Борис Носик

Вокруг Парижа с Борисом Носиком. В 2 т. Т. 2

Per la mia cara figlia,

bella dottoressa

Остров Сокровищ – Французский остров

Отчего, окружив посильным вниманием ваши прогулки по левобережному и правобережному Парижу, озаботились мы прогулками ВОКРУГ ПАРИЖА? Да оттого, что пришло нам в голову, что, закружившись, забегавшись по городу на своей краткосрочной экскурсии (и то сказать – есть в нем на что поглядеть), за город вы не выберетесь и французскую провинцию (нестоличную Францию) так и не увидите. В лучшем случае сводят вас турагентства (за дополнительную плату) в многолюдный Версаль или за полтораста верст по автостраде – поглазеть на замок Шамбор. А между тем…

Между тем уже в каких-нибудь десяти-пятнадцати километрах от центра Парижа, от собора Нотр-Дам де Пари, начинается французская провинция, начинается Французский Остров. Начинается земля, которую на протяжении веков обживали пахари, огородники, короли, поэты и Прекрасные Дамы. Начинаются леса, и лужайки, и парки, и замки, куда рвались из городской тесноты люди, понимавшие в жизни толк. Высятся стены, под которыми взросла Франция, высятся дерева, осенявшие ее философов, живописцев и музыкантов… Ничто не ушло бесследно – ни памятники, ни творения искусства, ни шедевры зодчества, ни сельские прибежища, ни могилы… «И медь торжественной латыни поет на плитах, как труба». И вот он Остров. Остров Сокровищ…

Что за название такое – Французский Остров – и где он лежит, в каком океане? Что за волны плещут у его берегов? Понятно, что волны Франции и Европы, но все же… Это что – официальное географическое название? Конечно, официальное, и притом вполне точное. Но все же и поэтическое, конечно, тоже. Полагают, что впервые оно появилось в XIV веке у летописца и поэта Жана Фруассара, а называют Французским Островом центральную часть Парижского бассейна: от Парижа километров на 80–100 в окружности. И впрямь нечто вроде твердого острова, намытого былым морем, покрывавшим некогда всю низину. Остров, омываемый здешними реками, Сеной, Уазой, Марной, Урком, их множество плещет или интимно журчит вокруг Острова.

Поэтическое это название оказалось очень точным. Уже много столетий оно приводит в восторг и географов, и поэтов. «Что это за остров? или островок? – восклицал три четверти века назад завсегдатай «Клозри де Лила», парижский «король поэтов» Поль Фор. – Какие глубокие воды и волны подступают к этой земле в отдалении от всех миров?…границею вод над тростниками тянется лента туманов… о ты, граничащий с Марной и Сеной, Уазой и Тэвом, Бёвроном и Луэном, ты воистину остров! Но может, ты остров мечты? Нет, ты и впрямь остров, остров тонких оттенков, своеобразная ограда, в которой дремлет, мечтая, Франция, и перед ней страна моя, в своем величии и просторах, словно не верит еще в свою реальность».

Другой французский поэт (Валери) встревоженно и интимно перекликался с бесценным островом:

Остров с тысячью лиц,

сокровище, безгласно ты или громогласно —

это уж оттого зависит, промолчу ли я

или выскажусь…

Историки спорят и о датах образования, и о границах Острова. Историк Марк Блох, который в публикации 1913 года сообщил, что он отыскал название Острова в хрониках Фруассара, упомянул, что оно отнесено там уже к 1387 году. Другие историки нашли такое же упоминание в королевском акте, выданном знаменитому соратнику Жанны д’Арк Лаиру в 1433 году (там сказано: «в странах Иль-де-Франс, Пикардия, Бовэ…»). Но еще и во времена Людовика XIII к собственно Острову причисляли лишь страны Валуа, Мантуа, Юрпуа, Французский Бри и Французский Гатинэ… На севере границы Острова проводят по болотам и по лесным речкам – то по Тэву, то по Нонетте, то в лесу близ Руайомона, то северней Санлиса, в лесу Алат…

От далеких времен сохранил Французский Остров соборы и аббатства, картины, замки, города и деревни, виллы художников, дома, где писали стихи и сочиняли музыку, где рождались и умирали те, кто составили славу Франции. Сохранил романтические дворцы, стены которых помнят звуки шагов прекрасных женщин, крики страсти, любви, страданий и ненависти…

Здесь получили развитие или даже были рождены стили архитектуры, которые называли французскими и королевскими. Здесь рождались городская архитектура и города. Здесь стоят над гладью прудов и рокотом каскадов, над выверенными коврами французских садов и лабиринтами парковых дорожек прекрасные замки – творение лучших зодчих Франции (туристу не обязательно мчаться к ним за сотни километров на Луару). Здесь выдерживали лучшие сыры и вина. Здесь вызревали французские вкусы… Здесь могилы французских королей и многих знаменитых людей Франции. Здесь есть и русские могилы (не только в Сент-Женевьев-де-Буа, но и в Бийанкуре, и в Монморанси, и в Иври), потому что на Острове жили русские изгнанники времен Великого Русского Изгнания (островное жилье было дешевле парижского).

Конечно, впервые приехавшему в Париж хочется прежде всего насмотреться на знаменитый Город-Светоч. Парижа может хватить на месяцы и годы. Но через несколько дней в рассуждениях утомленного городом энтузиаста появляются элегические ноты. Он вдруг заявляет, что хочет увидеть Францию. Потому что Париж – это еще не вся Франция. И как писал кто-то, Париж – это не Франция, это особый мир (кто-то писал и о том, что Нью-Йорк не Америка, а Москва еще не Россия, что ж, в этом немало справедливого). А он, приезжий, хочет погрузиться во французскую глубинку, постоять рядом с удильщиком на берегу, пообедать в деревенском ресторане, посидеть с кружкой пива среди «простых французов». Он хочет подышать духом провинции. Ему надоела толпа «бывших провинциалов», вообразивших себя столичными жителями…

Вот тут на помощь и приходит Французский Остров, где есть и «глубинка», и глушь (в получасе езды от Парижа), и чудесные замки, и потрясающие музеи, и фермы, и запах конюшни, и королевские парки, и холмы, и речушки, и цветущие поля рапса и подсолнухов, и пшеница, пшеница, пшеница… Мягкие очертания сладостных пейзажей Иль-де-Франс воспеты французской поэзией, а также куда более известной и влиятельной французской пейзажной живописью, красота их прославлена без меры…

И любители провинции и глубинки (я лично из их числа) ловят не меньший кайф, чем на площади Согласия, на площади какого-нибудь крошечного французского городка (с полутысячей душ населения), стоя у старой кирпичной мэрии, среди моря цветов, в кругу искусно обстриженных каштанов. Или у портала средневековой церкви. Или под стенами старинного замка, от которых ручьями сбегают вниз узкие улочки, застроенные старыми, элегантными деревенскими домами. Или в цветущем саду, где зреют фрукты и жужжат пчелы…

На все четыре стороны уходят от Парижа дороги. От «национальных» же госдорог (безликих автострад мы вообще избежим, конечно) веером расходятся департаментские шоссе; а в сухую погоду доступны и лесные, и проселочные дороги, которые тут отнюдь не плохи… И каждая дорога (или каждая станция железной дороги с ее мирным буфетом) припасла свои тайны и свои сокровища, потому что он и вправду Остров Сокровищ, этот Французский Остров, Остров Франции, Ile-de-France…

А теперь мы отправимся на юг и запад от Парижа в путешествие.

На юг, на юг!

В самом знаменитом лесу Франции и вокруг него

Лес Фонтенбло

Сказочный Фонтенбло Лесные грабители и храбрый Ленин • Тургенев на охоте • Князь Трубецкой • Посол Орлов • Троцкистский скандал

В недавние годы в списке наиболее посещаемых туристами диковин Франции на первое место (13 миллионов посетителей в год) выходит, обогнав даже неизбежный для всякого любящего родителя Диснейленд, лес Фонтенбло.

Если русскому горожанину странно ныне читать у Ключевского, что лес казался когда-то его предку врагом, то что уж тогда говорить о нынешнем французе. Кстати сказать, те русские туристы, кому довелось пересечь Францию в автомобиле или на скоростном поезде (TGV) с севера на юг (вот, кстати, еще одна волшебная вылазка – от Парижа до Марселя и обратно за один день!), меняют о стране свое представление. Эта страна древней европейской цивилизации предстает вовсе не такой плотно населенной, как какие-нибудь Голландия, Бельгия или Германия: за окном поезда совсем мало городов – бегут поля, леса, холмы, виноградники, замки, фермы, и снова леса, и снова поля… Ну а если у вас есть возможность отклониться от большой дороги, то и вовсе попадаешь в буколическую сельскую Францию, которой, раз уж к слову пришлось, лично я отдаю предпочтение перед самыми прекрасными здешними городами. К примеру, тот скромный хутор на границе Бургундии и Шампани, где я провожу большую часть года, окружен большими лесами, и если в них не заблудишься всерьез, как доводилось мне заблудиться даже в подмосковных лесах, где-нибудь между Зосимовой Пустынью и Нахабином, то ведь и людей не встретишь за всю прогулку. Скажем, от нашего хутора до маленького русского монастыря в городке Бюси-ан-От – двадцать восемь километров, и все – лесом…

Парижанам с лесом повезло. Вокруг столицы, куда ни кинь – все леса, так что множество ассоциаций и клубов, объединяющих любителей лесных прогулок, организуют каждый уикенд пешие походы, назначая пунктом сбора городскую площадь или паперть собора Нотр-Дам. И одним из главных подарков Неба парижанину является, на мой взгляд, существование всему миру известного, воистину сказочного леса Фонтенбло – всего лишь в пятидесяти километрах к югу от Парижа. Дело не только в том, что этот старинный лес раскинулся на площади в 20 000 гектаров. Дело в том, что лес этот обладает совершенно уникальным рельефом, невиданным сочетанием деревьев, скалистых гряд, песка. А также в том, что в лесу этом сохраняются такие виды растений и насекомых, которые в других районах Западной Европы давным-давно исчезли, – в общем, нечто вроде «Джурасик парка» – Парка юрского периода. Достаточно сказать, что в лесу Фонтенбло можно найти 5600 видов растений, 1300 видов цветов, 6600 видов животных. А не так давно молодой ученый Жан-Мари Люс обнаружил тут редчайшие виды жесткокрылых насекомых, живущих высоко над землей в очень старых и мертвых изнутри деревьях, которыми они только и могут питаться…

Ученые всех стран давно уже изучают это чудо, которое называется лесом Фонтенбло, и нашли в нем следы совершенно невообразимой древности. Начать с того, что 35 миллионов лет тому назад море затопило эти места, а когда оно отступило, в лесу осталось метров на пятьдесят в глубину морских отложений – остался слой тончайшего, самого чистого в мире песка, с помощью которого венецианские стеклодувы выдували свои удивительные изделия. Из него и сейчас что-то химичат, из этого песка, а парижские киношники снимают тут экзотические африканские эпизоды. Из слипшегося песка возникли всякие причудливые скальные формы, которыми и ныне удивляет этот лес. Позднее весь район испытал страшное давление Центрального горного массива – тогда и появились в лесу эти огромные каменные волны и гряды. В общем, ныне этот лес среди парижской равнины – настоящая услада для альпинистов, которые проводят там свои тренировки.

История леса окутана легендами и мифами. Однако и точные сведения, сообщаемые об этих местах историками и археологами, звучат тоже вполне мифически и легендарно. Скажем, то, что люди стали селиться на опушке этого леса 40 000 лет тому назад. Здесь во множестве находят каменные орудия охоты и сваленные в кучу кости животных, убитых и съеденных отважными предками довольно робких, но доныне не утративших недюжинного аппетита французов, например кости гигантского оленя, носорога, медведя и даже слона. Конечно, углубляться в чащу леса люди тогда еще не решались. Это уже в эпоху неолита люди стали строить тут жилища, обрабатывать землю. Ученые утверждают, что иные нынешние лесные деревушки вроде Бютье возникли именно в ту пору. Люди выискивали самые плодородные участки в лесу, селились по берегам рек и ручьев. В галльскую эпоху кельтские и лигурийские племена основали нынешние поселения, вроде Авона или Ларшана. На вершине Ла-Солль нашли остатки тогдашних домов, которые строили на скалах, по-кельтски они назывались «менпеху». В далекие времена начались обмены между этими селениями, были протоптаны между ними первые тропы. Ну а цивилизованные римляне построили здесь настоящие дороги. Одна из них вела по берегу Сены из Лютеции в Бургундию, ее и нынче называют «старой бургундской дорогой», а по следу ее идет департаментская дорога – D 138. Вторая дорога шла по западной окраине леса, от современного Мелэна к Орлеану, ее и сейчас еще можно увидеть близ нынешней департаментской дороги 301, а ведь веков-то с тех пор прошло немало, веков двадцать…

Позднее в лесу появились владения богатых сеньоров, а с XII века – и королевская резиденция. Именно в ту пору лес Фонтенбло привлек внимание королей как идеальное охотничье угодье. Даже король Людовик Святой завел здесь псовую охоту и, несмотря на всю свою святость, бил зверье без зазрения совести. А зверья, надо сказать, было здесь в ту пору в избытке.

Франциск I изрядно расширил здешние охотничьи угодья, и французские короли владели ими до самого XVII века. Куски леса принято было давать в наследство вдовствующим королевам (так было по смерти Людовика X, в 1306 году, или по смерти Карла VII). Если наткнетесь в лесу на участок, по сю пору именуемый «Распродажа королевы», сразу поймете, откуда это старое название, однако не лезьте в карман за кредитной карточкой: тут ничего не продается, все в ведении Национального департамента лесов. Подобная администрация по охране леса существовала здесь еще в XVI веке и осталась неизменной даже после разрушительной революции. Король Генрих IV проложил в лесу Круговую дорогу, чтобы придворные в каретах могли сопровождать участников псовой охоты. Что еще важнее в деятельности королей – они довольно рано поняли необходимость лесоохраны. Первый запрет на всякое бесчинство в лесу был обнародован еще Людовиком XIV. Король любил здесь охотиться и, к счастью для потомков, очень любил старые деревья. Если будете проходить мимо участков Ле-Ба-Брео, Ле-Вант-де-ла-Рен, Ла-Бют-оз-Эр, Ле-Гро-Футо и увидите там старые деревья, каких мало в мире, непременно помяните «короля-солнце» добрым словом.

До самого начала XX века парижские улицы мостили песчаником, добытым в лесу Фонтенбло. Потом в лесу была запрещена всякая добыча: ученые провели инвентаризацию и дотошно посчитали, что в лесу осталось: полторы тысячи видов цветов и деревьев, 2700 видов грибов, 57 видов млекопитающих (олени, козы, кабаны, дикие коты, белки, зайчики…), 260 видов птиц, 5700 видов насекомых, 750 видов бабочек…

Наряду с королями в сбережении этого старого леса большую роль сыграла, как ни странно, художественная богема – французские художники и писатели. Случилось это уже в XIX веке. Любители искусства слыхали, конечно, о барбизонской школе французской живописи. Барбизон – это деревушка в лесу Фонтенбло. Примерно с 1825 года и на протяжении почти полувека она была географическим и духовным центром новой художественной школы, для которой главным предметом живописи, главным сюжетом творчества, главной темой для размышлений был изменчивый лик природы. Влияние этой школы на импрессионизм и вообще на развитие французской и мировой живописи лежит за рамками нашего краткого очерка, а вот сам лес Фонтенбло, лесоохрана…

ДОРОГА ИЗ ШАЙИ В ЛЕСУ ФОНТЕНБЛО.

Клод Моне, 1865

Еще в 1863 году художники добились создания в лесу заповедной зоны под названием Художественный Класс на площади в 1500 гектаров, и многие здесь считают, что это и была первая заповедная лесная зона в мире. Ну как не восхититься французскими живописцами!

При короле Луи-Филиппе в лесу были проложены новые дороги, и каждая лесная зона (их насчитывалось 800) получила свое наименование. Представить себе, как изнемогали чиновники, придумывая новые, не существовавшие раньше названия, сможет разве тот россиянин, что бывал после войны в Крыму или в Калининградской области, где каждое новое название выдает скудость и муки чиновничьего подневольного творчества (Береговое, еще Береговое, Майское, еще Майское, Тополевое, еще…). Позднее заповедные зоны в лесу Фонтенбло были названы «биологическими зонами», и ныне площадь их составляет 640 гектаров. Всякое вмешательство лесников, а также проезд в этих зонах запрещены, это подлинные научные лаборатории, и, как было замечено, существование заповедных зон улучшает санитарное состояние и здоровье всего леса. Впрочем, борьба воинственных защитников природы с нынешней лесной администрацией – это особая история, полная драматических эпизодов. А нам пришло время углубиться в гущу леса…

По лесу Фонтенбло мне доводилось гулять и одному, и с дочкой, и в компании молодых французов. А однажды, добираясь автостопом в Лимож и выйдя из повернувшей на Санс машины на развилке дорог у Обелиска, я увидел, что время для поисков новых благодетелей уже позднее, и решил заночевать в лесу в своем спальном мешке, без которого я не путешествовал. Спать в лесу во Франции не страшно – туда и днем-то редко кто забредает, а уж ночью и вовсе тебе гарантировано полное спокойствие. К середине прошлого века уже не осталось в лесу Фонтенбло ни волков, ни рысей, и даже оленей тут меньше, чем в среднем по Франции. Встречаются еще барсуки и косули, но редко, главный бич для здешнего зверья, конечно, собаки, которых ни один хороший хозяин не оставляет дома, отправляясь на прогулку. В 1970 году исчезли здесь и последние во Франции охраняемые (но плохо охраняемые) выдры. В общем, визиты законных хозяев леса мне ночью не грозили, и я спал в лесу спокойно. Впрочем, чуть позже я прочел в газетах, что в лесу Фонтенбло полицией был найден склад оружия, зарытый левыми террористами из французской «Аксьон директ», вот тут-то мне, признаюсь, стало не по себе при воспоминании о мирном моем ночлеге…

Гуляя с дочкой в лесу, мы иногда забредали к бывшему монастырю августинцев, к руинам скита отшельника Франшара, а также к часовне XIII века, окутанной легендами о чудотворном палестинском роге короля Людовика IX. Этот рог помог королю позвать на помощь друзей и разогнать напавших на него разбойников. На месте своего спасения король приказал построить часовню во имя святого Винсента, которая позднее сделалась местом паломничества. Любопытно, что, оказавшись в подобной монаршей ситуации, в более, впрочем, скромном и менее безлюдном, чем Фонтенбло, Сокольническом парке, вождь революции Ленин, ныне забальзамированный, приказал своей могучей охране разоружиться и вообще все, что есть, добровольно отдать остановившим его машину двум хилым разбойникам. Позднее он объяснил на партийном съезде, что именно так поступает настоящий большевик, знающий, что он должен сберечь свою ценную для революции жизнь.

Чтобы увидеть все достопримечательности этого огромного леса, мало будет, конечно, и дня, и недели. Здесь есть живописные скалы и пропасти, болота и долины, горные массивы и знаменитые старинные деревья-памятники, а также бельведеры и эспланады, откуда открываются великолепные лесные панорамы.

Замечательный, к примеру, вид на местность (вплоть до лесов Шампани на юго-востоке и до Эйфелевой башни на северо-западе) открывается с башни Денекура. Ветеран Наполеоновских войн месье Сильвен Денекур обошел в мирное время все дорожки огромного леса и способствовал составлению планов. В оборудовании же смотровой башни принял участие и некий господин Кухарский.

Долина, которая тянется к югу от башни Денекура, называется долиной Трубецкого. Князь Николай Трубецкой прожил в этих местах чуть не всю третью четверть XIX века. Это был щедрый человек и на все жертвовал деньги, в том числе и на устройство дорожек в этой части леса. Лес Фонтенбло он очень любил, часто в нем гулял и даже охотился вместе с Иваном Сергеевичем Тургеневым. Тургенев гостил в здешнем замке князя, в замке Бельфонтен, что расположен на дороге к деревушке Самуа-сюр-Сен (Samoissur-Seine). В этом замке (который и нынче цел) Тургенев писал роман «Накануне», начатый им в июне 1859 года в Виши. Познакомились они с князем в 1856 году. Князь Трубецкой и княгиня показались Тургеневу весьма симпатичными, хотя и несколько странноватыми, эксцентричными. Особенно, кажется, смущало Тургенева увлечение русского князя католицизмом. Когда князь Трубецкой умер (это случилось в 1874 году), Тургенев написал:

«Ну вот и бедный князь Трубецкой отправился поглядеть, правду ли ему рассказывали отцы иезуиты».

Отпевали князя Трубецкого тут же, на краю леса Фонтенбло, в деревушке Самуа-сюр-Сен (севернее города и замка Фонтенбло), в католической церкви, на которую князь жертвовал при жизни так щедро. Местные крестьяне его оплакивали – вспоминали, как в 1871 году, когда пруссаки пришли в эти места, князь помогал здешнему населению.

Замок перешел к зятю князя Трубецкого, женатому на его дочери Екатерине, – князю Николаю Алексеевичу Орлову, который был в ту пору русским послом во Франции. Когда же скончался и князь Орлов, замок Бельфонтен и деревня стали свидетелями небывалого еще в этих местах похоронного обряда. Отпевал князя в замке русский архимандрит, пел хор парижского кафедрального собора, что на рю Дарю, а правительство Франции прислало в деревушку на похороны две пехотные роты, два кавалерийских эскадрона и две артбатареи со знаменами и взводом трубачей, чтоб отдать последний долг русскому послу, который был генерал-майором, адъютантом государя при осаде Силистрии, где был тяжело ранен, а позднее русским посланником в Бельгии, Австро-Венгрии, в Германской империи и во Франции. Русские историки помнят, что эта представленная князем Н.А. Орловым императору Александру II записка о необходимости «уничтожения телесных наказаний в Российской империи и в Царстве Польском» легла в основу императорского указа от 17 апреля 1863 года об отмене телесных наказаний в России…

Сегодня и князь Трубецкой, и его зять князь Орлов покоятся здесь, на краю леса Фонтенбло, на сельском кладбище тихой Самуа-сюр-Сен, мимо которой плывут по Сене туристские суда… Впрочем, редко кто из забредающих сюда паломников знает про русские надгробья, хотя немало чужеземных туристов посещают это кладбище. Приходят сюда обычно на могилу татариста Джанго Рейнхардта, которому посвящен здешний ежегодный фестиваль джаза.

В церкви, где отпевали и Н. Трубецкого, и его зятя Н. Орлова, сохранились красивая статуя Богородицы и крест XIV века. Вся эта старинная часть селения Самуа называется Верхний Самуа, и отсюда до города Фонтенбло каких-нибудь восемь километров.

Неподалеку от замка Бельфонтен, в замке XVIII века, носящем название Би, как раз в тот год, когда Тургенев приезжал к Трубецким писать свой роман, поселилась художница Роза Бонёр. В отличие от художников-барбизонцев, она не писала ни пейзажей, ни портретов. Она была анималисткой, и позировать ей должны были звери, так что у себя в замковом парке она устроила целый зоопарк, в котором была даже клетка со львами.

Впрочем, живали в этих местах и существа более свирепые, чем укрощенные питомцы художницы-анималистки. В ноябре 1933 года на окраине знаменитого Барбизона, у самого края леса, на вилле Кёр-Моник поселился высланный из России его кровожадным врагом Сталиным столь же кровожадный большевик Лев Бронштейн по кличке Троцкий, один из творцов октябрьского путча и один из самых безжалостных большевистских лидеров (о чем, впрочем, не любят вспоминать нынешние французские троцкисты, престиж которых, похоже, вновь возрос). После большевистского путча Троцкий был в России военным наркомом, создателем Красной армии и теоретиком перманентной революции (то есть постоянного и всемирного людского страдания, без конца и края).

ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР ПАПАШИ ГАННА

Фото Б. Гесселя

Понятно, что, поселив Троцкого в Барбизоне, французские власти поставили у его виллы охранников с собаками, потому что убить Троцкого (заслужив тем самым щедрую награду Сталина) желающих было предостаточно, да и сам смутьян Троцкий представлял для окружающей среды немалую опасность. Но в первые месяцы курортной ссылки все шло как будто мирно. Приезжали к Троцкому всякие леваки-карьеристы вроде Мальро, чтобы потолковать о прелестях революции, наезжали беспринципные корреспонденты вроде Жоржа Сименона, но, когда в феврале 1934 года в Париже началась заваруха, пошли забастовки и коммунисты стали драться с полицией, неуемный Троцкий не выдержал и напечатал (в унисон с тогдашними призывами московского подрывного Коминтерна) один из своих манифестов, до которых он был такой охотник. Это было пылкое воззвание, призывающее французских трудящихся превзойти ту кровавую заваруху, что устроили Троцкий с Лениным в России в октябре 1917 года. На тот же предмет обратился Троцкий и к пролетариям всех стран. Заваруха во Франции в те дни была страшная, и тихая деревушка художников у леса Фонтенбло рисковала стать мозговым центром мировых кровопролитий, наподобие Москвы или Питера. На Троцкого обрушилась, конечно, не только правая французская пресса, но и подневольная «революционная» газета «Юманите», которой московские хозяева приказали выступить против «врага народа». Вот тогда-то французская полиция и поняла, что промедление, как выражался тов. Ленин, «смерти подобно», потому что толпа демонстрантов уже брала приступом виллу Кёр-Моник. Полицейские приказали Троцкому бежать в Париж, а потом еще дальше – на юг Франции. Убегая, он в целях предосторожности даже сбрил свою знаменитую бороденку. Ну а с его исчезновением в деревушке Барбизон снова стало тихо. Я был там недавно – рай земной, да и только. И чудный лес по-прежнему стоит за околицей. Лес вокруг деревни, лес на старых картинах – знаменитый лес Фонтенбло…

Впрочем, селения, прилепившиеся к оконечности леса Фонтенбло (и с запада, и с севера, и с востока, и с юга), заслуживают особого рассказа, так что начать его можно и со знаменитого Барбизона, который, конечно, не «барбизонским бегством» Троцкого славен, а, как уже было мной упомянуто, – прославленной на весь мир барбизонскою школой живописи…

Барбизон – Бьер – Куранс – Мийи-ла-Форе

Знаменитый хутор на окраине леса Жан-Франсуа Милле • Постоялый двор папаши Ганна • Деревушка Барбизон • Куранс • Мийи-ла-Форе

У деревень, как и у людей, своя судьба, а против судьбы, как известно, не попрешь. Так вот прелестной деревушке Барбизон (точнее, это был небольшой хутор лесорубов, приписанный к коммуне, или, если угодно, к сельсовету Шайи) повезло на художников. Ни в одной деревне Франции не собиралось в XIX веке столько художников, сколько их осело между 1830 и 1860 годом в Барбизоне. По поводу точной даты того, когда началось это нашествие, специалисты расходятся, но не слишком. Иные говорят, что уже в 1822 году художники присмотрели этот хуторок у западной оконечности леса Фонтенбло, близ ущелья Апремон, близ огромных дубов и стройных сосен. Среди первых поселенцев дружно называют «неоклассика» Клода Алиньи. Он ночевал у местного кабатчика папаши Ганна, у него и столовался. Вскоре к нему присоединился Браскасса, а в 1832 году здесь поселился славный живописец Камиль Коро. Потом объявились Диаз де ла Пенья, Шарль Жак и другие художники. У папаши Ганна теперь был уже настоящий постоялый двор. Летом 1849 года, спасаясь от эпидемии холеры, из Парижа бежал с семьей 34-летний художник Жан-Франсуа Милле. Он уже овдовел к тому времени, женился снова (хотя еще и не расписался пока со своей Катрин), имел детей, так что в Барбизоне, куда он приехал по совету друзей-художников Шарля и Диаза, ему пришлось снять дом у месье Альфреда Сансье, с которым по причине безденежья он часто расплачивался картинами (кто ж знал в ту пору, что они станут когда-нибудь так дороги!). Дом пришлось снять в деревне и его другу, художнику Теодору Руссо. К тому времени обосновались в Барбизоне французские художники Добиньи Домье и Дюпре, а также немцы, бельгийцы, американцы, румыны (в общей сложности больше полусотни живописцев). Наезжали сюда Сислей, Сёра, Мане и Моне, так что образовалось довольно представительное сообщество художников, многие из которых стали позднее весьма знамениты. Мало-помалу заговорили в мире искусства о «барбизонцах» и барбизонской школе живописи, хотя иные искусствоведы и сейчас оспаривают это широко распространенное определение, справедливо указывая, что у барбизонцев не было признанного мэтра, что они были очень разные художники, что они не выпустили манифеста и даже не объявляли никому войны (что так характерно для рождения всякой «школы»). Тем не менее и эти знатоки искусства вынуждены признать, что у барбизонцев было немало общего, что, пожалуй, они заняли место где-то между романтиками и импрессионистами, и притом немалое влияние оказали на последних. Барбизонских художников объединяла любовь к лесу Фонтенбло, к деревьям, к природе вообще. Природа была у этих художников не фоном для изображаемых ими сюжетов и героев: она сама стала у них и сюжетом, и героиней, хотя следует признать, что кое-что общее с романтиками у них все-таки можно найти. Облака, которые писали барбизонцы, не были для них лишь отражением смятенной души, а были самые настоящие облака, которые так подолгу стоят здесь в голубоватом небе над лесом. И лес у них был настоящий, и подлесок. И любовь к природе у них была подлинная. Она чувствуется и в полотнах барбизонцев, и в их записках, и в их письмах. Отвечая однажды на упрек, что он не видит очарования и прелестей сельской жизни, Жан-Франсуа Милле с жаром писал в своем письме: «Я нахожу в ней гораздо более, чем простое очарованье: бесконечную роскошь и великолепие… я вижу сиянье одуванчиков и разлитый повсюду солнечный свет, уходящий далеко за пределы горизонта, вижу его сияние и славу среди облаков, на дымящейся равнине, вижу лошадей, поднимающих пашню… человека, идущего за плугом и остановившегося, чтобы перевести дух. Вижу великолепие драмы, разворачивающейся перед моим взглядом».

Теофиль Готье считал, что именно Милле умел поднять до высот прекрасного самую грубую натуру, что труженики на его картинах таят в себе особую красоту и силу. Милле был одним из немногих, кто в ту эпоху изображал на своих картинах пахарей, сноповязальщиц, лесорубов. Его «пейзане» не были ни опереточными, ни праздничными, они были усталыми и печальными. Одни критики бранили его за это, другие (социалисты и прочие леваки) – прославляли, видя в этой печали предвестие крестьянского возмущения и жестокого, кровавого насилия Парижской коммуны. Понятно, что советская художественная критика не прошла мимо этих печальных полотен Милле, объявив, что бедный, многодетный барбизонец Милле «выступал как обличитель существующего строя», но попрекнув его все же при этом недостаточной политической зрелостью: «Не видя путей изменения жизни, Милле идеализировал патриархальные устои крестьянского быта». И верно ведь, «не видел» бедняга Милле, который умер в 1875 году, когда Ленин был «маленький, с кудрявой головой» и еще не мог указать миру путей к кровопролитию. Оттого, наверно, по вечерам мирный Милле собирал вокруг стола своих девятерых детей и читал им не Маркса, а Библию. Слава пришла к нему лишь незадолго до смерти, но умер он в долгах, и благородный Коро послал его вдове десять тысяч, чтобы она могла кое-как перебиться. Ателье-амбар Милле уже был к тому времени продан. Впрочем, после смерти снисходительного домохозяина Сансье, собравшего за долги целую галерею полотен Милле (однако все же никогда не выгонявшего злостного неплательщика из дому), дочь художника Маргарита получила за оставшиеся полотна огромную по тем временам сумму – 120 000 франков (не обошлось, конечно, без споров и тяжбы с наследниками Сансье, которым досталась львиная доля этой суммы).

Художественная слава Барбизона и сама живописная, пестрая толпа художников стали завлекать в деревню «мастеров художественного слова». В 1865 году братья Гонкуры поселились на постоялом дворе папаши Ганна, чтобы поближе наблюдать «героев» романа «Манетт Саломон», над которым они тогда работали. К тому времени у папаши Ганна уже были в деревне сильные конкуренты. Зять его держал «Виллу художников», а множество приезжих селились теперь в гостинице, которую открыл местный лесоторговец Эмманюэль Сирон (гостиница эта многократно меняла название, что не помешало ее процветанию). Обитатели гостиницы ухитрялись превращать лесную жизнь в праздник, ходили в гости друг к другу, устраивали шествия с оркестром. Одно время в этой гостинице жил автор знаменитого «Острова сокровищ» английский писатель Роберт Льюис Стивенсон. Он переживал в ту пору своей жизни бурный роман с американской художницей леди Фанни Осборн, жившей неподалеку отсюда, в гостинице на берегу Луэна. То ли под влиянием благоприятствовавшего творчеству здешнего климата, то ли вследствие общения со знаменитым прозаиком леди Осборн и сама начала в это время сочинять изящную прозу. Что же до Стивенсона, то его наблюдения над соседями по гостинице привели его к мысли, что если среди французов редко попадаются джентльмены, то уж его англосаксонские соотечественники и вовсе проявляют странную склонность к жульничеству: слишком многие из постояльцев гостиницы, воспользовавшись замешательством хозяина, «забывали» уплатить за постой…

Впрочем, все это дела давно минувших дней, и ныне прелестная лесная деревушка Барбизон нежится в лучах былой славы, что позволяет хозяевам ее «постоялых дворов» и ресторанов порой вздувать цены не по-деревенски. Впрочем, цены эти не могут отпугнуть американских и даже европейских поклонников живописи, которые приезжают сюда во множестве. Им удается погрузиться здесь в творческую атмосферу Барбизона, посетив один или даже несколько здешних художественных музеев, разместившихся в ателье Милле, в доме истинного отца барбизонской школы Теодора Руссо (не путайте его с примитивистом Анри Руссо, которого иногда называют еще Таможенником Руссо), в былом кабаке папаши Ганна. Все эти музеи расположены неподалеку друг от друга, на главной улице деревни. Согласно старинной деревенской традиции, она называется Большой улицей и по недосмотру «сельсовета» не была переименована ни в улицу де Голля, ни в улицу Троцкого. Кстати, к разочарованию не столь даже многочисленных, сколь шумливых здешних троцкистов, сама вилла Кёр-Моник, на которой Троцкий (по выражению одного французского автора) «надеялся отдохнуть от своей бесконечной «перманентной революции», не уцелела.

Тех, кого завлечет красочный фасад здешнего «Постоялого двора Ба-Брео», должен предупредить, что, хотя публика сюда ходит самая что ни на есть художественная, цены здесь совершенно бессовестные.

