползла вниз, к средоточию ее желания. Она открылась для умных, неторопливых пальцев, которые дразнили и ласкали, пока она не поняла, что не может больше выносить ожидания.

Легко, словно перышком, Тристан пощекотал кончиком пальца раскаленный бугорок клитора, прижав к себе содрогнувшееся в предчувствии экстаза тело Лили.

— Пожалуйста, Тристан, — взмолилась она. — Я больше не могу ждать…

Но он едва заметно покачал головой:

— Мы не можем.

— Почему? — От обиды и разочарования в ее голосе появились резкие шипящие нотки. — Почему нет?

— Я не взял презервативы.

Напряжение моментально отпустило.

— Н‑ничего страшного. — Заикнувшись от облегчения, выдохнула она в жесткий изгиб его шеи между торопливыми поцелуями. — Я здорова и принимаю таблетки. Ты ничем не рискуешь.

— А ты уверена, что ничем не рискуешь? — спросил он со смешком. — Ты ничего обо мне не знаешь.

Смущенная словами Тристана, Лили отодвинулась, чтобы взглянуть ему в лицо. Ночные тени сделали выражение глубоко посаженных глаз нечитаемым, лунный свет придал мужчине сходство с античной скульптурой, расставил акценты на совершенных линиях скул и подбородка с ямочкой.

— Нет. Но я доверяю тебе. Я сделаю, как ты скажешь. Если ты хочешь прекратить…

Ее рука лежала у него на груди, в центр ладони сильно и размеренно билось сердце.

— Не хочу.

Лили едва сдержала вскрик радости, когда он мощным толчком вошел в нее. Напряженная, дрожащая от восторга, она была больше не способна думать — только чувствовать счастье, захлестнувшее каждую клеточку тела. Опустив ее на прохладные простыни, Тристан целовал ее груди, шею, потом вернулся к губам. Темп нарастал, и захваченной общим любовным ритмом Лили оставалось лишь сильнее обвивать ногами его бедра.

Ее экстатический вопль утонул в последнем залпе фейерверка. Любовники лежали рядом, тяжело дыша, чувствуя, как остывает пот на разгоряченных телах, а за окном падали с неба розовые и золотые звезды.

Ночью шел дождь. Лили поднялась со смятой постели и долго стояла у окна, глядя на мир, окрасившийся зеленью в серебре. Капли стучали по зеркальной поверхности озера, которую медленно затягивало туманом.

Когда двадцать четыре часа спустя она смотрела в другое окно — джипа, пересекавшего сухую бесплодную африканскую равнину, — прекрасное ночное приключение в английском замке казалось ей сном. Лили убеждала себя, что не придумала раннее утро, напоенное влажной прохладой, не придумала, как, налюбовавшись дождем, подошла к постели, на которой спал Тристан, и увидела выражение муки на его лице.

Пока она стояла над ним, мужчина вскрикнул, резко, горько, словно от боли или от ярости. Не раздумывая, Лили снова легла рядом с ним, прижала его красивую голову к груди и баюкала, шепча что‑то ласковое, бессмысленное, успокаивающее, пока белесый рассвет не проник в комнату. Только тогда Тристан расслабился и затих в ее объятиях.

Потом Лили встала, надела шелковое платье и ушла. Тристан не напомнил ей про встречу на терминале аэропорта Хитроу, как обещал. Он не проснулся, чтобы попрощаться.

Джип остановился посреди лагеря. Жара становилась невыносимой, из‑за песка, поднятого караваном машин, было трудно дышать. Разминая затекшие ноги, Лили думала, достанет ли у нее сил все это выдержать. Она наклонила голову, на секунду закрыла глаза, облизнула сухие губы. Раз она смогла по собственной воле уйти из башни вчера утром, нет пределов тому, что еще она сможет сделать.

Глава 4

Лондон. Шесть недель спустя

— Поздравляю вас, мисс Александер.

Лили озадаченно посмотрела в улыбающееся лицо доктора. Она ждала объяснений, почему желудочная инфекция, которую она подхватила больше месяца назад в Африке, никак не проходит. Но у доктора Ли был такой вид, словно его пациентка выиграла в лотерею, а не обзавелась каким‑то неприятным и трудноизлечимым тропическим заболеванием.

— Вот результаты анализов. — Он перетасовал желтые листки заключений из лаборатории. — Могу заверить, что вы не больны малярией, желтой лихорадкой, гепатитом, тифом, бешенством и дифтерией.

Лили обреченно вздохнула.

Не то чтобы она стремилась заболеть чем‑то ужасным. Но если бы медицина сказала ей, чем вызвана постоянная усталость и металлический привкус во рту, из‑за которого ей казалось, что она питается исключительно алюминиевыми банками, Лили могла бы принять меры. Начала бы пить лекарства и спать по ночам, вместо того чтобы лежать с открытыми глазами, страдая от приступов жара и тошноты, прогоняя мысли о Тристане Ромеро.

Она встряхнула головой, стараясь сосредоточиться. В последнее время это удавалось ей с трудом.

— Я не понимаю. Если все анализы дали отрицательный результат…

— Не все. Один оказался положительным. Вы беременны, с чем я вас и поздравляю.

Лили показалось, что стены кабинета надвинулись на нее и начали душить. Кровь отлила от лица.

— Вы не планировали? — с беспокойством спросил врач.

Планировала ли она?

Память отбросила Лили обратно на предрассветное озеро, она снова услышала дождь, колыбельную капель, расшивающую жемчужно‑серый пейзаж тонкими серебристыми нитями. Вспомнила, как баюкала Тристана, расслабляя его напряженное тело, в то время как внутри нее незаметно, нежданно зарождалось тайное чудо.

— Но как это могло произойти? — выдавила Лили. — Я п‑принимаю таблетки!

— Увы, моя дорогая, ни один контрацептив не дает стопроцентной гарантии. К тому же ваше африканское недомогание могло снизить эффективность препарата. Но срок еще совсем небольшой, есть время… рассмотреть другие возможности.

Лили, которая неуклюже поднялась на ноги, покачнулась и вцепилась в спинку кресла, как только смысл сказанного доктором дошел до ее онемевшего мозга.

— Подумайте, обсудите это с вашим партнером, — сказал доктор Ли нейтральным тоном профессионала. — Как только примете решение, дайте мне знать.

— У меня нет партнера. — Лили покачала головой. — Он не мой… Он не будет…

Она застыла на полуфразе, пытаясь сообразить, как описать постороннему человеку суть своих несуществующих отношений с Тристаном Ромеро и не показаться при этом дешевой шлюшкой. «Я едва знаю его. У меня нет номера его телефона, и он ясно дал понять, что не расположен встречаться со мной снова».

Ох, господи, может, она и была дешевой шлюшкой. Лили вспомнила, с какой голодной страстью толкнула Тристана на расчерченную лунными лучами постель и взяла его мужское орудие в рот, вспомнила разочарование, пронзившее ее как молния, когда он отказался продолжать без контрацептивов. В отчаянии Лили готова была сказать что угодно, лишь бы убедить его, что секс с ней абсолютно безопасен.

— Он здесь ни при чем. — Она так сжала спинку кресла, что костяшки пальцев побелели. — Это только мой ребенок, и я его сохраню.

— Вас к телефону, сеньор Ромеро.

Тристан оторвал взгляд от монитора и недовольно посмотрел на секретаршу:

— Бьянка, я же просил, чтобы меня не беспокоили.

— Но это сеньор Монтегю. Я думала, вы захотите поговорить с ним.

Взяв трубку, Тристан развернул кресло к окну с видом на площадь Сан‑Жауме и фасад муниципалитета напротив. Банк Ромеро де Кастелан был одним из старейших в Испании, его центральный офис занимал громадное, неуютное и помпезное здание в самом сердце Барселоны. Солнце покидало кабинеты с высокими потолками и мраморными полами уже в полдень, но это было не единственной причиной постоянного ощущения холода, которое Тристан испытывал, находясь на работе.

— Ты неуловим, — добродушно проворчал Том. — Я оторвал тебя от соблазнения какой‑нибудь невинной пташки из бухгалтерии?

— Ты слишком веришь желтой прессе. Я, представь себе, работал. Как бы фантастично это ни звучало, банки нуждаются в управлении. Бьянке было строжайше запрещено соединять меня с кем‑либо, ума не приложу, как ты ее уговорил.

— Это называется шарм, старик. Им вынуждены пользоваться те из нас, кто не может уложить женщину в постель одним взглядом. А кто из твоих секретарш Бьянка? Брюнетка с декольте, в котором можно потеряться?

— Нет, рыженькая, немного похожая на Софи Лорен. — Тристан невольно усмехнулся. — Но поскольку ты почти женат, это вряд ли имеет значение. Как, кстати, твоя очаровательная не веста?

— Красива, сексуальна, но временно не может думать ни о чем, кроме цветов и свадебных платьев. Мама устраивает праздник в честь помолвки, боюсь, что тебе, как шаферу, придется на нем быть. Сможешь выкроить последнюю субботу в сентябре?

Тристан бросил взгляд на органайзер. Светские рауты в Мадриде и Лиссабоне, деловая встреча в Милане, приглашение друзей провести с ними несколько дней на каком‑то тропическом острове…

— А если я скажу «нет»?

— Тогда мы перенесем наше суаре на октябрь.

Тристан подавил вздох. Он планировал отвертеться от приглашения в замок Стовелл, но понял, что это вряд ли получится.

— Я постараюсь. Но у нас горит сделка, поэтому не могу ничего обещать.

— Как обычно. — Через разделяющие их километры Тристан услышал укоризну в голосе друга. — Ты — чемпион мира по ничего‑не‑обещаниям. В любом случае запиши дату в ежедневник и постарайся явиться, если не найдется более важных дел.

— Перезвоню. — Закончив разговор, Тристан некоторое время задумчиво смотрел на телефон, потому что обиженный голос Тома все еще звучал в его ушах.

Упрек друга был справедлив, разумеется.

Выругавшись, Тристан впечатал кулак в полированное дерево стола, за которым несколько поколений Ромеро аккумулировали власть и приумножали капитал, не считаясь с тем, кого приходилось уничтожать в процессе. Тристан был таким же холодным и безжалостным, как все они, несмотря на попытки хоть как‑то заслужить искупление. Он никогда не питал на свой счет какие‑либо иллюзии. Отливающая голубизной кровь Ромеро слишком загустела от накопившихся грехов и многовековой коррупции. Единственное отличие, скажем, от отца, состояло в том, что Тристан не считал нужным это скрывать.

По крайней мере, он был достаточно честен, чтобы признать себя неисправимым и решить, что ему лучше всего пройти свой проклятый путь в одиночку. Тристан коротко, неприятно рассмеялся. Если уж он так неумолимо правдив, то вполне может признаться, что заставляет его искать оправдания своему отсутствию на вечеринке Тома в замке Стовелл. «Я не хочу ехать, — подумал Тристан, — потому что там будет она».

Лили Александер. Девушка с бархатной кожей, пахнущей миндалем. Она появилась в черные для него минуты и легко проскользнула мимо всех его оборонительных рубежей, чего с Тристаном не случалось раньше. И не случится снова, со стальной решимостью подумал он. Какая разница, будет Лили в замке или нет? Тристан поведет себя с ней так же отстраненно‑вежливо, как с любой другой женщиной, которую соблазнил и бросил.

Лили нервно крутила в пальцах розовый шелк своего платья.

— По телефону ты сказала: «Маленький ужин в честь обручения», — шепотом пожаловалась она подруге. — Скарлет, ты только посмотри, это же похоже на сцену бала из великосветского любовного романа! — Она обвела взглядом бальный зал замка, который заполнялся нарядными людьми, с порога попадавшими в круговорот бесконтактных приветственных поцелуев.

— Знаю, знаю, — засмеялась Скарлет. — Смешно, мы и вправду планировали прием только для близких, но нам так хотелось делиться счастьем, что в конце концов мы пригласили всех, кого знаем.

— Всех? — Сердце Лили проделало болезненный кульбит. — И друзей Тома?

— Да. Боюсь, мои бедные родители совершенно выбиты из колеи. Присмотришь за ними, Лили?

Та молча кивнула. Пока она росла, родители Скарлет обеспечивали ее домашним питанием, помогали с уроками, давали советы насчет мальчиков — в общем, взяли на себя многочисленные обязанности, к выполнению которых была так плохо приспособлена ее родная мать.

— Ты не представляешь, как я скучала без тебя. — Схватив два бокала шампанского с подноса почтительной официантки, Скарлет сунула один в руку Лили. — Давай выпьем за нашу дружбу, которую ничто не разрушит!

Горячая волна тошноты накатила, как только ноздрей коснулся резкий сладкий запах алкоголя. Горло конвульсивно сжалось, на верхней губе выступила испарина. Ну почему она не догадалась захватить имбирные пряники, которые помогали успокоить растревоженный желудок?

— Лили, что с тобой? Тебе нехорошо?

Пытаясь сфокусироваться на обеспокоенном размытом пятне, в которое превратилось лицо Скарлет, Лили страдала от угрызений совести. Впервые с десятилетнего возраста она утаила что‑то от подруги. Но как она могла признаться, что беременна, если еще не успела рассказать Скарлет о ночи, проведенной с Тристаном Ромеро? После маскарада она отправилась прямиком в Африку, а когда приехала, ее подруга уже с головой ушла в приготовления к свадьбе с Томом. Он сделал Скарлет предложение во время фейерверка. Почему‑то Лили сочла бестактностью упоминать о том, чем она занималась в тот знаменательный момент…

— Ты выглядишь нездоровой. — Скарлет обняла подругу за плечи и повела к дверям. — Честно говоря, ты сама не своя с тех пор, как вернулась из Африки. Тебе нужно сходить к доктору…

— Я сходила, — слабо пробормотала Лили.

Подруги спускались по широкой лестнице в холл, когда сквозняк из открывшихся внизу дверей коснулся лица Лили и немного приглушил тошноту. Глотнув воздуха, она решила, что больше не может держать Скарлет в неведении.

— Я не больна. Дело в том, что я… — Она взглянула через плечо Скарлет и застыла с открытым ртом.

На секунду Лили показалось, что разум снова дразнит ее видением высокого, элегантного мужчины с красивым бесстрастным лицом, как пустыня дразнит заблудившихся путников миражами зеленых оазисов. Но Тристан поднял голову, и Лили утонула в бездонных озерах его глаз.

Это был не мираж.

Он направлялся к ним. В каждом сантиметре его прекрасного тела, в каждом ленивом, грациозном жесте сквозила небрежная легкость и уверенность в себе, в то время как Лили чувствовала себя так, словно кто‑то пропускал ее внутренности через офисный шредер.

— Мои поздравления, Скарлет. — Тристан с серьезным видом расцеловал невесту друга в обе щеки. — Тому очень повезло. Сегодня ты выглядишь просто потрясающе.

Лили прижалась спиной к перилам, одновременно желая и страшась момента, когда Тристан обратит на нее внимание. Она была уверена, что тайна, которую она хранила, написана у нее на лбу крупными печатными буквами.

— Тристан! — Радостный оклик Тома сверху эхом разнесся по холлу. Хозяин замка спускался по ступенькам с пиратской ухмылкой на губах. — Так‑так. Не успел переступить порог моего дома — и сразу бросился целовать мою невесту. Неужели святость брачных уз для тебя ничего не значит?

Тристан элегантным взмахом руки обозначил полную беспомощность в борьбе с собственной хищнической натурой:

— Я всегда утверждал, что женщину нельзя удержать на бумажной привязи.

— Если она сама этого не хочет, — поправила Скарлет.

— Простите, что лишаю вас ее общества, но около пяти сотен дальних родственников жаждут познакомиться с моей невестой. — И Том потянул ее за собой вверх по лестнице.

Уставившись в мраморный пол, Лили боролась с паникой, которая охватила ее от перспективы остаться с Тристаном наедине.

— Мы вернемся, как только удовлетворим любопытство этой орды. — На середине лестницы Том обернулся: — Постойте, а разве вы двое не знакомы? По‑моему, вы уже встречались летом на балу.

Лили подумала, что Тристан наверняка слышит барабанную дробь ее сердца. Кровь горячо прилила к щекам, когда она все‑таки набралась мужества взглянуть в глаза отцу своего ребенка.

Взгляд наткнулся на маску холодной вежливости.

— Неужели?

Глава 5

Тристан Ромеро встречал людей, которым нравилось сознательно и расчетливо причинять боль. Он никогда не был одним из них, но, когда дело касалось женщин, определенная жестокость была нужна для их же блага. Тристан не собирался давать Лили ни малейшей надежды на повторение того, что случилось между ними жаркой летней ночью, воспоминания о которой так беспокоили его все это время.

Он увидел обиду, затуманившую ее серебристые кошачьи глаза, и постарался не поддаться малознакомому чувству вины. Тристан ожидал оскорблений, обвинений, пощечины — всего, что он несомненно заслужил и частенько получал от брошенных женщин в прошлом. Спокойное достоинство Лили нарушало привычный сценарий.

— Мы действительно встречались, — сказала она мягко, словно извиняясь за это. — Я — девушка с… голубкой.

Слова Лили вернули Тристана в омытую закатом башню. Горло сжалось от воспоминаний об утешительном мурлыкании ее голоса, сострадании, светившемся в ее глазах. И о том, как это на него подействовало.

Один — ноль в пользу Лили Александер.

— Ну конечно. — Тристан медленно кивнул, губы невольно дрогнули в слабом подобии улыбки. — Селена. Девушка с голубкой.

Их взгляды встретились, и искра надежды в глазах Лили заставила его мысленно обругать себя. Три золотых правила любовных связей Тристана Ромеро гласили: никаких эмоций, никаких персональных деталей, никакого продолжения. Тогда, в башне, он нарушил первое правило и до сих пор не мог избавиться от побочных эффектов. Напуганный этим опытом, он точно не собирался нарушать два других.

— Да, — прошептала Лили. — Я часто думала, что случилось с птицей?

Он сделал секундную паузу. Тем утром, проснувшись, Тристан поднялся на голубятню, но не обнаружил там раненую голубку. Скорее всего, она стала жертвой ночного хищника. Но Тристан был недостаточно бессердечным, чтобы озвучить свою догадку.

— Выздоровела и улетела, наверное. Рад был увидеть тебя снова, но теперь, если позволишь, я должен…

В те несколько минут, что они смотрели друг на друга, воскрешая магию проведенной вместе летней ночи в тысячах призрачных картин, Лили чувствовала, как кровь приливает к лицу, дыхание сбивается, в груди становится тесно.

Когда Тристан отвернулся, она попыталась набрать в изголодавшиеся легкие хоть немного воздуха, но резкий вдох вызвал новый прилив тошноты. Ноги подогнулись. Прежде чем Лили успела ухватиться за перила, в глазах у нее потемнело, и в последний сознательный момент она поняла, что падает.

Он поймал ее. Конечно же он ее поймал. Лили надеялась продержаться еще немного и грохнуться в обморок в каком‑нибудь тихом, уединенном месте — уж точно не на руки мужчине, который ясно дал понять, что не хочет иметь с ней ничего общего. Но судьба не сделала ей такого подарка.

Тристан вынес ее в сад. Ветерок охладил лицо девушки, насытил кровь кислородом, но, стоило Лили вдохнуть терпкий мужской запах, она едва не потеряла сознание снова, на сей раз — от вожделения. Она завертелась в сильных руках Тристана, стремясь поскорее создать хоть какую‑то дистанцию между их телами.

— Все уже прошло… Прости… Поставь меня, пожалуйста…

— Не вертись.

Он почти прорычал эти слова, и Лили немедленно перестала бороться за свободу, охваченная стыдом и отчаянием. Она тысячу раз репетировала в голове их встречу, представляла, как спокойно, рассудительно, без лишних эмоций расскажет о беременности и заверит Тристана, что ничего от него не хочет. Сценарий не предполагал никаких требований, истерик или извинений.

И — упаси бог — никаких обмороков.

Тристан с Лили на руках прошел вдоль стены замка, завернул за угол. Перед ними, куда хватало глаз, расстилался сад. Мужчина опустил Лили на кованую скамейку и отступил на шаг, разглядывая ее с высоты своего роста:

— Тебе лучше?

— Да. Прости. Но на самом деле даже хорошо, что так получилось, — сказала Лили нерешительно, покусывая губу.

— В смысле?

— Я хотела поговорить с тобой… наедине.

— Я думал, что все тебе объяснил. — Лицо Тристана стало суровым и замкнутым, он отвернулся. — И ты согласилась с моими условиями…

— Я согласилась. Но подумала, что ты имеешь право знать. Я жду ребенка.

На мгновение Тристан замер. Потом отодвинулся от нее еще дальше, спрятав сжатые кулаки в карманы брюк.

Становилось холодно. Лили чувствовала, как узорчатый металл скамейки покусывает ее тело сквозь тонкий шелк платья, но не находила сил пошевелиться. «Мне очень жаль». Слова вертелись на языке, она чувствовала их вкус, сладкий и соблазнительный. Но на сей раз Лили не поддалась застарелой привычке говорить то, что люди хотели от нее слышать. Ведь на самом деле она ни о чем не жалела. Она была рада, что так вышло.

Когда Лили родилась, ее мать едва вышла из подросткового возраста и не справлялась со свалившейся на нее ответственностью. Воспитывала дочь кое‑как, урывками, но недостаток родительского внимания лишь усиливал потребность Лили дарить кому‑то тепло и заботу, которых ей так не хватало. Каждый вечер она переодевала всех кукол в пижамки, укладывала под одеяльца в обувные коробки, служившие им кроватками, и читала сказки на ночь, даже если ей самой приходилось засыпать в тишине и одиночестве. Сколько Лили себя помнила, желание любить билось в ее сердце. Она старалась не прислушиваться к нему, пока доктор не сообщил ей о ребенке. Новость, которая должна была напугать ее, наполнила ее бесконечной светлой радостью.

— Поздравляю, — мягко сказал Тристан. — Тебя и отца.

— Что?! — Задохнувшись от возмущения, Лили вскочила. — Разве ты не понял…

— Я прошу тебя очень хорошо подумать прежде, чем сказать то, что ты собираешься сказать.

В его тихом голосе слышалась острая сталь — как лезвие ножа, приставленного к ее горлу. Лили резко села обратно на скамейку, больше не доверяя ногам. Пот у нее на спине превращался в иней, зубы приходилось сжимать, чтобы они не стучали.

— Не нужно меня запугивать.

К ее изумлению, Тристан рассмеялся — пустым безрадостным смехом с ноткой отчаяния.

— Ты совсем ничего не понимаешь? Я не запугиваю, я пытаюсь тебя спасти. Я даю тебе шанс — шанс сохранить свободу, право принимать решения и распоряжаться своей жизнью, потому что… Как только ты скажешь, что ребенок мой, ты все это потеряешь.

Лили судорожно, до боли переплела пальцы рук на колене. В панике слова полились из нее, наскакивая друг на друга:

— Я ничего не хочу от тебя, Тристан. Мне не нужны твои деньги, признание малыша или участие в его судьбе. Я принимала таблетки, но они перестали действовать, когда я заболела в Африке. Я виновата и готова отвечать за последствия. Я толь ко хотела, чтобы ты знал, что это твой ребенок.

— Кто еще знает?

— Н‑никто. — Вечер не был таким уж холодным, но Лили била дрожь. — Я никому не говорила, даже Скарлет. Но я не могу больше это скрывать.