Тем же, кто (подобно барбизонцам) умеет ценить прелесть французской деревни, я рискнул бы предложить несколько пеших (или конно-автомобильных) маршрутов по окрестностям Барбизона, где высокие ценители французской живописи опознают пейзажи, знакомые им по творениям барбизонцев. Скажем, экскурсию в недалекую Шайи-ан-Бьер (Chailly-en-Bière) к северу от Барбизона. Хотя леса Бьер (бывшего лишь продолжением леса Фонтенбло) больше не существует, название его увековечено в названиях окрестных деревень. На сельском кладбище Шайи-ан-Бьер покоятся останки художников Теодора Руссо и Жана-Франсуа Милле, а вид этой деревушки у края леса Фонтенбло вдохновил не только Милле (на его знаменитой картине «Анжелюс» видна даже колокольня здешней церкви), но и многих других художников барбизонской школы. В самой этой старинной (XII–XIV вв.) деревенской церкви можно увидеть великолепный складень, алтарный запрестольный образ XVII века. В Шайи (в здешних гостиницах «Белая лошадь» и «Золотой лев») перебывало немало художников – и всемирно прославленных, вроде Клода Моне (Моне сломал здесь ногу, долго валялся в постели, а позднее затеял тут свой знаменитый «Завтрак на траве», но оставил его в залог хозяину постоялого двора, который, озадаченный размерами полотна – 4,64 на 6,40, – разрезал его для лучшего сбыта на куски (один из кусков выставлен ныне в Лувре), вроде Ренуара, Дерена (он делал здесь эскизы к своему «Отдыху велосипедистов»), Сёра и Сислея, и менее знаменитых, вроде Декама, Дюро, Базиля…

Не менее интересна и живописна расположенная чуть западнее Барбизона деревушка Флёри-ан-Бьер (Fleury-en-Bière). Здесь за высокой стеной из кирпича и камня, в какой-нибудь полусотне километров от Парижа, кроется очередное сокровище Французского Острова – один из красивейших замков французского позднего ренессанса, построенный в конце XVI века (и отчасти перестроенный, с большой осторожностью и тактом, дочерью принца де Тальмона в XVIII веке). Этот замок, в котором гостили король Генрих IV и кардинал Ришелье (о чем напоминает «башня Ришелье»), был воздвигнут во времена Генриха II (XVI в.) Жилем ле Бретоном по заказу Пьера Леско на руинах феодальной крепости XII века. Владение это и земли соседнего Куранса куплены были богачом Клоссом, в ведении которого находились в ту пору королевские финансы. За воротами замка, которые украшены барельефом, изображающим святого Георгия Победоносца, открывается обширный Двор Почета. Боковые террасы уводят в глубину парка, который пересекается каналом (старейший этого рода канал во Франции, послуживший, кстати, Генриху IV образцом для устройства подобного канала в замке Фонтенбло). В замке сохранились мебель и картины эпохи классицизма, а в глубине двора, слева от замка, разместилась великолепная старинная ферма с башнями по углам – под стать благородному замку. Что уж и говорить о замковой церкви XII века…

Энтузиасты, которые пожелают тщательно изучить (а не только увидеть издали) этот поразительной строгости линий и красоты замок, должны заранее списаться с его владельцами. Ну а те, кто успеет испытать на этом этапе прогулки голод, могут устремиться в соседнюю живописную деревушку Сели-ан-Бьер, где в прекрасном старинном замке, построенном Жаком Кёром, открыт ресторан. В той же деревушке, кстати, обнаружат они и церковь XIII века с витражами XV века и ренессансной резьбой по дереву на хорах.

Так или иначе, всякий, кто услышал во Флёри-ан-Бьер (а может, слышал еще и дома, задолго до приезда во Францию) о владениях богача Козмы Клосса, непременно захочет увидеть главный его замок – замок Куранс, один из самых знаменитых и самых романтических замков Франции, и его парк, спроектированный самим Ле Нотром.

Courant (куран) – это в переводе с французского «струя», «течение», так что уже в самом названии этого знаменитого замка слышны всплески, перезвон и журчанье лесного ручья, и замковый парк Куранса не обманет ваших надежд (не говоря уж о самом прославленном замке). Парк появился позднее, чем замок, а именно в начале XVII века, и различные усовершенствования в нем производились аж до самого XIX века. Впрочем, уже и в XVIII веке известно было, что парк этот – само совершенство, о чем свидетельствует нехитрый стишок того времени (еще и подпорченный нашим самодельным переводом):

Партеры Сели,

Да кущи Флёри,

Да воды Куранса —

Вот три чуда Франции.

Как вы уже поняли, главное очарование этого парка составляют недвижные зеркала вод, отражающие зелень партеров, совершенство дерев, элементы архитектуры и грацию старинных статуй. И вероятно, такие мастера слова, как Верлен и Брюсов (в качестве переводчика), передали все это с большей напевностью, чем приведенные выше местные стишки трехсотлетней давности. Впрочем, судите сами:

На западе гасли закатные чары,

И ветер качал на воде ненюфары…

………………………..

Там пруд сверкает.

(Зеркальность вод!)

Он отражает

Весь хоровод

Кустов прибрежных…

Час сказок нежных.

Глубокий, полный

Покой и мир

Струит, как волны,

К земле – эфир…

Это все было написано позднее, но очевидно, что и былые владельцы зачарованного парка (и Клоссы, и Монсальты, и прочие), что покоятся нынче под роскошными плитами в здешней церкви Сент-Этьен, украшенной их гербами, тоже искали радости и утешения в прозрачности родников, ручьев и каналов, питавших эту зеркальную галерею вод, задуманную великим Ле Нотром. Это непременно приходит на ум тому, кто не спеша бредет под сенью двухсотлетних платанов по главной аллее, окаймленной каналами, кто замирает над мерцающими водоемами Подковы, Венка, Большого Зеркала, над старинными рвами, заполненными водой речки Эколь… Вода, не иссякая, льется в водоемы из распахнутой каменной пасти дельфинов, и вечно счастливая каменная купальщица (Клод Пуарье изваял ее такой еще в начале XVIII века) выходит на берег канала, возвещая неугасающую радость жизни…

Купив это имение в 1550 году, управляющий финансами короля Генриха II Козма Клосс пригласил для перестройки стоявшего здесь средневекового замка архитектора Жиля ле Бретона (того самого, что строил замок Клосса во Флёри-ан-Бьер и работал над постройкой королевского замка Фонтенбло). И все же по-настоящему за перестройку замка Куранс взялись уже при новом его владельце, президенте королевской Счетной палаты Клоде Галларе. Вот тогда замок и обрел все черты того архитектурного стиля, который связывают с именем короля Людовика XVIII…

Так и слышу раздраженный голос родного экскурсанта:

– Людовики IX, XI, XII, XIII, XIV, XV… Сколько у вас тут их было? И чем они отличались? Именами немытых, надушенных фавориток с блохоловками и вошебойками в высоких прическах?

Отвечаю смиренно:

– Вот этим и отличались – замками. Стиль Людовика XIII – кирпичные поверхности (кирпич-то дорог!) вперемежку с цепочками из белого камня, павильоны на флангах, ров подступает к стенам, крыши пока еще крутые, из черно-аспидного или синеватого шифера – очень оживляют пейзаж под блеклым небом Французского Острова, высокие дымоходы… Ну а при Людовике XIV уже совсем по-другому строили. К сожалению, после семьи Галлар удача покинула Куранс. Да и в стране, сами знаете, что было – Великая Революция…

К началу революции имение Куранс перешло к семье Николэ. А с началом революции всем Николэ отрезали головы при помощи хитроумного устройства доктора Гильотена. Не убили только младшего из сыновей Николэ, по причине его малолетства. Однако он достаточно был испуган, чтобы бежать в Швейцарию и больше никогда не возвращаться в родной Куранс. Может, вечерней порой, когда красное небо отражалось в мирном зеркале здешних вод, чудилось ему, что пруды заполняются кровью…

Бесхозное имение ветшало, и одно из барбизонских писем (автор его – Жак Ле Кёр, тезка прославленного финансиста XV века) свидетельствует:

«Мы отправились все вместе, Ренуар, Сислей и я, в Куранс и обнаружили, что красивый этот замок маркиза Николэ, окруженный водой, заброшен и запущен и начинает крошиться, точно кусок сахара, оставленный в сыром месте».

Только в 1870 году замок был восстановлен новым его владельцем – бароном де Абером. Это он приказал соорудить у входа лестницу в виде подковы, точь-в-точь такую, как в замке Фонтенбло. Восстановленный замок Куранс получил высокую оценку самых разных воителей. Во время Второй мировой войны немцы разместили в нем свой штаб, потом американцы, освободившие Францию от немцев (о чем их никто не просил), устроили в замке военную тюрьму, а с 1947 года замок целых семь лет был резиденцией маршала Монтгомери. Теперь замок бывает по уикендам открыт для посетителей, и всякий, кто не поленится добраться до Куранса, сможет оценить и роскошь сохранившегося мраморного вестибюля (камин украшен мраморным медальоном с профилем Людовика XIV, а вдоль стен стоят старинные кресла), и бильярдную залу, и портрет Анны Галлар, и восстановленную столовую (через пол которой в годы запустения проросло дерево), и библиотеку барона де Абера, и монументальный камин конца XVI века, и XVII века часовню с резьбой по дереву и Богородицей XIV века в алтаре (ее нашли в руинах часовни тамплиеров в лесу Фонтенбло), и еще многое другое…

ЖУРЧАНИЕ, ПЛЕСК И ЛЕПЕТ ВОД В САМОМ НАЗВАНИИ ЗАМКА – КУРАНС (ТЕЧЕНИЕ, ИСТОЧНИК, РУЧЕЙ)

Одним словом, они уцелели – хранимый Господом зачарованный замок Куранс и его парк, одно из чудес Франции.

В нескольких километрах южнее Куранса, в живописной местности, среди леса, близ горных вершин, на берегу речки Эколь лежит еще одна удивительная деревушка Французского Острова, овеянная легендами, сохранившая не только свидетельства незапамятной, казалось бы, старины, но и древние, чуть не тысячелетние традиции. Это хорошо знакомый художникам, поэтам и странникам Мийи-ла-Форе (Milly-la-Forêt).

Находки археологов свидетельствуют о том, что люди облюбовали для поселения эту окраину леса уже много тысячелетий тому назад. Доисторические люди оставили здесь любопытным потомкам свои гроты и пещеры с остывшими очагами. Старинные хроники утверждают, что древними поселенцами этих мест были галлы, и даже называют имя здешнего галльского короля – Дриюс или что-то в этом роде. Потом сюда, как известно, вторглись римляне. Здешние окрестности связывают и с именем короля Дагобера, а также с именем Фюльбера, сын которого, рожденный здесь, в Мийи, в 630 году, стал епископом Санса, прожил долгую жизнь и скончался 90 лет от роду в аббатстве Фонтенель близ Руана, а после смерти был канонизирован под именем Вюльфрана. Стало быть, святой Вюльфран – здешний уроженец. Известно, что в XII веке существовала здесь лечебница Сен-Блеза для прокаженных, то есть лепрозорий. И еще: после разорительной Столетней войны благодетелем деревни стал знаменитый адмирал Малле де Гравиль. Это он построил в 1479 году на деревенской площади (той самой, где стоял некогда дом святого Вюльфрана) огромный крытый рынок, который и ныне там, – великолепное строение из стволов каштана. Ради одного только этого рынка (где по рыночным дням полно торговцев, всякого товара и покупателей) стоит проехаться в Мийи-ла-Форе, а там ведь есть еще и старинные погреба, и надгробные камни, и готический храм, восстановленный все тем же благодетелем-адмиралом в 1475 году. Полагают, что нынешний портал церкви перенесен из более старого (XII века) здешнего храма. В интерьере церкви осталось немало следов XV века. Утверждают также, что в лике Мадонны с младенцем скульптор XV века воспроизвел черты адмиральской супруги Анны де Гравиль. Сохранились в храме резные деревянные статуи XV века и алтарь эпохи Людовика XIV.

Старый замок Мийи, восстановленный в XV веке все тем же адмиралом, подвергся в XVII веке значительным переделкам, и лишь башни у входа сохраняют еще черты былого облика.

Если выйти из Мийи-ла-Форе по дороге, ведущей к Шапель-ла-Рену, то вскоре откроется путнику среди цветов, целебных трав и кустарников часовня Святого Блеза XII века, последнее, что уцелело от былого лепрозория. В саду, окружающем часовню, растут мята, белладонна, валерьяна, волчий корень и прочие травы, которыми, вероятно, и лечили прокаженных. Целебные травы на протяжении тысячелетия разводили и собирали в этих местах, да и сейчас продолжают еще собирать. Нынче изображениями этих трав покрыты стены старинной часовни Сен-Блез. Роспись эта сделана была в 1959 году известным французским поэтом, драматургом, художником и кинематографистом Жаном Кокто. Последние четыре года своей бурной и грешной жизни этот знаменитый французский «модернист», провокатор и наркоман провел в Мийи-ла-Форе. Это была истинная «осень патриарха». Позади остались малогероичные годы оккупации, номера вильфраншского отеля «Welcome», пропахшие опийным дымом, виллы Лазурного Берега и сменявшие друг друга незрелые юноши, которых Кокто приобщал к литературе, искусству, однополой любви и курению опиума.

А здесь, на старости лет, Кокто расписывал католические часовни, был «почетным гражданином» Мийи-ла-Форе, владел здесь домом, похожим на замок. В этом, впрочем, тоже не было ничего нового. Кокто уже и раньше расписывал часовни и залы бракосочетаний (пророчески предвидя, что скоро туда придут сочетаться браком однополые пары) на Лазурном Берегу, был по этому поводу избран «почетным гражданином» Ментоны, а в самый разгар опийного шабаша в Вильфранше готовил для печати богословский трактат-исповедь. В последние годы жизни он, вероятно, более, чем когда-либо, верил в то, что Господь прощает грехи семижды семь раз… Легенда гласит, что последние его слова были: «Я остаюсь с вами!»

Кокто здесь и похоронен – у расписанной им часовни и садика с целебными травами. В целебной зелени стоит зеленоватый бронзовый бюст Кокто, который изваял любимый скульптор Гитлера Арно Брекер. Кокто написал о нем восторженную и очень своевременную статью: как раз в ту пору, когда немцы оккупировали Париж и Брекер был послан нацистами налаживать творческие связи с французской художественной интеллигенцией. Связи были, увы, налажены, а пострел Кокто и здесь поспел…

Королевский замок Фонтенбло

Фонтенбло – король замков Мой покойный друг Борис Лосский • Двор Белой Лошади • Сад Дианы • Сент-Оноре

Замок Фонтенбло – замок королей и король замков, всем замкам замок, оттого с робостью берусь рассказать о нем хоть малую толику того, что о нем известно неспециалисту. А уж того, что известно о нем специалисту… Помню, как бывал удручен необъятностью этой темы мой немолодой друг Борис Николаевич Лосский, когда я полушутя просил его рассказать не о «корабле философов», как обычно, не о пражской эмиграции и семье Набоковых, а о самом что ни на есть Фонтенбло. Сын известного философа-эмигранта Николая Лосского, Борис Николаевич (когда мы познакомились, ему было уже за 80) долгие годы был хранителем замка-музея Фонтенбло. При первом знакомстве он расспрашивал меня о Торжке, об усадьбе Львова, а сам красочно мне рассказывал о том, как Ленин выслал из России ненужный ему цвет интеллигенции в 1922 году (молодой Лосский и уплыл навсегда из России с отцом-философом на «корабле философов»). А вот когда я просил Бориса Николаевича рассказать о Фонтенбло, он спрашивал растерянно:

– Но с чего же начать? С 1137 года? Или с 1259-го, с общины Матюрен? Со старой церкви? Или лучше с Франциска I…

Вот если б он был француз, мой покойный друг Борис Николаевич (он умер на десятом десятке лет в Русском доме в Сент-Женевьев-де-Буа), он бы знал, с чего ему начинать. Он бы непременно начал с Наполеона. Ибо, несмотря на свое невысокое происхождение, Наполеон служит для французов неким символом царственности. Поэтому француз непременно начал бы рассказ о Фонтенбло с отречения Наполеона и его прощания с гвардией во Дворе Белой Лошади (теперь его чаще называют Двором Прощания). Первый вариант отречения побежденный император подписал в замке Фонтенбло 4 апреля 1814 года. А 20 апреля, когда граф Шувалов явился за ним, чтобы сопроводить бывшего императора в ссылку на остров Эльба, охочий до театральных сцен и эффектов Наполеон велел собрать для прощания свою еще недобитую гвардию. В 13.00 пополудни Их бывшее Величество спустились по элегантному железному полукругу знаменитой Лестницы-подковы (сооруженной в 1634 году при короле Людовике XIII) и произнесли перед строем великую фразу прощания: «Солдаты моей старой гвардии, я прощаюсь с вами…» Потом отставной император поцеловал эмблему с орлом и отбыл в ссылку. Как свидетельствуют французские историки, гвардейцы не сдержали суровой мужской слезы. Даже не будучи историком, можно отметить, что суровые гвардейцы не поняли своего счастья. Узурпатор отправлялся мирно править островом (французские авторы возмущенно пишут, что остров был смехотворно мал для их героя), а представителям старой гвардии, согнанным во Двор Белой Лошади, разрешено было доживать свой век в замиренной Франции. Впрочем, счастья своего они не поняли, и все для них кончилось очень плохо. Экс-император бежал с Эльбы, с триумфом вернулся в Париж, а по дороге заглянул в Фонтенбло. Это случилось 20 мая 1815 года. А еще месяц спустя Наполеон был наголову разбит союзниками под Ватерлоо, и чуть не вся его гвардия погибла. В результате этой последней наполеоновской эскапады, как сокрушенно отмечают историки, средний рост француза сильно уменьшился, ибо самые крупные мужчины страны были перебиты. Сам Наполеон, так никогда и не выполнив обещания покончить с собой, отправился в новую ссылку (менее, впрочем, почетную, чем первая).

Я не виноват, если даже солидные французские путеводители рекомендуют начинать прогулку по замку со сцены, разыгранной великим соблазнителем во Дворе Белой Лошади, и с мудрой мысли императора (надиктованной им уже на досуге в ссылке) о том, что Фонтенбло – это «истинное обиталище королей, дом веков». На сей раз император не солгал: короли и впрямь обитали в Фонтенбло издавна. Строительство укрепленного замка велось при Людовике VI, и замок уже существовал к середине XII века, при Людовике VII. Реконструкцией и расширением замка в 1528 году занимался по приказу короля Франциска I парижский мастер Жиль ле Бретон. Новый, ренессансный замок строился на фундаменте старого, но все в его декоре было новым для этих мест. Большой знаток искусств, король пригласил из Италии знатных мастеров, вроде испытавшего влияние Микеланджело флорентийца Россо, вроде Приматиче из Болоньи, работавшего ранее у Джулио Романо в Мантуе. Уже при Франциске I замок Фонтенбло становится истинной сокровищницей произведений искусства и рукописных коллекций, становится, по выражению Вазари, «новым Римом».

Замок разрастается при последних королях династии Валуа и приближается к нынешним своим очертаниям при короле Генрихе IV. Новая плеяда художников (называемая иногда Второй школой Фонтенбло) без устали трудится над украшением замка.

До самой Французской революции (и конца, как тут выражаются, Старого режима) двор ежегодно выезжает в Фонтенбло на сезон охоты. Свита и королевская администрация становятся здесь все более многолюдными, однако расширение и умножение помещений (даже при Людовике XV) не ведет к обновлению замка и к перестройкам, на которые решается только Мария-Антуанетта.

Понятно, что в пору Революции замок был разграблен, так что при Наполеоне I было потрачено немало усилий для его восстановления, а также для устройства так называемых Малых апартаментов. Восстановление продолжалось и при Луи-Филиппе, и при Наполеоне III. Так что нынешнему посетителю замка есть на что посмотреть. И он глядит ошалело, слушая скороговорку гидов:

– Обратите внимание: со стороны сада Дианы – галерея Дианы, малый салон королевы или салон фрейлин, живопись XVII века, резьба по дереву, салон Марии-Антуанетты, комната королевы – сперва Марии Медичи, потом Марии-Антуанетты, комната Марии Лещинской… На этой кровати Мария-Антуанетта никогда не спала, высочайшие особы пользовались ею только с XIX века, а вот еще одна спальная – отметьте, помпейский стиль, архитектор Марии-Антуанетты, маленький кабинет с потолком работы Буше, стенопись Менша… Вот здесь Наполеон снова пытался себя отравить после отречения, в ночь с 12 на 13 апреля (бедняжка, все его попытки отравиться отчего-то кончались неудачей. – Б.Н.). Здесь Кабинет Отречения от Престола, полотно Реньо, комната адъютантов, прихожая императора… А вот здесь купался Людовик XVI. Обратите внимание на живопись XVIII века, на Овальный вестибюль… Налево – покои мадам де Помпадур, здесь покои мадам дю Барри, а это малые покои императрицы…

По соседству гид-конкурент столь же энергично и монотонно повествует о великолепных празднествах Людовика XIV, украсившего замковый сад фонтанами и водопадами, и о дворцовых событиях:

– Во время веселой королевской охоты 1683 года, происходившей всего через несколько дней после грустной кончины Ее Величества королевы, случилось новое несчастье: Его Величество король упали с лошади и сломали руку. Зато Его Величество нашли весьма умелую и нежную сиделку в лице мадам де Ментенон, вдовы сочинителя Скаррона. Для мадам де Ментенон были оборудованы особые покои… А это Генрих II. Он неустанно на протяжении 12 лет украшал замок, посвящая сады, дворы и гостиные богине Диане, понятное дело – во славу своей божественной возлюбленной Дианы де Пуатье. Впрочем, после смерти короля Диану сильно потеснила королева Екатерина Медичи, заменившая архитектора Дианы Филибера Делорма своим соотечественником-итальянцем… Да, кстати, вы, наверно, заметили, что при короле Генрихе IV итальянские влияния в Фонтенбло уступают место фламандским…

Ошалелый экскурсант пытается запомнить эти бесконечные перечни архитекторов, художников, скульпторов, названия шедевров и, отчаявшись, восклицает: «Боже, что за огромный музей этот замок Фонтенбло!»

Вместе с группой мы выходим в сад, минуем партер Ле Нотра, стоим над бассейном Тибра… Как вода, утекает время нашей бесценной жизни. Но веками стоит прекрасный замок Фонтенбло.

Близ огромного замка, требовавшего обслуги, с неизбежностью разрасталась среди леса деревенька Фонтенбло, которая достигла размеров вполне приличного (по здешним скромным масштабам) города. Знать тянулась к королевскому замку. Уже и триста, и четыреста лет назад в городке появились свои дворцы и виллы, в которых жили французская знать и высокие гости Франции – скажем, датский король, польский король, русский император Петр Великий, английский король и шведская королева, папа римский. С течением времени иные из дворцов стали обыкновенными гостиницами. Во второй половине XX века в городке Фонтенбло разместились многие международные институты и научные центры, штаб НАТО, международные коллежи и школы. Несколько старинных особняков можно и ныне увидеть на знаменитой улице Сент-Оноре, а также на бульваре Мажента. Кроме необъятного замкового музея в городе есть еще Наполеоновский музей искусств и военной истории, Музей фигуративного искусства, а также знаменитый Ипподром, где проходят скаковые соревнования на Большой приз Фонтенбло и еще не меньше дюжины других состязаний ежегодно. Скачки здесь проходят аж с 1776 года. В Фонтенбло есть чем занять самого ненасытного туриста…

На восточной и южной окраине леса Фонтенбло – прогулка по берегу реки Луэн

Деревня Авон Сказочный Море́-сюр-Луэн • Англичанин Сислей • Марина Цветаева у стен пламенеющей готики • Ренуар и Коро • Гре-сюр-Луэн • Городок Немур в краю Гатинэ

Если пойти пешком через парк к востоку от Фонтенбло, то очень скоро войдешь в деревню Авон (Avon), с которой связано много старинных историй и легенд (в том числе и легенда о норманнском нашествии VII века). Авонская церковь Сен-Пьер до 1663 года была приходской церковью королевского замка. Ныне в этой церкви близ алтаря, как и на местном кладбище, можно отыскать на старинных надгробных плитах весьма известные имена. Скажем, имя маркиза Мональдески, фаворита прославленной королевы Кристины Шведской, убитого в 1657 году в Оленьей галерее замка. Или имя художника Амбруаза Дюбуа, который умер в 1615 году.

Авон на протяжении веков снабжал замок овощами и прочей провизией. В Авоне размещалась фарфоровая фабрика, на которой трудились художники Второй, барбизонской, школы Фонтенбло. К Авону относятся и две знаменитые усадьбы, о которых следует сказать несколько слов. В имении «Парк Бель-Эба» некогда была обширная псарня короля Генриха IV. В конце XIX века, когда псовой охоты здесь больше не было, имение принадлежало известному издателю музыкальных произведений Огюсту Дюрану, у которого перебывали в гостях многие музыкальные знаменитости. Сын Дюрана, продолжая отцовские традиции, открыл здесь «Американскую музыкальную консерваторию Фонтенбло».

Второе знаменитое имение – «Аббатство Бас-Лож». В Средние века здесь был монастырь кармелитов. Одним из поздних владельцев имения стал некто месье Карреар, который был знаменит тем, что спасся на плоту (он был одним из пятнадцати счастливцев) после гибели французского судна «Медуза» в 1816 году. А в начале 20-х годов XX века в поместье водворился со своими поклонниками и, главным образом, поклонницами таинственный «русский маг», армянин с Кавказа Георгий Гурджиев. Это знаменитое имя встречается в справочниках и энциклопедиях, где Гурджиева называют то философом, то эзотеристом, имевшим во Франции и в других странах много последователей. Мне довелось читать разрекламированное произведение позднего Гурджиева «Вестник грядущего добра», и чтение этого неудобоваримого и безграмотного текста напомнило мне мемуарные записки вдовы Н.Н. Евреинова, которая писала (со ссылками на мнение своего знаменитого мужа), что тифлисский маг был просто гипнотизер, шарлатан и бабник. Но может, чтобы постигнуть величие Гурджиева и его невыразимых теорий (как постигли их его взрослые, богатые и весьма влиятельные ученики-иностранцы), мне, как и А. Кашиной-Евреиновой, не хватило веры в магов и в магию. Как и прочие маги, Гурджиев брался за исцеление всех болезней. Новозеландская писательница Кэтрин Мэнсфилд, страдавшая от туберкулеза, приехала в надежде на исцеление в гурджиевское поместье близ Авона в 1923 году и очень скоро там умерла. (Возможно, именно тот факт, что писательница жила в этом имении, и навел автора одного солидного французского путеводителя на мысль, что Кэтрин Мэнсфилд его купила. Сдается мне, что у писательницы уже давно не было денег, так что имение, скорее всего, купил сам Гурджиев или кто-нибудь из его богатых адептов.) Георгий Гурджиев умер в 1949 году и был похоронен на местном кладбище в Авоне.

Продвигаясь от Авона на восток, мы вскоре выйдем на берег реки Луэн неподалеку от ее впадения в Сену. Здесь, у края леса Фонтенбло, у берега Луэна стоит Море́-сюр-Луэн (Moret-sur-Loing), прелестный городок, который обожают истинные ценители Франции. Крошечный городок-крепость, многократно увековеченный на полотнах художника Сислея, похороненного на здешнем кладбище. Впрочем, городок этот известен был еще и до Сислея, и до развития туризма. И главным образом (как это ни смешно нынче) благодаря своему важному стратегическому положению. Ибо здесь как раз и проходила граница между владениями французских королей и владениями герцога Бургундского. Городок, который в XV веке звался еще Море́-сюр-Гастинуа, был окружен почти полуторакилометровой длины крепостной стеной, укрепленной вдобавок двадцатью массивными сторожевыми башнями. Со стороны Парижа и сегодня в город входишь (самые ленивые въезжают) через великолепные крепостные Парижские ворота XII века, которые называют также воротами Самуа (Самуа, если помните, та самая деревушка на Сене, где похоронены князь Трубецкой и князь Орлов). Неленивый турист непременно остановится перед редкостными средневековыми воротами и полюбуется на Божью Матерь с младенцем (1550 год), разберет, хотя бы по слогам, старинную латинскую надпись – «Уни стат спес беати…», что значит: «Вся надежда на небесную благодать». На нее одну и уповаем, на что еще уповать – не на крепостные же ворота…

ЦЕРКОВЬ В АВОНЕ

Фото Б. Гесселя

Слева от ворот лежит пушечное ядро, безобидный свидетель каких-то былых небезобидных баталий. Кого уж оно лишило бесценной жизни, почтенное это ядро, и за что? Может, великий Наполеон хотел приумножить свою славу? Может, король с герцогом дрались за приумножение своих земель и доходов? Боевой был город Море́. После сражений 1430 года король Карл VII добавил к гордому гербу города еще и каменный щит.

Сообщают, что, одержав победу над австрияками, гордость французской нации Наполеон Бонапарт двинулся к северу, но вскоре напоролся на Море́-сюр-Луэн, за стенами которого засел четырехтысячный австрийский гарнизон. Бравый артиллерийский генерал выпустил по городку пятьдесят ядер. Утверждают, что ядро, которое валяется ныне у Парижских ворот городка, как раз и есть одно из тех смертоносных (и довольно ныне смехотворных) пятидесяти ядер.

На Главной, или Большой, улице (рю Гранд, какая есть во всякой старинной деревне) сохранился даже дом (№ 26), в котором ночевал великий Наполеон, когда, сбежав с Эльбы, он победоносно приближался к Парижу (чтоб привести его к новым жертвам и поражениям). Вообще, старинных, даже и средневековых, домов найдется немало на этой прямой улице, что вела от одних крепостных ворот к другим. Многие из них окутаны легендами. Рассказывают, что в бенедиктинском монастыре, в одном из зданий которого разместилась нынче мэрия Море́-сюр-Луэн, жила в XVIII веке некая темнокожая монашка, прозванная «мавританкой». Утверждают, что она была внебрачной дочерью самого Людовика XIV и что король часто навещал ее, приезжая сюда в обществе мадам де Ментенон. Во дворе той же мэрии можно увидеть (выходящий также на Большую улицу) поразительно изукрашенный всякой лепниной, колоннами, гербами и держащими их ангелочками, а также изображением многочисленных подвигов Геракла фасад некоего старинного дома, всего полвека назад (и не без потерь) возвращенного из Парижа в родной Море́. Иные называют дом по имени его первого владельца (за века их сменилось немало) домом месье Шабуйе, который в 1527 году был здешним контролером общественных доходов, другие зовут его «домом Франциска I». Кроме разнообразных старинных легенд, история этого дома приправлена одной вполне свежей (чуть более полуторавековой давности) любовной историей. В первой четверти XIX века этот невероятный дом (уже переживший к тому времени немало надругательств со стороны местных торговцев и бондарей) увидел некий полковник де Брак, который был без памяти влюблен в тогдашнюю театральную диву мадемуазель Марс, и решил, что вот он, достойный подарок для несравненной мамзели-актрисы. Полковник не просто купил этот дом, он совершил строительный подвиг, разобрав его по частям, сплавив по Луэну и Сене в Париж и собрав его там заново, чтобы наконец предаться в нем… Трезвые хроникеры уточняют, что перенос дома был также операцией маркетинга со стороны лихого полковника, распродававшего новый парижский квартал, и что попользоваться новым помещением для любовных утех полковнику и мадемуазели не удалось, так как нагрянули всякие невзгоды. Что до этого знаменитого «дома Франциска I», то он был в 1956 году (с известными потерями) возвращен на родину, в Луэн, и уцелевший фасад его галереи был установлен во дворе мэрии…

Если свернуть с Большой улицы городка Луэн на Амбарную (рю де Гранж), то можно увидеть здесь, среди прочих курьезов и древностей, солнечные часы с простенькой надписью на латыни – «Утере дум нумера», то есть «Пока жив, считай часы». Это вовсе не синоним нынешнему «время – деньги», а напротив, означает, что не надо ни спешить, ни суетиться. Вняв наставлению, постоим мирно во дворе этого старинного бенедиктинского аббатства, основанного королем Генрихом IV, – постоим и подумаем о себе и ближних, о тщете и мелочности всякой суеты и земной славы. Кстати, о славе. Монастырь прославился в веках не строгостью монашеской жизни, не старинным пением или особой задушевностью молитвы, а знаменитыми леденцами (сюкр д’орж), которые изготовляли на продажу здешние монахини. Леденцы эти и в наши дни продают в местных лавочках, и иные из моих просвещенных друзей-французов при упоминании о Море́-сюр-Луэн говорят: «А, это где леденцы». Впрочем, еще более просвещенные друзья-французы добавляют: «Как же, как же, это где церковь, которую писал Сислей». Что до самых просвещенных из моих французских друзей, то они считают, что церковь Нотр-Дам (по преданию, освященная былым архиепископом Кентерберийским Томасом Беккетом, отбывавшим в то время ссылку в Сансе), строительство которой было начато в XII веке, и безо всякого Сислея заслуживает нашего внимания как удивительный образец «пламенеющей» готики. Внимательный путник отметит, конечно, и ее портал XV века, и статую Богородицы с младенцем над входом, и статуи святой Анны и святого Себастьяна слева и справа от входа, и изображения лягушки, орла, шута и всякой нечисти на изгибе арки. Внутри церкви ценитель непременно отметит красоту хоров (XIII век), и множество архитектурных деталей чистой готики (и высокие окна, и колонны, и фрески), и ренессансный орган (в нем чуть ли не полторы тысячи труб). Самые внимательные заметят также среди имен на надгробьях имя графини Жаклин де Бюёй, которая была возлюбленной короля Генриха IV. (Это их сын Антуан Бурбонский и был первым графом Море́. Позднее он принял участие в мятеже Гастона Орлеанского и погиб в битве при Кастельнодари.)

Если вам будет лень знакомиться с редкостным интерьером церкви Нотр-Дам, можете сослаться на высокие авторитеты: вот, мол, поэтесса Марина Цветаева осталась недовольна интерьером и высказала пожелание видеть церковь пустою – «без никого и ничего». Летом 1936 года Марина Цветаева с сыном (а может, какое-то время также и с мужем) жила в угловом доме, что стоит и нынче слева от церкви, выходя фасадом на улицу Кожевников (рю де ла Таннери, 18). В письме из Море́ (10 июля 1936 года), адресованном пражской подруге Анне Антоновне Тесковой и содержавшем, видимо, открытку с видом на мост через Луэн, Марина Ивановна оставила описание пейзажа и своей дачной жизни:

«Этими воротами выходили на реку, собственно – речку, с чудным названием Loing (loin[1]). Речка – вроде той, где купалась в Тульской губ., 15-ти лет, в бывшем имении Тургенева, – там, где Бежин луг. Но – там не было ни души (только пес сидел и стерег), а здесь сплошные «души»: дачи, удильщики, барки, – ни одного пустынного места.

Приехали – мы с Муром – 7-го, сразу устроились и разложились – и расходились: в первый же день – три длинных прогулки: и на реку, и на холм, и в лес. Мур – отличный ходок. Moret – средневековый городок под Фонтенбло, улички (кроме главной, торговой) точно вымерли, людей нет, зато множество кошек. И древнейших старух. Мы живем на 2-м этаже, две отдельных комнаты (потом приедет С. Я.), выходящих прямо в церковную спину. Живем под химерами.

Наша церковь (эта) основана в 1166 г., т. е. ей 770 лет. (И сколько таких церквей во Франции! Лучшие – не в Париже.) Но внутри хуже, чем снаружи… Церковь люблю пустую – без никого и ничего. Хорошо бы пустую – с органом. Но этого не бывает».

Дальше идет описание 75-летней бедной хозяйки мадам Тьери («с усами») и ее 45-летней парализованной дочери. Французы и их религия (их «католическая ложь» и их «орлиные носы») не внушают симпатии русской эмигрантке (так, кстати, было и в Вандее, и во всех прочих местах Франции), интересуют ее только жизнь русской колонии и, конечно, собственные проблемы, а проблем этих множество, притом самых тяжких. Упомянутый в письме С. Я., муж Цветаевой, бывший «белый рыцарь» Сергей Яковлевич Эфрон, уже несколько лет назад до этого стал агентом НКВД (платным агентом, отчего появились наконец деньги на семейные летние поездки) и привлек к своей работе дочку Ариадну. И Эфрон, и Ариадна (да и сын-подросток) рвутся в сталинскую Россию, которая представляется им в розовом свете. Марина Ивановна боится отъезда, но выбора у нее, похоже, не остается. Именно в это время она пишет прекрасные стихи о навязшей в зубах патриотической «ностальгии»:

Тоска по родине! Давно

Разоблаченная морока!

Мне совершенно все равно —

Где совершенно одинокой

Быть, по каким камням домой

Брести с кошелкою базарной

В дом, и не знающий, что – мой,

Как госпиталь или казарма.