— Значит, ты не собираешься прерывать беременность?

— Конечно нет! — Безжалостно‑деловой тон вопроса высек искру ярости, осветившую темный омут ее сознания. — Я собираюсь рожать, черт бы тебя побрал!

Всплеск эмоций не смог пробить его чудовищное ледяное спокойствие.

— И ты намерена указать меня как отца в свидетельстве о рождении?

— А ты как думал? Я не допущу, чтобы мой ребенок рос без фамилии, без личности, не зная, кто он такой!

— Не допустишь? — Тристан смерил девушку оценивающим взглядом. — Сколько я должен заплатить тебе, чтобы ты передумала?

— Ты хочешь откупиться? — Лили разрывалась между желаниями рассмеяться и учинить над ним какое‑нибудь насилие. — Хочешь дать мне взятку, чтобы я утаила от ребенка имя его отца? Никогда и ни за что! Господи, Тристан, какой же ты расчетливый подонок!

— Уверена? Даже если это для твоего же блага?

Лили решительно помотала головой, чувствуя, как сила и уверенность возвращаются в ее закоченевшее тело. В кои‑то веки она точно знала, чего хочет, и не собиралась уступать.

— Мое благо меня не интересует. Я забочусь только о ребенке, который должен знать свою историю, понимать, кто он и где его корни.

То, чего сама она была лишена.

— Ну что ж, ты не оставляешь мне выхода. Все или ничего, Лили. Если ты намерена записать мое имя в свидетельство о рождении, нам придется пожениться.

— Пожениться?! — Слово, которое скрашивало ее детство и юность удивительными мечтами, в устах Тристана звучало холодно, расчетливо, неуютно. — Но почему?

— Потому что незаконнорожденных детей в нашей семье не было, нет и не будет. Роду Ромеро шесть сотен лет, Лили. Мой долг — уважать и сохранять его традиции. Я не могу допустить, чтобы мой ребенок родился и воспитывался вне своего наследия.

Ноги Лили затекли и дрожали, когда она поднялась и подошла к Тристану, пытаясь расшифровать чувства, туманившие его взгляд.

— Разве не ты только что предлагал мне деньги за то, чтобы мы с малышом держались подальше от тебя и твоей семьи?

В глазах Тристана читалась лишь беспросветная вечная мерзлота, но внезапное желание обнять его заставило Лили забыть о страхе и злости.

— Ты хочешь, чтобы у ребенка была история? — промурлыкал он с быстрой, горькой усмешкой. — Шесть веков тебя устроят? Корни моей семьи держат нас всех так же крепко, как если бы наши ноги были закатаны в бетон, не давая ни вздохнуть, ни двинуться. Фамилия Ромеро не поможет твоему ребенку стать личностью, напротив, она обяжет его следовать семейной традиции без права на самоопределение. Именно поэтому я не собирался заводить детей. У меня не было выбора, в какой семье родиться, но ты еще можешь выбрать для твоего ребенка другую жизнь, Лили.

— Нашего ребенка. — Сердце Лили болело, словно кто‑то поджаривал его на свече, но голос звучал решительно. — Нашего. Я верю в семью, Тристан. Я верю в брак.

Надежда робко расправляла крылышки где‑то внутри. Тристан предлагал Лили то, о чем она всегда мечтала. Замужество, полную семью для малыша вместо усеченной, ущербной, в которой воспитывалась она. Не сказочное «жили долго и счастливо», но что‑то похожее.

— Я предлагаю тебе не такой брак, — сказал Тристан холодно. — Это будет простая формальность. У меня есть жизнь, которую я создал для себя вопреки обстоятельствам. Я не откажусь от нее и не хочу ее ни с кем делить. Ты будешь называться моей женой, но я не собираюсь отчитываться перед тобой в том, где я провожу время и чем занимаюсь.

— Тогда это совсем не брак, — запротестовала Лили, чувствуя, как в душе снова расползается пустота. — Не настоящая семья.

Тристан снял пиджак и набросил ей на плечи.

— Нет, — сказал он резко. — Но это все, что я могу предложить. Я не способен сделать тебя счастливой, Лили, или стать достойным отцом для ребенка. Потому и советую найти того, кто способен.

Лили плотнее запахнула пиджак, шелковая подкладка которого все еще хранила тепло тела Тристана, дурманящий запах его туалетной воды. Неожиданно заботливый жест придал некоторую плотность ее призрачным надеждам. Тень скрытой боли на хмуром аристократическом лице сразу же напомнила башню: как Лили стояла у заплаканного окна и смотрела на мужчину, спящего под покрывалом лунного света. Она помнила каждый изгиб его тела, рисунок атлетической спины, необъяснимые бледные шрамы на плечах, помнила страдание, которое исказило его черты и прозвенело в безотчетном крике…

Лили помнила, как прижала Тристана к себе и прогнала безымянные кошмары, терзавшие его во сне. Пусть ненадолго, но пробилась сквозь защитные барьеры, дотянулась до души. Сможет ли она сделать это снова — не на одну ночь, а на всю жизнь, ради ребенка, которого она так хотела?

— Ну что ж, так тому и быть. Мы поженимся.

— Хорошо, если ты сделала свой выбор. Только, ради бога, не говори пока никому.

— Даже Скарлет? Я же сказала, что больше не могу лгать лучшей подруге, Тристан.

— Если бы Скарлет была моей лучшей подругой, я бы подумал о том, насколько тактично объявлять о моих свадебных планах на празднике по случаю ее помолвки. — Губы Тристана изогнулись в сардонической усмешке. — Объявишь, когда придет время. Сейчас твоя задача — вести себя так, чтобы для людей это не стало слишком уж большим сюрпризом.

— Как это? — спросила Лили хриплым шепотом.

— Повторяй за мной. — Тристан развернулся и пошел к дверям замка. — Ты не умеешь врать, но, я надеюсь, сможешь сыграть несложную роль?

Еще мгновение она молча смотрела в его удаляющуюся спину. Актрисой Лили была никакой, что охотно подтвердил бы Тристану режиссер прославивших ее рекламных роликов туалетной воды. Просто она знала, что для роли влюбленной женщины актерское дарование ей не понадобится.

— И что, скажи на милость, с тобой происходит? — спросил Том.

Облокотившись о массивную каминную полку, Тристан сделал глоток из бокала.

— Ничего. Почему ты спрашиваешь?

После объявления о помолвке гости разбились на группки и наслаждались шампанским. Лили у окна развлекала беседой родителей невесты, которые больше не выглядели испуганными и обескураженными, как в начале вечера. Лучи закатного солнца окрасили румянцем ее бледные щечки.

— Ты не сводишь с нее глаз последние два часа, вот почему.

Пальцы Тристана сильнее сжали тонкую ножку бокала. Он с усилием отвел взгляд от Лили:

— Перестань, Том. Ты обручился, а не ослеп. Она красавица, нельзя судить мужчину строго за желание полюбоваться.

— Я не против, пока ты только любуешься. — Том смягчил предупреждение улыбкой. — Лили милая. Ей нужен основательный, заботливый парень, который будет приносить ей цветы и завтраки в постель, а не кто‑то вроде тебя…

— Кто будет приносить бриллианты и оргазмы? С каких пор это плохо?

— Жизнь состоит не только из денег и секса, знаешь ли.

— Хорошо ты обо мне думаешь. — Тристан скорчил гримасу. — А если я скажу, что устал от одноразового секса и решил остепениться?

— Тогда я спрошу, правда ли у тебя в стакане апельсиновый сок, или ты развел его водкой, как делал в школе, — засмеялся Том, добродушно хлопая друга по плечу. — Затем посмотрю в окно на предмет летающих свиней и в календарь, чтобы проверить, не первое ли сегодня апреля.

Тристан охотно выпил бы водки, желательно — вообще без апельсинового сока. Его взгляд, как намагниченный, возвращался к Лили, которая, сидя на подоконнике, вела оживленную беседу с матерью Скарлет. На ее лице он увидел то немного сонное выражение вселенской нежности, которое так поразило его еще во время их первой встречи. Том сказал золотые слова: Лили была приятным, милым, добрым человеком. Она заслуживала такого же хорошего мужа, который заботился бы о ней и любил всем сердцем. Тристан Ромеро с холодной отчетливостью сознавал, что никогда не станет ей таким мужем.

Лили старалась хорошо сыграть свою роль. Поддерживала разговор с Джейми, братом Скарлет, смеялась, не забывала подносить к губам бокал — делала вид, что все нормально. Словно в ее жизни не было бушующих гормонов, согласия на брак без любви со знаменитым плейбоем, а главное — ощущения, что будущий муж раздевает ее глазами. Каждый раз, когда их глаза встречались, Тристан чуть улыбался, а в его взгляде поблескивало темными огоньками неприкрытое вожделение. Его актерскому таланту можно было только позавидовать.

В конце вечера он нашел ее в толпе. Лили вздрогнула, когда низкий голос с испанским акцентом пощекотал ей ушко. Языки пламени взметнулись в низу живота, спутав мысли.

— Подходящий момент, чтобы откланяться, ты не находишь?

— Но я собиралась остаться на ночь здесь…

— Это был план А, любимая, — промурлыкал Тристан, прижимая ее к себе, лаская губами шею. — Я велел отнести твои вещи ко мне в машину. Я забираю тебя домой.

Лили лишилась дара речи. Но даже если бы она могла говорить, у нее вряд ли нашлись бы силы спорить.

Глава 6

Сидя на пассажирском сиденье рядом с Тристаном, Лили поражалась, как быстро он вышел из образа влюбленного, стоило им покинуть Стовелл. В свете огней на приборной панели она не могла прочитать эмоции на равнодушном, замкнутом лице, но чувствовала вновь возникшую между ними дистанцию. При мысли, как мало она, в сущности, его знает, по телу девушки пробежала дрожь.

— Замерзла? — вежливо поинтересовался Тристан.

— Нет… Немного.

Он включил кондиционер, в салоне сразу стало теплее.

— Думаю, мы должны пожениться как можно быстрее. — Не снижая скорости, Тристан легко вписал машину в поворот.

— Слишком быстро, — с тревогой пробормотала Лили.

— Прости. — Автомобиль пошел медленнее. — Я не привык ездить с пассажирами.

Лили не удержалась от нервного смешка:

— Я говорила не о твоей манере вождения. Я имела в виду жизнь. — Но едва слова слетели с губ, она поняла, что в жизни он тоже не привык возить пассажиров. Это определение как нельзя лучше выражало, кем она для него стала.

— Что у тебя с работой на следующие несколько недель? — спросил Тристан, словно бы не услышав ее ремарки.

— Почти ничего. По контракту я должна сняться еще в одной рекламе, в Риме, через две недели. После этого я свободна до начала декабря… — Она подавила еще один истерический смешок. Со стороны могло показаться, что она записывается на прием к дантисту, а не планирует событие, которое принято считать самым важным в жизни женщины.

— Хорошо, — коротко отозвался Тристан. — Я возьму на себя формальности, а ты прилетишь на свадьбу в Барселону прямо из Рима.

— В Барселону?!

Ироничная полуулыбка искривила его губы.

— Ты — невеста Ромеро. Все Ромеро женятся в Испании.

— Конечно. Я не подумала. Твои родственники…

— Оставь их мне. — Какое‑то новое соображение заставило Тристана нахмуриться. — Что насчет твоих? Хочешь их пригласить?

— О боже, нет. — Лили протерла ладонью запотевшее стекло. — Мама сейчас в ашраме в Индии. Балансирует чакры или что‑то в этом роде.

Сюзанна Александер находилась в поисках просветления и внутренней гармонии, сколько Лили ее помнила. Модельные заработки дочери позволяли ей делать это с комфортом и все дальше от дома.

— А отец?

— Я не знаю, куда посылать приглашение.

Тристан промолчал, лишь бросил на нее взгляд в зеркало заднего вида, прежде чем обогнать вереницу машин и снова получить пустое темное шоссе в свое полное распоряжение.

— А что ты собираешься делать в начале декабря? — спросил он через паузу.

— Вернуться в Африку. — При всем желании Лили не смогла сдержать неуместный энтузиазм. — Меня попросили стать послом благотворительной медицинской организации, но я должна сначала понять, что мне по силам, где я принесу больше пользы. Я надеюсь, что они не откажутся от моих услуг, потому что мне хотелось бы оставить модельный бизнес и предложить себя в качестве волонтера на постоянной основе. Но пока рано что‑то планировать, я была в Африке всего один раз… — Ее голос дрогнул. — Сразу после того, как мы…

— Ты говорила. — Тристан прервал ее, в голосе послышались подозрительно шелковые нотки. — Это там ты подцепила вирус, из‑за которого мы оказались в нашем интересном положении. Неужели ты всерьез полагаешь, что я позволю тебе снова поехать в Африку?

Тревожный звоночек пронесся сквозь Лили как комета, оставив за собой яркий хвост злости.

— Неужели ты всерьез полагаешь, что ради тебя я откажусь от поездки? Если бы ты только видел то, что видела я! Больные голодные сироты… Матери, у которых не хватает сил не только накормить детей, но даже взять их на руки и приласкать… Десятилетние мальчики, вынужденные брать на себя роль главы семьи…

— Избавь меня от правозащитных лекций, хорошо?

Скучающий тон превратил искру ярости в огненный шар, как будто накопившиеся у Лили за этот странный вечер эмоции только и ждали момента, чтобы взорваться.

— А ты избавь меня от ужимок аристократического доминантного самца! — зашипела она. — Ты быстро дал мне понять, что не откажешься от своего образа жизни. А теперь получается, что я, как невеста Ромеро, должна отказаться от своего? Я согласилась с твоими условиями, я с уважением отношусь к твоей семье и истории, потому что это перейдет по наследству к ребенку… Но богатство, привилегии и титулы не дают тебе права ограничивать, контролировать или запугивать меня!

— Я думал, ты хочешь сохранить ребенка. — Тристан говорил спокойно, но в мутном свете фонарей Лили видела, как играют желваки.

— Я хочу! Больше чем чего‑либо…

— В таком случае логично предположить, что ты будешь руководствоваться его интересами. — От обманчивой, хищной мягкости его голоса по телу Лили побежали мурашки. — Твое желание помочь весьма похвально, но разве самая нищая и подверженная эпидемиям часть Африки — подходящее место для беременной женщины? В прошлый раз ты заболела. Кто даст гарантию, что не заболеешь снова?

Лили вжалась в сиденье и закрыла глаза, стараясь спрятаться и от внезапного осознания собственной глупости, и от очередного приступа токсикоза. Ребенок внутри ее словно бы соглашался с доводами Тристана, напоминая о себе. Молодая женщина вслепую зашарила по двери, чтобы открыть окно и впустить в салон немного воздуха, но вместо этого случайно дернула за ручку. Дверь распахнулась, вой ветра и холод снаружи захлестнули их как лавина.

Тристан отреагировал молниеносно. Одной рукой удерживая на дороге вильнувшую было машину, другой прижал Лили к сиденью. Вывернул руль, сворачивая к обочине под возмущенный визг шин. Мотор заглох, и их частое дыхание осталось единственным звуком в наступившей тишине. Очень медленно Лили повернула голову. Тристан сидел понурившись, с закрытыми глазами, но его рука все еще лежала поперек ее тела, защищая надежнее, чем любой ремень безопасности.

— Прости, — прошептала она.

Еще мгновение мужчина не двигался. Потом с преувеличенной аккуратностью убрал ладонь с ее бедра и переложил на руль:

— Пойми, Лили, я никогда не стану хорошим мужем и отцом. Но я не тиран. Я не позволю себе ограничивать или запугивать тебя.

Лили показалось, что в этот момент маска властного и самовлюбленного плейбоя треснула, приоткрыв печаль и одиночество. Все инстинкты подсказывали ей коснуться, обнять его, но, пока она ловила ртом воздух, шанс был упущен. Тристан снова стал воплощением ледяной безупречности.

— Я не могу предложить тебе любовь, — сказал он. — Только безопасность. Сделаю все, что в моих силах, чтобы защитить тебя и ребенка. Это понятно?

Шокированная, Лили только молча кивнула.

Тристан остановил машину на Примроуз‑Хилл, возле дома, номер которого умудрился выведать у Лили прежде, чем она провалилась в сон. Оглядел симпатичный викторианский особняк с фасадом, увитым осенней плетистой розой, перевел взгляд на спящую девушку. Золотисто‑матовый уличный свет скользил по идеальной коже, подчеркивал четкий рисунок скул, на которые ложилась тень от густых ресниц. Композиция заставила бы фотографов и редакторов модного глянца прослезиться от восторга. Но Тристан лишь крепче сжал руль и зажмурился.

Если бы только она не была такой красивой…

«Для начала я не стал бы спать с ней и не попал бы в такую ситуацию, — желчно подумал мужчина. — А если бы и попал, мне было бы гораздо легче представить, что мы всего лишь две стороны делового соглашения, узаконивающего право Лили на имя и деньги. Но не на секс, потому что любой секс, кроме случайно‑одноразового, подразумевает чувства. А на чувства я никогда не подписывался».

Однажды, во время перелета, Тристану попалась любопытная газетная статья. Ученые доказали, что, если определенные неврологические реакции не формируются в раннем детстве, они не формируются вообще. Тристан узнавал свой случай в каждой строчке, а когда закрыл газету, невесело улыбнулся от мысли, что у него появился научный ответ на слезливые обвинения бывших любовниц. Не знавший любви в детстве, он вырос неспособным ни испытывать, ни принимать это чувство. Открытие принесло странное облегчение, позволило наслаждаться бездушными связями со спокойной совестью. Он был осторожен, предусмотрителен и сразу ставил подруг перед фактом, что им не стоит строить долгосрочные планы… Какими же наивными все эти предосторожности казались ему сейчас!

— Мы дома? — Лили со вздохом открыла глаза. — Прости, я не собиралась засыпать. Так устаю, что готова отключиться, даже лежа на гвоздях. Зайдешь на чашечку кофе?

— Кофе? — переспросил он, приподняв бровь.

— Кофе. Я — беременная женщина в центре гормонального вихря. Для тебя это абсолютно безопасно.

— Насколько я помню, то же самое ты говорила в прошлую нашу встречу. — Тристан не удержался от жесткой подколки. — Пожалуй, от кофе откажусь, но мне нужно твое свидетельство о рождении, чтобы оформить разрешение на брак. Оно у тебя есть?

С немым кивком Лили прошла к двери по выложенной черно‑белой плиткой дорожке. Включила настольную лампу в прихожей, с наслаждением избавилась от туфель. Свет лампы просочился сквозь тонкий шелк платья, показав Тристану очертания бесконечно длинных ног. От концентрированной сексуальности этой домашней сценки мужчине стало трудно дышать, словно кто‑то двинул его кулаком в солнечное сплетение.

Стоя спиной к нему, Лили копалась в ящике антикварного секретера. Тристан прислонился к дверному косяку, огляделся. Подушки, малиновые и цвета морской волны, прикрывали выцветший бархат софы, на стенах вперемешку висели картины эпохи королевы Виктории, современные рекламные постеры и фотографии, которые хотелось рассмотреть поближе. Тристан стиснул зубы и отвернулся.

Серая кошка прошествовала между его ног и скрылась в направлении кухни, сопровождаемая по пятам двумя котятами.

— Сколько у тебя кошек?

Лили обернулась, сжимая в руках пачку документов, перевязанных старой красной лентой.

— Официально ни одной. Я провожу слишком много времени в разъездах. Когда бываю дома, подкармливаю бездомных. — Она развязала ленту и вытащила документ. — Эта серая кошка сама была совсем маленькой, когда у нее появились первые котята. Мне ужасно стыдно, что я не стерилизовала ее вовремя.

Не глядя, Тристан взял у Лили свидетельство:

— Учитывая наши обстоятельства, странно слышать, как ты переживаешь из‑за пренебрежения кошачьей контрацепцией.

Девушка потупилась и начала смущенно теребить ленту изящными пальчиками:

— Да, наверное.

Это тихое признание вины заставило Тристана почувствовать себя бессердечным подонком. Незнакомое чувство оказалось острым и неприятным — как стрела в грудь.

— Прости. Я был несправедлив.

— Нет, ты прав. — Она улыбалась, но глаза сверкали от невыплаканных слез.

Тристана посетило еще одно малоприятное ощущение: словно кто‑то взялся за торчащую из груди стрелу и начал крутить ее в ране, безуспешно пытаясь вытащить. Чтобы спрятать куда‑нибудь глаза, он забрал у Лили ленту и обернул вокруг безымянного пальца ее левой руки.

— Что ты делаешь?

— Мне нужен размер кольца.

Теперь они оба смотрели вниз — на бледные тонкие пальцы Лили в большой смуглой ладони Тристана.

— Ты понимаешь, что это все необязательно? — тихо спросила молодая женщина.

— Что необязательно?

— Жениться на мне.

Глядя в ее глаза, подернувшиеся нежной дымкой, как осенний воздух заволакивается прозрачным дымом костра, он горько рассмеялся:

— О нет. Видишь ли, несмотря на то что мужчины Ромеро не обладают способностями к романтике или отцовству, есть одна вещь, которую мы понимаем и исполняем очень хорошо.

— И что же это?

— Долг. — В устах Тристана слово прозвучало как ругательство.

— И все? — Лили закусила губу. — Только долг?

— Только долг. Не обманывай себя, Лили. Не думай, что получишь что‑то сверх того, что я предложил, или сможешь превратить меня в более подходящего для семьи и брака мужчину, открытого чувствам…

— Но я думаю, ты и сейчас открыт чувствам.

Лили подошла так близко, что Тристан почувствовал миндальный аромат ее кожи, и положила ладошку ему на грудь, прямо над сердцем.

— И еще я думаю, что чувство, которому ты особенно открыт, это страх.

Эффект ее слов можно было сравнить разве что с инъекцией чистого адреналина. Вслед за волной жара по телу прокатилась ледяная волна ярости. Схватив Лили за запястье, он дернул ее руку вниз с такой силой, что она покачнулась и прижалась к нему в поисках равновесия. Обращенное к мужчине лицо пылало от уязвленной гордости и… вожделения. Тристан немедленно почувствовал прилив крови к низу живота. Дыхание обоих стало тяжелым и неровным.

Потом Тристан не мог вспомнить, кто начал первым, но спустя секунду они уже целовались — с первобытной страстью, которая составляла разительный контраст с недавней нежностью Лили и заставила Тристана усомниться в истинности воспоминаний о неспешной, ласковой ночи в башне. Эта девушка была всем, что он хотел, в чем он нуждался, даже когда сам не отдавал себе в этом отчета. Ее губы, жесткие и настойчивые, терзали рот мужчины с яростной жадностью, не уступавшей его собственной. Но Тристан нашел в себе силы отстраниться.

— Ты тешишь себя иллюзией, думая, что понимаешь меня. — Он отвернулся, чтобы не видеть недоумения в ее глазах, не соблазняться сладостью припухших губ. — Путаешь похоть с чем‑то глубоким и значительным. Ты красивая, сексуальная женщина — я готов заниматься с тобой любовью тысячу раз в день, если ты захочешь, но я не готов любить тебя. Ты должна это понять.

— А что, если я не смогу жить с этим? — прошептала Лили, прикрывая алеющий рот тыльной стороной ладони.