Мне все равно, каких среди

Лиц ощетиниваться пленным

Львом, из какой людской среды

Быть вытесненной – непременно…

Но если по дороге – куст

Встает, особенно – рябина…

Последние две строки стихотворения – о рябине, об уколе воспоминания – никак все же не перевешивают тех прозрений, которые содержатся в этом произведении. Цветаева угадала по советским изданиям, которыми завален был ее дом, и ложь безудержно-подобострастных прославлений Сталина, и ужас насильственного «коллективизма». Но конечно, даже она, поэтесса, не могла представить себе всю степень страха, в котором жили тогдашние русские, не смогла ни понять, ни почувствовать, до какой степени был запуган присланный в Париж Пастернак, когда в компании стукачей и провокаторов был вынужден унизительно восхвалять «колхозы», когда его вывозили в той же компании на «экскурсии». И даже когда он, бедняга, уединялся у себя в номере гостиницы, в ногах у него неотступно сидела молодая энергичная «разведчица» (так она себя называет в более позднем, вполне интимном письме в КГБ, где об отце сообщает, что он «использовался как групповод и наводчик-вербовщик») Ариадна Эфрон. 1936–1937 годы были для «наводчика-вербовщика» Эфрона особенно хлопотными: охота за сыном Троцкого Седовым, потом за перебежчиком Рейсом, вербовка агентов для истребления троцкистов в Испании, а может, и охота за генералом Миллером из Общевоинского союза. И если благожелательная критика считает, что С. Эфрон никого не убил своими руками, то все будущие шпионы и террористы, толпившиеся у него дома и в конторе на рю Бюси, были все же завербованы им. Сбежав через год в Россию, Эфрон сдал жену на попечение своих кураторов из органов. Она была обречена на гибель, но пока, в июле 1936 года, не террористические планы Иностранного отдела НКВД, так «весомо, грубо, зримо» утвердившегося в ее семье, терзали душу молодой (ей было только 44 года), заброшенной, темпераментной женщины – сердце ее томилось без любви, она была никому не нужна, ей некого было любить. Но вот в самом разгаре ее пребывания на романтических берегах Луэна эта любовь пришла: Марина Ивановна получила жалобное письмо из швейцарского туберкулезного санатория, где маялся брошенный другом-любовником молодой чахоточный поэт-аристократ (он был барон) Анатолий Штейгер. И душа тоскующей женщины рванулась навстречу молодому страдальцу-собрату.

Наконец-то встретила

Надобного – мне:

У кого-то смертная

Надоба – во мне.

Что для ока – радуга,

Злаку – чернозем —

Человеку – надоба

Человека – в нем.

Она готова «в огонь» за эту новую любовь, но, увы, эта новая любовь была обречена на провал, хотя бы потому, что Анатолий Штейгер (как и многие другие объекты платонической, пылкой любви Марины Ивановны до и после Штейгера – и Волконский, и Иваск, и, вероятно, Бахрах, и даже ее враг Адамович) не мог любить женщину, а любил только мужчин…

А что же обойденный любовью поэтессы и даже досрочно ею покинутый городок Море́-сюр-Луэн? Ничего страшного. Он не пропал в безвестности. Он по-прежнему окружен любовью французов и иностранцев…

От дома, где жила Цветаева, новые странники спускаются к реке, чтобы, пройдя мимо былых домов кожевников и причала прачек, выйти к Приречным (или Бургундским) воротам, построенным в XII веке. Здесь можно увидеть деревянную клетку, в которой держали преступников, но еще лучше обратить взгляд к зеркалу вод, к лебедям, скользящим по его поверхности, старинным мельницам… Конечно, эрудиты уже видели эти мирные пейзажи на картинах влюбленного в этот городок художника Альфреда Сислея. Он родился в Париже в 1839 году, и его отец-англичанин (мистер Сизли) послал его восемнадцати лет от роду в Лондон изучать благородный английский язык и благородное торговое дело. А юный Альфред увидел там полотна Констебла и Тернера и решил, что будет заниматься только живописью. Вернувшись в Париж, он начал учиться, подружился с Моне и Ренуаром и вообще с целым светом – в деньгах ему отец тогда не отказывал, и дом его был всегда открыт для гостей. В 1877 году Сислей участвовал в выставке импрессионистов. Тем временем отец его разорился, а годам к сорока Сислей поселился уединенно в Море́-сюр-Луэн и писал без устали здешние пейзажи. Как и его друга Моне, его волновали отблески на воде, кувшинки, прозрачность речной струи. Поклонники Сислея высоко ценят гармонию, композицию его полотен… В Море́-сюр-Луэн эти поклонники непременно навещают дом на Башенной улице, где жил и умер мастер.

Как и его друзья-импрессионисты, Сислей любил бродить по берегу Луэна, удил здесь рыбу, плавал в лодке. Отправимся же и мы по берегу прославленной речки. Первым на дороге, ведущей вдоль реки от Море́-сюр-Луэн к югу, нам попадется идиллический Монтиньи-сюр-Луэн (Montigny-sur-Loing). Встав здесь на мосту через Луэн, мы можем полюбоваться старинной церковью, островками, зелеными берегами, представить себе, что там, в прибрежной тени, все еще трудятся Ренуар, Моне, Писсарро, Сислей, так любившие район Гатинэ… Кстати, о Гатинэ. Это еще и сегодня бытующее старинное название края довольно смутно знакомо французам, ибо даже нет согласия в том, что́ ныне считать районом Гатинэ и на какие части его делить – на парижскую (к востоку от Луэна) и орлеанскую (к западу от Луэна) или на лесную (к востоку от реки) и босскую (принадлежащую провинции Бос) – к западу от реки Луэн. Или, может, вообще называть Гатинэ лишь плато, что уходит к западу от города Монтрёя. Куда легче было определить границы Гатинэ в X веке (точнее, в 993 году), когда возникло графство Гатинэ, но оно, увы, уже в 1069 году перешло к Парижу. Одно очевидно – то, что Луэн протекает по Гатинэ и Гатинэ является южной оконечностью Французского Острова, и то, что край этот занимает особое место в произведениях французской живописи и литературы. До середины 40-х годов XX века Гатинэ оставался тихим сельскохозяйственным районом (в частности, славился своим медом) и сохранял свое особое лицо. Потом жители здешних деревень разъехались по городам, на их место приехали парижане, деревенские дома стали дачами и виллами.

Южнее Монтиньи лежат неподалеку от берега реки Луэн былые Бурон (Bourron) и Марлот (Marlotte): нынче это одна коммуна Бурон-Марлот. Во второй половине XIX века всякий уважающий себя художник считал своим долгом пожить и поработать в этом местечке, которое называли «маленьким Барбизоном». Камиль Коро прожил тут чуть не сорок лет. Огюст Ренуар увековечил эти места на картине «Трактир мамаши Антони» (1866 год). Его сын Жан, ставший (под влиянием русско-французского кино 20-х годов) кинорежиссером, снимал на этих живописных улочках и возле замка времен Людовика XIII свою первую картину. Здесь жили и Сезанн, и Сислей, и многие другие славные живописцы. Не обошли эти места своим вниманием и знаменитые писатели – Жорж Занд, Альфред де Мюссе, Эмиль Золя, Мореас и Клодель. Что до великого Бальзака, то у него эти места оживают во многих книгах. Именно в Бурон отправляется пешком из Фонтенбло герой его романа «Блеск и нищета куртизанок» (исторические картины и возвышенные мысли приводят ему на память – кого? Угадали – Наполеона).

Неподалеку от Бурон-Марлота расположен не менее знаменитый Гре-сюр-Луэн (Grez-sur-Loing), где среди руин замка XII века высится башня Ганн, в которой, если верить легенде, умерла Луиза Савойская, мать короля Франциска I. Башню эту называют также Башней королевы Бланш. Согласно преданию, в этом замке королева Бланш Кастильская ждала возвращения сына из крестового похода.

Близ Гре-сюр-Луэн в замке Булоньер (что лежит на Немурской дороге) прожила больше семи лет (с 1828 года) возлюбленная, вдохновительница и покровительница молодого Бальзака мадам де Берни. Они познакомились в 1821 году, когда Бальзаку было 22 года. Мадам де Берни была в два раза его старше. В последние годы жизни она болела, и Бальзак не раз навещал свою благодетельницу в замке Булоньер. С ужасом глядя на эту седую и дряхлую женщину, еще так недавно бывшую его возлюбленной, Бальзак писал:

«Даже если бы она выздоровела – а я надеюсь на это, – мне все-таки было бы больно смотреть на печальную перемену, произошедшую в ней с годами. Так, словно жизнь сразу, одним ударом, отомстила за длительное неповиновение, которое эта женщина оказывала законам природы и времени».

Бальзак поспешил в замок Булоньер и после свидания с Евой Ганской в Женеве, чтобы после очередной измены засвидетельствовать свою верность постаревшей возлюбленной. А в 1836 году, вернувшись из Италии, куда ему посоветовала поехать (спасая от парижских кредиторов) его новая самоотверженная возлюбленная Сара Гвидобони-Висконти, Бальзак с грустью узнал, что его «Дилекта» уже умерла и похоронена на старом (ныне не существующем) кладбище Гре-сюр-Луэн.

Действие бальзаковской повести «Урсула Мируэ» разворачивается в городке, что лежит к югу от Гре, на берегу того же Луэна, на южной окраине леса Фонтенбло. Городок этот называется Немур (Nemours), и самое его название идет от латинского «немора», что значит «леса». Уже во времена Бальзака в этом некогда тихом лесном городке наблюдался бурный приток населения. Теперь эту столицу Гатинэ вряд ли можно назвать тихой (хотя путеводители еще настаивают на этой былой идиллии). Впрочем, старая часть города, зажатая между двумя каналами, мало меняется, и ощущение близости леса, которое появляется у бальзаковского рассказчика при въезде в город, здесь все еще можно испытать:

«Именно такое чувство возникает у вас, когда Немур внезапно является взгляду при выезде из Бургундии. Вы видите его в кольце обнаженных скал, серых, белых, черных, имеющих странную форму, какие так часто видишь в лесу Фонтенбло, а среди них там и сям взмывают к небу деревья, которые так четко вырисовываются на его фоне и сообщают этому подобию обрушившейся стены физиогномию дикости. Здесь кончается длинный склон лесистого холма, отделяющего Немур от Бурона и огибающего дорогу. У подножия этого изгиба открывается луг, по которому течет Луэн, образуя на поворотах скатерти водопадов».

В самой гуще этого лесного поселения и ныне, как прежде, выделяются два знаменитых памятника Немура: феодальный замок и храм Иоанна Крестителя, ради которых туристы чаще всего и пускаются в путешествие по живописной долине Луэна к былой столице Гатинэ.

Средневековый замок-гигант, украшенный по углам башнями, узким переходом соединенный с донжоном XII века, и сегодня напоминает о былых битвах, торжествах и тризнах. Немур – селение не просто старинное, но воистину древнее. Археологи утверждают, что уже и за 35 веков до нашей эры здесь существовало поселение эпохи неолита (недаром устроен ныне в городе богатейший Доисторический музей Французского Острова). В западной части городка, близ нынешней церкви Сен-Пьер-ле-Немур, были найдены при раскопках и более поздние следы жизни и смерти – саркофаги времен династии Меровингов. В конце XIX века были найдены здесь же монеты галло-римской эпохи. Впрочем, по-настоящему заметную роль город начал играть только в XI веке нашей эры, когда в нем правили аристократы, близкие к королевской семье. Известно, что в 1168 году владелец Немура Готье принимал крестоносцев, возвращавшихся из похода. Они везли с собой бесценные реликвии Иоанна Крестителя. В связи с этим была отремонтирована церковь Иоанна Крестителя и построена больница (Дом Божий, или Hôtel-Dieu). Тот же богобоязненный сеньор Готье основал в городе женский бенедиктинский монастырь и лепрозорий. Священные реликвии хранились в здешнем аббатстве, и это вызывало приток паломников. Позднее здесь было построено еще и бернардинское аббатство.

После того как владельцы Немура разорились, город надолго перешел в веденье короны, а в пору Столетней войны (точнее, в 1358 году) был частично истреблен пожаром, но, конечно, снова отстроен. В 1585 году в большом замковом зале собрались в Немуре вожди Лиги, и был принят Немурский эдикт, больше чем на десятилетие опередивший принятие Нантского эдикта, провозгласившего во Франции религиозную терпимость. Немурский эдикт был подписан Екатериной Медичи, Генрихом III, герцогом де Гизом и вождями Лиги. В XVII веке Немур, где было уже несколько монастырей (в одном из которых была монастырская школа для девочек), служил местом сбора духовенства восьмидесяти приходов Франции…

Упадок Немура начался после Французской революции, когда центром района стал Фонтенбло. В 1804 году Немур посетил папа Пий VII, приезжавший благословлять на царство злодея Наполеона, а еще десятью годами позже в город вошли победоносные русские казаки. В XIX веке древний Немур, сохранивший памятники старины, стал притягивать к себе художников и писателей. Недаром же в своем очерке «Франция и Бельгия» (1844 год) Виктор Гюго посвятил Немуру восторженные страницы, выявляющие, кстати, очевидное знакомство классика и с Французским Островом, и с прочей Европой:

«Немур не лежит среди гор, но здесь есть и холмы и овраги.

Немур не лежит на равнине, но линии его горизонта плавны и спокойны.

Немур не лежит в чаще леса, но деревья здесь есть.

Немур не лежит на берегу моря и озера, но воды здесь достаточно.

В Немуре нет дворцовых развалин, как в Гейдельберге или Танкарвиле, но здесь есть старинная крепость XII века с квадратной башней и замком, подпертым с четырех сторон круглыми башенками, где нынче живет земледелец, куры бултыхаются в замковом рву, а голуби гнездятся в бойницах, так что если солдат стал земледельцем, то боевая башня стала голубятней, что вполне законно и притом звучит утешительно.

В Немуре нет кафедрального собора, как в Амьене и Шартре, но здешний приход располагает одной из самых великолепных деревенских церквей, которая при этом так редкостно выдержана в своем жанре и пропорциях, что ни в чем, можно сказать, не уступает красотой кафедральным соборам.

В Немуре нет старинных улочек с домами старинной лепки, как в Нюрнберге, Руане, Витре, нет пленительных площадей с готическими арками, как во Франкфурте или Брюсселе, однако и площади, и дома Немура, какая бы кисть ни прошлась по ним позже, сохраняют те расположение, и размеры, и порядок, и веселость, какие имели они в Средние века.

И Луэн, что течет через Немур, сочетает сонность пруда и живость речушки.

Форели плещутся в ней, тростники тянутся к небу, и вода блещет у берегов. И нет моторных судов, что убивали бы рыб, срезали тростник и будоражили зеркало вод.

В Немуре есть скалы, как в Фонтенбло, и тенистые аллеи, как в Монморанси, и руины, как в Монфор-л’Амори, шпиль, как в Сен-Дени, мельницы, как в Шофонтене, кожевенники, как в Лувье, и прибрежные дома над водой, как в Сен-Горе.

Все, что разбросано по свету, соединилось в Немуре, только это все вещи скромные и мирные, старинные и привычные, которые никого не удивляют и никому не надоедают.

Ничего возвышенного, но все прелестно. В наш век высоких амбиций, деловых забот и тревог Немур ничем вас не поразит, ибо все здесь слишком мягко, спокойно, слишком захолустно и одиноко. В Немур нужно попасть молодым и влюбленным и носиться с сердцем, переполненным радостью, по этим прекрасным лужайкам с их цветами и бабочками или попасть сюда старым и задумчивым и греться на солнышке у порога этих скромных домишек, омываемых сонной рекой.

Немур – это и сияние ранних лет, и мир последних дней.

О таком уголке можно только мечтать, чтобы начать здесь дни своей жизни или их закончить».

Что добавить к этой краеведческой поэме Гюго? Что в замке XII века (перестроенном в XV и в XVII веках) ныне музей, объединивший исторические экспонаты и предметы искусства в своих огромных залах с балками на потолке? Что в одной из башен еще можно видеть часовню XII века? Что в старинной церкви Святого Иоанна Крестителя вы увидите все черты «пламенеющей» готики? Что вокруг Немура – парки и скалы, вроде парка Грео, вроде скал Шонтревиля, вроде скал Немура и скал Суле? Что в Доисторическом музее есть залы палеолита и залы неолита, есть изделия железного века…

Американцы удивятся, узнав, что их прославленный миллионер Дюпон родом из Немура. В 1789 году (пятидесяти лет от роду) Пьер Самюэль Дю Пон был избран депутатом от Немура и с тех пор стал звать себя Дю Пон из Немура. Он был арестован за то, что поддержал короля, выпущен на волю после падения Робеспьера, а еще через несколько лет уплыл в Соединенные Штаты, которые всегда манили его духом созидания. Это его внук Дюпон стал в США магнатом химической индустрии – поди знай, выходец из тихого, идиллического Гатинэ, при чем тут химия?

Итак, мы добрались с вами до южной оконечности леса Фонтенбло и вдобавок до южной оконечности Французского Острова, так что впору поворачивать назад, к северу, по западной оконечности леса Фонтенбло, с которой мы уже отчасти знакомы, и только еще один соблазн возникает на этом пути к северо-западу: всего в каких-нибудь восьми километрах от Немура (а от знакомой нам церкви Сен-Пьер-де-Немур и того ближе) находится деревня Ларшан (Larchant), которую жаль было бы не посетить, ибо этот старинный укрепленный городок в низине среди леса удостаивали посещением и Карл IV, и Генрих II, и другие монархи. Местный постоялый двор до наших дней сохранил название «Три короля». Сохранился здесь и «Дом паломников», а паломников приходило сюда множество (и надо сказать, на Троицу и сейчас приходят, как некогда в старину). Своей известностью этот городок в глуши Гатинэ обязан святому Матюрену, который родился здесь в 250 году н. э. Он исцелил от безумия Теодору, дочь императора Максимьена. С тех пор жил в Риме, но после смерти прах его был перенесен на родину. В 1153 году папа Александр III заложил здесь первый камень новой церкви, которую сооружали под наблюдением того самого архитектора, что строил собор Парижский Богоматери (Нотр-Дам де Пари), и грамотный парижанин (а еще с большей вероятностью, дотошный турист или знаток искусства) без труда заметит в здешнем уцелевшем портале церкви Святого Матюрена поразительное сходство с порталом парижского собора: Христос во славе, окруженный Богородицей и святым Иоанном с ангелами, а под ними – сцены Воскресения из мертвых. Церковь огромная: она была рассчитана на массы паломников и толпы жаждущих исцеления. Сохранились достроенные в XIII веке часовня Святой Девы и одна из башен. К сожалению, церковь эта, приписанная к парижской Нотр-Дам, была некогда разграблена фанатиками-гугенотами.

НЕМУРСКИЙ ЗАМОК НА БЕРЕГУ РЕКИ ЛУЭН

Лучший вид на деревню Ларшан открывается от старинной фермы (на ней сохранился колодец XV века) и, главное, – от скалистого массива Дам-Жеанн, одного из самых впечатляющих во всем лесу Фонтенбло (и понятное дело, привлекающего завзятых альпинистов, скалолазов или, как выразился Набоков, «ползунов по горам»).

Здесь, в этой живописной местности, среди скал и песчаников, откуда открывается чудесный вид на старинную деревню в лесистой низине, на ее огромную таинственную церковь, на постоялые дворы королей и древнюю дорогу, мы и расстанемся с лесом Фонтенбло, уходящим отсюда к северу, к Парижу, далеко за пределы Гатинэ…

К зеленым долинам, жирафам, бизонам, уцелевшим замкам и соборам

Менеси Сен-Врэн и звери • Иттевиль • Балланкур • Ферте-Алэ и бипланы • Бутиньи • Мениль-Вуазен • Шамаранд • Этреши • Этамп • Буасси-ла-Ривьер • Саклас • Меревиль • Шало-Сен-Марс

Не раз в течение тех двух десятков лет, когда мы добирались с семьей на дачный хутор по Шестой («Солнечной») автостраде, ведущей от Парижа на юг, и на полпути к Фонтенбло появлялась при дороге надпись «Эссон», а кудрявый узкий коридор речной долины уводил куда-то в неведомую тишь и глушь, – вот тогда-то не раз испытывал я соблазн свернуть туда, к юго-западу, в незнакомый мне уголок Французского Острова…

Да как свернешь, если на спидометре 140 километров в час, если уже все по минутам рассчитано: когда доберемся до хутора, когда дом проветрим, когда что? Как свернуть, если вдобавок не я за рулем, да и где мне найти попутчиков столь же сговорчивых, как вы, мой читатель?

Но уж сейчас-то (хозяин-барин) непременно сверну… Можно по 191-й госдороге на запад, а то еще лучше – по 17-й департаментской: меньше движения и еще ближе к берегу реки.

Ну вот, свернули – и чует сердце, не пожалеем: тишина, зеленые берега, то лесная опушка, то фруктовый сад, несуетливые рыболовы… Еще и неподалеку от автострады – селение Менеси (Mennecy), которое сразу уводит нас в глубь истории, потому что простенькая, почти суровая деревенская церковь Святого Петра на площади построена в XII веке. Правда, богатства ее интерьера – и резные скамьи, и алтарь XVIII века, и музыкальные инструменты – скорее всего, перенесены сюда из разоренного замка, что по соседству, и из замковой часовни…

А в деревенской мэрии (в каком еще сельсовете такое найдешь?) – небольшая, но изысканная коллекция расписного местного фарфора, цветы-цветочки – и видна рука незаурядных мастеров. Откуда цветочки? Судя по буковкам D.V., продукция местная, «дюк Вильруа», то есть герцог Вильруа. Здешнее фарфоровое производство, знатокам известное, завершилось в 1762 году со смертью его основателя Луи Барбена и с последующей смертью герцога Луи-Франсуа де Вильруа. Кстати, здешнее не до конца заглохшее производство переведено было в Бур-ла-Рен, попало в руки графа д’О, и надо сказать, местных таких «ателье» и «лабораторий» было в те времена по всему Французскому Острову несколько. Китайский фарфор проник в Западную Европу в XV веке, всех привел в восхищение, а многих подвигнул на поиски «китайского секрета» его производства. В некоторых богатых домах появились свои лаборатории, где усердно искали тайну фарфора. Была такая в XVIII веке и в Париже у герцога Вильруа, но, когда владелец замка Венсен (в 1745 году) получил от короля привилегию для производства фарфора в Париже, герцог Вильруа перенес свои опыты поближе к поместью и замку, в Менеси. Мастера искали в своих «лаб» состав массы, которая обладала бы особой мягкостью, позволяя творить скульптурные чудеса, искали подходящие ингредиенты и особого качества местную глину. Так вот, похоже, мастера из Менеси достигли в этих поисках большого успеха. Здешняя продукция с ее двумя герцогскими буковками и чудными цветочками сумела прославиться во всей Франции. Так что непременно зайдите в здешнюю мэрию, полюбуйтесь… Ну а что не вечными оказались ни ателье, ни замок, ни герцоги, то даже ведь память не вечна и ничему никого научить не может. История здешнего поместья тому грустный пример.

Неподалеку от Менеси напротив новостроечного поселочка тянется каменная стена, ограждающая то, что было некогда поместьем и замком герцогов Вильруа. Собственно, до XVI века талантливое семейство это успешно торговало рыбой и носило имя Нёфвиль (в переводе Новый Город, Новгородцевы), которое милостью короля, возвысившего этот род за его заслуги, стало звучать Вильруа (Королевский Город) и стало герцогским. С тех пор представители рода успели не раз прославиться во Франции. Особо выделялись Никола IV Вильруа (он был госсекретарем при королях Карле IX, Генрихе III, Генрихе IV и Людовике XIII), Никола V (он был маршалом, и королева Анна Австрийская выбрала его в воспитатели своему сыну, будущему Людовику XIV) и, наконец, Луи-Франсуа (если хотите – Людовик-Франциск), у которого были заслуги на военном поприще, а также в сфере фарфорового производства и преобразований дворцового парка (он взошел на эшафот в 1794 году, не оставив после себя наследников).

Замок герцогов Вильруа был построен в XVI веке, и одна из исторических хроник так отзывалась о его красоте: «Иноземец, спешащий в Париж, не преминет сделать крюк, чтобы повидать дом Вильруа».

И вот замок этот был разрушен до основания, до фундамента. От всех его сокровищ остался лишь камин работы Жермена Пилона, хранящийся в Лувре. Причем, как с удовлетворением отмечают французские авторы, замок в порядке исключения не был разрушен ни единовременным, ни долгосрочным взрывом «революционной ярости». Его терпеливо и планомерно разрушала позднее знаменитая «черная банда», ставившая себе целью уничтожение всего, что могло быть причислено к «проклятому королевскому наследию» и «пережиткам прошлого». Так что не только «революционная ярость», унаследованная от Парижа русской революцией, уходит корнями во французские славные годы, но и многолетнее планомерное разрушение всего, что еще оставалось в революцию недобитым (я-то еще помню разрушение церквей хрущевскими варварами в 60-е годы прошлого века). Разгул и ярость влекут за собой долгие годы растления, удешевления стоимости жизни, презрения к красоте и упадок вкуса. И разве не пришлось Европе после славной «революции» 1968 года – и, наверно, еще долго придется – избавляться от банд французских, итальянских, немецких, арабских и прочих «революционных» террористов, для которых самая примитивная идея (вроде «борьбы с пережитками прошлого») может оправдать любое преступление…

Среди прочих памятников архитектуры на нашей мирной дороге, проходящей по долине Эссона, нам попадется элегантный замок XVIII века в Фонтенэ-ле-Виконте (Fontenay-ee-Vicomte), после которого мы и въедем в обширный парк (площадью 130 гектаров) замка Сен-Врэн (Saint-Vrain), где нас ожидает один из сюрпризов Французского Острова – нечто вроде африканского островка (и, как вы отметите, не такого уж крошечного). Это поместье XVIII века графини дю Барри ожидала во второй половине XX века вполне экзотическая участь. Поместье стало собственностью супругов де Мортемар, которые решили превратить его в особого рода парк животных (я не говорю «зоопарк», ибо слово это невольно приводит на память клетки и решетки, а в Сен-Врэне звери гуляют на свободе), где, кроме сухопутного и водного маршрутов, существует еще маршрут вымерших, доисторических животных. Взрослые и дети ходят по парку пешком, плавают на лодках и катерах, ездят в вагонах маленьких поездов или на однорельсовой стрекозе – среди зелени, зверья, островов… А вокруг них – зебры, антилопы, бизоны, ламы, фламинго, страусы, носороги, полчища обезьян, бегемоты, слоны, и козы, и свиньи, и ослы, и бараны… Животных не следует кусать, но можно их подолгу разглядывать, фотографировать… Они наши современники, мы их еще не всех извели, а вот что было до них? До них были доисторические животные. Их фигуры видны в зарослях, они плавают на плоту… Выглядывают из чащи и вполне человекообразные люди – австралопитеки, неандертальцы… Они, конечно, не настоящие, но такие же забавные, как деревянные кони на здешних каруселях и на детских площадках. Так что взрослые тут не соскучатся, а с детьми проехать мимо – просто грех…

Из парка можно двинуться к югу по 8-й департаментской дороге и проехать омываемый сразу двумя реками городок Иттевиль (Itteville), где на деревенской площади – очаровательная церквушка XIII века, всем (кроме размера, конечно), на удивление, напоминающая собор Парижской Богоматери (Нотр-Дам). Потом, двинувшись от берега Жюины (Juine) на восток к берегу Эссона (Essonne), как раз и выедем к маленькому городку Балланкур-сюр-Эссон (Ballancourt-sur-Essonne). Конечно, если прохожего в Балланкуре попросить рассказать что-нибудь про историю города, он непременно вспомнит о том, как отсюда возили песок и камень на строительство парижского метро (всю местность изуродовали), как тут развивали химию и пороховое дело (то-то много было работы, разве плохо?). Но мы проедем, ничего не спрашивая, мимо сонных прудов в сторону Ферте-Алэ (la Ferté-Alais) и доберемся до окруженного не только рвами, заполненными водой, но и решеткой замка Гран-Соссэ (Grand Saussaye). Из двух его корпусов, стоящих друг против друга, один, окруженный позднее всякими сельскохозяйственными службами, был воздвигнут Лораном де Гомоном, а достроен был весь замок его внуком Жаном де Гомоном. Он-то, вероятно, и разбил здесь французский парк, который в 1830 году заменен был английским парком.

Левый корпус замка (достроенный в 1622 году) нынче открыт для посетителей. В Большом салоне, обставленном мебелью эпохи Людовика XV, можно увидеть старинные королевские грамоты, подписанные, скажем, Карлом IX или Генрихом III и дозволяющие владельцам устройство рва и прочих оборонительных сооружений, поскольку Религиозные войны не располагали к благодушию. В Малом салоне – украшения из резного дерева с позолотой, точь-в-точь как в те времена, когда жил здесь виконт де Бражелон, унаследовавший замок от дядюшки. Имя виконта покажется вам знакомым, и вы без труда вспомните: ну да, волшебник Дюма… Старший из «трех мушкетеров», Атос, мадемуазель де Ла Вальер, так нежно любившая «короля-солнце», пролившая так много сладких и горьких слез… Впрочем, не слишком-то полагайтесь на волшебника Дюма, так лихо подписавшего это легкомысленное творение малоизвестного «негра», волшебника Маке. Если помните, у Дюма (пардон, у Маке) виконт де Бражелон, сын благородного Атоса и мадам де Шеврёз, с молодости был безумно влюблен в прекрасную мадемуазель де Ла Вальер, а когда она отдалась (вся целиком) молодому Людовику XIV, бедный виконт ушел на войну и погиб смертью храбрых. Это тогда Атос переломил свою шпагу в присутствии короля, давая понять, что за соперника своего сына он кровь проливать не намерен. Так все изложено в романе. Но не забудем предупреждений самого Великого Дюма о том, что в его романах (пусть даже не им написанных) история – это только гвоздик, на который он вешает сюжет. В данном случае гвоздиком сюжета Дюма (пардон, Маке) был только тот вполне исторический факт, что мадемуазель де Ла Вальер влюбилась в молодого короля и с регулярностью рожала ему детей. Остальное, скорей всего, выдумка учителя истории и писателя Огюста Маке, ибо нет никаких свидетельств тому, что мадемуазель де Ла Вальер собиралась замуж за виконта. Да и сам виконт (не романный, а реальный), слава Богу, счастливо женился, и жена нарожала ему кучу детей. Более того, и после него в замке жили вполне счастливо. Переходя дальше по женской линии (замки давали обычно в приданое за дочерьми – что за славный обычай, помогавший женихам решать квартирные проблемы), замок попал в конце концов в руки молодого Огюста де Кольбера (потомка того самого Кольбера, что был королевским министром, сгубил Фуке и строил замок Со). Молодой Кольбер служил в армии и счастливо женился на дочери своего генерала (фамилия тестя была Конкло), за которой и получил этот замок. Между прочим, в левом здании на втором этаже сохранилась «Рабочая комната» генерала Конкло с прекрасной библиотекой (генерал умел читать и очень любил книги по вопросам искусства, ботаники и военного дела). Генерал был храбрым воином и честно добыл свои генеральские звезды, но, увы, пал в 1809 году на испанской земле в борьбе за чужое наследство (Война за испанское наследство, будь оно проклято!).

На стенах замка немало гобеленов с родовой эмблемой Кольбера (из всех живых существ Кольберы предпочли ужа).

Посетители замка любуются ныне столовой с мебелью в стиле ампир и библиотекой, где сохранились редкие книги, принадлежавшие «тому самому» Кольберу. Позднее на одной из его наследниц женился какой-то французский академик, который тоже охотно проводил время в этой библиотеке. Задержимся и мы с вами, наберемся разума…

Неподалеку от замка лежат руины часовни Сен-Блез, построенной в 1159 году, принадлежавшей ордену тамплиеров-храмовников, разрушенной (вместе с командерией ордена) в пору Религиозных войн и добитой в годы Великой революции.

Двинувшись от замка к югу по 191-й дороге, мы очень скоро доберемся до городка Ферте-Алэ. Первая часть его названия вообще характерна для многих тогдашних крепостей, а вторая осталась от усечения имени Аделаида (так звали здешнюю хозяйку в XI веке). Эта Аделаида щедро жертвовала бенедиктинским монахам из Мариньи, которые и оставили в Ферте-Алэ великолепный памятник своего усердия – царящую над городком XI века церковь Богоматери (Нотр-Дам). Она была перестроена в XII веке, и при внимательном осмотре видно, где кладка XI века, а где XII. Правда, восьмиугольный шпиль колокольни здесь более поздний (1631 год).

Тому, кто сумеет оценить провинциальную тишь и шарм старинного городка, напомним, что у него были известные предшественники: скажем, президент Франции Карно любил отдыхать в принадлежащем семье Прель здешнем замке XVII века, что стоит на южной оконечности городка…

Те же, кого интересуют более поздние времена и зарождение современной техники, могут посетить разместившийся на соседнем плато Арденэ «Летучий музей» – проще говоря, музей авиации, созданный тут в 1937 году. У музея есть взлетная полоса, и раз в году (на Троицу) некоторые из действующих машин-экспонатов (а таких не меньше полусотни) показывают публике, на что они еще способны.

Самый старый из выставленных здесь аэропланов – «Блерио-XI», тот самый, на котором 25 июля 1909 года Луи Блерио перелетел над Ла-Маншем. Не могу не напомнить, как откликнулись на это событие при русском дворе. Темпераментный Сандро, великий князь Александр Михайлович, женатый на сестре императора Николая II великой княгине Ксении, немедленно отправил своих людей к Блерио – за машинами и опытом. Чуть позднее он открыл летную школу под Севастополем, так что по праву может считаться отцом российских ВВС. Напомнить об этом считаю нужным именно здесь, в музее близ Ферте-Алэ, ибо русские имена и вообще называют здесь часто: и в связи с демонстрацией старенького двухместного аппарата «Леопольдоф», который во Франции называли по имени знаменитого летчика Попова «Попоф». И в связи с демонстрацией одного из самых шумных аппаратов (недаром его прозвали «швейной машиной»), созданного в 1927 году Поликарповым и его именем названного… Есть здесь и самолеты, на которых летал Сент-Экзюпери, и огромный довоенный «боинг» «Летающая крепость», и вовсе уж допотопные «фоккеры», «мораны» и «тунгмайстеры»… В общем, любителя этих игрушек отсюда за уши не оттащишь. Ну а мы, любители сельской тишины и прекрасной старины, мы двинемся дальше к югу по долине Эссона к местечку Бутиньи-сюр-Эссон (Boutigny-sur-Essonnes). Какую бы из двух местных дорог мы ни выбрали, двинувшись к югу, нас ждут на обеих красоты природы и старой архитектуры. Одна из них (№ 449) ведет среди скал, лесистых холмов и многочисленных родников, сделавших этот уголок Французского Острова идеальным краем для излюбленного здешнего кресс-салата. Вторая проходит мимо старинной укрепленной фермы Марше (XVI–XVII вв.), которая и ныне еще готова отразить нападение вооруженных банд. А в Бутиньи нас встретят сразу два замка XVI века. Тот, что побольше, зовется Бельзба (Bellesbat). Самый славный из былых его владельцев, Мишель де Лопиталь, пытался примирить католиков с гугенотами и, не преуспев в этом добром намерении, отдал Богу душу здесь, в замке, в 1573 году.

Украшением деревни является также построенная в XII–XIII веках церковь Святого Варфоломея. Еще у входа в нее, над порталом, внимание входящего приковывают с большим искусством изображенные старым мастером муки святого Варфоломея. Внутри же церкви, на хорах, капители колонн с изображением животных являют собой истинный бестиарий, столь характерный для романского стиля XII века…

Тот, кто внимательно смотрит на карту или успевает читать все указатели на дорогах, отметит, что мы здесь совсем неподалеку от Фонтенбло – от пленительных Куранса и Мийи-ла-Форе. Но мы выбрали нынче менее исхоженные дороги и иной маршрут. Тот, кто пока не спешит добраться в славный город Этамп, может ненадолго уклониться к западу, пересечь 191-ю госдорогу и оказаться в новой стране замков – на берегу речки Жюина.