— Тогда я буду уважать твою позицию и не притронусь к тебе. Я же не чудовище. Но я мужчина. Есть предел искушению, которое я могу вынести. Будь осторожна, Лили: если играешь с огнем, почти наверняка обожжешься. Тебе решать, каким будет наш брак.

— Без любви или без любви и без секса? — Она издала звук, который мог быть и смешком, и всхлипом. — Такой у меня выбор?

— Есть еще один вариант. Ты можешь стереть меня из своей жизни и жизни ребенка.

Лицо Лили скрывала тень, но Тристан заметил блеск одинокой слезинки на щеке.

— Я хочу, чтобы мой ребенок знал своего отца, но я не стану платить за это телом.

— Отлично. — Тристан беспомощно пожал плечами. — Как скажешь. Я сообщу тебе, как и когда ты летишь в Барселону, как только все устрою.

Отъезжая от дома, он увидел ее силуэт за занавеской. Чувство вины оцарапало горло горькой изжогой. Стукнув кулаком по рулю, Тристан выругался. Почему Лили позволяет ему так с собой поступать?

Стоя на светофоре, Тристан развернул ее свидетельство о рождении. «Имя — Лили Александер. Место рождения — Брайтон, Великобритания. Мать — Сюзанна Александер. Отец неизвестен». Ну что ж, это отчасти объясняло ее горячность. Как будто безотцовщина была наихудшим из всех возможных вариантов детства.

Свет переключился на зеленый, и Тристан резко дернул машину с места. Наивность Лили была бы трогательной, если бы не таила в себе такой опасности. «Все мы — жертвы своего прошлого», — с отчаянием подумал он. Интересно, долго ли ему удастся скрывать, до какой степени был жертвой он сам.

Глава 7

Словно во сне Лили шла по старинной церкви. Снежный тюль фаты не позволял ей толком разглядеть элегантное убранство, свечи в арках часовен, незнакомые лица гостей. Оно и к лучшему. Ей с трудом удавалось сосредоточиться на том, чтобы передвигать ножки, обутые в атласные дизайнерские туфельки… И на том, чтобы побороть утреннюю тошноту… И на том, чтобы в конце концов дойти до жениха, который стоял у алтаря спиной к ней.

Лили крепче сжала букет из роз и лилий, бриллиант пока еще непривычного обручального кольца больно ущипнул кожу между пальцами. Курьер доставил его неделю назад — к коробочке прилагалась лаконичная записка с деталями поездки в Барселону. И все. Никаких дополнительных объяснений или слов, убедивших бы ее в том, что она поступает правильно. О господи, а правильно ли она поступает?

— Снято!

Вздох облегчения пронесся по рядам. Режиссер рекламного ролика выскочил из‑за плеча оператора, размахивая руками:

— Лили, дорогая, тебя ждет жених, а не палач! Я хочу увидеть радость и благодать, ну пожалуйста! Это же свадьба, счастливейший день в жизни девушки!

— О боже, прости, прости, — залепетала Лили, отчаянно сжимая слегка увядший букетик.

— С тобой там все в порядке? — Смягчившись, режиссер попытался рассмотреть лицо модели через вуаль. — Не хочешь передохнуть? Перекусить?

Лили отрицательно покачала головой:

— Со мной все в порядке, правда. Я готова сделать еще дубль.

Пока ассистенты призывали гостей к порядку и тишине, к щекам под вуалью снова прилил панический жар. Лили инстинктивно погладила живот. Сердце наполнялось простой светлой радостью каждый раз, когда она думала о ребенке. Это из‑за него Лили собиралась через несколько часов сесть в самолет и улететь в чужой город, чтобы связать жизнь с человеком, которого так мало знала. Она давала малышу отца, фамилию. Разве это могло быть ошибкой?

— Так, ребята, давайте сделаем еще дубль, — распорядился режиссер. — И помни, Лили, дорогая, что ты не идешь, а паришь на облаке счастья. Ты влюблена и собираешься замуж за мужчину своей мечты. Что может быть лучше?

«Если бы этот мужчина тоже любил меня», — печально подумала Лили, делая шаг под софиты.

Тристан в ярости швырнул на рабочий стол отца распечатку денежных переводов, которую изучал перед совещанием с главами крупнейших европейских банков.

— Ты одобрил новый кредит для армии Казакизмира. На прошлой неделе они получили от тебя еще четыре миллиона евро. Ты знаешь, кто эти люди? Террористы, ответственные за геноцид своего народа.

Хуан Карлос успокаивающе поднял холеную руку с идеальным маникюром и печаткой Ромеро на мизинце:

— Я знаю, что генералы, скорее всего, займут большую часть кресел в следующем правительстве Казакизмира. Бизнес не терпит эмоций, Тристан.

Воспоминания о недавнем разговоре с Лили на эту же самую тему нахлынули на Тристана. «Я думаю, ты и сейчас открыт чувствам, — сказала тогда она. — И чувство, которому ты особенно открыт, это страх».

«Она ошиблась», — думал Тристан, глядя в красивое, но жесткое и холодное лицо отца, так похожее на его собственное. Он хорошо знал, что такое страх. Он жил в страхе первые восемь лет жизни, пока не уехал в интернат, изучил все оттенки тьмы, которые несло с собой это чувство. Страшно быть маленьким, слабым, лишенным контроля над ситуацией. Тристан делал все, чтобы никогда больше ничего этого не испытывать.

— Речь не об эмоциях, а об этике, — сказал он ледяным тоном.

— Мы держим старейший и самый уважаемый банк в Испании, а не сопливую благотворительную контору, — возразил отец, и шелковые нотки в его голосе заставили Тристана задуматься, не просочились ли к Хуану Карлосу сведения о двойной жизни сына. — Сейчас в Казакизмире неспокойно, но страна богата природными ресурсами. Как только обстановка стабилизируется, мы получим с наших вложений богатые дивиденды. Я должен думать об обязательствах перед вкладчиками, знаешь ли.

— Тогда подумай, что они скажут, узнав, что ты финансировал их деньгами военные преступления.

— Мы не станем обременять клиентов моральными дилеммами или предлагать им разбираться в хитросплетениях политики. Я отношусь к ним как отец и принимаю решения, руководствуясь их интересами. Это нелегкая и не всегда приятная роль, но исполнять ее — наш с тобой долг перед семьей.

Слово «отец» в устах Хуана Карлоса заставило Тристана поперхнуться адреналином и сжать кулаки. Взгляд как магнитом притянуло к обрамленной серебром фотографии на письменном столе. Сторонний наблюдатель увидел бы на ней счастливое семейство Ромеро де Лосада, позирующее на ступенях родового гнезда Эль‑Параизо. Но Тристан подозревал, что отец держит снимок на виду специально для того, чтобы напомнить ему истинную природу его долга.

— Как будто я могу забыть, — пробормотал он.

Также сторонний наблюдатель вряд ли бы заметил, что раньше на снимке был еще один человек, стоявший плечом к плечу с Тристаном, но его аккуратно отрезали. Все внимание оттянул бы на себя Нико, младший сын Хуана Карлоса, его открытое доверчивое лицо и заразительная улыбка. Никто вне семьи не догадывался, сколько усилий приходилось прилагать Тристану, чтобы его брат продолжал беззаботно улыбаться.

— Bueno note 1. — Хуан Карлос откинулся в кресле и подверг сына критическому осмотру. — Кстати, о долге. Я заметил, что в последнее время репортеры все реже застают тебя в обществе неподходящих женщин. Когда ты бросил бессмысленную учебу в Оксфорде ради работы в банке, я решил было, что ты готов с честью нести фамилию Ромеро, но был горько разочарован твоим поведением и образом жизни. Неужели ты начинаешь воспринимать ответственность перед семьей с должной серьезностью?

— Можно сказать и так, — усмехнулся Тристан, поворачиваясь, чтобы уйти.

— Не торопись. Тебе нужно остепениться, Тристан. Надеюсь, ты не забыл про завтрашний прием после заседания финансового комитета Европы? Там будет София Карранцо. Прелестная девушка.

— В смысле — богатая католичка из хорошей семьи?

Глаза Хуана Карлоса сузились.

— Я же не должен напоминать тебе, что ты обязан взять достойную жену и родить наследника?

Тристан помедлил, держась за ручку двери:

— Нет. Не должен.

— Значит, ты будешь там? Жду с нетерпением.

Проходя мимо стола секретарши в приемной, Тристан улыбался. В каком‑то слегка извращенном смысле он тоже ждал завтрашнего суаре с нетерпением.

Осенний день уже одевался сумерками, когда машина пробилась сквозь плотное движение в центр Барселоны. Лили отложила в сторону выбранную для путешествия книгу — «Дон Кихота» Сервантеса — и принялась разглядывать яркие витрины магазинов и кафе. Она понятия не имела, куда ее везут. Все вопросы, которые она задавала угрюмому водителю на испанском для начинающих, были встречены каменным молчанием. Несмотря на сумерки, его глаза закрывали темные очки, из‑под которых к углу неулыбчивого рта тянулся длинный уродливый шрам. Лили поежилась. В его молчании ей чудилось что‑то пугающее и враждебное. Тревога усилила чувство дискомфорта, охватившее ее в тот момент, когда она ступила на ковровую дорожку личного самолета Тристана в римском аэропорту. Тот факт, что жених не потрудился прилететь за ней лично, добавил в коктейль эмоций нотку злости. А еще Лили ощущала предательское возбуждение от мысли, что совсем скоро увидит его снова.

«Гормоны разыгрались», — твердо сказала себе девушка. Тристан еще в Лондоне популярно объяснил ей, каким видит их брак. Из всех предложенных вариантов Лили выбрала тот, который позволял ей сохранить остатки достоинства и уважения к себе. Но перед новой встречей засомневалась, сможет ли жить с последствиями своего выбора…

Улицы, по которым скользила огромная черная машина, становились все более узкими и пустынными. Лили вглядывалась в темное окно в поисках хоть каких‑то ориентиров. Она вдруг сообразила, что в случае чего никто из родных и друзей не знает, где ее искать. Липкие щупальца ужаса поползли по позвоночнику. Может, эту машину прислал вовсе не Тристан. Может, кто‑то узнал, что она собирается замуж за наследника миллиардов Ромеро, и решил похитить ее ради выкупа!

Сложив дрожащие руки на животе, она закусила губу и попыталась не поддаваться панике, заглушить внутренний голос, твердивший, что у маркиза Монтеса нет оснований платить выкуп за нелюбимую женщину и нежеланного ребенка. Ему выгодно, чтобы они исчезли.

Машина остановилась на узкой улице между очень высокими старыми домами. Сбоку чернела раскрытой пастью арка. Мрачный шофер вышел из машины, чтобы открыть дверцу для пассажирки. Его ботинки застучали по булыжникам мостовой, отдаваясь от стен гулким эхом.

Лили пискнула, когда увидела силуэт мужчины, поджидавшего ее под сводами арки. Инстинкт подсказывал ей, что нужно отлепиться от сиденья, выйти из машины и попытаться убежать. Но как только ее нога нетвердо коснулась мостовой, мужчина шагнул навстречу. Даже в полумраке Лили узнала медальный профиль:

— Тристан!

Она едва дышала от испуга, поэтому имя прозвучало сдавленным хриплым кваком. Лили спряталась в его объятиях, уткнулась в грудь, едва не плача от облегчения, вдохнула пряный запах кожи и стала ждать, пока уймется обезумевшее сердце. Но оно не унималось. Жар желания побежал по нервным окончаниям в ту же секунду, как Лили почувствовала сильные руки Тристана на своих плечах.

— Какой неожиданный энтузиазм, — насмешливо промурлыкал он. — Надо полагать, ты пересмотрела взгляды на сексуальный аспект нашего брака?

— Нет! — воскликнула она, поспешно отступив и заворачиваясь в кашемировую шаль, чтобы унять дрожь. — Я просто рада, что это ты, а не кто‑то с пистолетом и требованием выкупа… — Она еще не успела договорить, а недавние страхи уже казались глупыми и детскими. — Я не знала, куда мы едем. А твой шофер не снисходил до объяснений.

— Дмитрий — русский. Он почти не говорит ни по‑английски, ни по‑испански. — Повернувшись к шоферу, Тристан сказал ему несколько фраз на беглом русском, чем вызвал на кошмарном лице подобие улыбки. — Он позаботится о твоих вещах. А мы с тобой пока прогуляемся.

Тристан пошел вперед. Лили приходилось почти бежать, чтобы подстроиться под его широкий шаг.

— Куда мы идем?

— В церковь.

Они прошли еще один проулок, нырнули еще в одну арку и неожиданно для Лили оказались на маленькой площади в окружении плотно прилипших друг к другу старых зданий. В центре бил фонтан, молодые деревья тянули зеленые ветки к квадратному лоскуту неба. Тишину нарушили только журчание воды в фонтане и воркующая перекличка голубей.

Тристан ждал ее у портала церкви, чьи камни были изрыты отпечатками прошедших мимо веков. Она проследовала за ним в огромное гулкое пространство под высокими сводами. Взгляд пробежался по рядам темных скамей к внушительному алтарю, вокруг которого застыли святые и ангелы с развернутыми крыльями. Лили подошла ближе, оглядываясь по сторонам, гадая, каково здесь будет в день свадьбы…

Сейчас церковь была тускло освещена и почти безлюдна. Старик на втором ряду скамей перебирал четки, служительница украшала боковые часовни розами и гипсофилами, маленькая девочка играла с отбракованными цветами неподалеку. Лили улыбнулась, провела рукой по животу, в котором созревал ее малыш, словно передавая привет от одного ребенка другому.

Первые недели беременности были утомительными и часто безрадостными. Постоянная пытка токсикозом усугублялась тем, что Лили не могла поделиться с кем‑то переживаниями, услышать слова сочувствия. Но в такие моменты, как этот, все происходящее внутри ее тела казалось ей чудом, а любая цена за счастье иметь ребенка — недостаточной.

— Лили?

Она повернулась, и Тристан, стоявший рядом со священником, увидел, как тает счастливая улыбка на ее губах. Взгляд, который светился, пока Лили смотрела на девочку, погас.

— Если ты готова, давай сделаем то, зачем пришли.

— А зачем мы пришли? — нахмурилась она.

Покосившись на священника, Тристан нацепил на лицо широкую глянцевую улыбку. Он надеялся, что невеста уловит молчаливое предупреждение.

— Чтобы пожениться, разумеется, querida note 2.

— Прямо сейчас? — Глаза Лили расширились, кровь отлила от щек.

Жених торопливо извинился перед отцом Анхелико, подхватил ее под локоть и увел в сторону, пока ее поведение не заставило священника усомниться в том, стоит ли благословлять странный союз. Тристану пришлось сделать существенное пожертвование на нужды церкви, прежде чем святой отец согласился тайно поженить наследника одной из самых древних, богатых и влиятельных семей Испании с англичанкой неизвестного происхождения и не католического вероисповедания.

— Да, сейчас, — сказал он, стараясь не повышать голос. — Или ты передумала?

Глаза Лили приобрели стальной оттенок английского неба перед грозой, но что туманило их — злость или обида, Тристан определить не смог.

— Нет, конечно. Просто я думала… я хотела…

— Что? Платье от‑кутюр и дюжину маленьких подружек невесты с цветочными корзинками?

— В твоих устах это звучит так пошло. — Лили с грустной улыбкой опустила глаза. — Я знала, что свадьба будет скромной, но думала, что мы сможем пригласить кого‑то из твоих родственников и Скарлет с Томом…

Тристан едва не рассмеялся, представив, как Хуан Карлос и Аллегра сидят в церкви и спокойно наблюдают бракосочетание сына с английским ничтожеством, но взял себя в руки.

— Отец Анхелико считает нас парочкой сумасшедших влюбленных, которым не терпится стать мужем и женой. Если ты действительно хочешь, чтобы он нас поженил, постарайся изобразить энтузиазм. — Тристан перешел на едва слышный шепот. — Таким и будет наш брак, Лили. Никаких романтических жестов или эпических чувств. Если ты не уверена, что для тебя это приемлемо, у тебя есть последняя возможность уйти.

Она молчала, не отрывая от него предгрозовых глаз, выражение которых Тристан по‑прежнему затруднялся истолковать.

Потом сделала шаг назад. И еще один. И еще.

Некоторое время Тристан не мог думать ни о чем, кроме того, как Лили красива в тусклом сиянии свечей, как уместна ее окруженная бледно‑золотистым нимбом красота в огромном, наполненном ароматом благовоний пространстве церкви.

Вдруг он осознал, что она делает.

Лили уходит от него.

Глава 8

Челюсть заныла — так крепко Тристан сжимал зубы, чтобы не окликнуть ее. Он отвернулся и уставился яростным взглядом на алтарь, ожидая звука закрывающейся за Лили двери. Это было бы знаком, что он свободен от обязательств и может вернуться к привычному образу жизни, случайным любовницам и вечеринкам, одиночеству, которым он так дорожил.

Но дорожил ли?

Знака все не было. Двигаясь как на шарнирах, Тристан повернулся посмотреть, что случилось. В глубоких тенях под сводами его невеста разговаривала со служительницей, указывая на девочку. Малышка прервала игру и следила за ходом переговоров, поглядывая на Лили с застенчивым благоговением. Ее мать улыбнулась, кивнула. Лили опустилась перед девочкой на колени, пригладила растрепанные прядки ее волос, собрала цветы в аккуратный букетик и показала, как правильно держать. Славное маленькое личико засияло от гордости, когда девушка выпрямилась и взяла ребенка за руку. Служительница протянула ей бордовую розу на длинном стебле.

На Тристана снизошло озарение. Лили не уходила от него. Она просто делала все по‑своему, с присущей ей упрямой, настойчивой доброжелательностью, которая попеременно то бесила его, то заставляла чувствовать себя виноватым.

Напряжение отпустило, Тристан с удивлением заметил, что руки у него слегка дрожат. Вовсе не от облегчения, строго сказал он сам себе. Возвышенные чувства — не для него. Он радовался, что его мужская гордость не пострадала. Ни одна женщина еще не бросала Тристана Ромеро, ощущение, что это могло бы сейчас случиться в первый раз, оказалось незнакомым и неприятным.

Священник откашлялся, намекая, что желал бы поскорее начать обряд. Лили встала рядом с Тристаном — так близко, что он разглядел зрачки ее серебристо‑серых глаз, уловил молочно‑медовый аромат кожи. Отец Анхелико заговорил о святости супружеских уз, но перед внутренним взором Тристана калейдоскопом проходили картины, совершенно неподходящие для церкви. Лили в поле перед замком Стовелл, подол платья бьется на ветру, открывая стройные золотистые ноги. Лили, обнаженная, в башне, сияние ее шелковой на ощупь кожи в лунных лучах…

Из этой башни начался их путь сюда.

— Сеньор Ромеро?

Очнувшись от размышлений, он понял, что все выжидательно смотрят на него — старый священник, маленькая девочка, Лили.

— Простите.

Тристан взял Лили за руку. Бриллиантовое кольцо, которое он ей прислал, разбрасывало в полумрак радужные искры. Мужчине вдруг стало стыдно за то, что он выбрал для невесты такое показушное, холодное украшение. Кольцо словно бы олицетворяло самую суть брака, в который они собирались вступить. Интересно, понимала ли Лили, во что ввязывается?

Конечно нет. Как не понимала слова клятвы, которую отец Анхелико просил жениха и невесту повторить за ним по‑испански. Поколебавшись, Тристан перешел на английский:

— Я, Тристан Ромеро, беру тебя, Лили, в законные жены…

Робкая улыбка тронула ее губы цвета клубники.

Священник продолжал бубнить будничным тоном, словно читал финансовую сводку в газете. Горло Тристана сжалось, не желая выталкивать наружу обещания, которые он не собирался давать никому и никогда. Когда он все‑таки заговорил, голос прозвучал шершаво и ядовито:

— Обещаю хранить тебе верность в богатстве и бедности, здравии и болезни. Обещаю любить и почитать тебя до конца моих дней.

Ложь, все ложь. Надевая простенькое золотое колечко на тонкий палец Лили под пронзительными взглядами Иисуса Христа и его гипсовых святых с алтаря, Тристан на секунду задумался, какое наказание полагается ему за лживые клятвы. Он не сомневался, что будет наказан. Это было одним из непоколебимых убеждений, вынесенных из детства.

Теперь святой отец обращался к Лили — медленно, четко выговаривая слова. Когда она начала повторять за ним на своем детском, спотыкающемся испанском, Тристан вопросительно уставился на особенно сурового ангела.

Обещания любви и веры летели под высокие, пронизанные сквозняками своды старинной церкви. Пустые обещания, напомнил себе Тристан, но, украдкой оглядевшись по сторонам, понял, что все присутствующие тронуты нежностью, звучащей в негромком голосе Лили. Даже старик с четками теперь смотрел на них с выражением необъяснимой печали.

Произнося слова, связывающие их навсегда, невеста подняла руку и прикоснулась к щеке жениха. Колючий панцирь, под которым Тристан прятался от мира, пошел трещинами, ощутив тепло ее ладони. Обращенные на него глаза казались озерами лунного света, ласкового, но такого яркого, что на него почти больно было смотреть. Этот свет проникал в самые темные уголки его сознания, высвечивая скопившуюся там пыль.

Лили договорила. В тишине Тристан наклонил голову и коснулся губами ее губ в невесомом поцелуе. Это задумывалось им как ритуальный жест, призванный удовлетворить романтические ожидания маленькой аудитории, но, стоило их губам встретиться, каждый нерв тела мужчины наполнился огнем. Лили резко вздохнула, выгнулась навстречу. Роза, которую она держала, упала на каменные плиты, руки девушки обвились вокруг его шеи. Нежный, щедрый, полный любви, ее поцелуй не был формальной частью спектакля, он был обжигающим и настоящим.

Аплодисменты ворвались в темный, уютный, приватный мирок, куда поцелуй унес Тристана и Лили, возвращая их к реальности. Девушка с улыбкой высвободилась, наклонилась, чтобы обнять свою маленькую подружку. Отец Анхелико пожал Тристану руку, а после, когда новобрачная закончила принимать поздравления, расцеловал ее в обе щеки.

Все улыбались, вытирая влажные глаза.

Все, кроме Тристана.

На город опустилась ночь. Фонари разливали по мокрым булыжникам лужицы золотистого света. Воздух стал прохладнее, пропитался ароматами специй из ресторанчика напротив церкви.

Тристан отпустил руку Лили, как только они вышли на площадь. Искорка надежды, которую разжег в девушке венчальный поцелуй, потухла. Только что данные клятвы комком стояли в горле, грудь сдавило от осознания грандиозности и необратимости того, что она сделала. Ради ребенка. За эту мысль и нужно было держаться. Лили заключила выгодную сделку в интересах малыша. То, что каждое прикосновение Тристана будило в ней раскаленный вулкан желания, не имело никакого значения.

— Что с нами будет дальше?

— Традиционно первые брачные ночи включают в себя большие количества шампанского и страсти. Но наше бракосочетание трудно назвать традиционным.

Разочарование резануло по сердцу.

— Трудно, — согласилась она. — Как и наш брак в целом.

— Испытываешь сожаление, маркиза?

Услышав из его уст непривычный пока титул, Лили подняла голову. Тристан стоял перед ней, глаза блестели в свете фонарей.

— Испытываю.

Черные брови мужчины грозно съехались к переносице, он открыл было рот для язвительного ответа, но молодая жена жестом призвала его к тишине:

— Я жалею не о том, что вышла за тебя, а о нашей предыдущей договоренности.

Не сразу, но глаза Тристана наполнились пониманием, которое сделало их еще глубже и выразительнее. Он взял жену за руку, молча потянул к себе:

— Ты уверена, что хочешь этого? Несмотря на…

— Я думала, что не смогу спать с тобой, зная, что ты меня не любишь. Но называться твоей женой и не спать с тобой невыносимо. — Она приподнялась на цыпочки и, вдохнув запах его волос, прошептала: — Я хочу этого. Прямо сейчас.

Руки Тристана скользнули под кашемировую шаль и маленький топик, накрыли грудь Лили. Она вскрикнула, почувствовав, как напряглись соски под его ладонями.

— В таком случае нам повезло. Отель на другой стороне площади совсем неплох.

— Но номера нужно бронировать заранее! — заволновалась Лили, когда он решительно повел ее к дверям гостиницы. — Особенно в выходные дни…

Тристан остановился, посмотрел на жену задумчиво и сурово:

— Лили, ты еще не понимаешь, что значит быть Ромеро. У принадлежности к этой фамилии множество неприятных побочных эффектов… — Он прервался, чтобы поцеловать ее. — Нужно учиться выжимать все что можно из привилегий, которые она дает. Поверь, они найдут для нас номер.

Глава 9

Лили послала Скарлет сообщение о свадьбе в тот же вечер. А наутро, услышав по телефону от лучшей подруги сварливое «Ну, объясняй», едва поборола искушение повесить трубку. Не потому, что не хотела говорить со Скарлет, просто не знала, откуда начинать объяснять и как это лучше сделать.

— Я беременна, — сказала она просто.

— Ох, Лили! — Тон Скарлет заметно потеплел, хотя Лили все еще слышала в нем тревогу и даже обиду. — Это чудесно, но, дорогая… Тристан сейчас рядом с тобой?

— Нет. Он вышел несколько минут назад.

Вышел, не сказав, куда, с кем и как надолго. А Лили не спросила. Она согласилась играть по правилам, которые Тристан объяснил ей в самом начале их авантюры, и собиралась сдержать слово, как бы трудно ни было.

— Значит, мы можем поговорить начистоту. — Тон Скарлет стал деловым, и это не предвещало ничего хорошего. — Послушай, я действительно рада, что ты ждешь ребенка. Я знаю, как ты мечтала о нормальной семье. Именно это меня и беспокоит…

Скарлет оставила фразу незаконченной. В образовавшейся паузе Лили отдернула муслиновые занавески, посмотрела из окна гостиницы на площадь и на изъеденный временем фасад церкви прямо напротив.

— Тебе не обязательно было выскакивать за него замуж, солнышко.

— Я должна была, разве ты не понимаешь? — тихо спросила Лили. — Я по опыту знаю, как несправедливо по отношению к ребенку растить его без отца и фамилии.

— Господи, Лили, ну какой из Тристана муж и отец?! Он же плейбой, сексуальный и харизматичный доминантный самец, который не создан для семьи!

— Пока он неплохо справляется. — Лили улыбнулась, глядя на площадь в серой пелене мелкого дождя.

Сейчас там было пусто и тихо, только голуби купались в фонтане, но утром их с Тристаном разбудили звонкие детские голоса. Ученики школы при церкви проводили на площади переменки, объяснил Тристан, сонно вычерчивая пальцем геометрические фигуры на ее теле. Лили решила, что это знак благословения свыше.

— Не сомневаюсь, — фыркнула Скарлет. — Но для счастливого брака нужно больше, чем отменный секс, знаешь ли.

Лили посмотрела на пустую постель, где еще недавно отчаянно предавалась страсти, ощутила, как вянет на губах улыбка и тягучая боль наполняет усталые мышцы.

«В нашем браке нет и не будет ничего больше, — подумала она печально. — По крайней мере, со стороны Тристана».

Тристан вернулся после полудня, принес в теплый номер отеля запах осени и несколько больших подарочных пакетов. Лили, которая дремала над «Дон Кихотом», почувствовала, как живот свело от вожделения. Словно за время его отсутствия она успела забыть, как ее муж хорош собой.

— Что ты читаешь?

— «Дон Кихота». — Лили изобразила глубокий интерес к странице тридцать семь, которую безуспешно пыталась дочитать с самого утра.

— Очень подходящее чтение, — насмешливо заметил он. — Романтический идеализм, доведенный до абсурда.

Лили отложила книгу, опустив глаза, чтобы Тристан не увидел выражение обиды на ее лице.

— Тебя не было целую вечность, — сказала она, чтобы что‑то сказать, но тут же пожалела об этом.

— Дела, — сказал он коротко, затем кивнул на пакеты. — На обратном пути пришлось заскочить кое‑куда, чтобы купить тебе все это.

Нерешительно Лили заглянула в один из пакетов, но не смогла разглядеть ничего, кроме оберточной бумаги.

— А что это?

Тристан подошел, на ходу расстегивая рубашку. У Лили перехватило дыхание.

— Посмотри.

Она хотела посмотреть, но не могла отвести взгляда от треугольника оливковой кожи, открытого распахнутым воротом. Вслепую зашуршала бумагой, пока пальцы не наткнулись на прохладную атласную ткань.

Среди хаоса смятого постельного белья короткое облегающее платье цвета слоновой кости с широким вырезом от плеча до плеча выглядело неприлично дорогим и изысканным, почти произведением искусства.

— Тристан, оно великолепно… Но зачем?

«Пытается загладить вину? — предположила Лили. — Неужели он ходил к другой женщине?»

— Вчера я оставил тебя без свадебного платья.

Глаза новобрачной защипало от подступающих слез. Каждый раз, когда ей удавалось убедить себя, что она сможет жить по его холодным правилам и хранить собственные предательские чувства в тайне, Тристан совершал какой‑то неожиданно трогательный поступок. Лили медленно встала на кровати, прижимая платье к телу, потом уронила его и прошла по вороху простыней к Тристану.

— Спасибо. — Она положила руки ему на плечи. — Это было не обязательно.

Живот Лили оказался почти вровень с лицом мужчины, и она почувствовала, как на секунду Тристан прижался к нему щекой. Но тут же высвободился и отвернулся.

— Вообще‑то обязательно. Тебе понадобится наряд на сегодняшний вечер. Я не был уверен, что ты взяла с собой что‑то подходящее к случаю.

— К какому случаю?

Когда Тристан посмотрел на нее, у Лили едва не остановилось сердце. Она не знала, что ей хочется больше — убежать от него со всех ног или обнять и утешить, как тогда в башне.

— Мы идем на прием для европейских финансистов в Эль‑Параизо.

— Эль‑Параизо?

— В доме моих родителей.

— Ага, — благовоспитанно улыбнулась она, слезая с кровати. — Прием для банкиров и встреча с родителями. Похоже, нам предстоит веселенький вечер. Теперь я вижу, что взятка в виде платья была обязательной, иначе я осталась бы в постели. Мы почти не спали прошлой ночью.

— У тебя не было ни шанса отвертеться, — сказал Тристан, дернув углом рта в горькой усмешке. — Технически ты моя жена, не забыла?

Ей безумно хотелось приласкать его, снять напряжение, но Лили уже достаточно общалась с Тристаном, чтобы понять: гордость не позволит ему принять помощь, предложенную так прямо и бесхитростно.

— Полагаю, сопровождать тебя — мой супружеский долг? — спросила она с преувеличенной серьезностью.

— Точно. — Его улыбка стала чуть более живой и искренней. — Ты быстро схватываешь.

— Хорошо. Будем искать компромисс.

— Что мы будем искать? — спросил он, удивленно приподняв брови.

Лили закатила глаза, словно его несообразительность была выше ее понимания.

— Компромисс, — повторила она тоном, каким обычно разговаривают с дошкольниками. — Это значит, каждый из нас получит часть того, что хотел. Я слышала, компромисс считается одной из важнейших составляющих брака, хотя не уверена, что это распространяется на браки по расчету. На всякий случай будем считать, что распространяется.

— Дай‑ка я догадаюсь. Ты хочешь провести часть вечера в постели?

— Видишь, ты тоже быстро схватываешь.

Смеясь, Тристан подхватил Лили и положил на кровать. Когда он склонился над ней, она увидела, что злость и боль в его глазах бесследно растворились, оставив ясные сверкающие озера чистого желания. Нежное сердце пело от счастья, пока Тристан чертил дорожки поцелуев на ее плечах и руках, торопливо выпутываясь из одежды. Луч осеннего солнца пробрался в комнату через окно, позолотил гладкую кожу Тристана, выбелил паутинку старых шрамов на его спине. Закусив губу, Лили запустила пальцы в волосы мужа. Все ее тело пульсировало от любви и вожделения с отзвуками боли. Его боли, которую она чувствовала и мечтала исцелить, если Тристан подпустит ее достаточно близко.

Но Лили знала, что подойти так близко он ей никогда не позволит. Она вскрикнула, когда Тристан положил большие ладони на ее бедра, прижался губами к выпирающей кнопочке пупка и скользнул вниз, обжигая поцелуями ее лоно…

Секс был единственной формой близости, которая ей позволена. Несмотря на то что Лили жаждала ласк Тристана каждой клеточкой тела, она понимала, что всегда будет мечтать о большем. Она хотела невозможного — владеть не только его телом, но и его сердцем.

Если бы Лили могла выбирать, чем ей заниматься в жизни, она вряд ли остановилась бы на карьере модели. В модельный бизнес ее привела комбинация случайно представившейся возможности и финансовой необходимости. Она решила отложить мечты об университете на потом и воспользоваться теми привилегиями, которые внезапно стали ей доступны.

Но в такие моменты, размышляла Лили, пока Тристан вел ее через широкий газон к парадному входу Эль‑Параизо, модельная выучка становилась неоценимой. Уверенность в себе легко сыграть, если знаешь, как держать себя, как смотреть и двигаться.

Однако нести себя с достоинством после сегодняшнего секс‑марафона было не так‑то просто. Особенно на высоченных шпильках и рядом с Три станом, чье упакованное в смокинг великолепие кружило ей голову. Она чувствовала свежий запах его кожи после душа, который они впопыхах приняли вместе, пока Дмитрий ждал их внизу в машине. От мужа ей передавалось и напряжение, вернувшееся и спрятанное за стеной показного спокойствия.

Они опаздывали.

Лили молча ругала себя за то, что всю дорогу бессмысленно смотрела в окно, вспоминая их эротические игры, вместо того чтобы расспросить Тристана о его семье. «Сейчас уже поздно», — подумала Лили в панике. Из‑за высоких двойных дверей, к которым снизу, из холла, вели симметричные полукруглые лестницы, до них явственно доносился гул голосов.

— Подожди! — Она потянула мужа за рукав.

Тристан остановился. Он мобилизовался до состояния полного отчуждения и ничем не напоминал человека, который в экстазе шептал ее имя на смятой постели часом ранее.

— Ты в порядке? Тебя тошнит?

— Меня все время тошнит, но я привыкла. — Лили нервно покрутила в пальцах прядку, которая выбилась из пучка. — Я вдруг подумала, что ничего не знаю о твоей семье.

— Тем лучше для тебя, — ядовито сказал Тристан.

— Тристан, не надо. Ну, например, у тебя есть братья или сестры?

Его передернуло. Почти незаметно, но Лили увидела, как сузились глаза, услышала, как сбилось дыхание.

— Есть младший брат Нико, но он сейчас в Мадриде. Если у тебя больше нет вопросов, может быть, пойдем внутрь? — Он потянулся к дверям.

Лили осталась стоять, где стояла, сражаясь с нервозностью, которая скручивала ее внутренности в узлы.

— Тристан!

— Что? — Он повернулся, не скрывая нетерпения.

Лили застыла в центре непомерно огромного холла, опустив голову и машинально разглаживая на себе платье. Тристан гадал, какой инстинкт подсказал ему, что именно этот цвет и фасон как нельзя лучше подчеркнут ее хрупкую, деликатную, бледно‑золотистую прелесть.

— Я нормально выгляжу? — Лили подняла на мужа нерешительные, невыразимо прекрасные глаза.

Тристан поборол соблазн сжать ее в объятиях и целовать до тех пор, пока на губах не останется помады, а дурацкий пучок не развалится окончательно, высвободив водопад волос.

— Ты выглядишь отлично. Давай уже покончим с этим, хорошо?

Лили никогда не видела столько холодной, мертвой роскоши в одном месте.

Длинный зал с высокими, как в церкви, потолками и декором, выдержанным в кремово‑золотых тонах, наверное, заставил бы хозяев замка Стовелл покраснеть от смущения за свои выцветшие от времени гобелены и исхоженные персидские ковры. Но сквозняки Стовелла, на которые в шутку жаловалась Скарлет, не шли ни в какое сравнение с достойной морга атмосферой Эль‑Параизо, ледяным холодом, почти парализовавшим позвоночник Лили, пока она пробиралась за мужем через толпу к группе людей в дальнем конце.

Шестым чувством Лили сразу угадала в высоком пожилом мужчине своего свекра, отца Тристана. Возможно, ей показались знакомыми разворот широких плеч и надменная посадка головы. Он разговаривал с другим мужчиной, красноречиво жестикулируя рукой с зажатым в ней хрустальным бокалом. Две женщины — ровесница Лили в безупречном, но скучноватом маленьком черном платье и другая, постарше, в длинном темно‑синем туалете с высоким воротом, — слушали мужскую беседу молча.

Допив шампанское, старшая из женщин внезапно посмотрела в их сторону. Она была стройной и элегантной, но избыточный макияж и сложная прическа шли скорее во вред, чем на пользу ее естественной красоте. Когда она увидела Тристана, в глазах мелькнула тревога или даже страх, но прежде, чем Лили успела идентифицировать выражение, оно исчезло, уступив место улыбке радушной хозяйки.

— Тристан, мой дорогой мальчик! Ты приехал!

Хуан Карлос Ромеро де Лосада поддернул вверх рукав костюма и посмотрел сначала на часы, а потом уже на сына:

— Ну наконец‑то. Ты опоздал ровно на час и пять минут.

Проигнорировав это замечание, Тристан наклонился, чтобы расцеловать женщин:

— Добрый вечер, мама, София… Боюсь, мы увлеклись и не уследили за временем.

Теперь глаза всех гостей были устремлены на спутницу Тристана. Сердце Лили колотилось как сумасшедшее. Он поднял ее руку, чтобы все могли видеть их переплетенные пальцы и два кольца Лили — обручальное и венчальное.

— Позвольте представить вам Лили Александер, мою жену и новую маркизу Монтеса.

В течение нескольких секунд казалось, что кто‑то превратил их маленькую группу в каменные статуи. Кругом гости обсуждали новость, смеялись и поднимали бокалы с каталонским шампанским, больше известным под названием кава, но в маленьком кругу возле камина никто не двигался и не говорил ни слова. Взглянув на Хуана Карлоса, Лили испугалась темной ярости, которая закипала в его глазах и которую он при всем желании не мог обрушить на голову сына перед полным залом гостей.

Мать Тристана нашла в себе силы нарушить гнетущую тишину. Она шагнула вперед и расцеловала Лили в обе щеки, обдав ее ароматами дорогих духов и дорогого алкоголя.

— Деточка, это просто замечательно! Прости нам плохие манеры, вы застали нас врасплох. Я почти попрощалась с надеждой, что Тристан когда‑либо женится!

Пока Аллегра сжимала невестку в объятиях, Лили посетило странное чувство — будто она вдруг оказалась на потолке среди заседающих в облаках херувимчиков и смотрела их маленький спектакль сверху. София, чья оливковая кожа окрасилась румянцем, когда Тристан поцеловал ее в щеку, погасла, сжалась и явно искала предлог, чтобы уйти. Хуан Карлос, напротив, подошел ближе и взял Лили за руку. Вторую руку все еще держал в своей Тристан, и электрические разряды взаимной неприязни двух мужчин пронизывали ее тело, словно она была живым громоотводом.

— Лили… Александер? — спросил Хуан Карлос с улыбкой, которая умерла где‑то на полпути к глазам. — Полагаю, наши пути раньше не пересекались?

Лили оценила, как умно был задан вопрос. Наверняка все думали о том же — предположение, что женщина вроде нее могла затесаться даже на самую отдаленную периферию элитарного круга общения семьи Ромеро, казалось фантастическим и смехотворным.

— Это очень маловероятно, — тихо сказала Лили.

— Конечно, я бы запомнил такое очаровательное личико. Расскажите же нам о себе: где вы живете, чем занимаетесь?

— Я модель. Живу в Лондоне.

Судя по выражению аристократического лица Хуана Карлоса, она с тем же успехом могла отрекомендоваться проституткой. Его брови поднялись так высоко, что едва не соприкоснулись с густыми, припорошенными сединой волосами.

— Звучит интригующе, дорогая. С какими интересными людьми, оказывается, якшается мой сын! Где вы познакомились?

— У Тома, — холодно ответил за жену Тристан. — На летнем балу.

— Какая прелесть! — Восклицание Аллегры прозвучало почти искренне, разве что чересчур восторженно. — Должно быть, вы полюбили друг друга с первого взгляда.

— Я не припомню любви с первого взгляда. — Слегка нахмурившись, Тристан заправил прядь волос Лили ей за ухо. — Думаю, любовь пришла, когда мы проснулись вместе на следующее утро.

Истерически звонкий смех Аллегры донесся до Лили словно издалека. Дрожь желания пробежала по ее телу, которое еще не остыло от экстатических переживаний сегодняшнего дня. Но она не могла не заметить, что Хуана Карлоса буквально распирает от злости и злость эта ищет выхода. Коротко кивнув дамам, он повернулся к Тристану:

— Два слова наедине, если позволишь.

Тристан колебался, будто собираясь возразить отцу. Аллегра поспешно шагнула вперед и взяла Лили под руку:

— Скучные мужчины, идите и говорите о делах! А я покажу Лили дом. Мы должны познакомиться как следует.

— Осмелюсь предположить, что она беременна.

В мужественной обстановке отделанного деревом кабинета Хуана Карлоса не было места женским глупостям наподобие изящных бокалов и легких алкогольных напитков. Он плеснул янтарную жидкость из тяжелого квадратного графина в два стакана и протянул один сыну, который проигнорировал жест:

— И что же навело тебя на это предположение?

— Я не могу придумать другой причины, по которой ты женился на ней. Таких женщин берут в любовницы, а не в жены.

«Не поддавайся на провокации, не реагируй. Не показывай ему, что он зацепил тебя, и тебе больно». Тристан не мог сосчитать, сколько раз повторял про себя эту мантру, разговаривая с отцом. Он даже не заметил момента, когда необходимость прятать эмоции перестала требовать волевого усилия и превратилась в привычку.

— Каких таких женщин, отец? — Прислонившись к углу стола, Тристан вопросительно заломил бровь.

— Безродных, не получивших должного воспитания. — Хуан Карлос сделал глоток и скорчил гримасу, которая, как без труда догадался его сын, не имела отношения к качеству превосходного коньяка. — Модель, Тристан! Какая невероятная пошлость! — Старший Ромеро задумчиво покрутил стакан и продолжил все тем же светским тоном: — Полагаю, ты сделал это нарочно, чтобы пошатнуть мой престиж?

— Как ты пошатнул мой сегодня утром? — спросил Тристан с тихим раздражением. — Сколько ты заплатил членам совета, чтобы они поддержали тебя, а не меня? Они проголосовали за увеличение процентной ставки по африканским кредитам, зная, что правительствам стран‑должников придется урезать расходы на медицину и образование.

Хуан Карлос обошел стол и погрузился в огромное кожаное кресло.

— Не все в жизни измеряется деньгами, мальчик мой, — философски сказал он, разглядывая нама‑никюренные ногти. — Большая часть вещей, но не все.

— Ты заключил сделку, рассчитывая на мой брак с Софией?

— Это была не такая уж плохая идея. Неужели ты думаешь, что я женился на твоей матери по любви?

— Нет. — Смех Тристана отдавал горечью. — Так я никогда не думал.

Горечь жгла ему горло, тьма, которая держала его в осаде всю жизнь, подползла ближе. Он убеждал себя, что привык к ней — жил с ней столько, сколько себя помнил, не вглядываясь в нее, не давая ей имени. До этого момента. Стоя посреди комнаты, которая видела столько страданий, он снова вспомнил голос Лили: «Чувство, которому ты особенно открыт, это страх…»

Тристан не хотел признавать ее правоту. Но сейчас понял, что она попала в яблочко. Глядя в пустые глаза отца, так похожие на те, что каждый день смотрели на него из зеркала, Тристан Ромеро испытывал страх.

Слишком долго он мирился с тем, что по милости сидящего перед ним человека так и не научился любить. Это был научный неврологический факт. Но сегодня Тристан, впервые вглядевшись во тьму, испугался, что жестокость, пропитавшая годы его становления, намертво впаялась в мозг и ждет там своего часа. И когда их с Лили ребенок появится на свет…

O Dios, Dios note 3, что же он наделал?

Он принудил Лили к браку из соображений проклятой семейной чести. Но как быть с обещаниями, которые он дал ей? Как он сможет защитить ее и ребенка, если самая большая опасность, вполне возможно, исходит от него самого? Что, если он — точная копия отца, только пока еще сам не знает об этом?

Он прижал сжатые кулаки к вискам, слушая спокойный, рассудительный голос Хуана Карлоса.

— Это был бы прекрасный альянс, союз нашего банка с крупнейшим частным банком Греции. Из Софии получилась бы прекрасная жена, а ты мог бы продолжать свои грязные маленькие интрижки с моделями. Вместо этого ты женился на одной из них. Тебе должно быть стыдно, Тристан. Я считал тебя здравомыслящим человеком.

— Я достаточно рационален, — холодно сказал Тристан. — Твое первое предположение было верным. Лили ждет ребенка, а я исполняю свой долг по отношению к нашему гнилому благородному семейству.

Что‑то блеснуло в бесстрастных глазах Хуана Карлоса. Тристан решил, что это может быть торжество.

— Эта девица заманила тебя в ловушку!

— Я бы сказал, она сама попалась в ловушку, — усмехнулся Тристан, направляясь к двери. — Заключила стерильный брак без любви ради спасения чужой фамильной чести.

— Вряд ли ее участь так печальна. Ты же наследник семьи Ромеро, маркиз…

— Вот именно, — с омерзением сказал Тристан, прежде чем выйти. — Кто в здравом уме захочет со мной связываться?

Аллегра привела Лили в маленькую гостиную на своей половине особняка. Комната с толстыми коврами, золоченой мебелью и километрами шелковых драпировок была настолько жаркой, мягкой и агрессивно, нарочито уютной, что Лили сразу стало трудно дышать.

— Надеюсь, однажды ты начнешь считать этот дом своим. — Аллегра сделала еще один хороший глоток шампанского. — Может, теперь, когда Тристан женат, он будет уделять семье больше времени. А то у него все дела, дела, ты понимаешь…

Окончание фразы повисло в воздухе, мать Тристана неуверенно оглядела комнату, словно пытаясь сообразить, зачем привела сюда гостью. Теперь было очевидно, что Аллегра очень, очень пьяна. На приеме в зале она держалась молодцом, из чего Лили заключила, что хозяйка дома привыкла скрывать опьянение. Наверное, пристрастием к алкоголю объяснялся и синяк, проглянувший через толстый слой тонального крема на ее скуле.