При подъезде к замку Мениль-Вуазен (Mesnil-Voisin), построенному в начале XVII века, дорогу окаймляют два корпуса XVI века. Может, они построены были для еще более старого замка. Возле же нынешнего замка сохранилась голубятня, одна из самых больших на Французском Острове – 3000 керамических «ниш», вделанных в гипсовую основу. Сохранилась и ведущая к голубятне винтовая лестница.

Конечно, все эти сооружения не могут тягаться в почтенности возраста с отрытым здесь (и переправленным в коллекцию музея Сен-Жермен-ан-Лэ) бронзовым бюстом галло-романской эпохи, но все же…

В этих местах попадается немало красивых старинных домов, а чуть южнее Мениль-Вуазена лежит замок Жильвуазен (Gillevoisin), который упомянут уже в документах XV века. Он принадлежал некогда знаменитому главе торговцев (прево) Франсуа Мирону и семье красильщиков Гобеленов (от которых и пошли «гобелены»). Местные жители до сих пор ходят в здешний замковый парк к почитаемому источнику Святого Тибо.

Поблизости от замка Жильвуазен можно увидеть также великолепный ансамбль фермы Поканси (XVII век) с роскошной голубятней. А отсюда уже рукой подать до кирпичного (в стиле великого Мансара) замка Шамаранд (Chamarande), построенного в 1654 году для королевского секретаря Пьера Меро. Замок огражден рвом и монументальной (правда, уже XVIII века) оградой. Парк распланирован Ле Нотром, рукав речки Жюина ведет через парк к водопаду и наполняет бассейн, над которым высятся скульптуры. Ныне парк принял свои изначальные очертания – французского сада, но, как и другие дворцовые сады, он пережил моду на английские парки, от которых там и здесь уцелели разнообразные архитектурные парковые украшения («fabriques»). Вот и в здешнем парке уцелела «пирамида».

В деревне Шамаранд сохранилась церковь XII–XIII веков Сен-Кентен, пережившая, впрочем, довольно жестокую реставрацию.

В соседней деревне Ларди (Lardy) даже местные органы власти с шиком разместились в замке (судя по засыпанным рвам, он века XV). Конечно, замок был позднее неоднократно усовершенствован, но портал его еще носит следы XVII века. Деревенская же церковь Святого Петра была построена в XII веке, и в интерьере ее сохранились ценные скульптуры.

На пути от Шамаранда к Этампу (Etampes), на террасе левого берега реки Жюина, красуется старинная деревня Этреши (Etréchy) с ее основанной в XI и достроенной в XIII веке церковью Сент-Этьен. Капители в аркадах ее нефа покрыты растительным орнаментом, столь характерным для ранней готики. В деревне и ее окрестностях любители сельской идиллии (а я из их числа) могут полюбоваться старой мельницей и старинной фермой Восла (Vaucelas), принадлежавшей командерии Шофур-лез-Этреши (с остатками средневековых построек). В самой деревне Шофур-лез-Этреши (Chauffour-les-Etréchy) размещалась некогда командерия Святого Иоанна Латранского, а приходская церковь Святого Иоанна (XIII век) стоит и поныне…

Но уж теперь-то пора нам из идиллической глуши речных долин въехать в довольно крупный по французским масштабам населенный пункт, в один из почтеннейших и, как многие считают, один из интереснейших городов Французского Острова – в Этамп. Придорожная доска еще при въезде предупреждает нас, что нам посчастливилось добраться до «города искусств», и на сей раз реклама не содержит преувеличений: в Этампе не один, а сразу три готических храма, колокольня церкви Сен-Мартен, которую сравнивают с Пизанской башней, дворцы эпохи Возрождения, дома, в которых, как утверждают, жили фаворитки короля, по очереди получавшие во владение этот знаменитый город. Так что, проблуждав вдосталь по здешнему живописному захолустью, среди полей кресс-салата и журчанья родников, мы угодили в поистине королевский город, где все напоминает великие события былого.

Едва добравшись до туристической справочной (конторы эти называют тут L’Office du Tourisme или Syndicat d’Initiative, ибо, не проявив инициативы, будет городок куковать без туристов и без работы) и едва оглядев дворец мэрии (XVI век) на площади Мэрии (place de l’Hôtel-de-Ville), где разместилась эта инициативная справочная, узнаешь, что именно в этом элегантном дворце (дата постройки – 1538 год – различима над крайним слева окном) с башнями и скульптурным фризом жила, если верить устной традиции, герцогиня Этампская Анна де Пислё, фаворитка великого короля Франциска I. Это Франциск I превратил (в 1536 году) здешнее графство в герцогство и пожаловал его Жану де Броссу, графу Пантьевру. Единственной заслугой герцога де Бросса перед историей было его скромное поведение в быту. В расчете на эту скромность король и женил его на своей фаворитке, красивой блондинке Анне де Пислё, с которой король прожил (до и после ее замужества) добрых двадцать лет. Став герцогом, де Бросс не забыл, что его роль – служить «крышей» для внебрачно-официального королевского сожительства с Анной (ставшей после 1836 года герцогиней Этампской), вроде того, как, скажем, парижская пенсионерка Арлет Лагильер (ушедшая на пенсию, покинув окошечко в любимом некогда самим Лениным банке «Лионский кредит») служила «крышей» для полуконспиративной троцкистской партии «Борьба трудящихся», где все главные троцкисты прикрываются подпольными кличками (что ни говори, а ленинские традиции живы во Франции).

Некоторые французские историки винят пышную красавицу Анну де Пислё в алчности, хищности и чрезмерном вмешательстве в государственные дела. Впрочем, историки умеренного направления (скажем, автор новой монографии о Франциске I Жан Жакар) утверждают, что степень вмешательства фавориток в разумное (или абсурдное) ведение важных государственных (и международных) дел французская историческая наука (всюду «ищущая дам») склонна сильно преувеличивать. Ну ненавидела красавица Анна коннетабля Монморанси (и весь его род), ну добилась она его отставки, ну погрела руки там-сям и порадела своим людям, но в общем-то Францией управляли не фаворитки, а монархи и, конечно, какой-никакой Совет. Понятно, что в окружении Анны насчитывалось немало интриганов, но были они и у других влиятельных вельмож. Скажем, у дофина-наследника (будущего Генриха II) и его безвозрастно прекрасной возлюбленной Дианы де Пуатье, у них была своя группа (своя «шайка»), и вообще придворная жизнь кипела интригами (недаром любимая сестра Франциска I удалилась от двора). Кстати, по мнению того же историка Жакара, приобретения, сделанные Анной (земли Шеврёза и Лимара), не могли разорить Францию…

Такие вот неглубокие мысли одолевают нас у дома 1538 года, над дверью которого красуется изрядно изуродованный бюст Франциска I… «Дела давно минувших дней», конечно, но такой уж это исторический город Этамп, и Франция ему многим обязана. Возьмем, к примеру, мраморную статую на Театральной площади. Изваял ее скульптор Элиас Робер, уроженец Этампа, ученик Давида Анжерского и Праделя. Он участвовал в создании скульптурных украшений Лувра, Театра Шатле в Париже, фонтана Сен-Мишель, Горной школы, Аустерлицкого вокзала, изваял в Лиссабоне памятник Педро IV, и еще, и еще… А для родного города создал статую известного натуралиста Э.-Л. Жоффруа Сент-Илера, который родился в деревне Сент-Илер возле Этампа. Родился натуралист в 1772 году, и ему еще не было двадцати, когда он открыл первый в музейной истории Франции зоологический отдел. Первый французский зверинец тоже был открыт по его почину. А в самом расцвете сил он отправился в одну из наполеоновских экспедиций (в Египетскую) и не только не погиб, но и провел время с толком. Надо сказать, что это вообще была самая толковая наполеоновская военная кампания (недаром он ею всю жизнь гордился). Не то чтобы он выиграл кампанию, Наполеон, нет-нет, он ее проиграл, как и все прочие свои кампании. Но на сей раз великого человека осенила блестящая мысль: он решил взять с собою в поход целое полчище ученых – для пользы науки и Франции. И пока Наполеон проигрывал англичанам войну (он даже кое-что из научных находок вынужден был потом отдать победителям-англичанам, скажем, знаменитый «розетский камень», который помог разгадать иероглифы), ученые составляли описание Египта, изучали природу и вообще занимались делом. Что до Жоффруа Сент-Илера, то его считают основоположником науки о строении нашего тела – «неслабая» заслуга. К прочим его достижениям можно отнести и удачное отцовство. Его сын Исидор тоже стал естествоиспытателем, основал Общество акклиматизации растений и разбил сад в гуще Булонского леса. Вдобавок этот сын усиленно пропагандировал потребление конины французами, устраивая конноедные банкеты. Но, конечно, и мерзкий Наполеон, и аппетитная конина – это все из сравнительно недавней истории, а подлинный расцвет Этампа относится еще к временам Робера Благочестивого и Людовика VII, то бишь к XI веку. Робер Благочестивый построил здесь первый замок и оросил водами рек Луэт и Шалуэт королевские сады. Тогда же были построены здесь первые мельницы и насажены виноградники по берегам. Этамп стал торговым городом, в нем устраивали ярмарки. А воинственный Филипп-Август, живший в окружении не менее воинственных врагов, воздвиг здесь систему оборонительных сооружений.

При Людовике Святом здесь уже было графство, которое обычно получал во владение один из членов королевской семьи. Потом снова были войны, строили и разбивали укрепленные стены, пока не воцарился в Этампе счастливый муж королевской фаворитки Анны де Пислё.

БЛИЗ ЭТАМПА

Во времена Фронды город пережил жестокую осаду, войска принца Конде пришли под его стены, и значительная часть населения была перебита. Потом горожанам надоела война, и они разобрали мерзкую крепость, но войны от этого не прекратились. А еще была здесь эпидемия чумы, и тогда спасать бедных людишек пришел в город святой человек, Сен-Венсан де Поль (Сан-Виченцо де Паула). А все же город снова оправился, позднее он бойко торговал зерном, имел полсотни постоялых дворов, где жили торговцы… В 1792 году торговле помешала революция. Как положено в революционные годы, возникла (несмотря на добрый урожай) продовольственная проблема. В городах появилась сильная власть, комитеты насильников (конечно, с красивым псевдонимом – «комитеты общественного спасения», ох уж эти псевдонимы комитетов, вечно обещающих счастье, порядок и безопасность, а на деле…). Город Этамп стал обирать деревню, и все бы кончилось крестьянским бунтом, если б революция затянулась (или, упаси боже, была бы «перманентной»)… К счастью, во Франции все завершилось быстро.

В целом же от всех этих веков упадка и подъема, революций, войн и молитв дошли до наших дней чудом уцелевшие (хотя бы и частично) церкви Этампа, а над городом, над жиденьким городским парком, как и все последние девятьсот лет, маячит старинный королевский донжон – знаменитая четырехлопастная (имеющая на плане форму четырехлистника) башня Гинет. Это одно из самых любопытных оборонительных сооружений Французского Острова. Оно стоит тут с XII века (и, видимо, осталось от оборонительной системы Филиппа-Августа), а название свое получило от слова «гинье» – подстерегать, подглядывать, именно в этом качестве изображена башня на миниатюре из собрания «Злачные годы герцога дю Барри» (там, кстати, представлен Этамп 1384 года). Толщина стен этой башни у основания – четыре метра, а высота ее и нынче – 27 метров. Между этажами – любопытнейшие перекрытия, но лестницами этажи (в целях обороны) не соединяются. Уже Филипп-Август использовал башню в качестве идеальной тюрьмы. В частности, четырехметровой толщины стены должны были оградить короля-молодожена от гнева его супруги Ингебург Датской. Король женился на ней, польстившись на ее связи с английской короной, которую она могла в случае удачи унаследовать, но после первой же брачной ночи воинственный Филипп-Август почувствовал, что вторую ночь он не переживет. Немилую Ингебург король отправил в замок Сен-Леже-ан-Ивлин, а себе подыскал новую жену – Агнесу де Мерани. Однако отвергнутая Ингебург пожаловалась папе римскому, папа пригрозил королю отлучением от церкви, и Филиппу-Августу пришлось отправлять милую Агнесу домой. Она не пережила такого позора и горя, а упрямая Ингебург жила долго. Правда, первые десять лет король держал ее в заточении в этампском донжоне, и только после десятилетней выдержки она смогла вернуться в желанный Париж.

Через столетие после этой странной брачной истории (уже в XV веке) башне довелось поучаствовать в войне Бургундии с Арманьяком, и это после нее измученные войной горожане заложили под все эти военные сооружения солидный запас пороха и рванули – это было очень эффектное и решительное антивоенное выступление граждан. К сожалению, оно не остановило войн…

В 1772 году каноник Дефорж уселся в плетенную из прутьев коляску, покрытую перьями, и прыгнул в ней с верхнего этажа башни. Может, ему все же показалось, что он не падает, а летит: спросить по окончании эксперимента уже было не у кого…

В начале нового тысячелетия во многих странах царили (по поводу завершения тысячелетия) страх и некоторая неуверенность в будущем. Иные историки именно этим объясняют тогдашний небывалый расцвет религиозного строительства. Не уверен, что он объяснялся лишь круглой датой. Недавно мы все пережили приход третьего тысячелетия, а никакого расцвета не наблюдалось. Помнится, было в ту новогоднюю ночь несколько случаев хулиганства на Елисейских Полях (но не столь вопиющих, как после очередного футбольного матча), и стали покупать больше мобильных телефонов, а в целом все осталось по-старому (те же чиновники, те же выборы, те же взятки…). А вот в связи с приходом второго тысячелетия все же еще наблюдался, утверждают, даже среди некоторых королей, страх Божий. Король Робер Благочестивый затеял в то время строить в Этампе собор Сен-Базиль. Собор был в конце концов достроен, уже, впрочем, в XII веке, и сохранил от той неблизкой поры прочный (но малозаметный) фундамент и великолепный фасад. На фасаде этом изображены сцены Страшного суда: в центре композиции – миниатюрный ангел с весами, чтобы по весу отделять достойные души от недостойных, пропащих. Слева от ангела – жуткие чудища терзают в аду грешные души, а справа – блаженствуют в раю души праведные…

Во время перестройки собора – в XV или XVI веке – была здесь добавлена надпись на латыни: «Дай-то Бог, чтоб я удостоился». Все-таки верили полторы-две тыщи лет назад в то, что возможно прожить жизнь пристойно и чего-нибудь еще, кроме адских мук, удостоиться…

В интерьере собора шесть скульптурных барельефов XVI века представляют Страсти Господни. Есть также барельеф с эпитафией (там дата, 1540 год, и сцена – Пьета: Богородица оплакивает мертвого сына). На витражах конца XVI века – святой Василий и уснувшие ученики Христа. На хорах – копия с картины Филиппа де Шампеня (оригинал в Лувре) «Тайная вечеря» и еще немало других редкостей…

А выйдя на паперть собора, увидишь слева родной дом Жоффруа Сент-Илера (дом № 3 по улице Республики).

Строительство одного храма в Этампе показалось Роберу Благочестивому недостаточным, и он затеял строительство коллегиального собора Богоматери (Нотр-Дам-де-Фор). Собственно, этот новый храм построен был на руинах другого, и остатки старого заметны опытному взгляду. Но даже и неопытный человек отметит особую элегантность высоченной колокольни с ее окнами и колоколами умеренных размеров. Впрочем, в 1718 году был поднят на колокольню и четырехтонный густозвонный колокол. Южный портал храма подпирали статуи-колонны, подобные шартрским (которым в ходе Религиозных войн беспардонные гугеноты, увы, отрубили головы). Этот южный портал храма, что выходит на улицу Республики, дошел до нас неизменным от 1150 года, и считают, что статуи на нем изваял тот же мастер, что и статуи на Королевском портале Шартрского собора: сходство поразительное. Правда, и здесь кое-какие фигуры обезглавлены в пору Религиозных войн.

В интерьере храма большинство скульптурных украшений идет от XVI века. К тому же времени относится и стенопись. Могу порадовать вас сообщением о том, что описанию здешних шедевров люди знающие посвятили целые тома…

Близ площади Нотр-Дам видны старинные, XVI века, дворцы (вроде дворца Сент-Йон), а также XVI века постройки мэрии с восьмиугольной башней и роскошным, в стиле «пламенеющей» готики фасадом. А в здешнем муниципальном музее хранятся изделия эпохи неолита, огромная галло-романская мозаика, великолепная XII века решетка из аббатства Мориньи, полихромный алтарь XVI века…

В общем, как видите, не солгала придорожная надпись: «Этамп – город искусств». Поэтому человек, к шедеврам старого искусства неравнодушный, побывает еще в здешней церкви Сен-Жиль (основана в 1123 году, но и после бомбежки 1944 года уцелел фасад XII века).

Что же касается стоящего на улице Святого Креста (Sainte-Croix), напротив южного портала церкви Нотр-Дам, красивого, изукрашенного барельефами ренессансного (1554 года) дома, где разместилась муниципальная библиотека, то его по традиции считают домом прославленной Дианы де Пуатье. Этой несравненной вдове нормандского сенешаля было уже под сорок, когда в нее влюбился еще не достигший двадцатилетия наследник престола, будущий Генрих II, который и любил ее до самой своей трагической смерти на праздничном турнире в присутствии жены и любовницы. Считают, что эта вечно юная фаворитка была покруче, чем блондинка Анна де Пислё, одарившая любовью его отца. Так или иначе, обе они (каждая в свой срок) царили в королевском Этампе, по которому и ныне не худо прогуляться – от церкви Сен-Мартен до центра, вдоль набережной реки Шалуэт, которую называют еще Речкой Лугов. Погуляйте – вам еще немало здесь попадется старинных редкостей…

Того, кто еще не устал от всех нынешних впечатлений, приглашаю продолжить нашу прогулку к югу от города Этампа – по берегу реки Шалуэт (Chalouette), а также параллельно ей протекающей в цветущей зеленой долине реки Луэт и, конечно, речки Жюина, берущей начало близ Меревиля (Méréville). Обещаю, что немало будет в этой долине трех рек и зеленых холмов, и лугов, и озер, и лесов, и старинных храмов, и башен, и ферм, и старых мельниц, и очень старых замков. Так что в дорогу…

Если мы двинемся к югу от города по берегу речки Жюина, то первой попадется нам деревушка Ормуа-ла-Ривьер (Ormoy-la-Rivière) с ее приходской церковью Сент-Этьен XV века. Потом полюбуемся аристократическим домом XII века в Мениль-Жиро и остатками старинной фермы, после чего речка приведет нас в старинное селение Буасси-ла-Ривьер (Boissy-la-Rivière) с его XIII века церковью Сент-Илер, где тоненькие колонны и скульптурная листва на капителях. В интерьере этой деревенской церкви немало также интересной, XVIII века, живописи.

В деревне Саклас (Saclas), что лежит чуть южнее по берегу, археологи откопали много всякой галло-романской древности, и в частности кусок старой римской дороги, что вела из Лютеции в Орлеан. Сохранилась в деревне и церковь Сен-Жермен XII–XIII веков, но больше всего осталось здесь старинных мельниц (мельница Сен-Дени, мельница Анкло, мельница Жюбер), причем иные из них (скажем, мельница Анкло) и до сих пор еще мелют зерно.

На обратном пути в Этамп, двигаясь по берегу речки Шалопет, любитель старинных мельниц непременно остановится в Шалу и в Молинё, где сохранились и мельницы, и пруды, принадлежавшие ордену госпитальеров.

Южнее деревни Саклас протянулось по берегу старинное графское поместье Меревиль, которое еще при Людовике XVI купил богатый финансист маркиз де Лаборд, вложивший в это имение несметную сумму (называют 16 миллионов, и притом не нынешних, а тогдашних миллионов). Банкир Жан-Жозеф де Лаборд заработал в своей «Индийской компании» кучу денег и, на свое счастье, нашел им применение. В XVIII веке как раз вошли в моду сады, в которых имитировали «свободную» и «дикую» природу. В зарослях такого сада можно было обнаружить странные сооружения, некие «творения» (по-французски их называли «fabriques»). Иногда это была имитация руин. Великим мастером романтических пейзажей с руинами был в ту эпоху знаменитый художник Юбер Робер. Именно этого очень дорогого художника, а также архитектора Беланже и скульптора Пажу пригласил к себе маркиз де Лаборд, чтобы устроить на берегах реки Жюина в своем Меревиле такой вот романтический рай с «творениями» по последнему слову тогдашней моды (уточню, что на дворе стоял 1774 год, но кто мог предвидеть, что катастрофа грянет так скоро?). Маркиз достроил и два крыла к старому, существовавшему уже в X веке и сильно перестроенному в XVII веке замку, но главным для него был все-таки его «пейзажный парк», который был в свое время так же знаменит, как Эрменонвиль. Ну а потом грянула революция. Главный строитель сада, маркиз де Лаборд, взошел на эшафот, а «творения» его растащили соседи. Большая часть из них в конце XIX века (в 1896 году) попала в замок Жёр, что севернее городка Этреши, на берегу той же реки Жюина. Два парковых «творения», так называемые Колонна Траяна и Квадратный Дом (сооруженные по рисунку Юбера Робера), стоят ныне в Меревиле на улице Пуанкаре. Гражданам доступен теперь и сам Малый парк, однако, чтоб представить былую красу здешних мест, им все же требуются усилия фантазии…

Сохранился в деревне Меревиль и старинный крытый рынок, разрешение на постройку которого было дано еще королем Людовиком XII в 1511 году. Так что даже на свежайшем пучке редиски, купленной вами в Меревиле, лежит незримая печать ушедших веков…

Старинные церкви и замки сохранились и в Анжервиле, и в Монервиле (Monnerville), и в Шалу (Chalou), и в Шало-Сен-Марсе (Chalo-Saint-Mars). В последней из этих деревень, где еще видны фермы и крестьянские постройки XVII века, жили многочисленные потомки почтеннейшего Юд ле Мэра (Eud le Maire), которым выжить было легче, чем соседям, ибо они еще королевским рескриптом XI века (подтвержденным в 1360 году) были освобождены от налогов. Эту королевскую милость их потомок Юд ле Мэр заслужил подвигом, совершенным от имени короля Филиппа I (того самого, что приходился внуком знаменитому киевлянину Ярославу Мудрому и долго держался на французском троне, несмотря на все смуты и войны). Филипп I дал обет побывать в Иерусалиме, чтоб поклониться Гробу Господню, но, порастеряв здоровье, и думать не мог о таком далеком (и, кстати, уже и тогда небезопасном) странствии. Поэтому он отправил вместо себя в странствие «близкого друга и слугу», что и было оформлено особыми документами. Успешно завершив далекое странствие, «друг и слуга» Юд ле Мэр получил в награду освобождение от налогов для семьи своей и потомков. При этих благоприятных условиях потомки его, как заметили местные историки, густо заселили сии райские места.

Читателю же моему, совершившему столь долгое и нетривиальное путешествие по малохоженым местам французской глубинки, я не могу дать избавления от налогов. Но он достоин по меньшей мере счастливой и недолгой обратной дороги. Надеюсь, она и не будет долгой. По 82-й местной дороге от Шало-Сен-Марса до 191-й большой дороги – рукой подать, минут пять, а оттуда и до Парижа каких-нибудь полчаса…

От Невы до Оржа

Вильбуазен Жювизи-сюр-Орж • Сент-Женевьев-де-Буа • Монлери • Линас • Маркусси • Арпажон • Курсон • Маре • Сен-Сир-су-Дурдан • Сен-Сюльпис-де-Фавьер • Дурдан • Сент-Мем • Сент-Арну-ан-Ивлин

Речка Орж протянулась на добрых полсотни километров и оттого издавна считается вполне серьезной водной артерией Французского Острова. Про нее даже в школе рассказывали в былые времена, да она и теперь с достоинством впадает в Сену. Правда, в тех местах, где она впадает в Сену, такая ныне суета предместья, что и ехать туда тошно. А вот повыше по течению, там, где лежит район со странным названием Юрпуа (иные авторы считают, что у такого названия вполне могут быть скандинавские корни, ибо сами подумайте – Hurepoix) и где долина реки становится уже не предместьем, а тихой провинцией, – там можно еще найти кое-что достойное внимания. Какие-нибудь церкви, дома или, скажем, замки. Например, замок Вильбуазен. Сам замок не слишком впечатляющий, но легенда утверждает, что именно здесь фаворитка короля, прекрасная мадам де Монтеспан, присутствовала на «черной мессе», которую она заказала, чтобы погубить свою соперницу мадам де Ла Вальер. Если верить старинным письменным свидетельствам (и тогдашним свидетельским показаниям), эти страшные мессы требовали жертвоприношений, крови ребенка. Полиция и король расследовали вину маркизы…

Достойным внимания считают стоящий на берегу Оржа городок Жювизи-сюр-Орж (Juvisy-sur-Orge). У въезда в городок, на перекрестке Пирамиды, стоит четырехугольный знак, установленный в 1740 году Академией наук в память о произведенном в 1669 году аббатом Пикаром первом измерении длины земного меридиана (в 1739 году два французских ученых произвели тут второй обмер, что и позволило составить в царствование Людовика XVI новую карту Франции).

В Жювизи осталось кое-что от огромного некогда замкового парка, распланированного в 1657 году самим Ле Нотром. Впрочем, искусственный грот со статуями Аполлона, Геркулеса, Минервы и Пана сооружен был в парке позднее, в начале XIX века. Статуи и фонтаны, установленные на мосту Бель-Фонтен в 1730 году, пришлось перенести из-за расширения госдороги № 7 в 1970 году (и сколько бы ни расширяли эти дороги, автомобилям всегда будет на них тесно). Зато сам по-строенный великим Жак-Анжем Габриэлем в 1728 году мост Бель-Фонтен еще можно увидеть. Сойдя с 7-й дороги, можно полюбоваться и зданием обсерватории знаменитого астронома и писателя Камила Фламмариона, основавшего здесь в 1884 году астрономическое общество в доме, подаренном ему фанатиком астрологии г-ном Мере. На доме – солнечные часы и наивная, в стиле конца XIX века, надпись на латыни: «Ад веритем пер сиенцием» – дескать, к истине через науку. Люди тогда еще верили, что наука приблизит их ко всем тайнам бытия…

Следующим городком на берегу Оржа, представляющим некоторый интерес для французских странников, но исключительный интерес для странника русского, будет городок Сент-Женевьев-де-Буа (Sainte-Geneviève-des-Bois) (он находится в двух десятках километров от Парижа, и можно добраться туда, съехав с автострады А6 у поворота на Савиньи-сюр-Орж).

Название свое городок получил в память о чуде, которое совершила покровительница Парижа святая Женевьева: по ее воле в густом некогда здешнем лесу начал бить ключ. Это из области священной истории. Что касается светской истории, истории французской монархии, в которой столь выдающуюся роль играет сердечная (или просто сексуальная) жизнь монархов и их фавориток, то и здесь городок не был обойден историческими событиями. Ибо именно в здешнем лесу, охотясь в угодьях маркиза де Ноая, король Людовик XIV впервые заметил мадемуазель де Фонтанж, которая вытеснила из его сердца (и постели) госпожу де Монтеспан.

Начнем все же с чудесного источника. Рассказывают, что воды его помогли однажды исцелить население соседнего местечка от тяжкой эпидемии. Жители местечка совершили паломничество к источнику, и чудо произошло. Так что и посегодня во второе воскресенье после Пасхи верующие и просто страждущие приходят к этому источнику, лежащему ныне близ дома № 22 на авеню Эскадрильи «Нормандия – Неман». Некоторые авторы возводят существование этого паломничества к друидским временам. Во всяком случае, уже в XI веке здесь стояла церковь, остатки которой были разрушены в ходе каких-то работ в эпоху Реставрации и которую пытались (впрочем, довольно топорно) восстановить полвека спустя.

Мне не раз доводилось бывать в этом самом квартале, где после окончания филфака Ленинградского университета работал «режиссером» (то бишь управдомом) мой друг, смуглый реюньонец Пьер, женившийся на красивой эстонке и нарожавший с ней прелестных детей. Работа у Пьера была завидная, ибо гарантировала бесплатную крышу над головой (а что может во Франции быть дороже крыши?). Пьер приглашал меня на ужин, он научился в Ленинграде готовить прекрасный среднеазиатский плов. Впрочем, независимо от того, что́ мы ели у Пьера, мы в заключение моего визита непременно отправлялись к Русскому старческому дому и на русское кладбище. Конечно, в Сент-Женевьев-де-Буа есть и другие досто-примечательности, вроде замкового донжона 1304 года (единственное, что уцелело от замка Гастона Орлеанского, брата короля Людовика XIII). Но ведь донжонов во Франции уцелело много, а вот такой эмигрантский некрополь, как кладбище русской диаспоры в Сент-Женевьев-де-Буа, наверное, вообще на свете один, да и расположенный поблизости Русский дом на улице Косоньер – уникальный старческий дом за пределами России. Так что мы с Пьером, конечно, непременно шли туда всякий раз, когда я приезжал, и без рассказа об этом доме и русском кладбище нам не обойтись.

Бродя по дорожкам в этом редкостном для Франции березняке (Цветаевой, бывшей здесь однажды, и небо над этими березами показалось русским, курским), заново переживаешь перипетии жизней российских изгнанников, а судьбы им выпали бурные и нелегкие: революции, войны, бегство, потеря близких, разоренье, разлуки, жизнь в чужом краю, где никто их не ждал с распростертыми объятьями… Но, конечно, и радости у них были тоже, и любовь, и удачи, и рожденье детей, и вдохновенье, и стихи…

Есть люди, которые обходят кладбища стороной, а есть и такие, что любят бродить по кладбищам («умереть сегодня – страшно, а когда-нибудь – ничего»). Я отношусь к последним, оттого пользуюсь всяким случаем снова побывать в этом уникальном русском некрополе. Думаю, даже краткий рассказ о такой прогулке небесполезен. С одной стороны, он как бы приближает к родному дому тех, кому пришлось умереть на чужбине. С другой – он и родине может напомнить о ее заброшенных на дальний край Европы детях. Заодно он и нам может многое напомнить: одну из страниц русской истории, наших собратьев из эмигрантской колонии Парижа и кое-какие события, предшествовавшие их изгнанию. На кладбище ведь столько сходится вместе знакомых и незнакомых людей, столько завершается драм, столько развязывается сюжетов, в какой бы путаный узел их ни завязала судьба. Прогулка по кладбищу и встречи с именами, в той или иной степени знакомыми, вызывают у нас чаще всего не мысли о смерти, а воспоминания о жизни, о чужих жизнях и о своей жизни. В предисловии к книге «Кладбища Парижа» один из французских любителей кладбищенских прогулок (журналист Мишель Дансель, неоднократно заявлявший, что предпочитает кладбища паркам, ипподромам и показам моды) высказывал ту же мысль:

«Кладбище – это прежде всего перепутье для размышлений, наилучший уголок для прогулок, в ходе которых можно мысленно плести над чужими могилами узорное кружево собственной жизни».

Говоря о знакомых именах, которые встречаются на могильных камнях и крестах, я имею в виду, конечно, в первую очередь имена, известные и прежним эмигрантам, и нынешним россиянам (Бунин, Тарковский, Мережковский, Гиппиус, Евреинов, Газданов, Некрасов, Галич, Иванов, Поплавский, Кшесинская, Тхоржевский, Нуреев, Мозжухин, Тэффи, Г. Львов, Лифарь…). Однако это не значит, что мы должны соблюдать на кладбищенской прогулке былую или новейшую «табель о рангах». Серьезность обстановки позволяет нам пренебречь ею. Инвентарный список захоронений на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа, изданный недавно в Париже, содержит 10 000 имен. На подобную инвентарную прогулку, боюсь, может не хватить остатка жизни («жили сажень, а доживать – пядень»). Автор этой книги решил однажды рассказать хоть вкратце, хотя бы о некоторых из похороненных здесь соотечественников – и получилась отдельная книга в полтыщи страниц (она вышла в издательстве «Золотой век» в Петербурге). А все же и слишком-то спешить во время такой прогулки не стоит. Она оживит в вашей памяти тот старый русский эмигрантский Париж между войнами, ту уникальную колонию изгнанников, равную которой вряд ли припомнишь в истории изгнаний и эмиграции…

Стоит для начала обратиться к истории этого русского кладбища близ Парижа – откуда оно пошло? Кладбище – неизменный спутник человеческих поселений, и если уж при мирном городке или цветущей деревне с неизбежностью вырастают холмики могил, то что ж тогда говорить о таких человеческих общежитиях, как больница, богадельня или старческий дом. Знаменитый русский некрополь Сент-Женевьев-де-Буа как раз и возник поначалу при здешнем старческом доме (более благозвучно его зовут еще Русским домом). История же появления этого знаменитого старческого дома из тех историй, какие принято называть «рождественскими сказками»: мол, так в жизни не бывает… А вот и бывает. В данном случае именно так все и было – как в рождественской сказке…

СРЕДИ ФРАНЦУЗОВ ПРИГОРОДНАЯ ДЕРЕВНЯ СЕНТ-ЖЕНЕВЬЕВ-ДЕ-БУА СЛАВИТСЯ НЕ ОДНИМ ТОЛЬКО РУССКИМ КЛАДБИЩЕМ, НО И ЧУДОТВОРНЫМ ИСТОЧНИКОМ, И XV ВЕКА ДОНЖОНОМ…

В первые годы пореволюционной эмиграции княгиня Вера Кирилловна Мещерская и ее сестра Елена Кирилловна Орлова (обе в девичестве носили фамилию Струве) открыли в поисках заработка пансион для благородных девиц в Париже. Точнее, девицы эти были скорее богатые, чем благородные (все как есть из Америки или Англии), но желали приобрести благородные манеры прежде, чем выйти замуж. Этим манерам и учили их две дамы из высшего русского общества. Среди пансионерок была юная дочь миллионера, которую звали Доротея (уменьшительно Долли) – Дороти Паджет (точнее, Паджит). Она очень привязалась к своим благородным наставницам и по окончании курса спросила Веру Кирилловну, что бы она могла такое сделать для нее лично или для этих бедных русских эмигрантов, которым приходится нелегко на чужбине, – деньги есть, денег не жаль (как видите, данная девица была и впрямь существо благодарное и благородное). Вера Кирилловна сказала, что ей лично ничего не нужно, а вот нельзя ли сделать что-нибудь для престарелых русских. Молодые поручики и даже нестарые еще полковники и генералы сели за баранку такси, зарабатывают на жизнь, имеют крышу над головой, а вот старикам куда деться? Открыть бы для них приют…

Дальше все было как в рождественской сказке. Добросердечная американская девушка купила великолепную старинную усадьбу в Сент-Женевьев-де-Буа, некогда роскошное владение наполеоновского маршала, – прекрасный дом с флигелями и службами, а вокруг большой парк и сад: тишина, красота, комфорт… Бездомных и одиноких русских стариков было в Париже много, так что главное здание сразу заполнилось, а за ним и флигеля, и службы, а потом уж стали снимать квартиры у местных жителей. Юная благотворительница Долли поставила Русский дом на широкую ногу, следила, чтоб у стареньких русских ни в чем не было недостатка. Как вспоминает митрополит Евлогий в своих мемуарах, «своих подопечных мисс Педжет любила, приезжала навещать, о них заботилась, их баловала. На большие праздники старалась их получше угостить, присылала «авионом» индеек, гусей… доброй мисс Педжет хотелось дать бедной русской аристократии… иллюзию былой, привольной, богатой жизни».

Далека ли дорога от старческого дома до места последнего упокоения? К началу Второй мировой войны на здешнем кладбище было уже около четырех сотен могил. В самое последнее время переселились из Русского дома на здешнее кладбище милые мои знакомцы – Борис Николаевич Лосский, Зинаида Алексеевна Шаховская…

Не только обитатели старческого дома поставляли новых насельников маленькому русскому кладбищу, но и многие парижане, а также русские обитатели южных и западных парижских пригородов. Митрополит Евлогий так объяснял это:

«Часто русские предпочитают хоронить своих близких в S-te Geneviève, а не на парижских кладбищах потому, что здесь постоянно творится православная молитва и как-то приятнее лежать среди своих соотечественников».

Молитва очень важна, но и российским иноверцам, и рос-сийским атеистам (всем тем, кого в эмиграции, во всех странах, без различия их вероисповедания и расы называют просто «русскими») тоже хотелось быть похороненными «среди своих соотечественников». Что же до перешедших в православие иноверцев, то вы, гуляя по кладбищу, и сами заметите, сколько тут немецких имен из Прибалтики (из Курляндии, Ливонии, Эстонии), сколько потомков рыцарей Тевтонского ордена и выходцев из старинной прибалтийской буржуазии, получивших дворянство на русской службе, сколько потомков Мюрата, Бурбонов, Бонапарта, потомков британцев (Лейсли, Огильви, Гамильтонов-Хомутовых, Гордонов, Кричтонов и даже Рамзеев), сколько Катуаров, де Ланжеронов…

Кладбище в Сент-Женевьев-де-Буа премного украсили и его церковь, и его березы, и его цветы. Надгробья же здесь по большей части традиционные, те же, что на московских или петербургских кладбищах, много деревянных крестов. Надгробья побогаче заказывали чаще тому же Альберту Бенуа, что строил церковь. Состояние многих могил, как сегодня говорят, «оставляет желать»… Хуже того, у входа на кладбище бесконечные списки тех, кто могилы своей скоро лишится, потому что плата за аренду кончается или уже кончилась. Французские надписи и новые памятники вторгаются в ряды ветхих крестов…

Поскольку местные власти не разрешили строить церковь на самом кладбище, был прикуплен у ограды небольшой участок земли, и на нем летом 1938 года началось строительство нового храма по проекту архитектора и художника Альберта Бенуа (брата знаменитого Александра Бенуа). Храм был в новгородском стиле XV – начала XVI века. В марте 1939 года Альберт Александрович Бенуа и его жена Маргарита Александровна приступили к росписи храма. Позднее им стали помогать искусный каллиграф и знаток старославянского письма Г.А. Шереметев и другие добровольцы-художники, точнее художницы.

Освящение храма состоялось в октябре 1939 года. Шла война, и звонить в колокола было запрещено даже по случаю светлого праздника. Старенький митрополит был болен, но в тот день он почувствовал прилив бодрости и волнение, о котором рассказывал так:

«Вхожу в храм, уже расписанный и освобожденный от лесов… «Боже, как хорошо, дивно!..» – невольно вырвалось из души. Так поражен был я красотою храма… С бодрым духом, с благоговением приступил я к освящению… Трепетало сердце, когда я при входе в храм возглашал вдохновенные слова псалма: «Возьмите врата князи ваша и возьмитеся врата вечная, и внидет Царь славы», а певчие изнутри вопрошали: «Кто есть сей Царь славы?» И растворялись двери, и я со словами: «Господь сил, то есть Царь славы» – вошел в освященный храм, неся на главе св. мощи…

Да будет благословенно имя Господне отныне и до века…»

Не раз, бывая в пустынной Успенской церкви в полуденный час или стоя у ограды в толпе в пасхальную ночь, когда трепещут огни зажженных свечей на могилах, вспоминал я это взволнованное описание старенького владыки и его прощальный возглас:

«Да будет благословенно имя Господне…»

От Успенской церкви и отправимся мы с вами на нашу «кладбищенскую прогулку». Кладбище это уникальное (как уникальной была сама Первая русская эмиграция). Редко где найдешь на свете клочок земли, где сошлись бы так тесно имена князей и дворников, охранителей порядка и его разрушителей, поэтов и генералов, императорских фрейлин и казачьих есаулов, портних и балерин, певиц и приказчиц, генералов императорской свиты и агентов ГПУ, священников и киноактрис… Блистательные десятилетия XIX века сплетаются здесь с прославленным Серебряным веком, с катастрофой революции, с ужасом октябрьского переворота, десятилетиями террора – вся история русского XX века на этом маленьком кладбище Франции. Воистину, похоронен здесь ушедший век, это погост XX века… Так уж случилось, что собралось здесь множество участников знаменитого костюмированного придворного бала 1903 года (чу, вступает музыка, кавалеры оправляют боярские костюмы, дамы – кокошники…), выпускников Александровского (бывшего Царскосельского) лицея, Императорской школы правоведения, Пажеского корпуса, Екатерининского и Смольного институтов благородных девиц. Собрались здесь, как на последний смотр, воины-галлиполийцы, корниловцы, дроздовцы, алексеевцы, доблестные казаки, русские моряки. Здесь хватило бы почтенных членов Государственного совета, чтобы провести его заседание, и достало бы депутатов, чтобы открыть прения Государственной Думы. Здесь хватило бы актеров, чтобы поставить любой русский спектакль, в том числе и балетный, да и к съемкам фильма приступить возможно – упокоились под сенью этих берез гениальные режиссеры, и актеры, и гримеры, и художники-декораторы, и нищие сценаристы… Хватило бы здесь ученых, чтобы создать Академию, музыкантов, чтобы составить оркестр или открыть консерваторию. Достало бы протоиереев, чтобы отпеть эти жизни…

Есть тут и мои русские знакомцы и сверстники. Из тех, кто были в трудные времена активнее и смелее других (Амальрик, Некрасов, Максимов, Панин, Тарковский, Галич…). И кто попали не под топор, а только – в изгнание (такое бывало в России и раньше). И те, кто первыми узнали, что «за морем телушка не полушка», а потом с отчаяньем убедились, что русские перемены придут не скоро, не враз, за 70 лет террора вся страна была перепахана, страна уж не та…

На здешних надгробьях прочтешь всей России известные имена, но многие из имен вы, уверен, услышите впервые. Имена прекрасных, милых людей. Но и другие, не прекрасные, но достойные жалости, тоже… Мало кому известные агенты всемогущей советской Организации мирно упокоились здесь рядом со своими поднадзорными «белоэмигрантами» – ведь на кладбище все спокойненько… Прости им всем, Господи! И нас прости, сохрани…

Каждый раз, уходя после прогулки по этому кладбищу, уносил я в памяти или новую историю, или новое открытие из той жизни, казалось бы, давно знакомой – по книгам, по школе, по университетскому курсу истории… Вот, скажем, эти русские либералы, демократы начала века, кадеты и прочие… Конечно, у них не было опыта, им было не справиться с пошедшей вразнос страной, но они ведь были идеалисты, не воровать же они шли в Думу… И сколько же они работали в эмиграции бесплатно – вот уж где была «общественная работа»! А все эти аристократы, фрейлины, статс-дамы, полковники… С каким достоинством они встретили бедность – сели за шитье, встали за прилавок, за ресторанную стойку, сели за баранку такси – без нытья, без попрошайничества… И обратите внимание, как недолго жили священники, как старо они выглядели – работа на износ? Вообще, как часто умирали эмигранты в мирной Франции в 1940–1945-м? Отчего? От отчаянья? Война, война, еще война – безумный и подлый мир. И еще отчего-то умирали в 1956-м… Кто пережил эти годы, потом жили долго. Долго жили женщины, спокойно позволявшие себя любить. Долго жили люди, достигшие душевного спокойствия… А что ж эта знаменитая ностальгия, и бедность, и главное – унижение, ущемленная гордость, не разрушали ль они душу: не оттого ли так легко их вербовали здесь ловцы душ из ГПУ? И еще, конечно, ужасным было (и напрасным) это ощущение своей эмигрантской маргинальности, желание прикоснуться к силе, которая брезжила где-то там, за железным занавесом, в России, – не этим ли объяснялись чуть ли не повальная капитуляция эмигрантов в 1945-м, после войны, или их опасное «возвращенчество»? А взгляните, сколько иностранных имен у этих истинно русских людей – сколько же в ней кровей намешано, в молодой русской крови? Сотни маленьких догадок и открытий придут вам в голову на меланхолической нашей прогулке – у каждого будут свои…

А теперь, помня о непомерности нашей задачи и невозможности всех посетить, все же совершим прогулку по кладбищу. Зная о существовании кратких брошюр и справочников по «главным могилам», мы навестим ныне лишь малоизвестные, забытые могилы, захоронения тех, кто унес с собой свою тайну. Ну вот хотя бы эта вроде бы и вовсе нам незнакомая фамилия на кресте – М. Степуржинская… Но это ведь дочь знаменитого богослова отца Сергия Булгакова, Муна Булгакова, которая все эмигрантские годы была знакома с Мариной Цветаевой, жила рядом с ней в чешской деревне (а потом и в Париже), помогала ей по хозяйству и даже помогала принимать у нее роды, когда появился на свет Маринин сын, который, может, даже приходился пасынком Муне, потому что юная Муна влюбилась тогда в Чехии в любовника Цветаевой, красавчика Константина Родзевича (героя цветаевских «Поэмы Горы» и «Поэмы конца»), и, на свое несчастье, вышла за него замуж. Он признавался позднее, что не любил Муну, но что ему нужно было «устроиться в Париже», «обеспечить быт»). «В приданое» Муна получила две любовные поэмы, посвященные ее мужу («Венчается целая поэма! – писала по поводу его свадьбы Цветаева. – Две!»), да и сама Муна вскоре стала героиней знаменитой цветаевской «Попытки ревности» («Как живется вам с другою…»), «попытки» вполне удавшейся, надменной, уязвленной, яростной, несправедливой («вместо мрамора труха» – это ведь сказано о юной Муне).

Бедная юная Муна Булгакова. Вот она, та самая любовь, которая «зла»…

Второй муж Марии Сергеевны (В.А. Степуржинский) был парижский таксист, и в 1937 году Степуржинские всей семьей помогали мужу Цветаевой, агенту НКВД С.Я. Эфрону, бежать из Парижа (Эфрон «воспользовался тем, что машина замедлила ход, чтобы из нее выскочить, и исчез где-то в кустах. Он не хотел, чтобы кто-нибудь, даже Марина, знал точно, кто и в каком месте должен был его встретить…» – таков был рассказ М. Степуржинской в записи В. Лосской).

Понятно, что у М.С. Степуржинской остались горькие воспоминания и о собственном первом муже, и о муже Марины, и о самой М.И. Цветаевой, которая ее третировала. Однако до конца своих дней оставалась Мария Сергеевна восторженной поклонницей стихов Цветаевой и охотно читала их на вечерах, будто смиренно признавая, что в чем-то очень важном эта жестокая Марина, вероятно, была права. Может, и впрямь поэту многое дозволено…

Что же до первого мужа Марии Сергеевны К.Б. Родзевича, героя двух знаменитых поэм Цветаевой, то он и позднее выполнял задания ГПУ в Испании, работал на советские органы, дожил аж до самой до «перестройки». Был бы он жив сейчас, рассказал бы нам что-нибудь об А.С. Адлере, и не стоял бы я печально перед этой вот заброшенной могилкой со сбитым крестом на куполе надгробного памятника и с молоденькой елочкой на могильном холмике – не стоял бы, мучительно вспоминая: «Адлер… Адлер… Что-то знакомое». Подсказали бы мне – знал бы хоть, что искать его надо в сомнительном окружении цветаевского мужа Сергея Эфрона и его друзей Н. Клепинина, К. Родзевича… Сотрудница отца по работе в НКВД бедная дочь Марины Цветаевой вспоминала про молодого Шурика Адлера, что он занимался «кухней» журнала «Евразия» и «по горло ушел в евразийство». Но историк Дмитрий Волкогонов сообщал про агента НКВД Марка Зборовского (по кличке Тюльпан), что Зборовский этот был завербован в Париже «советским гражданином Александром Севастьяновичем Адлером». Поскольку Волкогонов был допущен в очень серьезные архивы, склонен ему верить. Стало быть, взял агент Шурик Адлер советский паспорт, но отчего-то не дожил ни до отъезда на родину, ни до поджидавших его лагерей ГУЛАГа: умер в 1945 году в Париже, совсем молодым. Может, даже своей смертью…

Из застенчивых крестников Сергея Эфрона здесь покоится не один Адлер. Я нашел и другую намогильную надпись: «ЧИСТОГАНОВ Толя, 1910–1985». Отчего 75-летний мужик назван здесь Толей, а не Анатолием, сказать не могу. Может, родственники-французы ставили надгробие, откуда им знать… Вообще, мы знаем о Толе очень мало. В примечаниях Ирмы Кудровой к ее книжке о последних годах Цветаевой я обнаружил несколько строк: «Чистоганов Анатолий (1910–194?) – русский эмигрант, участник Белого движения. Член «Союза возвращения на родину». Завербован в советские спецслужбы. Участвовал в слежке за сыном Троцкого Седовым». Наверное, московское досье Чистоганова не давало более поздних сведений о нем. А Чистоганов прожил еще почти сорок лет. Видать, лег на дно, стал агентом «глубокого залегания».

Конечно, ни могила Ивана Бунина, ни могилы Зинаиды Гиппиус, Тэффи, Максимова, Шмелева, Галича или Мережковского не бывают забыты ныне посетителями кладбища. Но многие ли из поклонников русского слова поминают похороненного здесь прекрасного поэта-переводчика Ивана Тхоржевского, устами которого уже три четверти века так славно глаголет великий таджик Омар Хайям? А Тхоржевский этот, камергер двора, был вообще человек незаурядный, так что не грех постоять нам у его могилы… Под именем Омара Хайяма мы успели полюбить Ивана Тхоржевского, как до нас англичане под тем же неуловимым таджико-персидским именем (таджики ведь и вообще говорят «Умари Хаём») полюбили Фицджеральда. И сколько бы нам с тех пор ни объясняли грамотные умники (в качестве такого в Берлине 20-х годов выступил молодой Владимир Сирин-Набоков), что Хайям – это нечто другое, мы-то полюбили именно этого, а за этого великая благодарность и Тхоржевскому, и Фицджеральду. Подозреваю, что русский и английский переводчики Хайяма были люди разные. Блестящий Фицджеральд писал стихи, но обретал смелость, лишь прикрывшись чужим именем. Сановный Тхоржевский начинал с переводов, совмещая их с Кабинетом министров, с переселенческими проблемами и с созданием нескучного курса родной литературы. Тхоржевский был на восемь лет моложе Бунина и на двадцать один год старше Набокова. Родился он в 1878 году в Ростове-на-Дону, отец его был адвокатом, мать – писательской дочкой, оба, и отец и мать, занимались переводами. Иван Иванович на рубеже веков окончил юридический факультет Петербургского университета, был оставлен для подготовки к профессорскому званию и одновременно приглашен в канцелярию Кабинета министров, потом выполнял особые поручения министерства сельского хозяйства, был даже председателем административного совета Русско-голландского банка, был, как я уже говорил, камергером двора, в общем, был где-то там, «у кормила», в самых верхах. При этом он всегда находил время для любимого дела – для переводов: в год окончания факультета выпустил переводы из французского философского лирика Жана-Мари Гюйо, в 1906 году – вторую книгу с французского (Верхарн, Метерлинк, Верлен), в 1908-м – третью книгу переводов, из итальянца Леопарди, и в тот же год – сборник собственных, оригинальных стихов («Облака»), а в 1916 году и второй свой сборник – «Дань солнцу». В те же годы под его редакцией вышел историко-статистический труд «Азиатская Россия», потребовавший экспедиций. В 1920 году Иван Тхоржевский участвовал в правительстве Врангеля, а вскоре оказался в Париже, где взялся за создание Союза писателей и, конечно, за переводы. В 1928 году вышел Хайям в переводах Тхоржевского, главный труд русского поэта. Конечно, молодой Набоков, отозвавшийся на перевод рецензией в «Руле», был прав – Хайям здесь лишь повод для наслаждения, потому что переводит-то Тхоржевский не с персидского, а с английского и с французского, переводит разные переделки: «сложнейшая комбинация скрещивающихся переводов, собственных (порою удачных) изощрений, в которой разобраться нелегко», – отмечает Набоков. К тому же и эти вольные переводы на английский и французский Тхоржевский переводит на русский вполне вольно. И все же, как это ему ни трудно, честный Набоков вынужден признать, что «если просто читать эти рубаи как стихи хорошего русского поэта, то часто поражаешься их изящности, точности определений, приятному их говору». В общем, «добрый Омар Хайям… был бы… польщен и обрадован».

Так мы узнаем, наконец (из уст не щедрого на похвалы Набокова), что имеем дело с «хорошим русским поэтом» – Иваном Тхоржевским.

Да мы это и сами давно заметили…

Сияли зори людям – и до нас!

Текли дугою звезды – и до нас!

В комочке праха сером, под ногою,

Ты раздавил – сиявший юный глаз.

……………………………………..

Каких я только губ не целовал!

Каких я только радостей не знал!

И все ушло! Какой-то сон бесплотный

Все то, что я так жадно осязал!

В четверостишиях Тхоржевского – Хайяма – гимны радостям любви, дружбы и вина, истинная энциклопедия счастья. Однако, может, под этими березами уместнее их энциклопедия печали и смерти.

Вчера на кровлю шахского дворца

Сел ворон. Череп шаха-гордеца

Держал в когтях и спрашивал: «Где трубы?

Трубите шаху – славу без конца!»

…………………………………….

Гончар лепил, я около стоял,

Кувшин из глины: ручка и овал…

А я узнал султана череп голый!

И руку – руку нищего узнал.

……………………………………..

Жизнь отцветает, горестно легка.

Осыплется от первого толчка.

Пей! Хмурый плащ Луной разорван в небе.

Пей! После нас – Луне сиять века.

Русское кладбище под Парижем – истинный некрополь ушедшего XX века. Когда вспоминаешь жизни тех, кто здесь погребен, редкая знаменитость истекшего века остается неупомянутой. Вот трогательная могилка прекрасной женщины Варвары Шайкевич (урожденной Зубковой). Красавица Варвара Зубкова вышла замуж за элегантного завсегдатая петербургских богемных сборищ Анатоля Шайкевича и родила ему сына Андрея. Потом она вышла за литератора Сереброва-Тихонова и родила дочку Ниночку. Ранние воспоминания Нины Тикановой (Тихоновой) переносят нас в многонаселенную квартиру доброго дяди-писателя Максима Горького на Кронверкский проспект – в первые послеоктябрьские годы. Тихонов пользуется в это время полным доверием Горького и секретарствует в издательстве «Всемирная литература». Еще большим доверием Горького пользуется Варвара Васильевна, которую, судя по всяческим мемуарам, связывают с любвеобильным писателем весьма интимные отношения. Дневник К. Чуковского называет ее в самом близком окружении Горького (наряду с его женой М.Ф. Андреевой, М.И. Бенкендорф (Мурой Будберг), Валентиной Ходасевич). Позднее М. Горький вывозит Варвару Шайкевич и маленькую Нину через Финляндию в Германию, но уже на вокзале в Берлине Горький отделяется от Варвары Васильевны, и довольно скоро она получает полную отставку. Ее дочь Нина пишет:

«Я и не подозревала, что в России эта связь длилась уже на протяжении многих лет, что это из-за Горького мама окончательно порвала с Тихоновым, который ее любил по-прежнему. С безграничным доверием она вручила свою и мою судьбу в столь ненадежные руки Горького, приняв решение последовать за ним за границу.

Что пришлось ей пережить, когда все рухнуло? Остаться одной в чужой стране, где ей некому было протянуть руку помощи? Даже своему сыну она никогда не говорила всего.

Для нее все было кончено, а ей ведь еще не было 38. Как она еще была хороша и молода, с этой ее прозрачной белизной! Какой была она честной, доверчивой и беззащитной перед злом! Хрупкая, нежная, терзаемая материальными трудностями, Варвара Васильевна сохраняла волю и гордое достоинство. В самые трудные парижские годы, перед войной, когда в туфельках с дырявой подошвой она работала на фабрике и когда казалось, что сын ее уже не поправится, она не жаловалась и не показывала, как ей трудно…»

Надо сказать, что бедная Варвара Васильевна попала в число самых обездоленных женщин эмиграции (их насчитывают чуть более 3 % от числа русских эмигранток), вынужденных влиться в толпу фабричных работниц.

Сын выжил, а что до Варвары Шайкевич, то огорчения, по словам дочери, «раньше времени свели ее в могилу, но при этом не смогли ее сломить.

В семье у нас принято было говорить о Горьком, как будто ничего не случилось. Ни слова горечи или насмешки. Ты умела любить, мамочка…

Она сожгла перед смертью все письма».

Женские судьбы и женские тайны насельников знаменитого русского кладбища еще драматичнее, чем мужские. Вот могила бедной дочери одного из самых богатых людей дореволюционной России Натальи Саввовны Третьяковой-Мамонтовой. Наталья Саввовна вышла замуж за Сергея Николаевича Третьякова, внука знаменитого промышленника и коллекционера, одного из двух Третьяковых, что дали свое имя московской галерее. Родила ему троих детей. До революции С.Н. Третьяков стоял во главе семейной фирмы, был видным дельцом – человек красивый, образованный, представительный. Позднее он занимал видный пост во Временном правительстве. Разоренный октябрьским переворотом, он начал пить. В 1919 году Третьяков был министром у Колчака в Сибири, позднее, уехав к семье в Париж, участвовал в возрождении русского Торгово-промышленного союза. Удачная продажа (семье Рябушинских) Костромской мануфактуры не спасла Третьяковых от бедности. Наталья Саввовна торговала парфюмерными изделиями, одна из ее дочерей шила шляпки. Третьяков пил все больше и был завербован советской разведкой. Видимо, на ее деньги он и снял три квартиры на рю Колизе, где разместились отдел Русского общевоинского союза и Торгово-промышленный союз. По утверждению некоторых авторов, это у Третьякова, над штабом Общевоинского союза, спрятался агент ГПУ генерал Скоблин, убегая от погони. В кабинете начальника I отдела РОВСа и в Торгово-промышленном союзе были с помощью Третьякова установлены подслушивающие устройства ГПУ, позднее обнаруженные гестаповцами. Сергей Третьяков был отправлен немцами в лагерь Ораниенбург и расстрелян летом 1944 года. Бедная Наталья Саввовна не надолго пережила заблудшего мужа.

Не легче пришлось благородной Лидии Давыдовне Кутеповой (урожденной Кутт). В 1930 году, когда муж Лидии Давыдовны отважный генерал Кутепов был посреди дня похищен агентами ГПУ на парижской улице, самое трогательное внимание проявляла к безутешной вдове знаменитая лирико-патриотическая певица Надежда Плевицкая. Муж Плевицкой, помощник генерала Кутепова в Общевоинском союзе генерал Николай Скоблин, был тоже очень внимателен к бедной вдове, и весь Париж был растроган добротой знаменитой военно-эстрадной пары. Кто ж знал тогда, что похищение Кутепова было первой крупной акцией завербованных ГПУ Скоблина и Плевицкой! Беды Лидии Давыдовны Кутеповой не были исчерпаны потерей мужа. Ее сын Павел, которому было в ту пору всего пять лет, успел позднее принять участие в борьбе против большевиков на стороне немцев и двадцати лет от роду был взят в плен в Сербии. Приговоренный к смертной казни, которая была заменена ему двадцатипятилетним тюремным заключением, он пробыл в знаменитой Владимирской тюрьме десять лет, в течение которых был перевоспитан так фундаментально, что ему была доверена деликатная переводческая работа в Московском патриархате (там работали уже А. Казем-Бек и другие не менее опытные профессионалы) и даже разрешена (или поручена) в 1958 году поездка в Париж. Понятно, что он вернулся из поездки в Москву, где и умер в 1983-м. Так что не исключено, что бедной Лидии Давыдовне удалось взглянуть на сына хоть перед смертью.

Всего на несколько лет пережила своего бедного мужа похороненная здесь сестра моего парижского знакомого Н.В. Вырубова княгиня Ирина Васильевна Лобанова-Ростовская. Ирина Васильевна (дочь Василия Васильевича Вырубова), ее муж князь Дмитрий Лобанов-Ростовский и их сын (живущий ныне в Лондоне крупный специалист в области геологии и банковских капиталовложений, известный коллекционер, искусствовед и правозащитник Никита Лобанов-Ростовский) находились после войны в болгарской тюрьме. Из тюрьмы княгиню и ее сына выручил брат Ирины Васильевны, герой Сопротивления Николай Васильевич Вырубов. Но муж похороненной здесь княгини Ирины Васильевны Лобановой-Ростовской, потомок одного из старейших родов России князь Дмитрий Иванович Лобанов-Ростовский, был сорока лет от роду безвинно расстрелян в 1948 году на мысе Пазарджик болгарскими «органами» (может, впрочем, по просьбе братских советских органов). Княгиня, его вдова, выйдя из тюрьмы, умерла сорока пяти лет от роду: после такого не заживешься…

Раз уж мы заговорили о русских аристократках, можно отметить, что они проявили в тяжких условиях эмиграции большое мужество, жизнестойкость и трудолюбие. Одни из них встали за стойки русских ресторанов, составивших славную эпоху в жизни Парижа, другие гнули спину и портили глаза над вышивкой и шитьем. Под березами Сент-Женевьев-де-Буа упокоились русские портнихи, стилистки, манекенщицы из «лучших домов» прежней России и лучших Домов моды Парижа 20–30-х годов. Те, кто останавливаются над украшенной французскими орденами надгробной плитой графини де Люар, не всегда знают, что здесь погребена известная некогда всему Парижу «русская красавица Гали Баженова», знаменитая «русская блондинка», манекенщица Дома моды Шанель, дочь генерала Генерального штаба, командира 2-й бригады Дикой дивизии кабардинца Константина Николаевича Хагондокова и Елизаветы Эмильевны Хагондоковой. Русская красавица кабардинка Эльмисхан Хагондокова (в первом браке Баженова, во втором – де Люар) и сама стала героиней во время Второй мировой войны. На боевой фотографии генеральская дочь, завотделением передвижного госпиталя, 46-летняя Гали ничуть не уступает осанкой стоящему рядом с ней кумиру Франции генералу де Голлю.

В 1934 году Гали вышла замуж за сенатора и землевладельца графа Станисласа де Люара, сына маркиза де Люара, и перешла в католичество, приняв имя Ирен. В войну Гали-Ирен командовала хирургическим отделением передвижного госпиталя, участвовала в освобождении Италии, а позднее получила орден Почетного легиона из рук президента Франции де Голля (отважно сражался плечом к плечу с американцами и ее сын от первого брака Николай Николаевич Баженов).

Отпевали графиню де Люар, как всех французских героев, с воинскими почестями в часовне Дома инвалидов, а похоронили здесь, на русском кладбище, где французская аристократка Ирен снова стала русской кабардинкой Гали…

Под некоторыми из символических надгробий (кенотафов) русского некрополя нет захоронений. На участке воинов-дроздовцев стоит надгробие генерала Дроздовского. Героический 38-летний военачальник (незадолго до смерти произведенный А.И. Деникиным в генерал-майоры) Михаил Дроздовский был вывезен из Екатеринодара в гробу отступающими дроздовцами и тайно похоронен в Севастополе. Все шестеро боевых друзей, которым известно было место его захоронения, уже Там…

Выжившие дроздовцы тридцать лет спустя (в 1952 году) поставили на русском кладбище Сент-Женевьев-де-Буа памятник своему отважному командиру и боевым друзьям…

На этом уникальном кладбище похоронены не только люди, «унесшие в могилу» свои тайны, но и настоящие фанатики тайн, эксперты по тайнам. Таким был, например, Владимир Бурцев, который специализировался на разоблачении тайных агентов полиции, втершихся в доверие членов тайных левых организаций (где тайные организации, там всегда и шпионы их врагов). Здесь похоронен и милый русский композитор Владимир Иванович Поль, который слыл йогом и знатоком самых разнообразных эзотерических тайн. З.А. Шаховская рассказывала мне, что уже и в старости, похоронив жену-певицу, В.И. Поль все еще вполне твердо стоял на голове, укрепляя свое здоровье, и прожил полных 87 лет. О его йогических фокусах ходило в эмиграции немало рассказов. Мой друг искусствовед Борис Николаевич Лосский передал мне один из них. В.И. Поль с супругой были вызваны в парижскую налоговую инспекцию, где въедливый инспектор спросил у них, как можно выжить на ту скудную сумму, которую Поль указал в налоговой декларации. Сильно уже немолодой Поль объяснил инспектору, что они с женой йоги и дневной рацион их не идет в сравнение с питанием трудового француза. Результаты тоже. Демонстрируя эти результаты, Владимир Иванович немедленно встал в высоком учреждении на голову и стоял на ней, пока пузатый чиновник не дал знаком понять, что он убежден…

Остается добавить, что, кроме восстановленного им самим здоровья, кроме своих долголетия, знания йоги и увлечения эзотерическими науками, сын обрусевшего немца Владимир Поль обладал и многими другими достоинствами. Он окончил естественное отделение физико-математического факультета Киевского университета, прошел курс по классу рояля и в классе теории музыки Киевской консерватории, учился живописи в художественном училище, а также брал уроки у художника Николая Ге. После своего первого брака и развода (сын В.И. Поля от первого брака стал богословом и был репрессирован большевиками в 1923 году) В.И. Поль для восстановления здоровья поселился в Крыму, где сочинял музыку и был директором Крымского отделения Русского музыкального общества. В Крыму Владимир Иванович и встретил свою вторую жену, начинающую певицу Анну Петрункевич (предпочитавшую этой фамилии псевдоним Ян-Рубан). Супруги поселились в Москве. В.И. Поль сочинял в ту пору романсы и прочие музыкальные произведения (по свидетельству Сергея Маковского, он «свои мистические прозрения мечтал вложить в гармонически совершенную оркестровую симфонию»), в их московском доме бывали Поленов, Бенуа, Станиславский, Ге. В.И. Поль ездил в Ясную Поляну, дружил со Львом Толстым и с его сыном Сергеем. В эмиграции В.И. Поль и его жена-певица с успехом выступали с концертами. В.И. Поль написал в Париже три балета и множество романсов, стал создателем Русской консерватории, где он преподавал фортепьяно и теорию музыки, а после смерти С. Рахманинова (высоко ценившего «Концерт для левой руки» Поля) также и директорствовал, и где его жена преподавала вокал. До самой своей гибели вдовец В.И. Поль оставался почетным директором консерватории.

Он прекрасно выглядел в свои 87 лет, и полагали, что с таким здоровьем он будет жить вечно. Увы, наши сроки не зависят ни от каких наук, даже эзотерических. Когда подошел его срок, В.И. Поль попал под машину. Глупая случайность. И обидная закономерность…

Как ни мало (лишь последнюю треть жизни) я прожил во Франции, но иные из моих новых друзей и знакомых успели упокоиться под здешними березами: милая Татьяна Алексеевна Осоргина-Бакунина, мой киношный учитель Александр Аркадьевич Галич, мой друг Борис Николаевич Лосский, милый коктебельский собеседник Виктор Платонович Некрасов и добрая здешняя собеседница Зинаида Алексеевна Шаховская, а также редактор «Континента» писатель Владимир Емельянович Максимов, который тоже был ко мне добр…

«Прощайте, прощайте, пора нам уходить…» Если память меня не обманывает, именно так пели герои любимой пьесы нашего детства, покидая царство теней. Нам тоже пора продолжить не без причин затянувшееся наше путешествие вверх по реке Орж.

На пути у нас теперь Монлери (Montlhéry, а некогда писали даже Mont-le-Héry) с его издали заметной тысячелетнего возраста башней, построенной между 991-м и 1015 годами. Тому, кто одолеет ее 132 ступеньки, откроется сверху замечательная панорама: все видно, как на ладони, на 30 километров в окружности, недаром бравые наблюдатели столько раз глядели отсюда по сторонам в бесчисленных войнах минувшего тысячелетия. Башня эта уцелела от укрепленного замка, построенного неким Тибо де Монлери, который, пользуясь удобным стратегическим положением своего разбойничьего гнезда (близ нынешней 20-й госдороги), грабил всех проезжающих. Это был не простой грабитель, он лелеял вдобавок высокие матримониально-политические амбиции. Он хотел, чтобы король Филипп I взял его дочь в жены своему внебрачному сыну Филиппу Меленскому (не иначе как имел тайную цель породниться через этого внебрачного сына с высоко ценимым нашими историками князем Ярославом Мудрым, который, как ни крути, приходился этому меленскому бастарду прадедушкой). Дело дошло до того, что королю Людовику VI Толстому пришлось всерьез разбираться с этим Тибо и с его монлерийским гнездом. До сих пор во французских школах учителя, рассказывая о трудностях, которые претерпел Людовик Толстый в борьбе с феодалами, приводят его слова, в которых он завещал детям беречь эту самую монлерийскую башню: «Берегите, как зеницу ока, эту башню, я из-за нее состарился раньше времени…»

Из памятников тех бурных времен уцелели в городе Монлери, кроме башни, также ворота Бодри, построенные в 1015 году.

Что касается других, более поздних свидетельств развития человеческой цивилизации, которые могли бы задержать здесь внимание путешественника, то в окрестностях Монлери есть основанный в 1924 году автодром для испытания автомобилей. В ту далекую пору на нем было поставлено до ста рекордов скорости, но здесь и сегодня проводятся весьма престижные испытания. Вдобавок на дороге Плесси-Сен-Пэр (Plessis-Saint-Père) устроен близ города Баленвилье (Ballainvilliers) интересный музей автомобилей, который может похвастать своей коллекцией «ягуаров».

В двух километрах от Монлери находится городок Линас (Linas) с его построенной в X веке (и перестроенной в XVIII веке) церковью Сент-Мерри, а еще чуть дальше – Бретиньи-сюр-Орж (Brétigny-sur-Orge), истинная столица фасоли. Здесь уже пошел настоящий сельский Юрпуа, край огородов.

Впрочем, не одних только огородов. В соседнем Лонпон-сюр-Орж (Longpont-sur-Orge) монлерийский граф по имени Ги I и его набожная супруга Одиерн возвели на месте древней друидской молельни храм во имя Богородицы-Девы – базилику Нотр-Дам-де-Бон-Гард. Храм этот неоднократно привлекал множество паломников, вдохновляемых историей о временах постройки храма (время к нам не близкое – 1031 год). Рассказывают, что один из кузнецов передал графине Одиерн железный прут, раскаленный докрасна, и графиня, взяв его, безо всяких для себя дурных последствий водрузила на нынешнее место. Этот прут, прозванный Красным Крестом, и ныне покоится по левую руку от портала.

Базилика эта строилась долго, но в годину Религиозных войн, а также в 1812 году потерпела большой урон. Только во второй половине XIX века она была (по решению папы Пия IX) реконструирована. Но все же кое-что уцелело в этом благородном сооружении и от XI века (к примеру, нижний этаж колокольни), и от XIII (ее верхний этаж). Да и скульптуры XIII века, хоть и покореженные, все ж уцелели. Уцелели также украшения фриза, пожертвованные Карлом VIII и Анной Бретонской. В интерьере сохранились красивые аркады и надгробные плиты графини Одиерн и графа д’Эврё.

В деревне Маркусси (Marcoussis), что в четырех километрах западнее Монлери, уцелел замок начала XV века Монтагю (Montagu), построенный обер-камергером короля Карла VI Жаном де Монтагю. Одна из его башен была сохранена от постройки XII века, а в старой укрепленной стене красуется башня Генриха IV. Позднее (в царствование Людовика XIII и Людовика XIV) неподалеку от Маркусси был сооружен замок Борегар (Beauregard). Строительство его продолжалось и в XVIII веке, а нынче в его великолепно сохранившемся ансамбле можно увидеть и голубятню на 4000 клеток (по обычаю Французского Острова, каждая клетка соответствует десятине земли поместья), и шиферные отливины, и классический четырехчастный огород, и водоем, созданный для поддержания уровня воды в Орже, доставляющий также немало радостей нынешним серфингистам.

К западу от Маркусси (чье название позаимствовал в качестве псевдонима один из художников-кубистов) лежит старинный Форж-ле-Бэн, где в XIX веке лечились местными железистыми водами от золотухи. Сообщают, что сам великий Толстой там бывал и, может даже, лечился.