— Думаю, нам пора возвращаться, — осторожно сказала Лили.

— Подожди! Я должна отдать тебе то, за чем привела! — И Аллегра скрылась в спальне.

Оставшись одна, Лили прижала руку к животу и попросила ребенка повременить с токсикозом. Волны тошноты накатывали одна за одной, грозя перехлестнуть через край.

— Вот! — Аллегра вернулась с большой плоской шкатулкой в одной руке и бокалом в другой.

Бокал снова был полон, заметила Лили с тревогой. Видимо, ее свекровь хранила запасы спиртного во всех комнатах.

Поставив шкатулку на стол, Аллегра упала в кресло:

— Открой.

Лили нерешительно подняла крышку, словно ожидала, что внутри что‑то взорвется или выскочит, чтобы укусить ее. Вместо этого в глазах радугами засияли бриллианты и рубины ожерелья, покоящегося на черном бархате подкладки.

— Теперь ты Ромеро, — неожиданно трезво сказала Аллегра. — Когда я была невестой Хуана Карлоса много лет назад, фамильные украшения его семьи достались мне, а я передаю их тебе.

— О, сеньора, — пролепетала Лили, ловя ртом воздух.

— Зови меня Аллегра.

— Я не могу это принять, Аллегра. Никогда в жизни не видела ничего красивее, но украшения такие дорогие…

— Бесценные. — Аллегра поднялась, почти не качаясь, взяла ожерелье в руки. — Но ты уже владеешь моим сыном, а он мне дороже побрякушек, пусть даже сам он так не думает. Дай‑ка я помогу тебе их надеть.

Драгоценный металл обжег кожу холодом, длинные ногти свекрови царапали плечи, пока та возилась с застежкой. Лили снова затошнило, возникло странное ощущение, что ее собираются задушить. С триумфальным смешком Аллегра щелкнула замочком и повернула невестку к зеркалу.

Бриллианты сверкали так, что у Лили закружилась голова. Рубин в ложбинке между ключицами выглядел сгустком крови. Она вздрогнула, когда Аллегра мечтательно, словно во сне, сняла с нее дешевые сережки и заменила их рубиновыми капельками из комплекта.

— Добро пожаловать в семью, Лили. Я надеюсь, что…

Лили так и не довелось узнать, на что надеялась Аллегра. Дверь открылась, на пороге появился Тристан:

— Вот вы где.

Выражение его лица почти не изменилось, но в свете ламп под шелковыми абажурами Лили показалось, что ее смуглый муж побледнел от ярости.

— Тристан, мы тут. — Аллегра отступила от невестки. — Драгоценности Ромеро теперь принадлежат твоей жене.

Сын даже не посмотрел в сторону матери, словно приклеившись взглядом к Лили.

— Сними это, — процедил он.

— Твоя мама была очень добра, — пискнула Лили, но замолкла, потому что голос отказался ей подчиняться.

Кровь стучала у нее в ушах, ледяной туман ужаса и паники смыкался со всех сторон, скрывая от глаз все, что было знакомо, нормально, логично.

— Сними. Это. Сейчас же.

Понимание ударило ее как порыв ураганного ветра. Лили вскинула руки, нащупала застежку дрожащими пальцами. «Ну конечно же, — думала она в отчаянии. — Я не имею права носить бесценные бриллианты Ромеро, ведь весь наш брак — подделка, пластиковая дешевка. Ожерелье должно принадлежать той женщине, которую он полюбит и возьмет замуж по своей воле, а не той, которая вынудила его к этому».

— Ну что ж, все хорошо, что хорошо кончается.

Попытка завязать разговор провалилась. Лили не могла осуждать мужа за то, что он проигнорировал ее ремарку и продолжал мрачно смотреть в темноту за окном автомобиля. Но девушку беспокоила черная дыра отчуждения, внезапно открывшаяся между ними после недавней близости.

— Тристан, прости. Я не знала, что твоя мама хочет подарить мне украшения, и не собиралась…

— Забудь об этом, — отрезал Тристан. — Ты не виновата.

Он сказал это так, словно вынес приговор, даже не повернувшись к жене. Его профиль казался вырезанным изо льда.

Она не виновата. Разумеется. Нельзя винить женщину за то, что она не родилась в аристократической семье со сложносочиненной фамилией и кругом общения, включавшим в себя коронованных особ.

Лили Александер не годилась в жены Ромеро. Ее лицо могло сколько угодно украшать обложки глянцевых журналов, но для родителей мужа она всегда останется ничтожеством, плебейкой. Хуан Карлос даже не посчитал нужным скрыть презрение. Пусть Тристан не ладит с семьей, но он слеплен из того же теста.

Когда за окнами машины замелькали старые улицы Готического квартала, Лили робко положила ладошку на руку мужа:

— Тристан, я понимаю, что была не права…

Он мягко отстранился и посмотрел на жену.

Свет фонарей сквозь забрызганное дождевыми каплями стекло рисовал на щеках мужчины влажные дорожки.

— Нет. Это я был не прав, позволив тебе думать, что наш брак может быть чем‑то большим, чем деловое соглашение.

Кровь отлила от лица Лили, когда до нее дошел смысл его жестоких, обидных слов.

— А как же сегодняшний день?

— Ошибка.

— Нет, — простонала Лили. — Тристан, не говори так.

— Да. Я думаю о тебе, Лили, делаю то, что лучше для тебя. Мы должны играть спектакль для других, но я не готов делать это еще и наедине. С этого момента наш брак — формальность, как мы и договаривались с самого начала.

Лили была слишком потрясена, чтобы плакать. Она сделала ставку и проиграла все, включая свое достоинство и свое сердце. У нее остался только ее ребенок.

Ночью, лежа на краю кровати, где они с Тристаном занимались любовью, Лили чувствовала, что балансирует на грани ужасающей темной бездны.

Утром, когда Тристан ушел на работу, Дмитрий перевез Лили из отеля в апартаменты мужа в районе Эль‑Энсанче. Прогуливаясь по своему новому дому, девушка вяло восхищалась светлым паркетом, профессиональной кухней, видом на центр Барселоны из высоких окон — и отчаянно скучала по маленькому, захламленному домику на Примроуз‑Хилл в Лондоне.

Она была очень одинока. Короткий медовый месяц закончился, толком не начавшись. И вместе с ним, по сути, закончилось ее замужество.

Глава 10

Прокуренный голос Мэгги Мэйсон, лондонского агента Лили, прозвучал в трубке телефона в ее тихой квартире в Барселоне словно послание с другой планеты:

— До сих пор не могу поверить, что моя девочка выросла и заполучила самого завидного жениха в Европе. Как ты себя чувствуешь, ангелочек?

— Хорошо, — с натужной бодростью отозвалась Лили. — За мной смотрит лучший здешний гинеколог.

— Рада за тебя. Скажи, милая, ты очень занята? Я завалена предложениями для тебя. Все модные и косметические компании хотят, чтобы их представляла маркиза Монтеса. Конечно, я отвечаю, что это исключено — твой роскошный муж и гламурная жизнь не оставляют тебе времени даже думать о работе. Я права?

— Разумеется, права! — Ложь эхом разнеслась по необжитым, безупречно‑выставочным апартаментам Тристана, и Лили почувствовала необходимость смягчить ее. — Я не могу работать из‑за ребенка, честно говоря. Если бы ты видела меня сейчас, сразу поняла бы, что я гожусь только на роль коровьей задницы в рекламе масла.

По крайней мере, это не было совсем уж неправдой. На седьмом месяце беременности живот под кашемировым свитером из гардероба мужа казался Лили огромным. Ее больше не тошнило, зато простейшие действия давались с усилием.

— Не наговаривай на себя, дорогая. Я видела ваши с Тристаном фотографии в журнале «Hello» на прошлой неделе. Беременность тебе к лицу, хотя я уверена, что глазки у тебя светились не только по этой причине.

Жар прилил к щекам Лили. Фотосессия на помпезном приеме в одном из громадных залов банка длилась целую вечность. Она терпеливо позировала фотографам рядом с Тристаном, который прижимал ее к себе, нежно приобняв за талию. Разглядывая снимки маркиза Монтеса, трогательно ухаживающего за беременной женой, кто мог предположить, что он прикоснулся к ней впервые за два с половиной месяца?

— Мне нравится быть беременной, — сказала Лили в трубку. — Ты сочтешь меня сумасшедшей, но это правда.

Без ребенка, который уже начал шевелиться в ее животе как маленькая рыбка, она бы не смогла так долго выносить безразличие и отстраненность Тристана.

— Вот черт, — сказала Мэгги. — Я‑то надеялась, что ты умираешь со скуки, только и ждешь возможности вернуться к работе. Тебе нужно будет сняться еще в одной рекламе туалетной воды, но только после того, как ты родишь. А это, по моим подсчетам, случится через тысячу лет.

Мэгги замолчала. Лили слышала, как она затянулась сигаретой, перед тем как продолжить:

— А ты, случайно, не хочешь осчастливить народные массы серией эксклюзивных репортажей на тему «Мой сказочный брак с ослепительным испанским аристократом‑миллиардером»?

— Нет, — ответила Лили деревянным голосом. — Я не думаю, что это хорошая идея.

— Но почему нет, дорогая? Вся Европа только и говорит о твоем потрясающе романтическом браке. Я слышала, репортеры закладывают дома, чтобы покупать информацию о том, когда ты в следующий раз пойдешь на обследование или где вы с Тристаном появитесь вместе. Такую шумиху нельзя создать искусственно, но, если она поднимается сама по себе, этим нужно пользоваться, черт побери…

— Нет, Мэгги. — Лили сжала трубку побелевшими пальцами. — И, к слову об обследованиях, я опоздаю к врачу, если не выйду из дома сейчас же.

Спасибо, что позвонила. Было приятно поболтать, и я обязательно сообщу тебе, если передумаю насчет работы.

Чуть позже, сидя в машине за спиной молчаливого Дмитрия по дороге на прием к доктору Альваресу, Лили подумала: «Мой сказочный брак с ослепительным аристократом‑миллиардером? Да уж, лучше не скажешь».

Интересно, что бы сказала Мэгги, если бы знала, что Лили не имеет ни малейшего понятия, где и с кем сейчас проводит время ее ослепительный испанский муж? Два дня назад Тристан отбыл в очередную «командировку», как обычно не сказав, когда вернется. Впрочем, переживать его отсутствие оказалось даже легче, чем мириться с неприступными бастионами, которые он возводил вокруг себя, когда был дома. Но совсем немногим легче.

И как получилось, что ей приходится врать самым близким людям?

От необходимости отвечать самой себе на этот вопрос ее спас водитель.

— Почти на месте, маркиза, — ворвался в мысли его глуховатый голос, кореживший слова сильным русским акцентом. — Я встать у входа?

— Да, пожалуйста, Дмитрий. — Лили много раз просила называть ее по имени, но безуспешно. — Как дела у Ирины?

Он не ответил, но, когда машина остановилась у клиники доктора Альвареса, достал и протянул ей смятый рентгеновский снимок. Лили смогла разглядеть очертания двойняшек, которых ждала его сестра.

— Они такие хорошенькие! Когда ей рожать?

Дмитрий обошел машину, чтобы открыть Лили дверцу, придержал ее за локоть, пока она неуклюже выбиралась наружу, прижав сумку к животу. Лили не могла поверить, что когда‑то приняла этого добродушного великана за бандита. Впрочем, это не было единственным проявлением ее наивности.

— Шесть недель. Может, меньше, — ответил водитель.

— Как она?

Дмитрий рассказывал, что их с Ириной родители, ее муж и семья мужа погибли при бомбежке. Он уговаривал сестру переехать в Барселону, но Ирину не отпускали воспоминания.

— Всегда усталая. В ее крови нет много… — Он поморщился, подбирая слова. — Металла?

— Железа, — подсказала Лили. — О ней там хорошо заботятся?

— Сеньор Ромеро платит лучшие врачи. Он много заботится о ней.

«Как типично для Тристана, — думала Лили, медленно поднимаясь по ступенькам к кабинету доктора. — Верен долгу до конца, даже если речь идет о сестре его водителя, которая живет за тысячи километров отсюда в неведомой России». Она ненавидела завистливую частичку своей души, которая не хотела, чтобы Тристан заботился о ком‑то еще. Но ей перепадало так ничтожно мало его внимания, что делиться крохами было обидно.

Порывшись в сумке, Лили вытащила мобильник и набрала номер мужа. Пока слушала гудки, воображение рисовало ей Тристана, раскинувшегося на кровати в номере роскошного отеля рядом с какой‑нибудь красоткой. Лили представила, как он неохотно выпутывается из объятий любовницы и, тихо проклиная все на свете, ищет телефон в куче торопливо сброшенной на пол одежды…

— Алло?

Сердце Лили отчаянно забилось, стоило ей услышать низкий, чуть хриплый голос мужа.

— Тристан, это я, Лили. Послушай, я иду на прием к доктору Альваресу. Он может транслировать ультразвуковое обследование по Интернету, если ты… Я подумала, может, компьютер у тебя под рукой…

На другом конце линии повисла долгая пауза.

— Тристан, ты меня слышишь?

— Да. Сейчас подключусь.

«Легко сказать», — думал Тристан, пока подключал компьютер в надежде обнаружить бесследно пропавшее накануне беспроводное соединение. Его крохотный кабинет в медицинском центре в данный момент исполнял роль склада медикаментов, закупленных Тристаном после бомбежек. За время, прошедшее с тех черных дней, в больнице стало гораздо тише, восстановился нормальный график работы. Палаты все еще были переполнены, но вместо стонов раненых коридоры оглашали крики рожениц.

Тристан понимал, что вполне может оставить центр в руках сотрудников благотворительного медицинского фонда. Острой нужды в его личном присутствии больше не было.

Но он все равно приезжал.

Тихо проклиная все на свете, Тристан следил за маленькими песочными часами на мониторе компьютера. Лили говорила ему об ультразвуке заранее, но он забыл. Точнее, сделал вид, что забыл, и сорвался в Казакизмир на поиски задержанного военными оборудования для больницы. Переговоры с представителями хунты казались ему предпочтительнее первого очного знакомства со своим еще нерожденным ребенком.

Песочные часы пропали. Компьютер сообщил, что соединение установлено.

Тристан не сразу разобрался в туманивших картинку завихрениях, но внезапно изображение прояснилось. Вполоборота к отцу, с закрытыми глазами, ребенок прижимал крохотную ручку к округлой щечке. Словно почувствовав обращенные на него взгляды, поморщился, пошевелил пальчиками, беспокойно завертел головой, слово ища что‑то. Но уже через секунду угомонился, удачно попав миниатюрным большим пальчиком в похожий на розовый бутончик рот.

Только когда экран погас, мужчина осознал, что стоит в очень неудобной позе, приподнявшись со стула и вцепившись побелевшими пальцами в край стола. Каждый нерв в его теле звенел от напряжения. Он выпрямился и подождал, пока кровь перестанет барабанить в ушах и прильет к онемевшим рукам. Голова шла кругом, словно ответственность, которой он так долго избегал, навалилась на плечи всем весом.

Почему он здесь?

Тристан вложил всего себя в этот проект, тратил деньги, энергию, время, убеждая себя, что действует из соображений чистого альтруизма. Он хотел вернуть хотя бы часть денег, которые его семья отнимала у тех, кто не мог защитить себя. Хотел сделать что‑то хорошее, чтобы без отвращения смотреть на себя в зеркало и спокойно спать по ночам. Он бросал вызов диктаторам и генералам, но только потому, что это позволяло ему убегать от реальной жизни и всего того, что он действительно боялся.

Тристан боялся, что не сможет быть хорошим отцом. Что, сблизившись с кем‑то, станет таким же бессердечным семейным деспотом, как Хуан Карлос. Но сейчас, пока он торопливо паковал лэптоп и путался в рукавах куртки, он понимал, что не ответственность давит ему грудь, мешая дышать, и не страх гонит сердце вскачь. Каким же он был дураком, если до сих пор не распознал симптомы любви!

— Сердечко бьется немножко быстрее, чем нужно, но ничего страшного. Наверное, ребенок застеснялся камеры. Идите домой, пораньше ложитесь спать и постарайтесь не волноваться.

Не волноваться у Лили не получалось, хотя остальные рекомендации она послушно выполнила. Девушка не могла вспомнить, когда в последний раз ложилась сразу после девяти. Но в темноте пустой квартиры слова доктора, которые Лили прокручивала в голове, приобрели зловещий оттенок. Если сердцебиение младенца было лишь чуть ускоренным, почему в голосе врача ей послышалось беспокойство?

Лили включила свет и села на постели:

— Я делаю из мухи слона. Тетя Скарлет сказала бы, что я совсем спятила в одиночестве.

Разговоры с ребенком стали привычкой, других собеседников у Лили в Барселоне не было. Сегодня она не открывала рта с тех пор, как вышла из кабинета доктора Альвареса. Иногда ей казалось, что вести беседы с собственным животом ненормально, но она старалась об этом не задумываться. Человеку необходимо говорить хоть с кем‑нибудь. И потом, что в ее нынешней жизни могло считаться нормальным?

Нормально было бы, если бы любящий муж принес ей горячее питье в постель, помассировал спину, сказал, что она изводит себя по пустякам. Нормально было бы иметь возможность позвонить ему, когда захочется, услышать его голос, поделиться тревогами и ощутить поддержку.

Грустно улыбнувшись своему жалкому положению, Лили поднялась и отправилась на кухню делать себе ромашковый чай. Залила пакетик кипятком, получив нечто, напоминающее цветом и запахом воду из старого пруда. Где‑то глубоко в животе неприятно кольнуло.

Вернувшись в постель, девушка некоторое время смотрела на телефон. Руки чесались набрать номер Тристана и спросить, видел ли он ребенка. Что он подумал? Испытал ли такой же восторг, какой испытала она? Боль в низу живота усилилась, стоило ей предположить наиболее вероятные ответы на эти вопросы. Погасив свет, Лили свернулась клубочком и прижала колени к животу.

— Спокойной ночи, маленький, — грустно сказала она. — Я люблю тебя.

Ее разбудил приступ боли, нестерпимой, кошмарной, словно чьи‑то безжалостные когтистые лапы раздирали ей внутренности. На несколько секунд Лили окаменела от ужаса, пока ее мозг торопливо захлопывал двери перед лицом чудовищной правды.

Но это было так же бесполезно, как пытаться удержать море. Боль хлынула внутрь, затопив крохотный маячок, освещавший ее жизнь последние шесть месяцев.

— Нет, нет, нет!!! — С пронзительным паническим криком Лили попыталась встать с постели.

Ноги подогнулись, и она упала на пол, судорожно сжимая край одеяла. Оно соскользнуло вслед за ней, обнажив залитые кровью простыни.

Глава 11

Свет, полосками сочившийся сквозь жалюзи, был тонким, жидким и серым, но Лили он казался невозможно ярким, словно кто‑то забыл внутри ее черепа включенную автомобильную фару. Зажмурившись, она попробовала перевернуться на другой бок, чтобы больше никогда не видеть никакого света.

Десять тысяч раскаленных лезвий боли впились в ее плоть, безжалостно возвращая в сознание, к пережитому ужасу.

Кровь.

Кровь повсюду. Она помнила липкий жар, струившийся по ногам, помнила, как дотронулась до него и пальцы окрасились рубиновой краснотой. Неуклюже Лили приподняла руку, чтобы убедиться, что все это ей лишь привиделось…

— Ш‑ш‑ш… Лежи тихо.

Лицо Тристана плавало перед ее глазами, серьезное и неподвижное, как у статуи. Он ласково отвел в сторону прядь волос жены, погладил по щеке, и Лили почувствовала, что ей становится легче. Присутствие мужа утешало и прибавляло сил. Что бы ни случилось, он все поправит.

Ощущая щекой тепло ладони мужа, Лили снова нырнула в благословенное забытье.

* * *

Значит, таким было его наказание.

Усталость вгрызалась в кости Тристана, тянула мышцы, крутила узлами нервы. Лили спала, мо‑лочно‑бледная от потери крови, но он продолжал гладить ее по лицу и волосам. Жест казался ему жалким и незначительным, но это было все, чем он мог помочь ей теперь.

Он обещал защищать Лили, заботиться о ней и потерпел сокрушительную неудачу. Он думал, что обеспечит жену и ребенка всем необходимым для покоя и безопасности, предложив им роскошный дом и красивую фамилию. А оказалось, что родословная, титул и все богатства семьи Ромеро не в силах спасти одну крохотную жизнь. Это мог сделать только сам Тристан.

Но его не было рядом.

Они с Лили ждали девочку, сказали ему врачи. Тристан старался не смотреть на хрупкое тело жены под больничными простынями. Ее безмятежность служила ему упреком, потому что совсем скоро Тристану предстояло объяснить Лили, что именно она потеряла. Снаружи над Барселоной занималось сырое зимнее утро, проникавшие в палату полоски света становились ярче. Стальные жалюзи представлялись наследнику империи Ромеро тюремной решеткой, за которой он только что начал отбывать пожизненное заключение по приговору собственной совести.

— Ты здесь…

Голос Лили был едва слышен, но Тристан вздрогнул так, как если бы она закричала. Он заставил себя взглянуть на жену. Горло сдавило от невысказанного: «Да, я с тобой. Там, где должен был находиться все это время».

— Я думала, ты мне приснился.

— Нет. Я правда здесь.

— Это хорошо, но… — Ресницы Лили задрожали, брови сдвинулись, взгляд стал тревожным. — Значит, все остальное тоже случилось на самом деле?

— Боюсь, да.

— А что… случилось? — спросила Лили, едва шевеля бескровными губами.

Тристан отошел к окну, за которым зимнее солнце прорвалось сквозь свинцовые облака, заставив мокрые улицы сверкать полированным серебром. Найти слова, рассказать обо всем спокойно — задачи труднее жизнь перед Тристаном еще не ставила, но он должен был проявить мужество ради Лили, раз уж не смог сделать для нее ничего больше.

— Врачи сказали, это называется отслойка плаценты. — Он старался отключить все эмоции, чтобы голос не дрожал. — Она вызвала кровотечение. Когда я нашел тебя, ты потеряла очень много крови… — Он на миг зажмурился, как будто это могло стереть из памяти то, что он увидел в своей барселонской квартире, добравшись туда поздно ночью. Но в глубине души он знал, что кошмарная картина навсегда впечаталась в мозг неопровержимым доказательством его вины. Вонзив сжатые кулаки в карманы, Тристан повернулся к жене. — Ребенок умер.

Лили медленно закрыла глаза. Тристан видел слезы, которые катились по щекам и блестящими ручейками стекали в разбросанные по подушке волосы, он мог только наблюдать ее тихое страдание, но не облегчить его. Он сел на край постели, взял ее холодную руку. Сердце сдавило от того, какими хрупкими, почти прозрачными казались пальцы Лили в его загорелой ладони.

— Мне очень жаль, — хрипло прошептал Тристан.

Она едва заметно кивнула, но не открыла глаза, не пустила разделить ее горе. «Неудивительно, — горько подумал Тристан. — Ведь это я во всем виноват». Стоит ли ожидать прощения от Лили, если он сам никогда не сможет простить себя?

Он с ужасом думал о том, что будет, когда его жена со временем узнает всю правду. Когда Тристан привез Лили в больницу, врачи не смогли остановить кровотечение и были вынуждены удалить ей матку. Лили потеряла не только этого ребенка, но и шанс когда‑либо забеременеть снова.

Потому что его не было рядом.

Просидев рядом с женой еще несколько минут, Тристан поднялся и тихо вышел. Лили так и не взглянула на мужа, поэтому не увидела его слез.

Постепенно палата заполнялась экзотическими цветами, присланными Томом и Скарлет, Мэгги, косметической компанией, ребятами из съемочной группы. Медсестры приходили и уходили, одни вели себя тихо и сочувственно, другие — буднично и деловито. Лили было все равно. Чувства пустоты и бессмысленности существования раздулись в душе как уродливый воздушный шар, не оставив места ни для чего больше.

«И это хорошо, — думала Лили о себе словно со стороны, глядя, как медсестра меняет капельницу. — По крайней мере, я наконец‑то не тоскую по Тристану». Она попробовала предположить, где он может быть — вернулся ли туда, откуда приехал, чтобы сообщить ей новости о ребенке. Вспоминала его суровое, лишенное эмоций лицо, ровный тон, которым он сказал: «Мне очень жаль».

Ему потребовалось все самообладание, чтобы скрыть, какой камень упал с его души. Но Тристан постарался.

Медсестра улыбнулась ей, откинула плотные больничные простыни, проверяя, как затягиваются швы.

— Ваш супруг звонил, — сказала она на певучем каталонском диалекте. — Спрашивал, как вы себя чувствуете и можно ли навестить вас сегодня.

Лили отвернулась и закусила губу. В голове возникло несколько предположений, зачем Тристан хочет ее видеть, и ни одно из них не выглядело оптимистично.

— Я… не уверена.

Она опустила глаза и сразу пожалела об этом. Медсестра сняла бинты, открыв пламенеющий шрам на непривычно плоском животе. Лили похолодела, когда все ее существо взбунтовалось против зрелища истерзанной плоти и того, что оно означало.

— Заживает хорошо, — с удовлетворением констатировала медсестра, пока смазывала кожу Лили йодом. — Совсем немного, и мы отпустим вас домой.

— Скажите, а… это… не случится снова? — Лили провела кончиком языка по пересохшим губам. — В следующий раз, когда я забеременею?

На миг медсестра застыла в растерянности, на лице промелькнула целая гамма эмоций — жалость, страх и, наконец, облегчение при виде доктора, появившегося в дверях.

— Доктор все вам объяснит. — Она потрепала Лили по руке и заторопилась вон из палаты.

Вернувшись несколькими часами позже, она застала Лили в позе эмбриона, лицом к стене. Решив, что пациентка заснула, медсестра уже собралась выйти, когда услышала ее голос:

— Позвоните сеньору Ромеро и скажите, чтобы не приходил. Сегодня и никогда.

— Деточка моя. — Похрустывая отглаженной униформой, медсестра подошла к постели и коснулась плеча Лили. — Не говорите так. Муж и жена должны держаться вместе в трудные времена. В этом суть брака — любить и поддерживать друг друга…

Лили медленно повернулась, и выражение ее лица заставило доброжелательную медсестру прикусить язык. Позже она рассказывала коллегам, что маркиза показалась ей умирающим зверьком, который хотел бы покинуть этот мир в одиночестве и с максимально возможным достоинством.

— К моему браку это не относится, — сказала она равнодушно. — Мой брак закончен. Нас с мужем больше ничто не связывает. Скажите ему.

Напуганная яростным блеском глаз Лили, медсестра молча кивнула и спаслась бегством.

Глава 12

Замок Стовелл, Англия. Август

Лили упорно смотрела вниз, на свою руку без колец. Цветочный орнамент шелкового платья подчеркивал белизну напряженных костяшек пальцев.

— Возлюбленные братья и сестры! Мы собрались здесь, перед лицом Господа, чтобы стать свидетелями бракосочетания Скарлет и Тома…

Маленькая замковая часовня была заполнена до отказа. Лили с удовольствием пристроилась бы где‑нибудь на задних рядах, но Скарлет не позволила.

— Милая, я понимаю, почему ты не хочешь быть подружкой невесты, — говорила она, пока стилист оплетал ее темными волосами ободок фамильной тиары Монтегю. — Но ты мне как сестра, и я хочу видеть тебя рядом с мамой, папой и Джейми. Им нужна вся возможная поддержка, чтобы они не потерялись в толпе родных Тома, поверь мне.

На деле обе молодые женщины прекрасно понимали, что поддержка понадобится в первую очередь самой Лили. День, который Скарлет с упоением планировала в течение года, обещал стать для ее лучшей подруги испытанием всех сил, физических и душевных, накопленных за шесть месяцев после ее отъезда из Барселоны. Свадьба совпала с годовщиной достопамятного летнего бала, и это нанесло Лили еще один удар по все еще открытым кровоточащим ранам.

Органист сыграл первые такты гимна, гости поднялись на ноги. Хотя Лили помнила слова, она открыла сборник текстов, радуясь поводу спрятать глаза и не смотреть на Тристана.

Он стоял совсем близко — перед алтарем рядом с Томом, высокий и импозантный в строгом черном костюме. Лили позволила себе короткий взгляд в сторону мужа, перед тем как Скарлет начала свой торжественный путь к алтарю, но ей стало нехорошо от одного вида его широкой спины и смуглой руки, коснувшейся плеча Тома в знак ободрения.

Буквы плясали перед глазами Лили, ее опустошенное тело молча рыдало от одиночества и тоски. Усилием воли она заставила себя думать о другом, например о цветах. За полгода Лили овладела искусством избегать опасных тем даже в мыслях. После кошмарного первого месяца в Лондоне, когда она заперлась в доме на Примроуз‑Хилл и плакала целыми днями, Лили чувствовала, что возвращается к жизни.

Не к той жизни, о которой она мечтала, не к той, которую вела раньше. Лили начинала все заново. Мэгги все еще пыталась соблазнить ее модельными контрактами, но она твердо решила оставить это занятие в прошлом. Шрамы на теле зажили — усталый врач скорой помощи совершил чудо. Внешне Лили осталась той же, чего нельзя было сказать о ее внутреннем состоянии.

Гимн закончился, гости уселись на места. Солнечный свет, струившийся через витражные окна, раскрасил атласный шлейф платья Скарлет пестрыми бликами. Одна из маленьких подружек невесты сосредоточенно вытаскивала цветы из букетика и разбрасывала по полу. Невольно Лили вспомнилась незнакомая девочка из церкви в Барселоне.

Она улыбнулась тому, как обиделась тогда на Тристана за спонтанное, торопливое венчание. Только сейчас Лили поняла, что устроенная им церемония была идеальной. Ни лишних людей в пышных нарядах, ни театральности — только осенний вечер, пустая старинная церковь, простой, очищенный от светской шелухи обряд и несколько незнакомцев, случайно прикоснувшихся к ее судьбе в значительный, незабываемый момент.

«Да» Тома утонуло в неожиданных рыданиях маленькой подружки невесты, чей букетик в конце концов совсем рассыпался. Женская часть аудитории умиленно вздохнула, когда красавец шафер взял малышку за руку и наклонился, чтобы собрать ее разбежавшиеся розочки.

Боль пронзила сердце Лили острым гвоздем.

Тристан похудел, заметила она, скулы обозначились четче. Строгое нахмуренное лицо сделало его заботливый жест еще более трогательным. «Все бесполезно», — подумала девушка в отчаянии. Сколько бы она ни дрессировала мысли, как бы ни заполняла дни хлопотами, а голову — идеями, печальная правда была отпечатана в каждой клеточке тела, в каждом ударе сердца. А сейчас все несбыточные мечты материализовались перед глазами.

Тристан, который держал за руку маленькую девочку.

Это могли бы быть ее муж и ее ребенок. Пустота в душе стала темнее и глубже, горе, преследовавшее Лили по пятам, подошло ближе, но она сжала зубы и отогнала его. В последние несколько недель она обдумывала план, который должен был стать ее спасением.

Если Тристан согласится помочь.

Маленькая мягкая рука девочки цеплялась за руку Тристана с поразительной силой и не хотела отпускать. «Как типично для женщины», — подумал испанец, язвительно дернув углом рта. Он взялся утешать ребенка, думая только о том, что слезливые вопли помешают закончить церемонию, и уже начал жалеть об импульсивном поступке. Видимо, потребность держать мужчину удушающим захватом вне зависимости от того, хочет он этого или нет, заложена прямиком в женскую ДНК.

Нет. В его жизни было исключение…

Тристан устал бороться с собственным сознанием, постоянно напоминавшим ему о женщине, которая оказалась исключением из всех известных ему правил. Лили никогда не цеплялась за него. Все время, что они прожили вместе, она с достоинством отвечала на его холодность, не обременяла тяготами беременности, усталостью, плохим самочувствием, беспокойством. А в конце, когда Тристан захотел разделить с ней бремя, она ему не позволила. Она даже не попрощалась с ним лично!

Тристан перехватил заинтересованный взгляд Татьяны — модели, подружки Скарлет, которая заменила Лили в роли свидетельницы со стороны невесты. Испанец демонстративно отвел глаза, сфокусировав внимание на новобрачных. Том произносил клятвы, держа Скарлет за руку, глядя на нее с неприкрытым обожанием. Голос дрожал от радостного волнения.

Тристан не смог вовремя изгнать из памяти видение другой церкви и другой свадьбы. Он вспомнил другую невесту, в джинсах и осенних ботинках, чистое лицо без макияжа и волосы, рассыпавшиеся по плечам золотистой фатой.

Том сказал ему, что после возвращения в Лондон Лили понемногу пришла в себя. И добавил, с нетипичным для него напором, что никогда не простит Тристана, если тот испортит ей настроение. А Скарлет и вовсе порекомендовала держаться от ее подруги подальше.

Наверное, она дала разумный совет. Все, что он мог сказать или сделать, теперь имело оскорбительно мало значения. Чтобы отвлечься, Тристан принялся читать надпись на саркофаге четвертого герцога Котбрукского, пока не дошел до слов «любящий муж и заботливый отец»…

Когда Том откинул фату невесты и скрепил их союз долгим поцелуем под аплодисменты гостей, Тристан высвободил руку из детских пальчиков и остался стоять в одиночестве.

Наедине с ощущением полного провала.

Вряд ли когда‑либо в своей семисотлетней истории замок Стовелл выглядел более живым и нарядным, раскинувшись на желто‑зеленом ковре своих полей. Неподвижные флаги на башнях казались пришпиленными к шелковой синей подушке неба.

Джейми материализовался возле Лили с двумя бокалами шампанского.

— Сегодня слишком жарко для костюма, — пожаловался он, с завистью поглядывая на ее голые плечи. — Как ты думаешь, мне уже можно снять пиджак и галстук?

— По правилам этикета — нельзя, пока это не сделает Том, — с сочувствием сказала Лили.

Джейми застонал:

— Может, голубая кровь холоднее, чем нормальная? Как у рептилий?

Лили поправляла парню галстук, когда на них упала тень, заставившая померкнуть августовский полдень. Она подняла глаза и едва не подавилась вздохом. Пришел момент, которого она так боялась и ждала последние три месяца. Пальцы замерли на узле галстука Джейми, сердце забилось чаще.

Выражение лица Тристана напоминало островок Арктики посреди разомлевшей от летнего зноя английской провинции.

— Может, ты и прав. — Она опустила глаза. — Джейми, ты знаком с шафером Тома? Тристан Ромеро, это Джейми Томас.

Парень несколько раз перевел взгляд с Тристана на Лили и обратно, прежде чем сообразил, кого она ему представила.

— Шафер Тома… Да, точно. — Джейми явно не понимал, что ему делать — поклониться из уважения к титулу маркиза, извиниться перед ним за комментарий о рептилиях или подбить ему глаз за то, как он обошелся с Лили. — Ладно, я собирался принести еще шампанского…

И Джейми исчез из личной Вселенной Лили — точно так же, как другие гости, официанты, шатры в гирляндах из роз, замок, озеро и весь мир. Не осталось ничего и никого, кроме них двоих и их истории, которую не знал больше никто. На одно прекрасное, мучительное мгновение Лили показалось, что она видит отражение своей тайной боли в сапфировых глазах Тристана.

Но он отвел взгляд.

— Как твои дела, Лили? — спросил вежливо, цивилизованно, исключительно из чувства долга.

— Хорошо.

Она солгала из лучших побуждений — защитить себя, спасти Тристана от неловкости и расположить его к положительной реакции на свою просьбу. Кроме того, какое значение имел еще один маленький обман в отношениях, целиком построенных на притворстве?

— Рад слышать. Ты… — Тристан окинул ее взглядом из‑под сведенных бровей. — Ты прекрасна, как всегда.

Значит, и он не брезговал враньем. Внутренняя связь, которую Лили, как ей казалось, почувствовала секунду назад, оборвалась, их снова разделял холодный, заснеженный континент несчастья и непонимания.

— Спасибо. Мне бы хотелось, чтобы мой агент был со мной так же очаровательно нечестен, как ты.

— Ты не работаешь? — спросил Тристан отстраненно, глядя сузившимися глазами куда‑то за горизонт.

— Снялась в новой рекламе туалетной воды. И после того, что я там устроила, вряд ли кто‑то еще захочет со мной работать.

— Что случилось?

— Это было продолжение истории, которую мы снимали в Риме в… тот день. — Лили не смогла выговорить «день нашей свадьбы». — В предыдущем ролике моя героиня обвенчалась со своим любимым, а в этом…

— Позволь, я догадаюсь, — ворчливо сказал Тристан. — У них родился ребенок.

— Да, — кивнула Лили. — Моя непрофессиональная реакция вряд ли произвела благоприятное впечатление на режиссера и съемочную группу.

— Dios, Лили…

— Это не важно, — затараторила она в отчаянной попытке противостоять приливу вожделения, вызванному скрытой эмоцией в голосе Тристана. — Я никогда не хотела быть моделью. Занималась этим потому, что не было причины отказываться. Но за последний год все изменилось.

Оба посмотрели на башню посреди озера. Тристан начинал понимать, как чувствует себя привязанный к рельсам человек, когда слышит шум поезда. Он молча кивнул.

— Сестра Дмитрия… — К счастью для него, Лили сменила тему. — Я часто думаю о ней. Она родила?

— Да. Мальчика и девочку. Их назвали Андреем и Эмилией.

— Это прекрасно. — Лили вздохнула, разрываясь между радостью и завистью.

— Лили…

— Нет, правда, я рада за нее. Должна же я когда‑то пережить то, что случилось! Хочу уехать из Лондона, заняться чем‑то полезным. Фонд, который предлагал мне стать послом доброй воли в Африке, отозвал предложение… Они думают, мне пока слишком тяжело находиться среди страдающих детей. Наверное, они правы, но есть же и другие виды благотворительности… — Лили замолчала, поняв, что опять тараторит в стремлении быстрее выйти на тему, которую хотела с ним обсудить. Пока она искала слова, в голове стучало от страха и надежды. — Тристан, мне нужна твоя помощь.

— Деньги? Если ты не работаешь, я тебя обеспечу. Мы все еще женаты, в конце концов.

— Дело не в деньгах. Но то, что мы еще женаты, может оказаться важным. Я хочу усыновить ребенка. Я понимаю, мы потеряли… нашу дочь… совсем недавно, но я не могу представить остаток жизни без… — Она задышала тяжело, неровно, стараясь справиться с подступающими слезами. Внутренний голос все нашептывал и нашептывал продолжение фразы: «Без тебя. Я не могу представить остаток своей жизни без тебя и детей».

— Как я могу помочь? — спросил Тристан. — Это можно сделать за деньги? В частном порядке?

— Боюсь, все миллиарды Ромеро не купят мне того, что я хочу. — Лили невесело усмехнулась. — Предстоит долгий процесс, сбор документов, встречи с социальными работниками, которые должны решить, можно ли доверить мне ребенка. Я не вынесу отказа, Тристан.

— Да, но что ты хочешь от меня?

— Я хочу, чтобы мы подали заявление вместе. Замужняя женщина имеет больше шансов на успех, чем бывшая модель, которая росла без отца и развелась с мужем. Пожалуйста, давай продолжим притворяться, что мы счастливы в браке. Вдали от публики между нами все останется по‑прежнему. Ты будешь жить как свободный мужчина, а я не стану задавать вопросы и отпущу тебя сразу же, как закончу процесс усыновления.

Тристан медленно покачал головой:

— Это невозможно.

— Тристан, не говори так!

— Пойми меня правильно, Лили. Мы уже пробовали этот вариант и едва не уничтожили друг друга. Я больше не могу жить во лжи.

Сердце Лили сковало ледяной коркой. «С моей стороны это не было ложью! — хотелось закричать ей. — Я всегда любила тебя по‑настоящему!» Без единой мысли в голове, дрожа от отчаяния, она попятилась от мужа, чье лицо расплывалось перед глазами в пелене унизительных слез.

— Хорошо, я все понимаю. — Лили выставила руки перед собой, не желая, чтобы Тристан пустился в объяснения.

— Лили, подожди! — зарычал он. — Послушай…

Но в этот момент сильная рука обняла ее за плечи, и Джейми взглянул на Тристана с открытой неприязнью.

— Молодые ждут вас, чтобы начать принимать подарки и поздравления, маркиз. Я думаю, никто не обидится, если Лили не будет в этом участвовать. Ты в порядке, милая?

Лили кивнула и закрыла полные слез глаза. Когда она открыла их снова, Тристан уже ушел.

Глава 13

Свадебные банкеты изобрели в аду.

Сидя за центральным столом на изнуряющей жаре, Тристан скрипел зубами и с тоской рассматривал все еще полный бокал шампанского. Все происходящее воспринималось как садистский эксперимент по определению границ человеческого терпения. Гости боролись с дремотой над чашками кофе, а отец Скарлет никак не мог расправиться с поздравительной речью. Под столом обтянутое синим шелком бедро Татьяны кокетливо прижималось к бедру Тристана.

Было время, когда наследник Ромеро автоматически швырял любое неуместное чувство в горнило случайного секса, где оно сгорало без следа. В те дни он, не задумываясь, ответил бы на заигрывания соблазнительной женщины. Но сейчас — отодвинулся. Тристан отказался от этой стратегии эмоциональной безопасности год назад, когда одна из терапевтических ночей с незнакомкой принесла неожиданные плоды.

Тристан принялся поглаживать пальцами ножку бокала, борясь с искушением осушить его одним глотком. Он нуждался в мощном анестезирующем средстве, которое сделало бы пытку менее мучительной. Но пистолета с одним патроном у него не было, а напиться в хлам Тристан не мог, потому что через несколько минут ему предстояло поздравлять молодых.

Наклонившись вперед, он мог бы увидеть профиль Лили, которая сидела рядом с Джейми Томасом. Пока гости, еле дождавшиеся окончания речи, пили за счастье новобрачных, Тристан рассматривал возможности сбежать из‑за стола, чтобы объясниться с ней наедине. Но было уже поздно. Том поднялся на ноги.

— Леди и джентльмены, я буду краток, — пообещал жених.

«Лучше бы ты вообще молчал, — подумал Тристан, бросая еще один взгляд на жену. — Лучше бы вы все провалились сквозь землю. Почему она не позволила мне договорить?»

Том сдержал слово. Его тост был коротким и полным очаровательной самоиронии. Когда гости снова поднялись, чтобы выпить за невесту, почти все улыбались.

Дорогое шампанское жгло Лили горло. Сдерживая подступающие к глазам слезы, она отвернулась и уставилась в розоватое предзакатное небо. «Осталось совсем немного, — убеждала себя девушка. — Нужно потерпеть еще чуть‑чуть, и я смогу тихо уйти, чтобы вволю нарыдаться дома».

После отказа Тристана помочь ей с усыновлением Лили снова охватило чувство утраты. «Наверное, было бы легче, если бы я возненавидела его, — уныло думала она. — Хотя бы за то, каким плоским и равнодушным тоном он сообщил о гибели ребенка, как трусливо сбежал из больницы, выполнив долг». И сейчас, стоило Лили нащупать призрачную дорогу в будущее, о котором она мечтала, Тристан выбил почву из‑под ее ног.

Но каждый раз, когда ее одолевали такие мысли, она вспоминала тайную боль, которая иногда проглядывала из‑под слоя вечной мерзлоты в глазах мужа. Иногда — обычно по ночам — Лили видела на лице Тристана страдание и застарелое одиночество, днем спрятанное под маской деловитого бесстрастия. Сопротивляться чувствам, которые захлестывали ее в эти моменты, было невозможно.

Она почувстовала, что тягучая и сладкая, как сироп, атмосфера за ее столом изменилась. Соседки Лили поспешно принимали более изящные позы и взбивали прически, придавленные нарядными шляпками. Подняв глаза, Лили сразу поняла, что вызвало такой переполох в курятнике.

Тристан готовился произнести речь. Он выглядел великолепно, но Лили обратила внимание, что его лицо стало более суровым, чем ей помнилось. Яркие синие глаза, скульптурно очерченные скулы, упрямый подбородок с ямочкой — все это показалось ей прежним. Только от легкомысленного плейбоя‑сибарита, который год назад выскочил из вертолета и поцеловал ее, не осталось и следа.

— Вы, наверное, знаете, что всю свою жизнь я старался избегать свадеб, — начал Тристан. — Честно говоря, я даже не знал, что должен делать шафер. Тому пришлось прислать мне брошюру с описанием моих обязанностей.

«Обязанности. — Лили закрыла глаза, чтобы справиться с болью. — Наверное, его второе любимое слово после долга».

— Тут довольно длинный список. — Тристан показал гостям небольшую книжку. — Но недавно я понял, что не всегда стоит слепо выполнять свой долг и слишком буквально следовать предписаниям, придуманным кем‑то другим…

Каждое слово было для Лили как удар кнута. Разве мало того, что он растоптал ее надежды, неужели так необходимо выставлять ее страдания на всеобщее обозрение?

Улыбнувшись Тому, Тристан положил книжку на стол:

— Спасибо, дружище, но я сделаю все по‑своему.

Разрумянившееся к вечеру солнце почти коснулось верхушек деревьев у озера. Башня на острове выглядела темной и пугающей, закат сполохами отражался в окнах, словно за каменными стенами бушевал пожар. Тристан расписывал красоты состоявшейся церемонии, но в ушах Лили стоял рев, как если бы она забралась на высокую скалу в разгар урагана.

Как бы она хотела оказаться сейчас в другом месте, пусть даже на скале!

— …Какой и должна быть свадьба, — долетал до Лили откуда‑то из космоса его голос. — Шампанское и розы. Красивые платья и очаровательные подружки невесты, танцы и веселье…

Лица вокруг нее расцветали мечтательными улыбками. Никто не знал, как разительно отличалось то, что описывал Тристан, от его подпольного бракосочетания с женщиной, которую он не любил.

— Но брак — это нечто совсем другое. Смысл брака в том, чтобы делиться друг с другом всем, разговаривать, вместе искать компромиссы в трудных ситуациях. Настоящий брак учит честности. А еще — всегда быть рядом, когда другой человек в этом нуждается.

Это уже слишком!

С комком в горле и саднящими глазами Лили выбралась из‑за стола и быстро пошла через газон к озеру. Трава под ногами намокла от росы, каблуки ее туфель глубоко уходили в сырую землю. Девушка на секунду остановилась, чтобы разуться и взять туфли в руки, потом зашагала дальше наугад, ослепленная слезами. Голос Тристана преследовал ее.