Продвигаясь к югу по этой мирной долине огородов, церквей и замков, по стране Юрпуа, мы в скором времени достигнем города Арпажон (Arpajon). Если вы любитель и высокий ценитель фасоли, то в Арпажон вам лучше всего приехать в третье воскресенье сентября, когда там проходит ярмарка фасоли: каких только цветов и нежных оттенков этого продукта вы там не увидите (искусству сушки фасоли обучил здешних жителей уроженец Бретиньи-сюр-Оржа блаженной памяти месье Габриэль Шеврие). Впрочем, и в другие дни года вы сможете увидеть в центре города грандиозный крытый рынок (les Halles) 1470 года постройки. Он имеет в длину 35, а в ширину – 18 метров, украшен и укреплен двенадцатью дубовыми столбами и крыт бурой черепицей. Крыша у него двухскатная (похожая на ту, что в Мийи-ла-Форе), но покрывает она ряды не донизу, не до земли, поэтому здесь светлее, чем, скажем, в Эгревиле, но зато ветер с дождем могут забраться сюда в непогоду. Думаю, что, странствуя по Французскому Острову, вам удастся увидеть немало крытых рынков: вместе с церковью, мэрией и зданием суда они составляли ядро средневекового города, по ним можно было судить о его процветании (или убожестве). Привилегию постройки рынка давал сам король, и возникновением таких рынков в Париже, Дрё, Этампе города эти были обязаны разрешению короля Людовика VI (Людовика Толстого). Подобные рынки строили во множестве после окончания Столетней войны, в XV и XVI веках. Позднее местные власти озаботились их постройкой в XIX веке (но тут уж пошли в ход новые материалы, обходились без дубовых столбов). Иные из крытых рынков (в Корбей-Эссоне, скажем) украшали цветной керамикой. А кое-где панно у дороги извещают с гордостью, что вы сможете увидеть крытый рынок «бальтаровского типа». Речь идет о том самом Бальтаре, что разместил когда-то под элегантной крышей знаменитое «чрево Парижа»…

ПОРТАЛ ЦЕРКВИ В ЛОНПОНЕ

Возвращаясь к Арпажону, надо упомянуть комплекс домов XVIII века на Большой улице и, конечно, церковь Сен-Клеман, где абсида уцелела от самого XIII века, неф от XV, а надгробные плиты от XIV века. Знатоки отметят в этой церкви также крестильную купель из красного мрамора XVII века и того же времени деревянную резную статую Богоматери с младенцем.

Отправившись дальше по долине Оржа в сторону Дурдана, мы попадем в самое сердце района Юрпуа (границы его, впрочем, четко так и не были никогда обозначены), орошаемого, кроме Оржа, речками Ремар (чуть севернее Оржа) и Ренар (чуть южнее). В этих вполне сельских (менее аристократичных, чем в Эвелине и Валуа) долинах разбросано столько замечательных деревушек и памятников старины, что любопытному страннику может хватить не на одну экскурсию.

Начнем с долины Ремара, где первым встанет у нас на пути селение Брюйер-ле-Шатель (Bruyères-le-Châtel) с его церковью Сен-Дидье XII–XV веков, в интерьере которой сохранилась интересная живопись Симона Вуэ и Приматиче. Замок, как нетрудно догадаться по названию (Châtel), здесь есть тоже, причем замок XV века. Еще более внушительный замок, в стиле Людовика XIV, можно увидеть в соседнем Курсоне (Courson). Этот замок купил у будущего интенданта Лангедока, знатного Никола де Ламуаньона, предприимчивый колониальный администратор Жозеф-Франсуа Дюплекс, мечтавший создать французскую колонию в Индии и даже бившийся с англичанами в Пондишери. Его внучка вышла замуж за наполеоновского маршала, так что портрет «самого великого человека Франции» Наполеона до сих пор висит в замке. Интересен замковый парк, который был переделан любимым садовником-пейзажистом императрицы Жозефины в английский сад. Несколько поколений владельцев сажали потом в этом парке экзотические заокеанские деревья (из Луизианы и Виргинии), да и сам маршал, похоже, не чужд был пристрастия к садоводству.

Проехав (но не спеша, ибо и здесь много любопытных старинных строений) через Сен-Морис-Монкурон (Saint-Maurice-Montcouronne) с его церковью XII–XV веков, мы попадем в живописный и весьма знаменитый замок Маре (Marais), одно из самых замечательных сооружений эпохи Людовика XVI. Здесь сменилось немало прославленных владельцев, но в самом конце XIX века замок купила герцогиня де Талейран (некогда широко известная как Анна Гульд), дочь которой и решила устроить в замке музей, посвященный памяти своего прославленного предка-политика («лисы Талейрана»). В музее этом много интересных картин и скульптур, как правило, сюжеты их связаны с деятельностью Талейрана и с его бурной эпохой.

Приближаясь к Дурдану, стоит остановиться в Сен-Сир-су-Дурдан (Saint-Cyr-sous-Dourdan) около здешней церкви XVI века, сохранившей портал прежнего храма XI века, а также – на скрещении 838-й и 27-й местных дорог, где стоит старинная – XVI века – укрепленная ферма Жюбиль с ее башнями и могучими стенами. Уцелел и сложенный из кирпича замок Бандевиль начала XVII века, рядом с которым видны того же почтенного возраста ферма Бандевиль и типичная для этих мест внушительная старинная мельница…

Те, кто отправится от Арпажона к Дурдану по долине Ренара (южнее Оржа), посетят прежде всего крошечную деревушку Сен-Сюльпис-де-Фавьер (Saint-Sulpice-de-Favières) с ее огромной готической церковью, строительство которой было начато в 1260 году. Специалисты сходятся на том, что это один из самых красивых готических соборов на Французском Острове (или, как еще говорят, «самая красивая деревенская церковь во Франции»). Святой Сульпиций был с 622 до 647 года епископом Буржа. Кроме того, он был главным капелланом школы, размещавшейся во дворце короля Клотара. По одной версии, он оживил в Шамаранде утонувшего ребенка, по другой – чудо произошло как раз здесь, в Фавьере. Святому Сульпицию посвящено во Франции 340 церквей, среди них и знаменитый храм, что Сервадони построил в XVIII веке в Париже близ семинарии, где готовили молодых священников. Храм же в Фавьере знаменит и многолюдными толпами паломников, посещавших крохотную эту деревушку, и поразительным простором своего белого нефа (ряды окон придают ему сходство с фонарем). Резной деревянный складень местного мастера представляет сцену исцеления короля святым Сульпицием (король и в постели, на ложе страдания, и в ночной сорочке, конечно, не снимает короны). Красивые здешние витражи повествуют о жизни Богоматери.

Рядом с церковью Святого Сульпиция можно увидеть каменную дверь: это единственное, что уцелело от старинной больницы. В 400 метрах к северу от церкви стоит еще замок Сегре (Segrez), принадлежавший маркизу Аржансону, министру Людовика XV, другу Вольтера и энциклопедистов. Рядом с этим замком его поздний владелец Альфонс Лавалле разбил на месте французского сада великолепный (площадью 26 гектаров) парк, настоящий ботанический сад редких деревьев. К 1884 году (это год преждевременной смерти ботаника) здесь было уже 6500 разных растений. Около 300 интересных видов сохранилось и до наших дней.

Южнее Фавьера, в Сузи-ла-Брише (Souzy-la-Briche), можно увидеть прелестную часовню XVI века, уцелевшую от старого монастыря, а дальше, в Вильконене (Villeconin), – замок министра Карла V и Карла VI Жана де Монтагю, которого, по одним источникам, повесили, а по другим – обезглавили. Знатоков смущает название местечка, ибо этим словом, «бриш», в Средние века называли кроликов…

На пути к Дурдану нам попадутся еще церковь Святого Николая XII века и церковь Святого Леонарда XV–XVI веков, а также, конечно, замки и укрепленные фермы…

Но вот наконец и Дурдан (Dourdan), город, существовавший еще в галло-романскую эпоху, а в Средние века бывший гордой столицей Юрпуа. Здесь родился Гуго Капет (в 941 году), здесь занимался строительством Филипп-Август, здесь жили Людовик Святой и Бланш Кастильская. Лига оборонялась здесь от войска Генриха IV, в донжоне томились взаперти Жанна Бургундская и соратник Жанны д’Арк Лаир… Здесь еще со времен Древнего Рима лепили горшки, позднее выделывали кожи, пряли шерсть… Нынче в городке меньше десяти тысяч жителей, но следы великого прошлого на месте. Начать с той же башни (донжона), с ее чуть не четырехметровой толщины стенами, с колодцем, уходящим на 13 метров в глубину, с двумя этажами мрачных залов, в одном из которых уцелел камин. С вершины башни, куда ведет широкая лестница, видны и Дурдан, и окрестные холмы. Уже по донжону и стенам можно судить, какое это было серьезное оборонительное сооружение. Перестраивал замок в 1220 году Филипп-Август, причем перестраивал по последнему слову тогдашней военной техники. Герцог дю Берри сооружал здесь новые укрепления в 1400 году, а герцог де Сюлли – после осады 1591 года. Только в 1611 году, при Людовике XIII, перешло это могучее гнездо феодалов в руки короны. Полсотни лет тому назад замок был куплен дурданским муниципалитетом и славно отреставрирован. В нем теперь музей народных традиций, да и сами стены, как понимаете, здесь музейные. А строил их здешний, дурданский народ, под руководством известных архитекторов и еще более известных герцогов.

И конечно, есть в Дурдане замечательный храм Сен-Жермен XII–XIII веков. В интерьере скульптура XVII века – Пиета (то есть Скорбь, Богородица оплакивает Сына), складень XVII века и надгробье поэта Реньяра, который командовал замковой охраной, слишком много ел и скончался от несварения желудка в 1709 году. Городская мэрия разместилась в замке, построенном в 1725 году. Уцелел и замковый парк, распланированный Ле Нотром.

На дурданской улице Сен-Пьер сохранились красивые дома XVII и XVIII веков (дом № 13 и дом № 15), но главной достопримечательностью является построенная в XIV веке (и перестроенная в XVIII веке) старинная больница с часовней, в стенах которой тоже немало памятников старого искусства.

Чуть западнее Дурдана (если выехать по 116-й департаментской дороге) на левом берегу Оржа, у южного края леса Сент-Арну, расположена деревня Сент-Мем. В ней тоже высятся интересная церковь XIII века и часовня XIV века. В церкви сохранились интересные (но более поздние) витражи, а на западной ее стене – прекрасная беломраморная статуя епископа (начало XVI века). Есть в деревне и весьма внушительный замок, в котором целы строения XV и XVII веков.

Этот старинный замок в середине XIX века купил некий парижанин по имени Огюст Маке (August Maquet). Имя это известно весьма немногим французам, хотя в XVI округе Парижа близ Сены и Дома Радио есть даже улица, названная в его честь улицей Огюста Маке, одна из самых безвестных «литературных» улочек Парижа. А между тем, если перечислить хоть полдюжины всемирно известных произведений Маке, то не только легкомысленный парижанин, но и задумчивый тунгус и друг степей калмык восхищенно воскликнут: «Ого!» Ибо на мой бестрепетный и лишенный местного патриотизма взгляд, этот Огюст Маке был соавтором, если не просто автором, таких прославленных творений приключенческой попсы, как «Три мушкетера», «Граф Монте-Кристо», «Королева Марго», «Виконт де Бражелон», «Черный тюльпан» и еще и еще, тех самых, что принесли деньги, славу (почти «бессмертную»), закулисную любовь очаровательных актрис и даже крупных государственных деятелей предприимчивому симпатяге Александу Дюма-отцу, ставшему попутно отцом французской литературно-газетной рекламы и здешнего литбизнеса…

Но вернемся в окрестности Дурдана, где Огюст Маке мирно доживал последние два десятка лет своей жизни в купленном им старинном замке. Писатель Андре Моруа сообщает, что у Маке, в отличие от папаши Дюма, не было долгов и не было дюжины любовниц, а была всего одна. Она была замужняя женщина, и Маке скрывал их связь, чтоб не компрометировать бедную женщину: в общем, бережливый и вполне симпатичный француз был этот Огюст Маке. В своем завещании он выразил желание, чтобы ему (хотя бы посмертно) были возданы те почести, которые причитались ему при жизни. Маке завещал своим наследникам «довести до сведения публики, какую огромную роль он сыграл в создании столь обширного числа прославленных произведений».

За исполнение последней воли Огюста Маке взялся в начале XX века господин Гюстав Симон. В отчем доме близ Сент-Мема он еще мальчиком не раз видел их соседа господина Маке, который у них обедал. Отец объяснил тогда Гюставу, что этот человек, Маке, написал много знаменитых романов, которые он, Гюстав, непременно прочтет, когда у него будет меньше уроков и останется время на праздное чтение. Когда Гюстав Симон подрос и стал свободнее, он познакомился с архивом Маке, который предоставил в его пользование племянник и наследник Маке господин Люсьен Руафе. Бесчисленные записочки Дюма-отца, адресованные его работнику Маке (и переданные затем в Национальную библиотеку), не оставляли сомнений в авторстве скромного Маке, который так и не добился признания у себя на родине. Господин Г. Симон изложил свои открытия в небольшой книжечке, которую небогатая (но красивая) городская библиотека города Ниццы, где я каждую зиму прячусь от холода, выписала для меня из муниципальных подвалов Гренобля. Тут уж волей-неволей и мне пришлось исполнять завещание работяги Маке…

Самыми интересными документами в этом архиве и были все эти торопливые записочки Дюма, адресованные Огюсту Маке (они так же много говорят о творческом методе А. Дюма-отца, как знаменитые записочки В.И. Ульянова говорят о кровавом «гуманизме» партийного авантюриста, писавшего под псевдонимом В. Ленин). В этих записочках Дюма, как правило, торопит Маке с написанием очередного куска, который он должен отослать в газету, предусмотрительно переписав своей рукой на листы бумаги с гербом. Поначалу Дюма обсуждал с работником в общих чертах планы развития сюжета. Убедившись, что Маке трудолюбив и талантлив, что он сам знает, что́ ему делать, Дюма оставил и докуку творческих совещаний, и даже занудный труд переписывания. Теперь зачастую Дюма даже не знал, о чем будет дальше писать его «негр» (красноречивых записочек, свидетельствующих о неведенье «автора» Дюма, более чем достаточно). Истинное соавторство прекратилось уже и при написании первого «совместного» романа «Три мушкетера», принесшего такую славу Дюма (который ни за что не хотел делиться этой славой с «соавтором»). Отныне Маке писал один, обещая сколько можно хранить эту тайну. Впрочем, позднее, обиженный и обобранный работодателем, Маке стал откровенничать в своих письмах, касавшихся «Трех мушкетеров»:

«Первые тома написал я сам, между нами, без всякого плана, следуя первому тому «Мемуаров д`Артаньяна».

В старых письмах Маке сохранилось немало подобных признаний:

«Рукопись последней части «Трех мушкетеров», моя первая работа, – была сделана, знай же, мною одним».

Иногда, попав в окончательный цейтнот и не имея времени на переписывание (в буквальном, а не каком-то там другом смысле) чужого текста, Дюма с важностью сообщал издателям и редакторам:

«В общем, Маке в своей главе разовьет идею, условленную между авторами».

А между тем ни сил, ни времени на составление плана и «развитие идей» у женолюбивого многостаночника и предпринимателя Дюма-отца больше не оставалось. Бесчисленные его записочки, написанные второпях, требуют теперь от «негра» Маке лишь одного – не снижать темпов:

«Милый друг! Что если бы вы пришли нынче же вечером, чтоб составить план. Я уезжаю в воскресенье вечером. Хорошо, если б я мог поручить вам изготовить два тома, чтоб я имел их по возвращении».

По возвращении Дюма склеивал газетные куски и выпускал книги (конечно, лишь под своим именем). Бледный «негр» Маке, работавший на смуглого квартерона Дюма, стал одним из самых плодовитых литературных «негров» XIX столетия. Антрепренерские заслуги Дюма-отца были высоко оценены его потомками. Недавно гроб великого организатора «негритянских» литературных работ был извлечен из могилы на провинциальном кладбище и с большой помпой перенесен в Пантеон (где пока не нашлось места ни для Бальзака, ни для Флобера, ни для Мопассана). И дело не только в том, что перенос этот был привычным предвыборным мероприятием (нынешний президент уже опробовал его эффективность переносом в Пантеон гроба деголлевского министра, бывшего большевика и литератора-уголовника А. Мальро), но и в том, что традиции Дюма-отца процветают в сегодняшнем французском литбизнесе. Здешние знаменитости (министры, дикторы телевидения, политиканы) без зазрения совести ставят свои имена на творениях «негров». В США их называют теперь ghost writers, профессия не более пыльная, чем другие, а здесь с недавнего времени стали чинно называть этих бедолаг «документалистами». Новое название понадобилось жуликоватым «авторам» и «соавторам» в связи с учащением дел о плагиате. Их появление вполне объяснимо. Не станет же современный литературный подельщик за скромную сумму нынешнего гонорара полжизни корпеть в архиве. Вот списать у кого-нибудь и скомпилировать за месяц-два – это еще куда ни шло. А ведь напыщенные министры какой-нибудь там «культуры» хотят украсить своим гордым, мелькающим в прессе именем какую-нибудь толстенную монографию. Не будем сочувствовать их бедам, дрязгам и судебным процессам (они выбираются из них такими же незапятнанными, как выбирался некогда из своих позорных процессов великий отец этого бизнеса А. Дюма-отец). И все же, проезжая мимо старинного замка в деревушке Сент-Мем, не забудем отдать дань памяти безвестному автору известных исторических детективов XIX века, столь любимых и доныне широкой публикой, – Огюсту Маке. Мир праху твоему, безвестный ты наш мушкетер д’Артаньян-Огюст, граф Маке, виконт Монте-Крист Бражелонович из замка Сент-Мем.

Самые неутомимые из моих попутчиков продолжат, вероятно, и после Дурдана свое путешествие по долине Ремара, на берегу которого лежит (к северо-западу от Дурдана, рукой подать – по 836-й департаментской дороге) старинный городок Сент-Арну-ан-Ивлин, который в XVI веке по разрешению короля Франциска I был окружен стенами. В городке сохранилось много красивых домов и очень старая церковь Святого Николая, отстроенная после пожара в 1104 году (но, конечно, пережившая немало перестроек и с той неблизкой поры). Подземелье церкви, сохранившее старинную стенопись, относят и вовсе к 949 году.

В городке есть интересный музей народного быта и сельского хозяйства, разместившийся в Новой мельнице, но еще большей популярностью, чем эта Новая мельница, пользуется среди пришлых знатоков французской поэзии и светской жизни Французской компартии другая мельница – мельница Вильнёв, что лежит на 10-й дороге по пути из Дурдана в Сент-Арну-ан-Ивлин. Мельница эта известна также как мельница Луи Арагона и Эльзы Триоле, и всякий, кому дороги воспоминания о послевоенном коммунистическом «красном шике» и о «красных икроедах», как их иногда называют во Франции, непременно посетит эту мельницу, где восторженный гид сообщит ему, что имение (уже не «мельница», а имение) было куплено на имя Эльзы Триоле, ибо она как иностранка должна же была (как объяснял ее муж) иметь хоть уголочек Франции, чтоб поставить ножку. Прежде чем экскурсант успеет прослезиться при этом ханжеском сообщении, уточним, что это не мельница и не «уголок», а старинное средневековое поместье, которое до Французской революции принадлежало принцу Роан-Рошфору, что огромный здешний парк в излучине Ремара, купленный цековской парой, раскинулся более чем на пять гектаров. Имение было куплено в 1951 году, когда дела у супругов-коммунистов шли особенно хорошо: у них был счет в советском банке на бульваре Осман, и товарищ Сталин еще надеялся получить от них в подарок всю Францию. Но Сталин умер, так и не завершив завоевание Европы, а в 1970 году умерла Эльза, и Арагон, оставшись без ее строгого надзора («глаза Эльзы» – «око Москвы»), вернулся к своему рассеянному гомосексуальному образу жизни, а после его смерти имение перешло (как и было завещано) государству. Любой путеводитель убежденно сообщит вам, что, задумчиво бродя по дорожке вдоль реки Ремар, француз с неизбежной ностальгией вспоминает о жизни замечательной пары. Что ж, вспомним и мы. Есть о чем вспомнить. Начнем с хозяйки имения…

Эллочка Каган (позднее – Эльза Триоле) родилась в Москве, на Маросейке, в семье богатого адвоката. Старшеклассница Эллочка увидела на выступлении в петербургском парке поэта в желтой кофте (В. Маяковского) и, поняв его неустроенность и обиду на весь мир, влюбилась в него. К тому времени ее старшая сестра, Лиля Каган, уже успела удачно выйти замуж за сына богатого ювелира, господина Осипа Брика. Эллочка сдуру представила неуклюжего поэта сестре, и вот, услышав от эрудита-мужа, что поэт подает надежды, властная Лиля отбила у младшей этого Володю Маяковского, наградила его женской лаской и поселила у себя дома (муж хорошо, а два лучше). Конечно, они все ждали революцию, но, когда на Россию обрушился этот кошмар (в волнах которого О. Брик, ставший следователем ГПУ, плавал как рыба в воде), Эллочке все это не понравилось, она вышла замуж за господина Триоле из французского консульства, который пообещал свозить ее на Таити, и покинула родные пределы, даже опередив мужа. По возвращении супругов с Таити они развелись, но на родину Эллочка не вернулась. Она вольно жила в Париже, на Монпарнасе, и искала себе нового мужа, с восхищением и завистью вспоминая о преуспеянии старшей сестры, подарившей Советам Главного поэта, которому Революция позволила раскрепостить все его обиды и ненависть. Через Осю и Лилю Маяковский вошел в узкий круг разведчиков из ЧК-ГПУ и с 20-х годов начал регулярно ездить в Париж – то ли как «агент влияния», то ли как простой агент. Селился он в маленьком отельчике близ Монпарнаса, где в окружении авангардных художников и поэтов жила Эллочка, уже начавшая тяготиться затянувшимся безбрачием. На Монпарнасе Эллочка и встретила впервые молодого, красивого поэта-сюрреалиста Луи Арагона. Это был нервный, раздерганный бисексуальный субъект, едва оправившийся от несчастной любви и неудачной попытки самоубийства, но именно он показался Эллочке достойным внимания и завоевания. У нее уже был солидный женский опыт и победоносный пример старшей сестры…

Когда Маяковский покончил самоубийством, Эльза с еще большим рвением принялась за переделку гомосексуалиста-сюрреалиста Арагона в главного пролетарского писателя Западной Европы и члена ЦК французской секции Коминтерна, называемой уже компартией. Арагон был не единственный претендент на этот пост. Андре Мальро бился за то же место в Москве, но у него не было таких связей, как у Эльзы и Лили, которые пристроили Арагона даже на вполне профессиональные курсы разведки. После первой вербовочной поездки к новым хозяевам в Москву и Харьков (даром, что ли, плававший в этих водах Хемингуэй дал герою своего испанского романа, предводителю-комиссару, имя Харьков) Луи Арагон предал своих друзей-сюрреалистов и стал большим партийным сановником, писал стихи, прославлявшие ЦК и ГПУ, но главной в семье все же оставалась Эльза. Она руководила им по линии правильности и своевременности тех или иных партийных восторгов. Когда Эльза умерла, он, наверно, вздохнул свободнее и вернулся к прелестным голубым мальчикам, но жить ему оставалось уже немного (всего каких-нибудь 12 лет)…

Гиды, привозящие энтузиастов в былую коммунистическую усадьбу на берегах Ремара, простодушно сообщают, что камарад Арагон был очень удивлен, когда камарад Хрущев объяснил ему, несмышленышу, и другим товарищам, что их так таинственно и бесследно исчезавших друзей-писателей его ближайшие друзья из ГПУ пытали на Лубянке и убивали. Бедный Арагон ни о чем не догадывался. Наверно, и Эльза не знала, что случилось с Бабелем, помогавшим ей править ее слабенькую прозу. Она просто забыла это имя. И романтическая гэпэушница Лиля Брик (у которой «на мельнице» была своя комната и которая в Москве нежно «дружила» с палачом из НКВД Яшей Аграновым) тоже ничего не знала. То-то они все удивились… Удивились, но быстро перестроились.

В кольце двух славных рек

В долине Бьевра

Бюк Жуи-ан-Жоза • Бьевр • Верьер-ле-Бюиссон • Орли • Ренжис • Вильжюиф • Кремлен-Бисетр • Оптовый рынок Парижа • Бастион эскулапов на подступах к столице

Еще на школьной скамье деткам объясняют, что людям в древности удобно было селиться по берегам рек. Что люди любили вспоившие их реки, называли их «матушками» и «кормилицами». Чтобы не огорчать детей, им не рассказывают, что люди испоганили вспоившие их реки. И напрасно не рассказывают. Может, дети были бы осторожнее. Есть надежда, что их внуки и правнуки будут осторожнее. Но многие реки уже не спасти, да и такие «кормилицы», как матушка Волга, мутер Рейн или маман Сена, не так-то просто поддаются запоздалой очистке. А иным речкам и вовсе пришел каюк. Хотя они где-то еще берут начало, они уже больше никуда не впадают. Разве что – в помойку. Так случилось с прелестной речкой Французского Острова, которая зовется Бьевр (Bièvre). В Париже и сегодня кое-где можно наткнуться на это название. На стене дома рядом с русской (Тургеневской) библиотекой написано, что дом этот стоит в былом русле реки Бьевр. А одна из прелестных улиц парижского левобережья, выходящая к Сене, так и называется – улица Бьевр. Я часто проходил по ней и невинно спрашивал у полицейских, отчего они днем и ночью так строго охраняют эту улицу. Они понимали, что это шутка, ибо всей Франции было известно, что на этой улице живет всемогущий президент Республики со стареющей женой, левой активисткой. Впрочем, когда болезнь подорвала всемогущество великого президента, французская пресса, осмелев, призналась, что президент давно уже проживает по другому адресу, с женой помоложе, а полиция просто создает ему алиби: в конце концов, Франция достаточно богатая страна, чтобы расставить круглосуточные наряды у всех домов, где могут заночевать ее ответработники. Оказалось, что люди осведомленные обо всем этом давно знают. Как и о том, что бедная речка Бьевр не только забрана в трубы, но и вообще больше не впадает в Сену. Ее, вконец изгаженную, выводят куда-то на «поля орошения» у Жанвийе. И погубила ее французская тяга к чистоте белья (в сочетании с экологическим невежеством, конечно). По берегам этой чистенькой, веселой речки (как раз неподалеку от нынешней русской библиотеки и знаменитой мануфактуры Гобеленов) размещались некогда прачечные. Город рос, дамы отбились от домашней работы, и стирка белья становилась могучей и вонючей отраслью городской индустрии. Настолько вонючей, что город стал брезговать своим грязным бельем и выселил прачечные за черту города – в Аркёй, в Жантийи, в Кашан (в одном Кашане насчитывалось тогда 120 прачечных). Туда же изгоняли и мастеров тоже довольно вонючей кожевенной промышленности (всяких там мездрильщиков, красильщиков, дубильщиков), а также пергаментщиков и прочих, которые, по признанию одной официальной бумаги, превратили речку Бьевр «в приток грязный, возносящий гнилостные испаренья». Увы, в 1926 году, когда бумага эта рождена была чиновниками, было уже поздно очищать воды. Речку пришлось убрать под землю. Конечно, прогулка по ее былому следу в парижских пригородах тоже занятие вполне увлекательное (и мы ее совершим непременно), но начнем мы все же от чистых истоков реки, у прудов Женест, на зеленеющем еще плато района Юрпуа. В каких-то трех километрах от ее истока, близ нынешнего городка Бюк (Buc), из речки уже можно было черпать воду, а саму речку уводить на север, в недалекий Версаль, который так остро нуждался (и говорят, что вечно будет нуждаться) в воде для своих многочисленных дам и фонтанов. Еще и нынче близ Бюка можно увидеть могучий, почти полукилометровый акведук высотой 22 метра, творение Ле Нотра. К северу, к Версалю, тянулись отсюда и охотничьи угодья королей (в частности, Людовика XIV) со всеми их охотничьими домами и замками. Ниже нынешнего Бюка находится на берегах Бьевра местечко Жуи-ан-Жоза (Jouy-en-Josas), название которого многое говорит и сердцу и уму знатока Французского Острова. Начнем, конечно, с сердечных дел.

Знаменитый французский писатель Виктор Гюго был влюблен в менее известную публике даму по имени Жюльетта Друэ. Историки литературы знают, впрочем, что она была бретонка и брюнетка. Любовь эта осложнялась тем, что Гюго был женат. И вот на цветущих берегах Бьевра Гюго нашел выход из положения, достойный его гения. Он поселился с семьей в замке Роше (на пути из городка Бьевр к хутору Вобуайен) у редактора «Журналь де деба» господина Бертена д’Энгра, а брюнетку Жюльетту пристроил в маленьком домике на ферме Метц, что на высоком левом берегу Бьевра. На фасаде домика нынче начертаны бессмертные строки из «Печали Олимпио», имеющие непосредственное отношение… Собственно, стихи эти имеют в виду более позднее время, когда влюбленные снова соединились под крышей романтического домика:

Никогда и ничем не кончаются самые горькие миги,

Как и те, что счастливее всех в человеческой жизни:

Мы лелеем в мечтах это наше заветное место,

Где начало берет все прекрасное, что потом умирает вдали.

Отправляясь на прогулку из замка редактора, Гюго, как правило, встречался с бретонкой Жюльеттой перед церковью в Жуи, на изгибе ручья или перед заветным дубом, в дупло которого они (как некогда герои пушкинской повести – да обойдет вас воспоминание о старинном школьном анекдоте про Дубровского и Машу) клали свои любовные послания. Историки французской литературы уверяют, что мы не должны соболезновать супруге французского гения, ибо мадам Гюго (ее звали Адель) использовала эти регулярные отлучки мужа для пылких свиданий с Сент-Бёвом. Так что все складывалось весьма удачно для супругов и для родной словесности. Уезжая на свидание с Сент-Бёвом, красавица мадам Гюго сообщала, что спешит на мессу в деревенскую церковь. А вот Гюго и впрямь спешил к здешней церкви, близ которой ждала его прелестная Жюльетта (ах, как она хороша на литографии Леона Ноэля, и зачем только терзают нам душу последним, можно сказать, предсмертным ее портретом кисти Бастьена-Лепажа, но что поделать – их роман с Гюго длился добрых пятьдесят лет!). Так что местную церковь (как и другие приметы этого любовного пейзажа) без труда найдешь в поэзии французского классика:

Эта скромная церковь была с осевшим кружалом.

Церковь, где мы встречались с тобой,

Где за три истекших столетья

Немало исплакалось душ…

(Из «Песен сумерек»)

Ах, как прекрасна была Жюльетта Друэ в свои двадцать семь, когда Гюго читал в театре Сен-Мартен свою «Лукрецию Борджиа», а она не сводила удивительных глаз с великого автора! Она прошла к тому времени немалый женский путь (которым не раз попрекал ее буржуазный Гюго) – от жестокой школы святых сестер до театра, была моделью и возлюбленной скульптора Прадье (от него прижила дочку), любовницей Павла Демидова, Альфонса Карра и еще бог знает кого (жить-то надо, и надо быть по моде одетой, несмотря на бешеные долги). Гюго долго противился грехопадению (он не собирался бросать ни изменщицу Адель, ни безвинных детей), но в конце концов не устоял (но и от попреков не мог удержаться) – это была большая и очень долгая любовь, описанная в стихах, прозе, дневниках, письмах (однажды Жюльетта в ярости сожгла часть его писем – вот где потеря-то для изящной словесности!), и если мы углубимся в ее перипетии, наше путешествие по Французскому Острову может наглухо забуксовать на этом романтическом берегу Бьевра…

А как мы уже предупреждали, романтические верховья Бьевра способны растревожить не только воспоминания сердца. Люди, знающие толк в финансах, непременно вспомнят, что здесь же в Жуи стоит родовой (XVIII века) замок семьи Малле. Люди политически озабоченные не забудут упомянуть, что в этой деревушке (в скромном домике на улице Леона Блюма) любил отдыхать вождь здешнего пролетариата Леон Блюм (о, славный Народный фронт, памятный введением оплаченных отпусков, неужто он и впрямь был придуман на Лубянке, в кабинете Радека и в конторе носатого Осипа Пятницкого, как утверждает в своей книге «их человек» Вальтер Кривицкий?). Люди, не способные забыть о великом искусстве Французского Острова, хотели бы, конечно, услышать и о здешней построенной в XIII и перестроенной в XVI веке церкви с ее знаменитой статуей Богородицы Во Славе (два ангела подносят сидящей Богородице младенца) XII века, приводящей на память знатокам статуи-колонны со старых романских порталов…

При этом все, вероятно, категории странников, попадающих сюда, слышали про Кристофа Филиппа Оберкампфа. Это он открыл в Жуи в 1760 году мастерские, где были изготовлены первые во Франции набойки, которые сразу же вошли в моду под названием «ткани Жуи». К 1763 году мастерские стали называться Королевской мануфактурой, здесь трудились уже 1300 рабочих, и если к 1822 году бесчисленные фабрики подражателей задавили мануфактуру-пионерку, то это первенства ее никак не отменяет (тем более что сам Оберкампф к этому времени уже умер). В настоящее время в одном из многочисленных замков Жуи (в замке Монтебелло) открыт знаменитый Музей тканей Жуи. Прочие замки тоже нашли себе хозяев. Замок Буа-де-Роше принадлежит ЮНЕСКО, замок Вильвер – Международному институту, замок Канробер муниципалитет сдает под выставки, замок Монсель приобрел Фонд Картье, в замке Жуи с его парком с 1964 года разместилась Высшая коммерческая школа – и еще, и еще. Так что никакой Гюго здесь нынче тайную возлюбленную не спрятал бы, да и Гюго во Франции, похоже, перевелись – заметный застой в изящной словесности.

Что же касается соседнего и по-прежнему идиллического селения Бьевр (Bièvres), где нынче мирно разводят клубнику, то оно славится не только романтическими визитами Гюго, но и подвигами первых французских фотографов. Это здесь Феликс Турнашон (1820–1910), более известный как Надар, впервые произвел аэрофотосъемку (с воздушного шара). Отзывчивый Бьевр не только установил в честь этого события мемориальную стелу, но и открыл у себя Французский музей фотографии, где собрано знатное количество старинных фотоаппаратов, а также воспеты достижения Дагерра, Ньепса и других французских отцов фотографии. В Бьевре, как и в Жуи, множество замков, оставленных знаменитыми людьми ушедших столетий, которым по их рангу полагалось иметь солидный замок: скажем, стоит здесь весьма интересный замок первого хирурга Людовика XV.

Множество замков можно обнаружить и в недалеком отсюда Верьер-ле-Бюиссоне (Verrières-le-Buisson), прославленном своими опытами по выведению новых сортов картофеля, собранных Пармантье, своими цветами и знатным родом Вильморен-Андриё, который много способствовал развитию цветоводства и сельского хозяйства. Одна из поздних представительниц этого рода Луиза де Вильморен (1902–1969) была журналисткой и писательницей и похоронена в родовом парке. При жизни она часто принимала у себя в замке министра культуры Андре Мальро, который, проиграв в Москве Луи Арагону конкурс на звание главного большевика-пролетария и сталинца, поменял курс, стал министром-голлистом и охотно посещал непролетарские замки.