— Лили…

Лили едва не споткнулась, поняв, что Тристан и вправду последовал за ней и зовет ее по имени. А когда поняла, ускорила шаг с риском скатиться по влажному склону в озеро.

— Оставь меня в покое, Тристан! Возвращайся к своим восторженным поклонникам, а с меня хватит. Я тебя уже наслушалась.

— Я так не думаю.

Когда Лили повернулась к мужу, ее лицо было красным от злости, которую она больше не могла и не хотела скрывать.

— Как ты мог? — закричала она, вспоров визгливыми нотками идиллический розовый вечер. — Кто дал тебе право рассуждать о том, как супруги должны делиться, разговаривать и искать компромиссы, черт бы тебя подрал?! Как ты посмел говорить об этом при мне?! — Слезы катились по ее щекам. Сжав кулаки, она заколотила ими по груди Тристана, выплескивая обиду и горе, которые ей пришлось носить в себе так долго. — Я не просила тебя жениться на мне, не просила увозить меня в чужую страну! Я никого не знала, мне не с кем было перекинуться словом, а ты бросал меня одну, уезжал неизвестно куда и насколько! Я даже не спрашивала, когда ты вернешься! Господи, Тристан, я не просила у тебя ничего. Именно это я и получила — ничего!

Некоторое время Тристан терпел удары не морщась, потом перехватил и сжал ее запястья.

— Что ты хочешь? Что ты от меня хочешь, Лили?

Она перестала вырываться. Они стояли практически нос к носу, цитрусовый аромат его туалетной воды щекотал ее ноздри.

— Немного внимания, — сказала Лили, безжалостно подавляя окатившее ее жаром желание близости, стараясь вернуть недавнюю злость. — Я не желаю слушать, как ты рассуждаешь о счастливых браках, когда в твоем собственном не было ничего, кроме пустоты и одиночества… — Голос сорвался, она попыталась замаскировать это ироничным смешком. — Сейчас глупо даже думать, но я хотела всего того, что ты упомянул. Взаимопонимания, доверия, разговоров… Но сильнее всего я мечтала о ребенке.

Всхлип Лили потерялся в поцелуе Тристана. Держа жену за подбородок мокрыми от ее слез пальцами, он целовал и целовал соленые губы. Отчаяние, ярость, печаль, вина служили топливом для вспышки страсти.

Лили чувствовала себя виноватой, потому что вдруг захотела хотя бы на секунду забыть, что она потеряла. Стать такой, как прежде, молодой женщиной с сердцем, полным любви, а не опустошенной горем оболочкой. До боли вцепившись пальцами в волосы мужа, она целовала его с такой яростью, что ее зубы лязгали о зубы Тристана. Он поднял Лили на руки и понес через лужайки. Ей не нужно было осматриваться по сторонам. Еще до того, как деревянные мостки заскрипели под его ногами, она поняла, куда он направляется.

В башню.

* * *

Само время словно бы сбилось с пути, вернувшись туда, откуда все начиналось. В башне все осталось таким же, как помнила Лили. Абрикосовый закат лился через стрельчатые окна в аскетичную комнату с огромной кроватью посередине.

Только мужчина и женщина стали другими.

Ленивая истома, с которой они прикасались друг к другу год назад, сменилась отчаянной животной страстью, которая делала их движения торопливыми и неловкими. Лили не стала ждать, пока Тристан донесет ее до кровати. Как только он захлопнул дверь, она вывернулась из объятий и прижала его спиной к старым доскам с неожиданной силой, заставившей мужчину захлебнуться вздохом.

— Лили…

Она не хотела прелюдий и не собиралась быть нежной с ним. Нежность умерла вместе с ее ребенком под скальпелями хирургов. Теперь Лили нуждалась только в забытьи.

— Нет, — сказала она, нетерпеливо теребя его рубашку. — Не надо слов. Не беспокойся, Тристан, я больше не прошу любви, не хочу жить с тобой долго и счастливо. Просто помоги мне забыть, ладно?

Ее голос был жестким и колючим, как битое стекло, движения — резкими и злыми. Лили выгнула бедра, больно проехавшись по восставшему мужскому достоинству Тристана, завозилась с пуговицами на его рубашке, потеряла терпение, безжалостно рванула дорогую ткань. Острые коготки царапали его обнаженную грудь, пока он срывал с жены юбку и шелковые трусики. Когда Тристан вошел в нее одним мощным толчком, с губ Лили сорвался триумфальный крик.

Он любил жену с неутомимостью, от которой пело ее истерзанное, высохшее сердце. Демоны отчаяния отступали под его напором. Жар заливал ее тело, добираясь до самых тайных уголков, пока не сосредоточился раскаленным сгустком в ложбинке между ног. Лили закрыла глаза и схватилась за плечи Тристана, ощущая каждое сокращение напряженных мышц. Когда он довел Лили до пика, она снова закричала, глядя на него сквозь пелену красноватых облаков в вышине, на которую вознеслась.

И тут же почувствовала, как стремительно падает вниз, с небес на землю. Сердце болезненно запнулось, жар, бежавший по венам, быстро превращался в лед. С последней судорогой наслаждения Тристан зарылся лицом в волосы Лили, но она успела заметить выражение муки, исказившее совершенные черты.

«Экстаз и отчаяние на острие одного ножа, — равнодушно подумала Лили, когда муж снова поднял ее на руки, чтобы отнести на постель. — Боль как расплата за блаженство. Вот только для него это не было блаженством. Тристан выполнил супружеский долг, и ничего больше. Только долг. Всегда долг».

Как только ее спина коснулась покрывала, Лили отвернулась от Тристана и свернулась в клубок, прижав колени к животу. Он почувствовал, как вскипает внутри ядовитая смесь вины и ненависти к себе. Желание заняться с Лили любовью жгло и мучило его, но не могло служить оправданием животного порыва. Он взял жену стоя, без прелюдии, не успев толком раздеться, черт побери! Когда Тристан нес Лили в башню, он планировал замкнуть круг и дать их отношениям новое начало, а в результате обидел ее еще больше.

— Прости, Лили. Мне жаль, что так получилось.

Только едва заметное движение ее головы — шорох волос по подушке — свидетельствовало о том, что она слышала его слова. Тристан сел на край кровати, спиной к жене.

— Я это не планировал. — Он вспомнил холодное, сосущее ощущение, охватившее его, когда Лили сказала, что не хочет любви. — Я пришел сказать, что помогу с усыновлением. Мы придумаем, как нам… быть вместе, чтобы больше никто не пострадал.

— Хорошо, — сказала она очень тихо. — Спасибо.

Он поднялся и пересел в кресло, стоявшее у стены.

— Куда ты?

— Я буду спать здесь.

Тристан не ожидал возражений, но испытал разочарование, когда Лили действительно не стала возражать. В сером свете сумерек он сидел и смотрел на нее, пока деликатный изгиб спины, кремовые плечи, узкие бледные ступни не скрыла от его глаз подступившая темнота.

Глава 14

Лили полагала, что хорошо подготовилась к визиту дамы из социальной службы. Она накрыла стол для чая во дворе дома на Примроуз‑Хилл, надеясь, что инспекторша оценит аккуратный газон, по которому так удобно гонять мячик, и старую разлапистую вишню, чьи ветви прямо‑таки просили качелей. Но иллюзии рассеялись, когда она познакомилась с мисс Сквайрз. Для того чтобы покорить эту женщину, требовалось много больше — например, участие в экологическом движении и умение вязать пинетки на время.

— Итак, миссис Ромеро… — Мисс Сквайрз занесла ручку над анкетой. — Вас можно так называть? Боюсь, ваше полное имя и… титул не поместятся на бланке.

— Конечно.

— Простите, что спрашиваю… — Губы мисс Сквайрз растянулись в улыбке, но взгляд остался острым и критическим. — Нам редко приходится иметь дело с маркизами. Ваш муж — если бы он был здесь — тоже не стал бы возражать, что в документах я укажу его просто как мистера Ромеро?

— Мой муж почти никогда не упоминает свой титул. Для него это не имеет значения.

Тонкие брови инспекторши вознеслись над очками, и она быстро сделала пометку в блокноте.

— А где он сейчас, миссис Ромеро? Обычно на подобных встречах присутствуют оба супруга.

— Я знаю, — торопливо сказала Лили. — Тристан просил принести вам искренние извинения. Он задержался на работе.

Тристан позвонил полчаса назад, сообщил, что только что посадил вертолет в аэропорту Лондона. Его искренние извинения Лили додумала от себя.

— А где он работает?

— В Барселоне.

— Понятно. — Тон мисс Сквайрз предполагал, что она бывала в Барселоне и ей там не понравилось.

— В банке, — добавила Лили, надеясь, что этот факт как‑то их реабилитирует, и вскочила на ноги. — Я принесу еще печенья.

Она была рада возможности скрыться в кухне и перевести дух. Ее предупреждали, что усыновление — сложный процесс, но она чувствовала себя так, словно сдает экзамен по зашифрованным билетам.

Солнечный свет заливал тихую кухню. Лосось, которого Лили замариновала в надежде создать видимость, что они с Тристаном ежедневно встречаются за обедом, скептически смотрел на нее со своего блюда остекленевшим глазом. Печенье она тоже испекла сама, но теперь испугалась, как бы мисс Сквайрз не приняла ее за бездельницу, которой некуда девать свободное время.

«Возьми себя в руки», — строго подумала Лили, возвращаясь во двор на растерзание мисс Сквайрз.

— Из моих записей следует, что вы с мистером Ромеро женаты всего год. Это очень недолго в сравнении с другими парами в нашем списке. Мне кажется, я читала о свадьбе в газетах. Вы поженились вскоре после знакомства, не правда ли?

«О господи… — Лили постаралась унять сердцебиение. — Нашу заявку рассматривает человек, который читает таблоиды». На долю секунды ее посетило подозрение, что мисс Сквайрз — вовсе не сотрудница социальной службы, а пронырливая журналистка. Интерес прессы к браку наследника империи Ромеро не утихал, а Тристан, со своей стороны, заботился о том, чтобы их с женой периодически фотографировали целующимися возле дома или гуляющими рука об руку по Примроуз‑Хилл. Лили было больно рассматривать эти снимки в газетах и журналах.

— Боюсь, таблоиды не всегда опираются на факты, — сказала она с улыбкой.

— Понятно. Вы считаете, что пресса оказывает серьезное давление на вашу семью?

Отрицать не имело смысла. Только неграмотный марсианин мог остаться в стороне от шумихи вокруг их брака.

— Мы оба достаточно известны, поэтому вынуждены мириться с повышенным вниманием. Но мы планируем переехать из Лондона, что позволит вести более спокойную жизнь.

— И куда же вы переезжаете?

— Мы нашли дом в Корнуолле, у моря. Это уединенное имение на природе, вдали от больших городов, думаю, папарацци туда не доберутся.

Лили не смогла удержаться от улыбки. Дольфин‑Хаус был бы домом ее мечты, если бы она осмеливалась мечтать о чем‑то подобном. К особняку прилагался птичий двор, конюшня для пони и почти два километра частного пляжа. В комплект идеального семейного гнезда не входил только Тристан.

Лили с усилием оторвала свой разум от потенциально опасной темы и заставила себя сосредоточиться на словах инспекторши:

— …В изоляции. Я бы не рекомендовала вам пока уезжать из Лондона. Слишком много перемен сразу — травма для детской психики. Именно поэтому мы настаиваем, чтобы приемные родители предохранялись от беременности, пока ребенок не адаптируется. Какой метод контрацепции используете вы?

С губ Лили невольно сорвался горький иронический смешок. Тристан не прикасался к ней со дня свадьбы Скарлет.

— Нам не нужна контрацепция.

— Миссис Ромеро, опыт подсказывает мне, что даже пары, годами безуспешно лечившиеся от бесплодия, могут оказаться в интересном положении. Если только вы не хотите сказать мне, что не живете половой жизнью…

Мисс Сквайрз рассмеялась, словно идея платонического брака с красавцем, имеющим репутацию сексуального гиганта, казалась ей фантастичной. Лили вонзила ногти в ладонь:

— Я хочу сказать, что после выкидыша мне удалили матку. Я физически не способна забеременеть.

— Понятно. Мистер Ромеро поддерживал вас в этот трудный период?

Лили опустила глаза на свои руки, терзавшие цветной подол консервативной, скромной юбки. Ей послышалось, что где‑то в доме хлопнула дверь.

— Да. — Она ожидала, что Господь вот‑вот поразит ее молнией за всю ту наглую ложь, которая срывалась с ее губ. Но о том, чтобы рассказать правду, не стоило даже думать.

Лицо женщины немного смягчилось.

— Скажите, а чем мистер Ромеро привлек вас, когда вы впервые встретились?

— Силой. — Лили посмотрела мисс Сквайрз прямо в глаза. — Не физической, конечно. Просто с ним сразу чувствуешь себя в безопасности, понимаешь, что он способен позаботиться о тебе, ответить на все вопросы, решить все проблемы…

— Спасибо, querida.

Сухой хрипловатый голос Тристана за спиной заставил Лили подпрыгнуть. Она поспешила подняться, чтобы поприветствовать его как полагается любящей жене. Тристан заключил ее в объятия и наградил нежным поцелуем мужа, который скучал по прекрасной половине в деловой поездке. Сердце Лили переполнилось благодарностью. И любовью, хотя она очень старалась отучить себя от этой вредной привычки.

— Дорогой, познакомься с мисс Сквайрз из комиссии по усыновлению. А я пока заварю тебе свежий чай.

Тристан бережно пожал прохладную руку мисс Сквайрз. Обернувшейся на пороге кухни Лили показалось, что щеки инспекторши слегка порозовели.

— Пока вас не было, мистер Ромеро, я успела немного поговорить с вашей женой, — сказала она. — Настало время выяснить кое‑что о вас. Для начала расскажите мне о своих родителях.

— Что именно вас интересует?

Тристан чувствовал, что угодил в ад, где черти специализировались на детальном знании его слабостей и тайных страхов. Одна чертовка в вязаном свитере сидела прямо перед ним, притворяясь социальным работником. Мужчина перевел взгляд на зеленую крону дерева, стараясь расслабиться и не показать напряжения, превратившего мышцы его плеч в гранит. В садике Лили Тристана всегда охватывало умиротворение, он отдыхал душой от работы в банке и двух новых африканских филиалах своего благотворительного фонда. Всегда, но не сегодня.

— Каким было ваше детство? — ворвался в его мысли голос мисс Сквайрз.

— Привилегированным. Мы росли в большом доме с прислугой и бассейном.

— Кто — мы? У вас есть братья и сестры?

Лили вернулась из кухни с подносом. В простой белой блузке и юбке с цветочным орнаментом она выглядела такой милой, свежей и невинной, что у Тристана защемило сердце. Он напомнил себе, что должен потерпеть ради нее.

— Мой брат Нико на десять лет моложе меня. Он работает в благотворительной организации в Мадриде.

— Не в банке?

— Нет. — Тристан пожертвовал университетским дипломом и возможностью следовать призванию, чтобы спасти Нико от инквизиторских тисков финансовой империи Ромеро.

— А ваши родители? — спросила мисс Сквайрз, теряя интерес к Нико. — Какие у вас отношения?

Лили смотрела на него через стол мягким взглядом, в котором плясали солнечные искорки. Держась за взгляд жены как за спасательный круг, Тристан ответил:

— Я часто вижусь с ними. Мой отец руководит банком, в котором я работаю.

— Вы не ответили на мой вопрос.

Тристан и не хотел отвечать, хотя понимал, почему она спрашивает. Они с Лили провели три мрачных воскресенья на лекциях, где им рассказывали, как отражается на детях пристрастие родителей к наркотикам и алкоголю, недостаток внимания, домашнее насилие. Тристану, который был невольным экспертом во всех упомянутых областях, иногда казалось, что он должен был не слушать, а читать подобные лекции.

— Нам нужно знать, что вы за человек, — пояснила мисс Сквайрз. — Детский опыт родителей в значительной степени определяет, как они поведут себя по отношению к своим детям. Постарайтесь ответить честно, ведь все тайное имеет тенденцию становиться явным рано или поздно. Насколько вы близки с матерью?

«Наверное, так чувствуют себя люди с накинутой на шею веревкой, — подумал Тристан. — Когда осознают, что им уже не убежать, не спрятаться».

— Алкоголь — единственное, с чем у моей матери сложились по‑настоящему близкие отношения. Меня отправили в английский интернат, когда мне было восемь.

— И как вы на это отреагировали? — спросила инспекторша, поморгав на него из‑под очков.

— С восторгом.

Взгляд мисс Сквайрз наполнился неодобрительным изумлением.

— Другими словами, вы приветствуете практику давать детям казарменное образование вдали от семьи?

— Да, если их семья похожа на мою.

Лили сжала его руку под столом. Солнечный свет, льющийся сквозь листву вишни, золотил ее кожу и волосы. Несколько секунд тишину за столом нарушало только пение птиц и далекий гул самолета в васильковом небе.

— Вы не могли бы рассказать об этом чуть подробнее?

Паника начинала душить Тристана, как прижатая к лицу подушка. Казалось, умиротворенное спокойствие сада с птичьими голосами среди зелени — всего лишь галлюцинация, а на самом деле вокруг него смыкается тьма, которую он так долго носил внутри. Рука Лили оставалась единственным якорем, не позволявшим утратить связь с реальностью.

Тристан засмеялся и сам поморщился от того, как резко и фальшиво прозвучал его смех.

— Мой отец — восьмой герцог Таррако, прямой потомок семьи, которая построила свое благосостояние на тесном сотрудничестве со святой инквизицией. Наши предки получили деньги, власть и положение при дворе за то, что отправляли людей на дыбу и костер. Жестокость у нас в крови.

— Хотите сказать, ваш отец был жесток с вами? — уточнила мисс Сквайрз.

— Ну что вы! — сказал Тристан с горькой иронией. — С его точки зрения это не было жестокостью, каждый удар кулака или ремня шел нам во благо. Он выполнял свой долг, ковал из нас настоящих мужчин рода Ромеро — наследников богатых традиций предательства и насилия. — Только рука Лили удерживала его от падения в бездну. Сфокусировавшись на этом, он продолжил тоном светской беседы: — Банк Ромеро был основан, чтобы легализовать средства, конфискованные у жертв инквизиции. Даже фамильные драгоценности семьи раньше принадлежали кому‑то, кто был казнен за ересь по доносу нашего предка.

— Ожерелье Ромеро, — потрясенно пробормотала Лили.

— Верно, — отозвался Тристан с ледяной улыбкой. — Символ коррупции и нечистой совести.

— Поэтому ты не захотел, чтобы я их носила?

Чистый адреналин возносил Тристана над глубоким черным провалом, полным невыразимого ужаса. Он должен был оставаться сильным, чтобы не соскользнуть вниз. Пожав плечами, он отпустил руку жены:

— И еще потому, что не забыл, как однажды за ужином отец вырвал серьги из ушей матери. Какое‑то ее замечание показалось ему непочтительным. Как видите, доставалось не только мне и моим братьям… — Горло перехватило, Тристан неловким, беспомощным жестом прижал пальцы к вискам, стараясь остановить кошмарный парад воспоминаний.

— Братьям? — переспросила мисс Сквайрз. — Вы сказали, у вас только один брат.

Надо было воздать инспекторше должное. Она сразу предупредила, что умеет вытаскивать правду на божий свет.

— Теперь только один. Но сначала нас было трое. Титул и должность в банке предназначались не мне, а моему старшему брату Эмилио.

— Что с ним случилось? — шепотом спросила Лили.

— Он покончил с собой накануне своего двадцать первого дня рождения.

Глава 15

Голос Тристана звучал так, словно он наглотался битого стекла:

— Эмилио не выдержал давления. Сломался под грузом требований, которые предъявлялись к истинному наследнику Ромеро…

— Тристан, стоп!

Лили вскочила, опрокинув садовый стульчик, подбежала к мужу, обняла его сзади за плечи. Мышцы Тристана под ее руками казались вырубленными из камня.

— Остановись! Ты сказал достаточно, хватит! Мисс Сквайрз отвела взгляд и сделала еще несколько пометок в блокноте.

Звонок мобильного вспорол тишину, заставив всех вздрогнуть. Медленно, как во сне, Тристан выпутался из объятий жены, выудил телефон из кармана висящего на спинке стула пиджака и поднялся на ноги:

— Извините меня. Я должен ответить.

Как только мужчина скрылся в доме, мисс Сквайрз собрала бумаги в папку:

— Думаю, на сегодня достаточно.

Она старалась не встречаться глазами с Лили, которая почти возненавидела инспекторшу за то, что та вынудила Тристана к мучительной откровенности. Но ненавидеть ей стоило только саму себя. Это она втянула мужа в свою авантюру.

Женщины прошли через дом в холл — прохладный и темный после залитого солнечным светом сада. Откуда‑то доносился голос Тристана, он говорил быстро, напористо, решительно.

— Спасибо за чай, миссис Ромеро, — сказала на прощание мисс Сквайрз с вымученной улыбкой. — Я свяжусь с вами в течение нескольких недель.

Вернувшись в сад, Лили убрала посуду со стола, накрытого с такими большими надеждами и такой продуманной заботой. Как глупо было думать, что домашние печенья и юбка в цветочек имеют какое‑то значение по сравнению с чем‑то действительно важным — болью Тристана, о которой она ничего не знала!

— Мне нужно ехать.

Лили посмотрела на стоящего в дверях мужа, и просьба о прощении замерла у нее на губах. Лицо Тристана было бледным, почти восковым, а что‑то в ужасающе ровном голосе подсказывало, что он не готов ничего с ней обсуждать.

— Что такое, Тристан? Что произошло?

Он покачал головой и отступил, выставив руки перед собой, словно заранее отталкивая любую попытку жены к сближению.

— Чрезвычайная ситуация. Дмитрий ждет меня на улице. — Он повернулся, но остановился и бросил на нее взгляд через плечо: — Наверное, тебе будет даже лучше, если я уеду.

— В смысле?

— Я только что здорово тебя подвел.

— Нет, что ты! Просить тебя о такой услуге было глупо и эгоистично с моей стороны. Ты пытался отказаться, но я не захотела слушать!

— И правильно не захотела. Какое право я имел тебе отказывать после того, что случилось с… нашим ребенком?

Ах да. Помочь ей было его долгом. Конечно. Лили вспомнила, какое у Тристана было лицо после того, как они занимались сексом в башне, и он согласился на ее просьбу. Лицо человека, обреченного на пытки.

— Тебе действительно лучше уйти.

Тристан поколебался, посмотрел на жену искоса, словно собирался ей возразить. Лили ждала, ощущая собственное сердце как неподвижный сгусток огня, но дождалась лишь кривой, обломанной по краям улыбки.

— Прости. — И Тристан ушел.

Он не оборачивался, пока не перестал видеть дом Лили в зеркале заднего вида. Боялся не справиться с искушением вернуться. Воображение рисовало, как он пробежит по дорожке к дверям, обнимет жену и поцелуями скажет ей все, для чего не мог подобрать слова.