После Верьер-ле-Бюиссона речка Бьевр подходит к огромным здешним «Черемушкам» 60-х годов – Масси-Антони, призванным, как здесь оригинально выражались, «разрешить жилищную проблему» в столице Франции (проблема, конечно, оказалась неразрешимой). С некоторых пор река, дойдя до Антони, уходит под землю. Этот акт гильотинирования милой речки и ее похорон не означает, что мы с вами прервем наше путешествие по «долине Бьевра». Правда, не только исчезновение реки до неузнаваемости изменило здешний пейзаж, но и активность пригородного населения (намного превышающего числом население «собственно Парижа»), а также растущие потребности города. И все же кое-какие следы удивительной истории этих мест можно еще отыскать, чем мы и займемся. Да и сами эти столь важные для жизни Французского Острова объекты нельзя выбросить из рассказа.

ЗАВОДЫ НА РЕКЕ БЬЕВР.

XIX век

Взять, к примеру, деревни, лежавшие юго-восточнее Антони, в долине Бьевра и Марны, – и деревню Моранжис, и Виссу, и Вильнёв-ле-Руа (Villeneuve-le-Roy), и Парэ-Вьей-Пост (Paray-Vieille-Poste), и отчасти деревню Орли, – все в середине XX века исчезло под бетоном знаменитого аэродрома Орли. Правда, в деревне Орли (Orly) рядом с новой застройкой сохранился еще кусочек Старого Орли, где можно увидеть старинную церковь Сен-Жермен, неф которой восходит аж к XII веку, хоры – к эпохе Ренессанса, а стенопись – к XVI и XVII векам. В старинном замке рода д’Ормессон еще с довоенных времен разместился дом отставных кинематографистов (нечто вроде дома в Матвеевском), где жил и умер один из пионеров французского кино Жорж Мельес. В обширном замковом парке стоит его бюст, и шум самолетов его никак не тревожит. Английский турист, попавший по какому-нибудь недоразумению вместо аэропорта Орли в Старый Орли, рискует испытать неудобство при воспоминании о былой англо-французской, как тут выражаются, «заклятой дружбе». Засев в могучей церковной башне Сен-Жермен, две сотни французов оказали английской армии, продвигавшейся к Парижу, бешеное сопротивление. Правда, это случилось в 1360 году – с тех пор англо-французская дружба окрепла, да и французская сопротивляемость заметно ослабела. Судя по старинным источникам и находкам археологов, сделанным в соседнем песчаном карьере, здешние деревни – очень древнего происхождения. Собственно, и новый аэропорт Орли, занявший здесь некогда полторы тысячи гектаров и вошедший в песни и легенды, перестает быть новинкой. Удивляют теперь лишь редкие дни, когда на Орли никто не бастует. В 1974 году значительная часть авиакомпаний (в том числе и «Аэрофлот») перенесли свою деятельность в аэропорт Руасси (Шарль де Голль), что к северо-востоку от Парижа. От аэропорта Орли до Парижа (в зависимости от выбранной дороги) всего каких-нибудь 11–15 километров. Рискуя нанести ущерб чувствительной французской гордости, вынужден сообщить, что знаменитый этот аэропорт был основан еще в годы Первой мировой войны американцами, разбомблен во время Второй мировой войны, потом восстановлен американской же компанией и передан французским властям в 1946 году. Долгое время он входил в первую десятку европейских аэропортов (хотя и уступал лондонскому Хитроу и немецкому Франкфурту по перевозкам). Почти полвека назад здесь были сооружены могучая диспетчерская башня и административный центр компании «Эр-Франс» (испытывающей вечные финансовые затруднения). Уже в те годы в этом для своего времени вполне авангардном аэропорту могло приземлиться больше полусотни самолетов. В 1971 году был построен еще Западный Орли, и посадочные полосы стали иметь протяженность до трех с половиной километров. Ныне (меньше чем через три десятка лет после ввода в эксплуатацию огромного аэропорта в Руасси) в центре внимания французской прессы спор о постройке нового, третьего парижского аэропорта. Понятное дело, что жители и местные власти упорно сопротивляются – и уходу дедовских земель под покров бетона, и адскому вою турбин…

В каких-нибудь полутора километрах от Орли расположены другие гигантские ворота французской столицы – Ренжис, некая рационализированная и стерильно чистая версия «чрева Парижа», знаменитого оптового рынка. С самого 1969 года, когда «чрево Парижа» переместили сюда из старинных кварталов парижского правобережья, малоизвестный до той поры Ренжис стал снабжать продуктами питания магазины и рестораны одного из самых прожорливых городов планеты. Высокая честь стать новым «чревом Парижа» выпала на долю Ренжиса благодаря его положению на скрещенье сразу нескольких транспортных артерий – автострад А6 и В6, госдорог № 7 и № 186, а также железнодорожной ветки от сортировочной станции Вильнёв-Сен-Жорж. Все эти пути ведут с юга, откуда и поступает в столицу до 75 % всех продуктов питания. Под устройство нового рынка деревням Ренжис, Тиэ, Шевийи-Ларю пришлось пожертвовать 600 гектаров междуречья Бьевра и Марны. Собственно рынок занял две сотни гектаров, на оставшейся площади были построены автовокзал, склады, холодильники, бойни, банки, ветеринарный центр, таможни, рестораны и конторы, конторы, конторы (20 000 квадратных метров служебной площади). Здесь трудится больше 15 000 человек, из них тысяча оптовиков всех направлений, чуть ли не тысяча зеленщиков и мясников, сюда приезжает не меньше 25 000 покупателей. Сам Ренжис, лежащий между Сеной и Бьевром, не утратил былой деревенской миловидности, на старой деревенской площади стоят старая школа (она же мэрия) да построенная в XVIII веке церковь Богоматери. В начале XVII века король Людовик XIII заложил здесь первый камень в основание нового водовода, который должен был обеспечивать питьевой водой Люксембургский дворец и весь Париж. Здесь и нынче еще можно видеть красивый водовод XVII века. Вода поступала в Париж по Аркейскому акведуку, который был в ведении одного из так называемых «франсинов», небезызвестных «Интендантов Вод и Источников Франции». То есть уже и в XVII веке забота о питьевой воде для парижан была поставлена на солидную организационную основу. Что же до нынешних парижан, то они, пожалуй, первые в мире водохлебы, потребляющие по 90 литров минеральной воды на человека в год. Похваливают они и здешнюю воду из крана (это ее, с неизменностью и бесплатно, ставят в графинах на столики «ресто», бистро и прочих учреждений общепита).

На пути от Ренжиса к столице нам попадутся еще несколько заслуживающих упоминания селений. Во-первых, Тиэ (Thiais), население которого с IX века поставляло монахам аббатства Сен-Жермен-де-Пре отличное вино, но с XIX как-то мало-помалу переключилось на стирку белья (чем немало изгадило речку). Лежащий неподалеку Лаи-ле-Роз (L’Haÿ-les-Roses) славится своим розарием, заложенным знаменитым «апостолом роз» Жюлем Гравро. После смерти «апостола» его вдова и дети, как могли, поддерживали былую славу хозяйства, а в 1937 году департаментские власти купили его и тем смогли спасти некоторые из видов роз от вырождения. Ныне к хозяйству примыкает сад, где собрано 3000 видов роз, – дорожки на двух гектарах этого розового сада протянулись аж на пять километров. Переходя от одного участка к другому (скажем, от «Коллекции мадам» к «Исторической аллее», «Галльским розам» или «Старинной коллекции»), попробуйте вообразить, какое несметное количество роз высаживают каждый год в городах и деревушках Французского Острова и всей Франции. Боюсь, что тем, кто не изъездил Францию вдоль и поперек, этот океан роз даже трудно себе представить…

Новый городок, который встретится у нас на пути к Парижу, носит не слишком оригинальное название Вильжюиф (Еврейский Город): почти в каждом старинном городе Франции есть еще Еврейская улица, и это напоминает о том, что евреи селятся во Франции уже две тысячи лет, со времен Древнего Рима. Если первое тысячелетие их французской жизни можно считать почти идиллическим, то со второго тысячелетия, точнее, с крестовых походов, во Франции начались гонения на евреев. Французская революция признала за евреями равные с другими гражданами права, число их стало расти (особенно быстро в XX веке), так что начиная с 80-х годов XIX века во Франции бывали вспышки антисемитизма, даже и литературного. Этим, возможно, объясняется отчасти и то, что над знаменитой компиляцией «Протоколы сионских мудрецов» будущий сотрудник Троцкого, «большевистский доктор» и агент русской полиции Матвей Головинский работал именно в парижской библиотеке. Идеи антисемитизма, развитые в конце XIX века, сказались на деятельности профашистского французского «правительства Виши» в годы мирной нацистской оккупации, когда погибло около трети еврейского населения Франции. К тому времени, впрочем, о былых евреях, давших название городу Вильжюиф, уже давно позабыли.

Нынешний Вильжюиф, как и соседний Кремлен-Бисетр, является истинным городом медицины. На улице Вайян-Кутюрье расположен, вероятно, крупнейший в Европе раковый центр, входящий в систему Французского центра научных исследований (CNRS, нечто вроде российской Академии наук). В городке множество научных лабораторий (в одной из них занята исследованиями мозга и моя собственная супруга – исследования настолько сложные, что не кончатся, видимо, и в новом тысячелетии, так что не надо терять голову).

Следует напомнить, что в 20–40-е годы XX века, когда с такой беззаветностью работали русские эмигрантские организации помощи соотечественникам, у Русского Красного Креста были свои больницы, амбулатории, санатории, инвалидные дома и прочие учреждения. Щедро жертвовали на них и русские меценаты (те, кому случай помог сохранить деньги). В 1923 году, благодаря пожертвованию графини Елизаветы Владимировны Шуваловой, в городке Вильжюиф была открыта русская хирургическая больница. И благодаря усилиям профессоров Алексинского и Сиротинина, а также врачей Маршака, Крессона, Лясковского, Овена и целого коллектива русских сестер милосердия, удалось создать замечательную больницу. Просуществовала она до Второй мировой войны, с началом которой не только больница, но и вся русская эмигрантская жизнь во Франции развалилась…

В городке Вильжюиф есть, конечно, и старинная церковь, иные из ее элементов восходят к XIII и к XV векам, однако прогрессивный Вильжюиф особенно гордится своей новейшей архитектурой – построенной еще до войны в стиле кубизма стеклянной Школой Карла Маркса и прочими шедеврами модерна. Названия вроде Школы Маркса, улиц Вайян-Кутюрье, Луи Арагона, Ленина и прочих коммунистов вам могут напомнить, что это уже «красный пояс» Парижа, где коммунисты часто бывают у власти в мэриях.

Упомянутый выше городок со странным названием русско-английского происхождения Кремлей-Бисетр (Kremlin-Bicêtre) стоит почти что на границе Парижа. Известно, что в 1290 году эта земля была куплена епископом Винчестерским, который исполнял обязанности английского посла в Париже. Он и построил здесь дворец, который, не мудрствуя лукаво, назвал Винчестер. Тех, кто слышал когда-нибудь, как звучат в устах французов даже русские имена, нисколько не удивит, что мест-ные жители почти сразу стали называть это место Бишестр, а потом еще ближе к французскому – Бисетр. К тому же и посла из Винчестера скоро след простыл: началась англо-французская война, имение было конфисковано, потом сгорел дворец. Еще столетие спустя землю эту купил дядя короля герцог дю Берри, который построил тут великолепный замок и наполнил его произведениями искусства. Впрочем, через десять лет замок этот был разграблен и сожжен вооруженной бандой под предводительством мясника Кабоша. Руины могучего замка простояли почти два столетия и были окутаны легендами о всякой чертовщине, о знатоках оккультных наук, вызывавших тут по ночам самого дьявола. Летописцы сообщают также, что в дневное время женщины легкого поведения завлекали сюда легкомысленных прохожих, с тем чтобы облегчить их кошельки. Поговаривали также, что ночуют здесь разбойники, всяческие бомжи и маргиналы. В начале XVII века парижский издатель Никола Александр выпустил брошюрку с завлекательным названием: «Памятные и устрашающие события в замке Бисетр близ Парижа. С явлением духов и призраков, обитающих в подвалах и комнатах оного замка».

В 1632 году король Людовик XIII перевел сюда из города лечебницу, основанную Генрихом IV, а затем она была объединена здесь с еще одной, довольно крупной больницей, каковое королевское благодеяние было воспето Скюдери в специальной оде:

Старый замок Бисетр, устрашающий замок,

Где царили молчанье, и ужас, и бесы…

Послужил ты предметом доброты королевской…

Больница эта принимала в своих стенах нищих, неизлечимо больных, умирающих, старых, убогих, так что другой тогдашний виршеписец, отличавшийся менее возвышенным направлением мысли и слогом, те же перемены описывал несколько иначе:

Домовые, вурдалаки,

Прочь теперь отсюда, нечисть…

С той поры, как здесь больница,

Ваши ужасы смешны,

Но чудесна перемена:

Всех, кого водой святою

Не могли спугнуть отсюда,

Разогнало появленье

Этой нищей голоты…

С XVIII века Бисетр разместил вдобавок ко всему пересыльную тюрьму с «черными» и «белыми» карцерами: в «белых» свет все же брезжил слегка, но узники, как и в «черных», были цепью прикованы к полу. До 1792 года сюда ссылали и детей, правила для которых предусматривали: «Пороть по два раза в день вплоть до особого распоряжения». Распоряжения о прекращении порки так и не поступало, зато в славном революционном 1792 году последовала кровавая резня, когда озверевшая толпа ворвалась в тюрьму. То же происходило тогда и в других тюрьмах Франции, так что революция действует на толпу озверяюще. Впрочем, воздержимся от подробностей, тем более что и тюрьма эта, и больница описаны сидевшим в здешней психушке фурьеристом Журне и такими мастерами слова, как Гюго и Ламартин.

В эпоху Реставрации к изуродованному английскому названию пригорода прибавилось изуродованное русское – Кремлей, то есть Кремль. Вскоре после славных наполеоновских «Ста дней» какой-то из уцелевших героев бесславной наполеоновской экспедиции в Россию открыл под больничной стеной кабак с экзотическим названием «По возвращении из Кремля». В кабаке этом, если верить мемуарным запискам, бойцы вспоминали минувшие дни и отца-императора, который так лихо вел их от победы к победе и вот – привел под больничную стену. Легенда утверждает, что прямо из этого кабака подземный ход вел в больницу, где ярые сторонники Наполеона прятались от нового террора, на сей раз белого. Местечко это, окружавшее и больницу, и Кремлей, и Винчестер, в конце концов выделилось в особое поселение с экзотическим названием, и в нем сохранились кое-какие памятники бесславной его старины, вроде Дворца Кровопролития, казематов, карцеров и больничных резервуаров…

Как и в недалеком Вильжюифе, здесь немало больниц и прочих приютов человеческого страдания. Так что иной раз, заслышав, как немолчно воет под окнами парижской квартиры карета «Скорой помощи», мчась к южной заставе города, я говорю доченьке:

– Волокут какого-то бедолагу в Кремлевский Винчестер, а то и в Еврейский Город. Помоги им, Господь.

А она отвечает со всем оптимизмом своих двадцати лет:

– Что ты, папа, беспокоишься? Понатыкают им трубок во все жилочки, непременно довезут живыми умирать…

Прогулка от скромного дворца ссыльного поэта к нескромному замку борца против коррупции

Шатенэ-Малабри Дом Поэта и салон мадам Рекамье • Парк Со • Городок Бур-ла-Рен

После поэтических воспоминаний о возлюбленной Гюго никто не обязывает нас честно плестись к тому самому месту (в пригородном Антони), где провонявшую реченьку Бьевр навечно уведут во мрак подземелья. Никто… От воспетой классиком деревни Жуи-ан-Жоза или идиллического местечка Бьевр, где разводят нынче клубнику, а некогда жил великий фотограф Надар, никто не помешает нам своевольно повернуть к северо-востоку или к северу и за четверть часа добраться до городка с поэтическим «каштановым» прозвищем Шатенэ-Малабри (Châtenay-Malabry, a «шатен» как раз и будет по-французски «каштан», легко запомнить, если у вас жена шатенка). Раньше в этом городке трудились огородники да цветоводы, а теперь кто ж может жить в такой близости к Парижу – все те же труженики метрополиса, да еще и не из бедных. В городочке тихо, рядом парк Волчьей Долины, поблизости парк Со и лес Верьер – в общем, зеленый городок (только не забредайте ненароком в хрущобный район Красного Холма, хотя, думаю, вы уже сыты красным и не забредете).

Старый Шатенэ, понятное дело, толпится вокруг своей построенной в XI–XIII веках церкви Сен-Жермен-л’Оксеруа, где целы красивые капители на колоннах романской архитектуры, да и еще много чего хорошего уцелело. А гулять нам лучше всего по улице Доктора Ле Савурё, которая уходит в гущу парка. Поначалу набредешь в зелени на замок Розерэ XVII века (несколько, правда, расширенный Людовиком XVI, стало быть, уже в XVIII веке), потом улица Доктора незаметно перетечет в улицу Шатобриана и пойдет вдоль долины Валь-д’Ольне, а потом уж вдоль Волчьей Долины, в которой мы и отыщем (ищите дом № 87 по улице Шатобриана) знаменитый Дом Поэта, где целых десять лет жил поэт, публицист и эссеист, занимавшийся политикой, а позднее добившийся разных непыльных должностей, да вдобавок еще возлюбленный самой что ни на есть мадам Рекамье – Рене Шатобриан. В середине XX века благородный доктор Ле Савурё держал здесь нечто вроде дома отдыха для писателей, в котором мирно скончался в 1956 году писатель Леото. А к 1960 году доктор Ле Савурё решил одарить своим имуществом сразу три благородные организации: оставить поместье Фонду Ротшильда, мебель – Институту Пастера, а книги – Обществу друзей Шатобриана. И вот тогда власти департамента Верхней Сены и Общество друзей Шатобриана решились на подвиг – купить все, собрать (и еще дополнить) коллекцию и создать здесь, как пишет автор одного замечательного французского путеводителя (Доминик Дюма), «дом писателя, наподобие того, что существует в Италии в память об Ариосто, в Англии в память о Шекспире и Диккенсе, а в Германии – в память о Гёте». Эта фраза из путеводителя напомнила мне стихи, которые любил цитировать в нашем университетском курсе белорусской литературы доцент Мочульский:

У белорусов же нету поэта,

Пусть же им будет хоть Янка Купала.

Так или иначе, Волчья Долина в Шатенэ-Малабри, в двух шагах от Парижа, обзавелась Домом Поэта, где сохраняется все-все как было, и даже лучше (то есть дом Шатобриана был расширен, достроен и украшен). Сам Шатобриан очень любил этот дом. Он сам перестроил и достроил купленный им скромный домик, превратив его в истинный дворец, и провел здесь десять счастливых лет. Серьезные историки называют эти годы «второй ссылкой» мятежного Шатобриана. В первый раз он уехал из Парижа в незабываемом 1793 году в Лондон, и сделал это вовремя: его брат и невестка погибли на эшафоте, мать и сестры томились в тюрьме. Но в 1801 году Шатобриан вернулся, был вычеркнут из списка эмигрантов, его начали печатать, он имел успех и был назначен секретарем французского посольства в Риме, совершил замечательное путешествие на Восток. Однако к 1807 году между Шатобрианом и Наполеоном произошло некоторое охлаждение. В каком-то очерке, напечатанном в «Меркюр де Франс», Шатобриан обмолвился, что Тацит переживет Нерона. Наполеон был в ярости: он был уверен, что он, Наполеон, переживет всех неронов и тацитов. Тогда Шатобриан и избрал для себя место ссылки («внутренней эмиграции»), совсем, впрочем, недалеко от Парижа. Шатобриан украсил дом в Волчьей Долине элегантным портиком и насадил в благоухающем травами саду экзотические деревья, которые должны были напоминать ему недавнее странствие. Более того, Шатобриан писал (тайно, конечно) антибонапартистскую брошюру, в которой он и выступил, как говорится, с открытым забралом (уже, впрочем, после изгнания Наполеона, во времена терпимого русского императора, вступившего в Париж). Шатобриан клеймил в брошюре террор Наполеона, который убил герцога Энгиенского (признаем, что Наполеон все же недотягивает до своих полутораметровых русских поклонников вроде Ленина или Сталина, которые и за меньшее убили сотни писателей, а десятки миллионов невинных крестьян сгноили по лагерям). Шатобриан требовал в своей брошюрке возвращения Бурбонов… Это была неслабая брошюра. Реставрация вознаградила Шатобриана с обидным опозданием на несколько месяцев. Впрочем, уже в 1814 году он стал послом в Швеции, пэром Франции, министром, а потом и полномочным посланником в Берлине и, наконец, послом в Лондоне. Не только власти, но и судьба вознаградила темпераментного публициста-поэта: на обеде у знаменитой мадам де Сталь она послала ему прекрасную возлюбленную, умницу и красавицу, «Красавицу из Красавиц». Звали ее Жюльетта Рекамье, и молва о ее красоте, доброте, искусстве общения, даре дружбы, о ее вкусе и образованности давно перешагнула тесные границы Франции. Сам Шатобриан (одним из первых создавший и портрет ее, и миф о ней) рассказывал, что немец Шамиссо, добравшийся с экспедицией Коцебу до Камчатки, увидел там изумительный портрет мадам Рекамье. Куда уж дальше Камчатки! И в заснеженном Санкт-Петербурге государь император и княгиня Нарышкина знали, что ходить даме нужно в белом, как это делает Жюльетта Рекамье…

Мадам Рекамье поселилась в бывшем доме Шатобриана в Волчьей Долине в то время, когда хозяин, в очередной раз поссорившись с правительством, покинул этот дом (мадам Рекамье поселилась у Матьё Монморанси), а вскоре она стала хозяйкой салонов (главный из них был в Л’Абэ-де-Буа), через которые прошли чуть не все, кто добился известности во Франции и в Европе, – и старый Лагарп, и молодой Бальзак, и Гюго, и Меттерних, и Веллингтон, и Гизо, и Бенжамен Констан, и Ламартин, и мадам де Сталь… Но царил в ее салоне именно Шатобриан, там он впервые читал свой шедевр «Замогильные записки». Когда вспыхнула любовь между Шатобрианом и Жюльеттой, ему уже было почти пятьдесят, но он говорил, что она все же смогла изменить его, воспитать. Впрочем, он по-прежнему делал высокую служебную карьеру, и она помогала ему, чем могла.

О хозяйках салонов во Франции написано почти так же много, как о королевских фаворитках. В салонах решались некогда проблемы литературы, искусства, политики и дворцовой жизни. Французские авторы утверждают, что при отсутствии радио и телевидения салоны служили распространению любой информации, вплоть до научной. Служили ли салоны для сбора информации, не знаю. Может, это стало новинкой XX века (ленинградский критик В.И. Соловьев сам выпустил книгу о том, как он в 60-е годы прошлого века «держал салон» в Питере, а отчеты о его деятельности относил «куда надо»). Но на дворе уже XXI век, так что, может, салон – это попросту то самое, что ныне пренебрежительно называют тусовкой…

Мадам Рекамье перевидала всех и знала всех в Париже и в провинции, дружила с братьями Наполеона Бонапарта и другими членами его семьи (сам он отчего-то утверждал, что даже не был в нее влюблен, но это вовсе не говорит в его пользу), она всегда оказывалась в нужную минуту в нужном месте. Возьмем, к примеру, любой грустный или веселый день французской истории. Хоронят, скажем, бывшую императрицу Жозефину, которая простудилась, гуляя по парку с русским императором. Дочь Жозефины королева Гортензия воздержалась от поездки на похороны, так как она ублажала в тот вечер (и вероятно, назавтра тоже) того же самого императора перед его отъездом из Франции. Так вот, кто же присутствовал на этом решающем, победоносно-похоронном императорском рандеву? Все те же – мадам Рекамье (близкая подруга Гортензии) и мадам де Сталь, две из трех главных граций эпохи Консульства и Первой империи. Только две, потому что третью только что зарыли в сырую весеннюю землю…

А жила тогда Жюльетта все в том же бывшем шатобриановском доме, что и ныне красуется на улице Шатобриана. Во дворце под сенью экзотических деревьев. Нет, что ни говори, в Волчьей Долине все дышит историей и литературой. Да и вокруг Долины тоже. Мало того, что здесь родился Вольтер и наезжал сюда иногда навестить родителей, живали здесь и Жорж Занд, и Сюлли-Прюдом, и Эжен Сю, и Тэн… Но на пишущих свет не сошелся: в доме № 124 жил Белый Орел, сын самого Наполеона и Марии Валевской. В него была влюблена прославленная трагедийная актриса Рашель и посещала его не раз и не два…

В целой Франции, некогда щедро предоставлявшей убежище самым разнообразным эмигрантам и беженцам, в частности и на мирном Французском Острове, можно набрести и на менее романтические следы, чем те, о которых я бегло упомянул выше. В том же идиллическом, каштановом Шатенэ-Малабри жил до самого 1917 года эмигрант из России по фамилии Дридзо. Во Франции он еще носил свою настоящую фамилию и был известен как активный профсоюзный деятель. Он возглавлял на Французском Острове профсоюз шляпников и фуражечников, но, когда в России произошла революция, он ринулся туда, в гущу событий, украсил себя псевдонимом Лозовский (по имени притока Днепра, речки Лозовой, близ которой он появился на свет) и вскоре возглавил в Москве международную профсоюзную организацию (Профинтерн). Организация была такого же саботажно-разведывательного типа, как Коминтерн, но Соломон Абрамович Дридзо (он же Александр Лозовский) бессменно и усердно руководил ее агентами целых 16 лет, до 1937 года, но и в 1937 году он не был расстрелян, еще возглавлял «Совинформбюро» и был зам-министра иностранных дел в войну и даже после войны, но в последнюю сталинскую облаву, в конце сороковых, в 1949 (в связи с его расовой неполноценностью), был арестован, а расстрелян был только в 1952 году, но к этому времени в Шатенэ-Малабри его все уже успели забыть, даже активисты шляпно-фуражечного дела…

От места «второй ссылки» Шатобриана Шатенэ-Малабри до Парижа рукой подать (нынче сюда метро ходит), но грех нам спешить с возвращением из зеленого рая в суету Города-Светоча, не посетив Со (Sceaux), что совсем по соседству, – вот он и парк Со, уже начался…

Со – место замечательное, а в книге об Иль-де-Франс нам его никак нельзя ни обойти, ни на метро объехать, потому что в тамошнем замке размещается самый что ни на есть Музей Иль-де-Франс. Да и замок (во всяком случае, его история) заслуживает внимания. С замка, собственно, настоящая история Со и начинается, с 1670 года, хотя название деревушки впервые попадается еще в самом начале XII века. Замок здешний затеял строить сам Кольбер, купивший здесь к тому времени два поместья XV века. Тот самый Кольбер, что упрекал беднягу Фуке в пристрастии к излишествам, к непомерным тратам, что сгубил Фуке, занял его место, – и вот: десяти лет не прошло, как он призвал самых знаменитых мастеров – и Клода Перро, и Ле Нотра, и Жирардона, и Куазевокса, и того же Ле Брена – и повелел им строить тут замок с размахом и со всеми возможными излишествами. Такая вот забывчивость. Но она, вероятно, от века свойственна людям, и никуда от нее не деться. Ну кто нынче помнит в России, что Б.Н. Ельцин совсем недавно еще начинал как борец с привилегиями? Все забыли, а многие уж и фамилию такую не помнят – Ельцин: Горбачев вот был, помним, совершал ошибки, со спиртным боролся, а потом вроде и не было никого. И ошибок давно нет больше…

Архитектор Клод Перро построил тут роскошный замок для Кольбера, а Ле Брен с Жирардоном украсили здешнюю часовню, Ле Нотр разбил сад, и в нем Перро построил вдобавок Павильон Авроры. В 1677 году Кольбер принимал тут Людовика XIV (всего через 16 лет после трагического приема, устроенного Фуке в Во-ле-Виконте, а ведь еще и Фуке жив был в 1677-м, маялся, бедняга, в крепости). Замок Со остался после смерти Кольбера его сыну, а в 1699 году перешел к герцогу дю Мену, законно признанному Людовиком XIV его внебрачному сыну от мадам де Монтеспан, любимому воспитаннику мадам де Ментенон, последней (хотя и тайной) супруги Людовика Великого. Воспитанник и правда был мальчик тихий, сидел и мирно занимался любимым делом – переводил книжки с латыни на французский. Только вот супруга ему попалась неуемного темперамента, из рода Конде: мало того, что устраивала вечные «праздники в Со» (об этом даже Бальзак писал позднее), она еще замыслила какой-то заговор против регента, и это, конечно, кончилось худо, так что замком стал владеть герцог Пантьевр, сын графа Тулузского (который, кстати, тоже был внебрачным сыном Людовика XIV от той же мадам). Этот герцог Тулузский уже прибрал к рукам и Рамбуйе, и Ане. Новый хозяин приблизил к своему двору баснописца Флориана, который здесь и похоронен (земляки и коллеги-провансальцы чтут здесь его память, устраивая регулярные чтения). Если б не эти интриги герцогини дю Мен, то культурная жизнь в Со и дальше приносила бы обильные плоды. В 1685 году Мансар построил в парке элегантное здание оранжереи, и в нем еще при сыне Кольбера ставили (в присутствии короля и маркизы де Монтеспан) «Идиллию Со», сочиненную Люлли и Расином, а в эпоху герцогини дю Мен играли здесь «Задига» Вольтера. Оранжерея эта существует и ныне, она прекрасно отреставрирована, и в ней Музей Иль-де-Франс проводит всякие очень серьезные конференции.

ПЕЙЗАЖ ШАТЕНЭ-МАЛАБРИ

Уже в 1735 году началось в Со весьма серьезное производство керамических изделий. На здешней фаянсовой мануфактуре уже тогда было занято 90 рабочих (чуть не каждый десятый житель местечка). Позднее производство переместилось в Бур-ла-Рен и существовало там долго. Но для прекрасного замка Со и для его парка наступили тяжелые времена. В эпоху Директории замок был продан, разобран, да и парк сведен на нет. Герцог Тревизский построил новый замок, якобы в стиле Людовика XIII, и вот уж только в XX веке департамент Верхней Сены занялся парком и тем, что осталось от замков.

Ну а что же там все-таки осталось? Остались решетка, скульптурные группы Куазевокса у входа, остались конюшни, павильон Гановра, построенный в 1757 году, ну и, конечно, новый замок, в котором разместилось чуть не полсотни залов Музея Французского Острова, Иль-де-Франс. Залы эти отражают наследие различных районов (уездов) и городов Иль-де-Франс, а в архиве музея собрана обширная документация по Французскому Острову, не говоря уж о коллекции произведений искусства, которая растет год от года.

Ну и конечно, был восстановлен знаменитый парк Ле Нотра. Парк распланирован с учетом рельефа, главная ось его проходит от замкового Двора Почета через партеры и Зеленый Ковер лужайки, пересекаясь с перпендикулярной осью, которая ведет от водопада и Аллеи Герцогини к Восьмиугольнику. Сохранилась еще старинная система акведуков между Ольне и Плесси-Пике.

В Павильоне Авроры можно еще любоваться росписями Ле Брена, а севернее замка – группами скульптур. Шумят Большие каскады, журчит вода в Большом канале, Гановрский павильон вспоминает «балы узников Революции», Терраса Индеек демонстрирует окружающие красоты.

Утешительно, что, выйдя за ограду парка в Со, ты не попадаешь в безобразные кварталы хрущоб, а неторопливо шествуешь по какой-нибудь авеню Ле Нотра мимо роскошных вилл, где живут «более равные». Те, кого мало интересует людское «равенство и братство», могут блаженно дойти до устроенного некогда энергичной герцогиней дю Мен зверинца. Иные из его былых обитателей захоронены в парке под надгробьями с трогательными надписями, вроде «Здесь лежит Мурламэн, лучший из зверей». Революция, конечно, разделалась со зверинцем в меру присущих ей зверских инстинктов, но зато позднее здесь проходили танцы, подробно описанные Бальзаком в рассказе «Бал в Со». В начале Лицейской улицы поклонники Эктора Гимара (я из их числа) могут полюбоваться построенным им Белым шале. А улица Удан приведет любителей кладбищ (я из их числа тоже) на местный некрополь, где рядом со знаменитыми Пьером и Мари Кюри похоронены их дочка Ирен и ее муж Фредерик Жолио-Кюри. Фредерик Жолио-Кюри был ученый-атомщик, так что для увеличения своего научного престижа он добавил к своей фамилии фамилию великого тестя. Вдобавок он был активистом компартии и очень был озабочен тем, как бы ему передать все французские атомные секреты товарищам из Москвы. Его полные пролетарского энтузиазма письма на этот предмет ныне преданы гласности историком К. Бартошеком, а изданные в Москве мемуары генерала КГБ Судоплатова подтверждают, что хлопоты этого верного сына Франции (он возглавлял во Франции Комиссию по атомной энергии) увенчались успехом и секреты дошли куда нужно…

Уже упомянутый нами в связи с керамикой соседний с Со городок Бур-ла-Рен сохранял керамические мастерские до самого XIX века. Кроме того, милый этот городок любили за его покой, тишину и незначительную удаленность от Парижа очень многие французские литераторы, среди которых можно назвать Лафонтена, Вольтера, Пеги, Леона Блуа, Марселину Деборд-Вальмор… Впрочем, ни один из названных здесь авторов не сочинил настоящего бестселлера. Однако жил в Бур-ла-Рене русский сочинитель, тайный автор-компилятор знаменитейшего бестселлера XX века. Его звали Матвей Головинский. Произведение, которое он скомпилировал и переписал из чужих художественных и публицистических французских сочинений, называлось «Протоколы сионских мудрецов». Оно было создано по заданию начальника парижского отделения русской тайной полиции П.И. Рачковского давным-давно, но настоящая слава лучшего антисемитского шедевра планеты пришла к нему только в 1920 году. Как и многие великие авторы, Головинский не дожил до этих дней славы (и последующего разоблачения его плагиата, нисколько, впрочем, не уменьшившего популярности этого «полезного» произведения) – он умер буквально за несколько недель до возрождения и взлета своего литературного детища (до публикации в лондонской «Таймс» его перевода). В последние, более или менее сытые годы своей жизни (1917–1920) Головинский (как и многие другие тайные агенты полиции, чьи досье, увы, «случайно» сгорели) объявил себя ярым большевиком-медиком и усердно работал над созданием санитарной службы Красной армии, Института физкультуры, пионерской организации и еще бог знает чего, о чем не только мирный Бур-ла-Рен, но и мятежный Петербург уже давно позабыли. Работал он не один – в компании Троцкого, Зиновьева, Каменева, Семашко, Свердлова и других ленинцев. И похоже, что этот профессиональный агент тайной полиции и автор главного антисемитского труда XX века им всем понравился. Во всяком случае, он без труда вписался в эту компанию…

Вдоль речки Ивет по долине Шеврёз

Леви-Сен-Ном Дампьер • Шеврёз • Сен-Реми-ле-Шеврёз • Сен-Ламбер-де-Буа • Пор-Руаяль-де-Шан • Блез Паскаль • Мениль-Сен-Дени • Сен-Форже • Мовьер • Сирано де Бержерак • Бретёй • Бюр-сюр-Ивет • Лев Мочан • Концевич • Лонжюмо • Инесса

Южнее Бьевра, огибая с юга то же плато, что Бьевр огибает с севера, и точно желая встретиться с ним возле Палэзо и Верьер-ле-Бюиссона прежде, чем он навек уйдет под землю близ Антони, течет милая речка Ивет. Впрочем, незадолго до их встречи и ухода Бьевра во мрак речушка эта с чисто женским непостоянством (может, навеянным ее женским именем) вдруг поворачивает к югу, куда-то к ленинскому Лонжюмо (тоже мне Инесса Арманд…).

Долина речки Ивет (часть которой по прихоти судьбы называется долиной Шеврёз) являет путнику немало любопытного, хотя и лежит поблизости от столицы. Об этой опасной для нее близости надо сказать для начала несколько слов.