Нет. Тристан точно знал, что хочет сказать. Его останавливали проклятые представления Ромеро о долге и чести, согласно которым признаться Лили в любви было бы актом неслыханного эгоизма. Что он мог предложить? Оплаченное чужими страданиями богатство и извращенное сердце. Ни в чем этом она не нуждалась. Как справедливо заметил Том, Лили заслуживала приятного, надежного парня, который помог бы ей воплотить мечту о материнстве, вместо того чтобы стоять на пути.

Машина катила по лабиринту узких улиц — мимо ресторана, где Тристан поцеловал Лили на радость репортеру в припаркованной неподалеку машине, мимо сквера, по которому они гуляли, держась за руки. Воспоминания заставили его грустно улыбнуться. За последние несколько месяцев Тристан Ромеро почти полюбил папарацци.

Они успели выехать на шоссе прежде, чем он смог полностью переключиться с личной трагедии на общечеловеческие несчастья.

— Что там с землетрясением? Очень плохо?

— Почти семь баллов по шкале Рихтера. — Лицо Дмитрия, полускрытое черными очками, было серым. — Эпицентр в тридцати километрах к северу от поселка.

— Есть вести об Ирине?

— Дом разрушен. — Голос водителя сорвался. — Ее пока не нашли, детей тоже. Но еще есть надежда.

— Да. Всегда есть надежда, — солгал Тристан.

После солнечного утра погода испортилась, небо посерело, поднявшийся ветер сорвал скатерть со стола в саду и гонял ее по газону.

Лили было холодно. Несколько часов она рассеянно бродила по дому, прибираясь и сортируя вещи, словно готовилась к переезду. Но только когда Лили забрела на второй этаж за теплым свитером и увидела в шкафу купленное для нее Тристаном платье, она дала волю слезам. Все кончено. Последняя нить, связывающая их, оборвалась. Он ушел, она осталась на руинах жизни, которая казалась ей чужой.

За окном сгущались тучи. Бессмысленно перекладывая вещи с места на место, Лили нашла брошюру агентства недвижимости. На фотографиях Дольфин‑Хаус выглядел изумительно: огромная светлая кухня, уютные спальни, застекленная гостиная с видом на море через сад. Она вспомнила, как воображала себя хозяйкой этого дома, матерью приемных детей. Лили сказала мисс Сквайрз, что готова взять любого ребенка, независимо от его происхождения и проблем, потому что верила, что нет душевных ран, которые нельзя было бы излечить любовью.

Лили ошибалась. Как она ни любила Тристана, ей не удалось пробиться к его израненному сердцу. Вместо того чтобы помочь, она стала для него обузой. Не любовь, а его обостренное чувство долга свело и держало их вместе. А ведь Тристан сразу предупредил, что не способен любить! Но в глубине души Лили верила, что сумеет изменить его.

Она яростно вытерла рукавом мокрые от слез щеки. Как можно было быть такой самоуверенной и одновременно такой наивной? Она даже не попыталась сначала выяснить, что сделало его таким, как он превратился в человека, который спокойно, без эмоций воспринял известие о смерти собственного ребенка?

Лосось в кухне смотрел на нее скорбным, осуждающим взглядом. «А что изменилось бы, узнай ты правду? — словно бы спрашивал он. — Он все равно не любил тебя и не хотел этого малыша».

— Заткни пасть! — сказала Лили вслух, взяла рыбу и выложила ее за порог в кошачью миску.

Тишина пустого дома угнетала. Молодая женщина включила телевизор и свернулась клубочком на старом диване. На экране серые от горя люди разбирали завалы после какой‑то катастрофы. Она представляла себе их чувства, потому что на свой лад занималась тем же с тех пор, как ушел Тристан. Старалась организовать хаос в какое‑то подобие порядка. Ждала знака, что оно того стоит.

«Землетрясение на севере Казакизмира, — машинально читала Лили бегущую строку. — Сотни погибших. В ожидании спасателей из других стран сотрудники благотворительного фонда сами ищут людей под обломками».

На тумбочке под ее локтем резко и требовательно зазвонил мобильный телефон. Лили схватила трубку в иррациональной надежде, что это может быть Тристан, но голос на другом конце линии оказался женским.

— Сеньор Ромеро?

— Нет. Его здесь нет.

— Но ведь это его телефон, разве не так? Я пытаюсь связаться с ним по срочному делу.

Только сейчас Лили поняла, что действительно говорит по телефону Тристана. Наверное, он забыл его в спешке.

— Да, но, боюсь, сам Тристан уехал… — она взглянула на часы над камином, — пять или шесть часов назад. Не думаю, что он вернется.

— Вы не знаете, где я могу его найти?

Испанка, определила Лили. Молодая, уверенная в себе, сексуальная. Такая женщина не станет проводить дни, скрючившись на диване в темноте, загипнотизированная собственным убожеством.

— У него возникла какая‑то чрезвычайная ситуация на работе. Попробуйте позвонить в банк.

«Какого черта я помогаю этой девке связаться с моим мужем?» — тут же осудил ее внутренний голос.

— Я звоню из банка, — нетерпеливо сказала женщина. — Я — Бьянка, секретарша сеньора Ромеро, и я уверена, минуту назад у нас не было никакого кризиса. Сеньора, мне очень нужно с ним связаться. Его отец только что попал в реанимацию с инфарктом. Сеньора? Вы меня слышите?

Лили слышала, но временно потеряла способность отвечать. Прижав телефон к груди, она как завороженная смотрела на экран телевизора. Репортер программы новостей стоял посреди разрушенной деревни, открывая и закрывая рот, а за его спиной сотрудники фонда раскапывали развалины серыми от цементной пыли руками.

Одним из них был Тристан.

Глава 16

Сначала Лили подумала, что обозналась. На свете не так уж мало высоких темноволосых мужчин с высокими скулами и решительным подбородком. Но потом мужчина выпрямился, чтобы дать указания, провел рукой по лицу и на мгновение взглянул прямо в камеру.

Только когда репортаж закончился, она осознала, что подползла на коленях вплотную к экрану, по‑прежнему сжимая в руке телефон.

— Бьянка? Простите, я не расслышала, что вы сказали.

— Его отец очень болен, сеньора. Врачи не могут сказать, будет ли он жить. Мне нужно сообщить сеньору Ромеро, но я не знаю, где он.

— Я знаю, — слабо проговорила Лили. — Бьянка, а вы, случайно, не в курсе, как организовать частный перелет?

— Конечно. Я все время это делаю.

— Хорошо. Я хочу вылететь из Лондона в Казакизмир сегодня ночью.

Лили едва хватило времени побросать в сумку самое необходимое, прежде чем Бьянка перезвонила с сообщением, что самолет ждет в аэропорту, а машина — на улице.

Так вот в каком мире живет Тристан, подумала Лили, пока небольшой частный самолет карабкался в ночное небо. В мире, где можно по щелчку пальцами отправиться в любой уголок планеты с максимальным комфортом, обеспеченным усилиями десятков служащих, но не с кем поговорить и некому довериться.

По мере того как Лондон внизу превращался в мелкую россыпь бриллиантовых огней, Лили охватывало волнение. Она снова очертя голову бросилась в неизвестность, повинуясь только инстинкту, потому что времени подумать у нее не было. Лили не успела даже переодеться, так и осталась в светлой блузке и юбке в цветочек, принадлежавших ее прошлому.

Чтобы скоротать время, она уткнулась в попавшуюся под руки вечернюю газету. Землетрясение оккупировало первую полосу — на фотографии одни дома льнули друг к другу под пьяными углами, а от других остались только сломанные скелеты арматуры. Имя Тристана прыгнуло в глаза из текста, как будто было напечатано сверкающими метровыми буквами, а не мелким шрифтом на анонсе внизу страницы. «Плейбой показывает себя с новой стороны. Читайте на стр. 6–7».

Ему был посвящен разворот под заголовком «Праздник закончен для миллиардера‑ловеласа». Далее следовала колонка снимков, изображающих ее мужа в обществе разных красавиц: «Ни с одной из них он не встречался дважды». На большой центральной фотографии Тристан сидел в машине один. Его голова была откинута на спинку сиденья, глаза закрыты, но Лили отчетливо видела дорожки слез на щеках. Подпись гласила: «Горе: Тристан Ромеро не скрывает отчаяния, покидая госпиталь, где его жена приходит в себя после выкидыша».

— Хотите чего‑нибудь, миссис Ромеро? — почтительно осведомился стюард.

«Да, — подумала Лили. — Чтобы мой муж когда‑нибудь смог простить меня».

Тристан сидел на жесткой скамейке в маленькой деревенской церкви с закрытыми глазами, прижавшись затылком к шершавой стене. Каждый нерв, каждая мышца настойчиво жаловались на усталость и требовали сна, но он не мог позволить себе уснуть. Он должен был позаботиться о ребенке.

Память заставляла его снова и снова переживать события вчерашнего дня и ночи. Им с Дмитрием почти сразу после прилета сообщили, что тело Ирины нашли в развалинах ее дома. Оказавшись на месте, Тристан первым услышал детский плач — адреналин придал сил, чтобы расшвырять обломки и протиснуться в узкий лаз между тем, что совсем недавно было крышей и стенами. На этом месте воспоминания путались — плечи застряли между балками, задыхаясь, Тристан тянулся и никак не мог дотянуться до младенца в грязных розовых ползунках.

Он проснулся с криком, взглянул расширенными от ужаса глазами на скомканное детское одеяльце, которое прижимал к груди.

— Она здесь, Тристан, у меня.

Лили стояла над ним, баюкая девочку. Тристан со стоном уронил голову на руки и потер глаза, все еще саднящие от песка и пыли. Он не мог понять, действительно ли проснулся или подсознание все еще гоняет его куда попало закоулками сна?

Юбка едва слышно зашуршала, когда молодая женщина села рядом. Та же юбка, машинально отметил Тристан, в которой его жена принимала инспекторшу социальной службы вечность тому назад. А потом он уловил молочно‑миндальный запах кожи Лили и наконец‑то осознал, что не спит.

— Зачем ты приехала? — Сорванный накануне голос едва его слушался.

— Бьянка позвонила. У твоего отца был инфаркт, врачи думают, что он не выживет.

Тристан тяжело вздохнул и снова уперся затылком в стену, охваченный разочарованием. На мгновение он понадеялся, что Лили приехала, потому что любит его и хочет быть рядом.

— Я подумала, ты захочешь увидеться с ним напоследок, — пояснила Лили, продолжая покачивать малышку в знакомом всем матерям ритме, древнем, как само время. — Пока не стало слишком поздно.

— Ты зря старалась, — огрызнулся Тристан. — Хуан Карлос может отправляться в ад, я не собираюсь провожать его до калитки. Лучше скажи, как ты узнала, где меня искать?

— А как жены обычно узнают, где носит их мужей? — иронично спросила Лили. — Смотрела репортаж о землетрясении по телевизору и заметила тебя на заднем плане.

— Значит, моя игра закончена. Репортеры растрезвонят…

— Уже растрезвонили. Это имеет значение?

— Да, — сказал он, снова ссутуливаясь под грузом усталости. — Я не знаю. Вероятно.

— Почему? Что плохого, если мир узнает, что легкомысленному плейбою‑миллиардеру Тристану Ромеро небезразличны страдания других людей?

— Да ну? — Тристан поерзал на скамейке, стараясь облегчить боль в спине, плечах, руках и сердце. — А если это всего лишь новый имидж, свежий рекламный трюк?

— Я верю, что тебе не все равно.

— Хорошо, — признал он. — Мне не все равно. Но что толку, если я не могу помочь людям, которые мне небезразличны? Я подвел тебя вчера, наговорил лишнего. Теперь яд из моего прошлого отравил и твою жизнь, разве не так?

— Не так! Я вообще не должна была втягивать тебя в это, но, по крайней мере, теперь я поняла, что для меня важнее всего…

Двери церкви распахнулись, раздались торопливые тяжелые мужские шаги.

— Сеньор Ромеро!

Лили первой поднялась навстречу заплаканному Дмитрию, протянула ему руку:

— Дмитрий, что случилось?

— О, маркиза, — всхлипнул он. — Они… нашли Андрея.

Тристан тоже встал и стоял неподвижно, смуглое лицо под слоем грязи побледнело и напряглось. С болезненной ясностью Лили вспомнила, как в Барселоне он смотрел в больничное окно, точно так же пытаясь удержать эмоции под контролем. Как она, идиотка несчастная, могла принять это за равнодушие?

— Живой? — коротко спросил Тристан.

— Да. Обезвожен. Врачи ставили ему капельницу, говорят, скоро он будет здоровый. Как Эмилия?

— В порядке, спит, — мягким, утешающим тоном сказала Лили. — Ох, Дмитрий, какая же она красивая…

Внезапно выражение осторожной радости на лице Дмитрия погасло. Огромный водитель потупился, беспомощно поковырял пол носком ботинка:

— Теперь у детей никого нет.

— А как же ты? — спросила Лили, передавая ему ребенка.

Дмитрий неуклюже принял племянницу. Его руки казались слишком большими и грубыми для хрупкой ноши, и вся могучая фигура выражала мучительное непонимание, что с ней делать дальше.

— Я не могу, — признался он наконец, с надеждой протягивая малышку обратно. — Мужчин в Казакизмире не учат смотреть за маленькими. Я не знаю, как начать сейчас, после много лет без жены и семьи. Но вы можете заботиться о ней, маркиза.

— Это исключено. — Тристан, который отошел на несколько шагов, яростно повернулся к жене и водителю. — Я не буду действовать в обход закона.

— Простите, — виновато пробормотал Дмитрий. — Простите. Я не должен был просить. Чудо, что они не пострадали, просто я волнуюсь, что с ними будет…

— Не нужно извиняться. — Лили положила руку на локоть великана. — Постарайся пока себя не мучить. Слишком рано планировать будущее двойняшек, но я позабочусь о них, пока мы не найдем решение.

Когда улыбающийся Дмитрий вышел, Лили положила Эмилию в колыбель, сколоченную кем‑то наспех из церковного инвентаря, и подошла к Тристану, который, зажмурившись, стоял у стены рядом с алтарем.

— Ответ на все твои молитвы, — горько сказал Тристан, не открывая глаз. — То, что ты хочешь больше всего на свете. И что я не могу тебе дать.

Лили чувствовала боль, которая пока пряталась в темных уголках ее души, ждала момента, чтобы нанести последний удар. Она остановилась перед Тристаном, молитвенно сжав руки.

— Все нормально. Я понимаю. Ты не хотел жениться. Не хотел детей. Не скрывал, что не любишь меня. У тебя нет никаких причин помогать мне с усыновлением.

Синие глаза мужчины распахнулись. Он оттолкнулся от стены, схватил жену за плечи, впился ей в лицо взглядом, в котором она прочитала страдание. И, как ни странно, нашла в этом основание для робкой надежды.

— Да нет же! Я люблю тебя сильнее, чем когда‑либо считал возможным любить кого‑то! И это убивает меня, потому что я не могу исполнить твое единственное желание. Любовь обязывает меня сделать то, что лучше для тебя, то есть исчезнуть из твоей жизни.

— Нет!

— Да. — Тристан легонько встряхнул Лили. — Нам нельзя рисковать. Что, если я стану таким же, как он?

— Твой отец?

— Он и все мужчины Ромеро до него. Ты была права, когда сказала, что мной руководит страх. Я боюсь, что этот образ мыслей, поведения каким‑то образом запрограммирован в моем мозгу и однажды вылезет наружу вне зависимости от того, хочу я этого или нет.

Надежда засияла чуть ярче, маленьким огоньком в кромешной тьме.

— Не вылезет, — ответила Лили улыбкой на тревожный взгляд синих глаз.

— Ты не можешь сказать наверняка, — отрезал мужчина. — Ты рождена заботиться обо всех вокруг, для тебя естественно подбирать раненых птиц и бездомных кошек. А я…

— Ты такой же.

— Нет! — Он снял руки с ее плеч и засунул глубоко в карманы, словно испугался, что случайно причинит ей боль. — Для меня естественно бегать и прятаться от любых чувств. Я пытался откупиться от тебя и ребенка, разве ты забыла? Я оставил тебя одну, когда ты была беременна, и не успел…

Лили не пошевелилась, не дрогнула:

— Это был не ты, а твой страх и отчаяние. Ты был собой, когда на свадьбе Тома успокоил плачущую девочку. Когда пожертвовал возможностью закончить университет ради брата. Ты ведь поэтому бросил учебу?

Тристан чуть наклонил голову, и Лили продолжила тем же напевным, гипнотическим голосом:

— Ты заботился о беременной женщине на другом краю света и обеспечивал всю ее деревню, а потом рисковал жизнью, спасая ее ребенка. Я смотрела на тебя, пока ты спал. Даже во сне, полумертвый от усталости, ты продолжал прижимать к себе одеяльце Эмилии, таким сильным было желание уберечь и защитить ее. Вот что для тебя естественно.

— Ты действительно так думаешь?

Его лицо было таким несчастным, что молодая женщина едва удержалась от порыва обнять мужа и поцелуями прогнать несчастье прочь. Время еще не пришло. Она осталась стоять перед ним, дрожа от желания, смаргивая жгучие слезы.

— Я так знаю. А еще я знаю, что хотела бы прожить с тобой всю жизнь и что из тебя выйдет отличный отец. Но я не стану тебя принуждать. Не буду врать, я мечтаю о детях, но только если ты захочешь растить их вместе со мной. Если не захочешь, одного тебя мне будет достаточно, потому что… — Запнувшись, она наклонила голову, слезы закапали на пыльный, затоптанный пол церкви.

Тристан нежно приподнял ее лицо за подбородок, чтобы заглянуть в глаза.

— Почему?

— Потому что я люблю тебя больше жизни.

— И ты готова отказаться от мечты о детях ради любви ко мне?

— Ты — моя главная мечта, — просто сказала Лили. — Все начинается и заканчивается тобой. Если в один прекрасный день у нас появятся ребятишки, это будет замечательно. Если нет, я все равно получу больше, чем имела право хотеть. Ты останешься со мной?

— Конечно. О господи, конечно, останусь… Навсегда.

Тристан наклонился поцеловать ее, и Лили увидела, как слеза прочертила дорожку по его грязной щеке. Губы девушки дрожали под его губами. Поцелуй был медленным, нежным, почти благоговейным. Тристан держал ее лицо в ладонях, их сердца бились в унисон.

— Разве можно быть счастливыми, когда вокруг разрушение и смерть? — спросила Лили наконец.

— Можно и нужно. Иначе откуда возьмутся желание и силы отстроить все заново и жить дальше?

Лили закрыла глаза и прижалась к груди мужа:

— Тристан, пожалуйста, обними меня и не отпускай больше никогда.

— Обещаю, — прошептал он, зарывшись лицом в ее волосы.

Эпилог

Вертя в пальцах голубую свечку для именинного торта, Лили смотрела в окно кухни. Снаружи сад купался в полуденной жаре, в отдалении лениво плескалось море. На газоне в тени украшенной пестрыми ленточками пинии стоял накрытый стол. Восторженный смех Эмилии разносился по саду и залетал через открытые двери в дом. Девочку восхитило розовое платьице маленькой феи с крылышками, которое привезли для нее супруги Монтегю. Одетая в новый наряд, малышка устроилась на краешке коленки Скарлет, не занятом восьмимесячным животом, и заразительно хихикала, когда Скарлет щекотала ее пухлые ручки. С другой стороны стола Андрей внимательно рассматривал пожарную машину, подаренную ему Дмитрием. Мальчик был тише и сдержаннее общительной сестры, серьезное выражение маленького личика не вязалось с легкомысленной атмосферой праздника.

Праздновали сразу два события: первый день рождения двойняшек и окончание процесса усыновления, которое сделало их полноправными членами семьи Лили и Тристана. Большая заслуга в этом принадлежала мисс Сквайрз. Она убедила комиссию, что Тристан с успехом преодолел последствия своего тяжелого детства и это сделало его идеальной кандидатурой на роль приемного отца обездоленных детей.

Тристан шутил, что поддержка инспекторши объяснялась ее желанием почаще приезжать в Дольфин‑Хаус и видеться с Дмитрием. Водитель и сейчас сидел возле мисс Сквайрз, положив руку на спинку ее кресла, преисполненный тихой благодати. Рядом с ним Нико смеялся над каким‑то замечанием Тома. Ненатужное, харизматичное очарование юноши до мурашек напоминало Лили прекрасного незнакомца, который упал на нее с неба и заключил в объятия целую жизнь тому назад.

Лили ахнула, когда те же сильные руки обняли ее сзади. Те же губы, что однажды вдохнули в нее любовь и изменили судьбу, пощекотали основание шеи.

— Все в порядке, любимая?

От теплого дыхания Тристана по телу молодой женщины пробежали искры возбуждения.

— Да, но, если ты продолжишь в том же духе, гостям придется ждать торта до вечера.

— Ай‑яй‑яй… — Тристан крепче прижал жену к себе, по голосу Лили чувствовала, что он улыбается. — Это лучший торт из тех, что я видел.

Оба посмотрели на сказочный дворец, который Лили сконструировала из бисквита, суфле и шоколадного крема. Она протянула руку и пристроила голубую свечку рядом с розовой на башенку, украшенную маленькой сахарной голубкой. Неохотно отпустив жену, Тристан отправился к холодильнику за шампанским. Лили с удивлением наблюдала, как он открывает бутылку:

— На твоем месте я открыла бы ее в саду.

— Нет. — Посерьезнев, Тристан разлил напиток по бокалам и протянул один жене. — Это личный тост. За тебя — женщину, которая любила меня, когда я этого не заслуживал, и подарила мне больше, чем я когда‑либо надеялся иметь. Сегодняшний день напоминает мне свадьбу, которой у нас не было.

— Ну и что? — Лили поцеловала мужа в уголок губ. — Зато у нас есть брак и семья, что гораздо важнее.

Тристан одарил ее сексуальной пиратской улыбкой:

— Пора идти, пока нас не начали искать. Если мисс Сквайрз увидит, как мы занимаемся любовью на полу в кухне, она решит, что мне все‑таки нельзя доверять детей.

Осторожно держа торт, Лили вышла в пропахший приморским летом сад вслед за Тристаном. Эмилия, которая подпрыгивала на коленях Скарлет в восторге от всеобщего внимания, обратила на отца полный обожания взгляд темных глаз и потянулась к нему с криком: «Папа!».

Тристан передал бутылки Нико и взял дочь на руки. Девочка принялась ворковать ему что‑то, указывая на торт. С другой стороны стола Андрей недоверчиво посмотрел на свечку и сморщился, явно собираясь расплакаться. Тристан подхватил сына другой рукой, поцеловал шелковистую макушку, и плаксивая гримаска сменилась нерешительной улыбкой.

Мужчина наклонился, чтобы лица детей оказались вровень с тортом. Огоньки свеч мерцали в глазах всех троих, как маленькие звездочки.

Закрыв глаза в комическом экстазе, Эмилия надула губки и не столько подула, сколько вздохнула на свечку. Скарлет захлопала в ладоши:

— Не забудьте загадать желание!

Тристан посмотрел на жену через стол. Пламя свеч задрожало и погасло, но его глаза все равно светились от любви.

— Мне не нужно, — сказал он тихо. — Все мои желания уже сбылись.

Примечания

Note1

Хорошо (исп.).

Note2

Любимая (исп.).

Note3

О Боже, Боже (исп.).

Content

Индия Грэй
Девушка с голубкой

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Эпилог

Примечания