Ныне в долину Шеврёз бегут поезда скоростного метро, и чтобы спасти этот уголок Иль-де-Франс от неумолимых туристических толп и бурной застройки, которой не избежали ни окраины самого Парижа, ни соседний Сен-Кентен, жители двух десятков здешних сельских коммун объединились и объявили территорию природным парком Верхней долины Шеврёз. Это не дает прав и ограничений заповедника и даже заповедной зоны отдыха, но все же помогает избежать анархической застройки, появления гигантских отелей и индустриальных построек, позволяет населению худо-бедно продолжать свои прежние хозяйственные занятия. Тем более что тут ведь, в прелестной этой долине, не только холмы, леса, обрывистые берега в излучинах реки, но и многочисленные замки, остатки старых аббатств и монастырей, усадьбы, освященные звучными именами французской истории.

Начнем, как водится, от истоков. Речка берет начало на плато Ивлин, близ местечка Эссар-ле-Руа, течет мимо замка Жируар и местечка Леви-Сен-Ном (Lévis-Saint-Nom), родового гнезда знаменитых Леви-Мирпуа (Lévis-Mirepoix), притязающих на родство с самой Богородицей через род Леви (моему московскому другу-писателю Володе Леви, может, приятно будет узнать об этом).

Живописная прибрежная дорога приводит нас в Дампьер (Dampierre), близ которого в Ивет впадает речушка-ручей Сернэ (Cernay). Красот и памятников здесь тоже в избытке: и замок Кур-Санлис (Cour-Senlisse), и старинная церковь в Санлисе с каменной статуей Богородицы XV века и с «Поклонением волхвов» XVI века.

Южнее Санлиса на 306-й дороге стоит деревня Сернэ-ла-Виль (Cernay-la-Ville), которую в XIX веке обожали французские художники-пейзажисты. Здесь бывали и Коро, и Ашар, и Пелуз, и Брентон, и Франсэ, и Данерон, и Рапэн, и Сисери. Недаром один из здешних постоялых дворов назывался «Отель пейзажистов». Художники бродили по окрестностям, и наименее ленивые из странников бредут нынче по их следам – к развалинам аббатства Во-де-Сернэ (Vaux-de-Cernay): по холмам, поросшим дубами, по берегу речки, мимо скал и водопадов… Аббатство было основано в 1118 году, сильно пострадало в конце XII века во время войны короля с англичанами, потом было отстроено и расширено настоятелем Тибо де Марли (будущим святым Тибо) к середине XIII века. Столетняя война и Религиозные войны принесли новые разрушения, но трудами новых настоятелей, среди которых были и поэт Депорт, и внебрачный сын Генриха IV Анри де Бурбон де Вернёй, и польский король Казимир, и аббат де Рансе, аббатство было восстановлено. Впрочем, позднее над строениями натешились вдоволь не только Революция, но и новый владелец этих мест генерал Кристоф, который развлекал гостей пиротехническими забавами в руинах аббатства. Взгляду нынешних посетителей предстают руины монастырской церкви XII века, надгробные камни (среди них – надгробья Тибо де Марли и Симона де Рошфора, здешнего семнадцатого настоятеля, 1320–1327 гг.). В XVI веке были достроены ренессансные аркады южной части галереи прогулочного двора. Цел еще зал братского корпуса (XIII века, времен святого Тибо), как считают, один из самых красивых во Франции. Уцелели некоторые части строения второй половины XII века, а также постройки XV века и более поздние части ансамбля. Есть здесь также постройки времен королей Людовика XIII и Людовика XV…

Напомню, что отсюда, из аббатства, рукой подать до Рамбуйе…

Что же до самого Дампьера, где первые постройки предприняты были в 1535 году, то поместье это известная фрондёрка герцогиня Шеврёз завещала своему сыну от первого брака Шарлю-Оноре д’Альбер Де Линю, построившему замок по планам Мансара. В замке этом немало чудес искусства, недаром так любила его супруга Людовика XV Мария Лещинская. Замковый сад распланирован был Ле Нотром: в нем остров с павильонами и балюстрада, украшенная статуями еще при самой герцогине Шеврёз, однако несколько усовершенствованная в 1743 году…

Речка Ивет (Yvette) огибает замковый парк с севера и берет путь на замок Мовьер и городок Шеврёз, от которого долина речки Ивет (на всем течении до городка Жиф-сюр-Ивет) отчего-то и заимствует в этих местах свое новое название.

Крошечный (меньше пяти тысяч обитателей) городок Шеврёз стоит на левом берегу реки Ивет у подножия холма Мадлен, где маячат еще внушительные руины старого укрепленного замка с могучим донжоном XII века и с 50-метровой глубины старинным колодцем во дворе. Еще в 1630 году герцог Ришелье приказал разорить замок Мадлен, чтобы не гордились перед королем своим могуществом строптивые феодалы.

На улице Жана Расина в старинном кабаре «Лилия» вас станут уверять, что здесь бывал Расин. Так или иначе, молодой Расин бывал в этих местах, он послан был наблюдать за работами в замке Дампьера. Об этом свидетельствует его письмо аббату Ле Вассёру:

«Хожу в кабаре два-три раза в день, надзираю за каменщиками, стекольщиками и слесарями, которые все выполняют, что я скажу, и только спрашивают меня по завершении труда, что им пить. Сажают меня в герцогском кабинете, вот и весь шик, ибо в такой дыре, как эта, где одно быдло, только и шику, что ходить в кабаре…»

На дорожках местные энтузиасты расставили ныне таблички, обозначающие дорогу, по которой Расин ходил из аббатства Пор-Руаяль в Шеврёз.

С самого XVI века и вплоть до начала прошлого века стояли по всему этому берегу заведения дубильщиков кожи, и самую реку называли «речкой кожевенников». Дорога, шедшая по правому берегу реки, называлась Дорогой Мостиков, их тут и впрямь было несколько – и каменных, и деревянных, довольно старых. Да и здешний Прачечный павильон на берегу уцелел от старинных времен, но, конечно, не от тех все же, от которых идет церковь Святого Мартина. В ней неф и часть колокольни сохранились аж от самого XIII века, витражи – от XVI–XVII, от XVI века уцелели и кое-какие картины в церкви. Декоративные занавеси в интерьере расписаны сыном этой страны бароном де Кубертеном, или Шарлем Фредди де Кубертеном. Кубертены переселились в Сен-Реми-ле-Шеврёз (Saint-Rémy-lès-Chevreuse) из Италии в XVI веке, но в наше время – как во Франции, так и во всем мире – чаще всего поминают добрым словом Пьера Фредди де Кубертена. Он был педагог, писал труды по педагогике, создал в начале восьмидесятых годов (не без влияния идей англосаксонской педагогики) свою собственную педагогическую систему. Вероятно, в связи с этой системой (в рамках которой спортивное воспитание играло столь важную роль) и пришла ему в голову идея педагогического международного мероприятия в форме всемирных Олимпийских игр. Это последнее его изобретение заслонило все его педагогические системы и все его труды по педагогике, прославив его во всем мире как отца Олимпийских игр.

Близ городка можно увидеть могучий, хоть и вовсе не старый, замок Меридон, принадлежавший богатому банкиру, а неподалеку, на склоне, в таинственных зарослях леса Клэро (Claireau), – таинственный полуразрушенный мавзолей Монтгомери.

Городок Сен-Реми-ле-Шеврёз, на южной оконечности которого стоит замок Кубертенов, расположен неподалеку от городка Шеврёз. Здешний замок последняя его владелица Ивон де Кубертен завещала Фонду, созданному ею вместе со скульптором Жозефом Бернаром и связанному со старинным (средневековым еще) орденом бродячих подмастерьев, которые проходят обучение, странствуя по Европе от одной мастерской к другой, от одного города к другому. Это воистину удивительное братство, уцелевшее до наших дней. Здешняя его мастерская размещается на замковой ферме с великолепной старинной голубятней, а в самом замке можно увидеть множество статуй и старинную семейную библиотеку. В замковом «саду бронзы» стоят бронзовые скульптуры самого Жозефа Бернара, а также Родена, Бурделя и других знаменитых мастеров…

В здешней церкви – фреска Шарля Фредди де Кубертена, явно вдохновленная живописью Мурильо, а также XVII века деревянная резная статуя Мадонны с младенцем.

Городок Сен-Реми-ле-Шеврёз разместился у слияния реки Ивет с речкой Родон, и, двинувшись дальше по берегу Родона, вскоре можно выйти к романтическим руинам старинного поместья XVII века. Неподалеку стоит и более поздний, но хорошо сохранившийся замок Вожьен (Vaugien), а чуть отдалившись к северо-востоку, увидишь на вершине холма руины укрепленного средневекового замка Шатофор XI века. Неподалеку от него – церковь основанного в XI веке бенедиктинского аббатства. В долине Родона, посреди деревушки Милон-ла-Шапель (кстати, в названии ее Milon-la-Chapelle увековечено имя первого, еще в XI веке, владельца этого имения Милона де Шеврёза), высится замок д’Абзак начала XVIII века, а в гуще леса – несколько более поздний замок Вер-Кёр. Романтический край лесов, и замков, и средневековых развалин, и глухой тишины… и ведь, если помните, совсем неподалеку от станции пригородного метро RER.

На площади деревушки Сен-Ламбер-де-Буа (Saint-Lambert-des-Bois), напротив красивого усадебного дома XVII века, в котором разместилась деревенская школа, стоит самое, наверное, странное во всей Франции здание мэрии. Архитектор середины прошлого века Шарль Бути придал мэрии форму крошечного храма.

Рядом с этой деревушкой, в лесном бенедиктинском монастыре Сен-Бенуа, построенном руками самих братьев-бенедиктинцев, есть ночлежный дом для гостей, которые съезжаются на духовные беседы. В привратницкой продаются иконы, написанные монахами.

На деревенском кладбище в Сен-Ламбере обозначен гранитным памятником участок Пор-Руаяля. Это сюда в 1712 году, после того как разорены были солдатами короля аббатство Пор-Руаяль и его кладбище (на котором был захоронен и Жан Расин), переносили кости из старых и почтенных захоронений. Чем же так разгневало короля знаменитое это аббатство Пор-Руаяль-де-Шан (Port-Royal-des-Champs), с деятельностью которого связаны имена Жана Расина, Филиппа де Шампеня, Блеза Паскаля?

История этого аббатства, знаменитого центра французской духовной жизни, история религиозного сопротивления и декабрьская трагедия 1711 года требуют хотя бы нескольких строк…

ГОРОДОК ШЕВРЁЗ

Женский монастырь существовал здесь еще в XIII веке, но настоящая его слава приходит с начала XVII века, когда владелец соседнего Палэзо (Palaiseau), видный адвокат париж-ского парламента, добился назначения своей одиннадцатилетней дочки (под именем матери Анжелики) настоятельницей монастыря. Достигнув семнадцати, юная аббатиса проявила горячую преданность вере, аскетизм и необычайную ревностность в служении, возрождая в монастыре правила, предписанные еще святым Бернардом (скажем, общение монахинь с приходящими членами семьи стали разрешать лишь через решетку). Среди монахинь, привлеченных в монастырь рвением и строгостью его правил, были тетушка Жана Расина Агнеса (1593–1671), сестра Блеза Паскаля и дочь художника и придворного Филиппа де Шампеня. Нездоровый климат влажной долины вынудил монахинь переселиться в парижское предместье, однако после работ по осушению местности в поместье Гранж, что лежит в долине Родона, открылись «Одиночество» и «Малая школа», в которой была своя метода педагогики. С 1636 года под влиянием духовного наставника матери Анжелики аббата Сен-Сирана монастырь начинает мало-помалу склоняться к строгим правилам янсенизма. Сен-Сиран был связан со знаменитым уроженцем Голландии Корнелием Янсеном, или (как он называл себя сам) Корнелиусом Янсениусом, автором труда «Августинус», в котором этот богослов изложил взгляды святого Августина на благодать, на свободу выбора и предопределение. Янсениус умер в 1638 году, но труд его, опубликованный позднее, привел к распространению янсенизма и к религиозным спорам. Янсенисты обличали попустительство иезуитов и распущенность нравов. Современные историки трактуют янсенизм как моральную фронду поднимающейся буржуазии и части аристократов, ненавидевших фаворитизм двора, как борьбу против абсолютизма. Идеи янсенизма имели приверженцев до самой Революции.

В 1648 году на место переселившихся в Париж монахов монастырь приглашает к себе на жительство тех, кого называли Пустынножителями или Затворниками (les Solitaires). В 1652 году эти знаменитые, просвещенные «господа из Пор-Руаяля» создали свои «Малые школы», где отдавали преимущество французскому языку перед латынью (и даже издали свою французскую грамматику). Среди учеников этих школ был и Жан Расин.

Против янсенизма и его школ выступили их конкуренты-иезуиты, поддержанные королем, а парижская часть монастыря отвергла долину Родона, где собирались теперь лишь «мятежники». В краткий период замирения (в 1656 году) в долине Родона Паскаль пишет свой яростный памфлет против иезуитов «Письма к провинциалу» (который был запрещен), а в 1709-м приходит указ о роспуске монастыря, который все же и позднее оставался местом паломничества.

Упомянутый выше Блез Паскаль родился в 1623 году, потерял мать, когда ему было три года (а младшей сестричке, которая стала позднее монахиней в монастыре Пор-Руаяль, и вовсе только два). Когда Блезу Паскалю было 19 лет, отца его назначили королевским налоговым инспектором в Руан, и чтобы помочь отцу в его новых расчетах, юноша изобретает «арифметическую машину». Более того, он сопровождает свое изобретение сочинениями о проблемах математики и, читая книги, приобщается к идеям упомянутого выше Сен-Сирана (Паскаль называл это своим «первым обращением»). Позднее появляются новые труды и исследования Паскаля-ученого, которому, как считают, удалось разрешить противоречие понятий единого и множества, противоречие, которое так мучило не только античных авторов, но и Монтеня. В своих «Письмах к провинциалу» Паскаль выступает апологетом религии. В то же время письма эти, по мнению высоких авторитетов, содержат элемент высочайшей комедии, несравненное мастерство комического диалога. «Лучшие из комедий Мольера, – писал Вольтер, – не содержат в себе больше соли, чем первые «Провинциальные письма». Напомню, что «Провинциальные письма» как раз и были написаны в Пор-Руаяле и в защиту Пор-Руаяля. Но в конце 1711 года случилось непоправимое: солдаты, посланные Людовиком XIV, громят и разрушают церковь монастыря, прогулочный дворик и корпуса, оскверняют и опустошают кладбище, переносят кости в соседнюю деревню…

Впрочем, сохранились в целости старинная голубятня и мельница, сохранился дом Пустынножителей, а ныне открыт здесь музей янсенизма. Остаются следы старых зданий, живыми остаются дух монастыря и его притягательность для подвижников веры. С духом справиться трудно, «дух дышит где хочет».

Трудно даже сказать, что́ именно удалось перенести для захоронения в храме на горе Сент-Женевьев в Париже жене погребенного близ своего учителя в Пор-Руаяле драматурга Жана Расина, так мало при жизни помнившего строгие уроки наставников…

Так или иначе, мы с вами совершили паломничество в эти святые места и можем отправляться дальше.

Расставшись с призраками аббатства, мы поднимемся на лесистое плато, что находится южнее былого Гранжа, и подойдем к городку Мениль-Сен-Дени (le Mesnil-Saint-Denis). Первой нам попадется церковь, на фасаде которой – замечательные барельефы XVII века, а внутри – каменные статуи, скамьи XVIII века и статуя Богородицы XIV века.

Мэрия городка разместилась в замке Абер, построенном в конце XVI века для Луи Абера де Монмора. Прославленная писательница маркиза де Севинье бывала здесь в гостях у академика Монмора, и, если есть у вас под рукой ее замечательные письма, вы непременно найдете в них что-нибудь о ее беседах с ученым Монмором.

В здешнем лесу прятались строения старинного аббатства Сен-Дени, а чуть подальше, в Муссо, стоял более поздний монастырь Святого Сердца. Но, конечно, самым старым и знаменитым здешним аббатством было аббатство монахов-августинцев Нотр-Дам-де-ла-Рош (Notre-Dame-de-la-Roche) XII–XIII веков, расположенное в девяти километрах к северо-востоку от этих романтических мест. Оно было основано в 1196 году одним из представителей уже упомянутого нами рода де Леви, владевшего этим краем, – его звали Ги де Леви Первый. Выходцы из этого рода прославились во время крестового похода против альбигойцев, где они сражались бок о бок со своим знаменитым здешним соседом Симоном де Монфором. В церкви аббатства Нотр-Дам-де-ла-Рош можно увидеть надгробие семьи де Леви, однако наибольший интерес представляют в этой церкви самые древние и наименее затронутые переделкой и реставрацией элементы строения, скажем, остатки здания XIII века в форме латинского креста, портал церкви, тимпан, скульптуры в интерьере и даже скамьи, может быть, самые старинные скамьи в целой Франции. Среди наиболее старых и впечатляющих скульптур в интерьере церкви можно назвать резное распятие XVI века с фигурами Богородицы и святого Иоанна, а также полихромную каменную статую Иоанна Крестителя, которую иные из экспертов сдержанно называют «трогательной», а иные находят попросту прекрасной. Из интересных элементов старинной архитектуры, дошедших до наших дней, можно назвать и восьмиугольные колонны, поддерживающие галерею в зале капитула.

Кстати, ведь и в родовом гнезде семьи Леви, в Леви-Сен-Ном, сохранилось немало остатков старинных строений – интереснейший старинный портал местной церкви, старинные окна и двери в остатках стены и прославленная, XIV века, полихромная каменная (лицо и руки у нее из мрамора) статуя Богородицы, перенесенная сюда из аббатства Нотр-Дам-де-ла-Рош.

Продолжая нашу прогулку к востоку, мы выйдем к деревне Сен-Форже (Saint-Forget), где на былом городище, в живописнейшем уголке в отдалении от деревенских домов, стоит старинная церковь, сохранившая элементы романской архитектуры. На деревенском погосте, окружающем церковь, можно увидеть крест XVI века с резьбой, представляющей сцены Крестного Пути Господа. В самой деревушке издалека виден широкий белый фасад замка Мовьер со скульптурными украшениями в виде раковин и рогов на фронтоне. Владельцев этого замка прославили не крестовые походы против альбигойской ереси, а стихи, романы и драмы, и главное – одна знаменитая драма XIX века, равно любимая и французами и русскими. Недавно, во время столетнего юбилея этой драмы, и ее поклонники, и многие обитатели долины Шеврёз впервые узнали, что прототип героя ростановской драмы «Сирано де Бержерак», сам поэт и писатель XVI столетия (Мольер, между прочим, использовал его сюжеты), автор стихов и утопических романов, вольнодумец Сирано де Бержерак, был родом отсюда, из замка Мовьер, и вовсе не был никаким гасконцем. Об этом сообщено было в юбилейные дни широкой публике и парижским актерам, среди которых были Жан-Поль Бельмондо, потомок первого исполнителя роли Сирано месье Коклен и прочие знаменитости, собравшиеся в замке на открытие выставки, посвященной славному писателю-прототипу, самому Сирано.

– Вот те на! – воскликнули знаменитости, услышав объяснения историков. – А почему же он де Бержерак?

– Вот те на! – воскликнул и затесавшийся в толпу автор этой книги, на всю жизнь запомнивший женские слезы на дешевых местах балкона в театре Вахтангова вскоре после войны. Воскликнул и, к изумлению иноязычной публики, стал вслух цитировать гениальный русский перевод Татьяны Щепкиной-Куперник: «Дорогу гвардейцам-гасконцам!»…

Увы, все объяснялось просто. Замок Мовьер (Mauvières) некогда (и в XV, и в XVI веках) называли в этих местах также замком Бержерак, по имени прежнего его владельца, который и вправду был гасконский дворянин. Один из последующих владельцев замка, месье Абель де Сирано, который приходился отцом будущему писателю Сирано де Бержераку, замок продал, но решил оставить при себе благородное название замка, присовокупив его к своей фамилии: так оно выходило не в пример аристократичнее, Сирано де Бержерак. По наследству фамилия досталась и сыну, вольнодумцу-писателю XVII века, автору пьес и двух утопических романов, напечатанных, увы, после его смерти (не теряй надежды, живущий!). Историю всех этих переименований услышал однажды (два с лишним века спустя) известный драматург, усатый красавец Эдмон Ростан, гулявший по дорожкам замкового парка со своей супругой Роземондой. И вот в 1897 году он написал знаменитую драму «Сирано де Бержерак», которая и ныне не теряет своей популярности. Вскоре после ее написания драму эту в один присест перевела на русский язык талантливая писательница-переводчица Татьяна Львовна Щепкина-Куперник, правнучка русского актера Михаила Щепкина. Понятно, что это ее русские, а вовсе не ростановские французские строки я вспоминаю, гуляя по долине Шеврёз близ замка Мовьер или по Старому Арбату близ Вахтанговского театра в Москве. Декламирую, умиляюсь, вспоминаю, ибо что толку в прогулках без светлых воспоминаний?

…Если свернуть от замка Мовьер к югу, то попадешь в окруженную лесом деревушку Шуазёль (Choiseul). Хотя тамошняя церковь XIII века была сильно перестроена в XVII веке (тоже, между прочим, не вчера), в ее интерьере сохранилось немало истинных шедевров старого искусства.

А над живописной долиной Шеврёз царит в этих местах окруженный рвом великолепный замок Бретёй (Breteuil), который начали строить в 1580 году и достроили лишь в прошлом веке. Несмотря на разрыв во времени, строителям удалось сохранить единство стиля. Что же до окружающего замок французского парка с его партерами и рядами подстриженных кипарисов, то им занимались на заре XX века такие архитекторы-пейзажисты, как Анри Дюшен и его сын Ашил. Экскурсанты сонно бродят по залам и коридорам старинного замка, разглядывая мебель XVIII века, гобелены и знаменитую, украшенную полудрагоценными камнями, работы дрезденского ювелира скрижаль Европы, подаренную австрийской императрицей Марией-Терезией французскому послу в Вене барону де Бретёю за его заслуги при заключении прусско-австрийского мира в 1779 году. Восковые фигуры в залах, в сохранившей старинный облик кухне и замковых конторах то ли оживляют старину (согласно замыслу), то ли, напротив, помогают тебе понять, что сам ты все-таки еще жив…

У представителей семьи Бретёй, среди которых были министры времен Людовика XV и Людовика XVI, немало заслуг перед монархами и народами. Что касается барона Анри де Бретёя, послужившего прототипом для прустовского маркиза де Бреоте, то он уже в недавнем XX веке был творцом Тройственного союза – Антанты. Надо сказать, что нынешние наследники знаменитого рода вложили огромный труд и большие средства в поддержание знаменитого замка, который стал видным центром культурной жизни этого живописного уголка долины. После экскурсии по замку, после концертов, спектаклей, конференций, выставок и дискуссий посетители обычно разбредаются по огромному, площадью в 70 гектаров, замковому парку, где есть укромные уголки для пикников, для игр, для поцелуев, для размышлений, есть все «что угодно для души», в том числе и домик Красной Шапочки, а может, и ее бабушки, проглоченной волком. Впрочем, не огорчайтесь, волков больше нет, да и в истории с бабушкой, если помните, все кончилось вполне благополучно. Ибо, как говорил герой Вольтера, все к лучшему в нашем лучшем из миров.

Нагулявшись по долине Шеврёз и наслушавшись рассказов про королей и герцогов, мы вступаем (от Жиф-сюр-Ивет и лежащего напротив, на правом берегу реки, Бюр-сюр-Ивет) в долину реки Ивет, где мало-помалу приходим к выводу, что речку эту, ее долину и кольцо между Ивет и Бьевром прославят вовсе не коронованные головы (têtes couronnées), а те, кого, переводя буквально, называют «большие головы» (grosses têtes), или, переводя без буквализма, башковитые люди (светлые головы, люди, у которых, как любила говорить моя бабушка, «открытая голова»).

Конечно, в Жиф-сюр-Ивет (Gif-sur-Yvette) можно увидеть также остатки бенедиктинского аббатства, основанного в 1170 году, а на правом берегу реки видны остатки часовни XVII века и замка Шатофор, последняя владелица которого, мадам Жюльет Адам, до самого 1936 года принимала в нем весь цвет французской политики и литературы. Даже резные лавки в местной церкви не новые, а XV века, а на улице Альфонс-Пекар до сих пор красуется замок Вальфлёри. Это все правда. Но правда и то, что в замке этом ныне Центр ядерных исследований, который гостеприимно принимает ученых гостей со всего мира («светлые головы»). Другой старинный замок, тот, что на улице Гюстав-Ватон, сохранил замечательное внутреннее убранство – гобелены и живопись, но и этот замок использует для своих целей французский Национальный центр научных исследований (CNRS). Обилие научных учреждений, ученых мужей и жен определяет новый облик долины реки Ивет. Жиф-сюр-Ивет вместе с местечком Бюр-сюр-Ивет (Bures-sur-Yvette) и более крупным поселком Орсэ (Orsay) представляют сегодня, по существу, один конгломерат с исключительно высокой концентрацией того, что ныне любят торжественно называть «серым веществом»: речь идет о сером веществе мозга.

Кроме Центра ядерных исследований и множества лабораторий CNRS, в этих местах раскинули свои корпуса Университет науки, Высшая политехническая школа, Центральная школа Искусств и Ремесел, Высшая национальная агропромышленная школа, Институт оптометрии, Высшая школа геометрии, Технический центр авиапромышленности, Национальный институт исследований в области прикладной химии. Все это знаменитые, весьма престижные учебные и научно-исследовательские учреждения. Самым старым и, вероятно, наиболее по этой причине престижным из них является Высшая политехническая школа. Она была открыта в годы Революции – 11 марта 1794 года – и называлась тогда Центральной школой публичных работ, но вскоре получила свое нынешнее название и была поставлена под эгиду министерства обороны. Выпускники Школы получают законченное техническое и военное образование, а по окончании им присваивают офицерское звание. В последние четверть века сюда стали брать на учебу и девушек. Имена выпускников этой Школы блистали и в армии, и в правительстве, и в науке Франции – Луи-Жозеф Гей-Люссак, Франсуа Араго, Огюст Конт, Анри Пуанкаре, Андре Ситроэн, маршалы Фош и Жоффр…

Но, конечно, самым удивительным из всех научных учреждений этой долины является не слишком даже известный во Франции Институт высших научных исследований (IHES), приютившийся в Бюр-сюр-Ивет, в огромном парке, дорожки которого не менее, чем лаборатории, залы и салоны, располагают к главному здешнему занятию – к размышлению. Здесь размышляют над теоретическими проблемами математики и физики (ныне еще отчасти и биологии), и французы гордятся тем, что французская школа математики стоит сейчас в мире на третьем месте, уступая разве что только американской и русской. Впрочем, если дела в России не поправятся, может, у Франции появится со временем возможность (не без участия русских grosses têtes) поменяться местами с нашей страной талантов.

История Института в Бюр-сюр-Ивет, этого светского монастыря ученых, вполне открытого, впрочем, для внешнего мира, заслуживает особого рассказа.

Начать можно с России или даже дальше – с США: помянуть в этой связи американский Принстон, точнее даже, основанный в 1930 году в Принстоне Институт высших исследований, где работали Роберт Оппенгеймер, Альберт Эйнштейн и Джон фон Ньюман, будет вовсе не лишним. Французский Институт высших научных исследований лет на тридцать помоложе принстонского прославленного центра, да и возник, скорей всего, не без оглядки на Америку, хотя основатель его пришел с другой стороны – из России. Звали этого человека Лев Мочан, и родился он 10 июня 1900 года в русско-швейцарской семье в царственном Петербурге, так сказать, «на брегах Невы, где, может быть, родились вы или блистали, мой читатель».

Начало университетских занятий физикой и математикой у молодого Мочана совпало, как легко догадаться, с большой заварухой в России, и он принял по молодости лет какое-то участие в студенческих беспорядках (сын Мочана Жан-Лу мне даже хотел рассказать, что его отец видел Ленина живым, но я перевел разговор на менее волнующие темы). Позднее молодой Мочан все же решил, что надо продолжать ученье, и благоразумно уехал в Швейцарию. Там он и продолжил учебу, зарабатывая при этом на жизнь плотницким ремеслом. В начале двадцатых годов он перебрался в Берлин, где попробовал свои силы в предпринимательстве, и наконец обосновался в Париже. Среди прочих его занятий была тогда организация банановых плантаций во Французской Гвиане, науки временно отошли на второй план. В 1938 году Лев Мочан получил французское подданство, а после начала «странной войны» ушел добровольцем во французскую армию. В 1940-м он был демобилизован, но не счел войну оконченной и примкнул к Сопротивлению. Любопытно, что именно в годы оккупации, когда он скрывался под именем Тимерэ, он напечатал в подпольном издательстве «Эдисьон де минюи» два научных трактата – «Элементы доктрины» и «Терпеливая мысль». После войны, не бросая самых разнообразных своих дел, этот энергичный человек все больше и больше времени уделяет науке, печатает труды по математике и физике в отчетах Академии наук, а пятидесяти четырех лет от роду защищает докторскую диссертацию по математике. К этому времени идея создания совершенно особого типа независимого научного учреждения, которое объединит людей «терпеливой мысли», уже сложилась в его голове. Во время поездки в гости к брату-инженеру, жившему в американском штате Нью-Джерси, Лев Мочан при посредничестве работавшего в Принстоне французского физика сумел встретиться с Робертом Оппенгеймером, которому он изложил свою идею и с которым сумел подружиться. Идея казалась утопической и неосуществимой: создать научно-исследовательский институт чистой науки, фундаментальных исследований в области физики, математики и научной методологии. Управляться институт, по мысли прожектера, будет директором, переизбираемым ученым советом на четыре года (не больше чем на два срока в общей сложности), а ученый совет будет избираться из профессоров института и из пришлых – на шесть лет. Самих же профессоров будут приглашать «на всю жизнь», они должны будут присутствовать в институте не меньше шести месяцев в году, и жалованье у всех будет одинаковое. А назначать их, равно как и избирать директора, сможет только ученый совет – без какого бы то ни было вмешательства администрации.

Оставалось самое трудное: найти деньги. Поначалу Мочан сумел уговорить промышленников, которые вложили деньги в его научную утопию. И вот летом 1958 года возник этот Институт. Мочан стал его директором – и занимал этот пост до своей отставки в 1971-м. Он дорожил традициями и принципами Института, и когда два администратора, представлявшие нефтяные компании и большие деньги, попытались войти в ученый совет, Мочан не пошел на компромисс, и деньги были потеряны. Зато в то же примерно время советник генерала де Голля Лелонг добился для Института регулярной государственной помощи. Государство еще в 1961 году признало «общественную полезность» (как тут принято говорить) необычного Института. Французские меценаты и сейчас продолжают делать вклады в этот маяк науки на уровне 6 %, а иностранные – на уровне 16 % институтского бюджета. Остальное дает государство.

Так возник этот IHES, вставший в один ряд с такими мировыми заповедниками науки, как уже упомянутый мной Институт в Принстоне, как Институт Макса Планка в Бонне, как Институт математических исследований в Беркли или Институт Исаака Ньютона в Кембридже. И можно сказать, что это был еще один вклад русской эмиграции в мировую и французскую науку. Один из многих.

Математикам не дают Нобелевской премии. Для математика эквивалентом этой престижной награды является медаль Филда. Первым в Институте медаль Филда получил Александр Гротендик, за ним Рене Том, Пьер Делинь, Алэн Конн, Громов, Концевич и многие другие. Это они и обеспечили Франции третье место в мировой математике.

Итак, существует институт-монастырь, петляют дорожки огромного парка, по ним бродят гении, у которых голова варит лучше, чем у прочих людей, – во всяком случае, в узкой сфере математики и физики. Институт и парк уже овеяны мифами и легендами. Кроме мифической фигуры русского Мочана, в них – фигуры Гротендика и Дьедонне, геометра Михаила Громова (от которого я услышал замечательное рассуждение о заранее запрограммированной посредственности и бездарности современной средней школы) и, наконец, этого молодого русского, уже получившего в свои тридцать четыре года медаль Филда, – Максима Концевича. Как они попали сюда?

Как я уже упоминал, в годы войны резистант Лев Мочан издал в подпольном издательстве два трактата, в одном из которых содержался призыв ко всем, у кого «щедрое сердце, острый ум, упорство стремлений и долготерпение мысли». А в 1958 году Мочан сумел создать для людей, обладающих перечисленными им качествами, свой Институт высших научных исследований. Наряду с французами в него пришли иностранцы и даже представители странного племени, которые в эпоху фашизма и большевизма звали себя «апатридами», людьми без отечества. Они не отрекались от отечества, просто отечество их выгнало, выжило, угрожая смертью. Это были поначалу люди из сталинской России и гитлеровской Германии, потом люди из Китая, Чехословакии, Камбоджи, Румынии, Аргентины… Одним из первых апатридов в Институте был профессор Александр Гротендик, бежавший когда-то от Гитлера и оставшийся без отечества. Лауреат филдовской медали, гордый апатрид, человек без отечества, получив в Институте «пожизненного профессора», не остался в нем до конца жизни. В 1971 году он обнаружил, что часть сумм, выданных ему на исследования, поступила из военного исследовательского центра. У великого математика и апатрида Гротендика были свои твердые принципы – на войну он работать не мог. Он ушел из Института, отказавшись от пожизненного спокойствия. Какое-то время он работал в Монпелье, но дальше следы его теряются. Говорят, он прячется у каких-то «защитников природы», никому не дает свой адрес… Но Институт продолжает существовать, и ни имя Гротендика, ни его традиции здесь не забыты…

Итак, существует Институт с пожизненными званиями и окладами для гениев… Остается искать гениев. Поисками их занимаются ученый совет и нынешний директор Института, симпатичный математик Жан-Пьер Бургиньон. Ищут всеми способами. Однажды математик Эли Картан увидел в китайском ресторане что-то самозабвенно пишущего человека. Человечек восточного типа мог оказаться кем угодно: поэтом, кляузником, сумасшедшим, влюбленным… Китаец Be Шуши (мывший здесь по вечерам посуду) оказался великолепным математиком и беженцем от насилия, апатридом, как Гротендик. Он стал здешним «пожизненным» профессором. Последней по времени находкой Института в Бюр-сюр-Ивет и его директора (находкой, которой директор очень гордится) был молодой красивый русский Максим Концевич. Конечно, он пришел не с улицы, не мыл посуду в китайском ресторане: он москвич, представитель очень сильной русской математической школы. До Бургиньона его заметили и в Бонне, и в Беркли, и в Принстоне, но нынче он здесь, под Парижем… Он уезжает читать лекции и возвращается. Он говорит, что здесь максимум свободы.

Всем известна его боннская история. Он там гостил три месяца по приглашению Института Планка и, по его признанию, все три месяца ничего почти не делал. А за несколько дней до его отъезда было там у них какое-то рабочее заседание, четыре сотни математиков обсуждали свои проблемы, говорили о задачах и теоремах, которые не поддаются решению и доказательству. И между всем прочим знаменитый математик сэр Майкл Атайэ, лауреат медали Филда, изложил одну из неразрешимых проблем, теорему, которой никто не может дать доказательства. Несколько десятков человек слушали, очень внимательно, думали, и тут Максим Концевич понял, что он, вероятно, сможет разрешить эту проблему. Он вообще считает, что на каждую, самую неразрешимую проблему должен найтись свой специалист. Тогда, в Бонне, он выдвинул собственную гипотезу и за остававшиеся ему три дня разработал систему доказательств. Это произвело такое большое впечатление на руководителя Института Планка, что он пригласил двадцатисемилетнего математика в Бонн еще на год. За этот год Максим написал докторскую. Потом его пригласили в Принстон, еще через год – в Беркли и, наконец, в долину реки Ивет, в Бюр-сюр-Ивет – насовсем. Бургиньон свято верит в его способность разрешать самые запутанные проблемы. Убежден, что этот молодой и вдобавок моложавый русский, ему на вид лет двадцать пять, еще удивит мир, откроет какую-то иную реальность. Коллеги высоко ценят разносторонность его профессиональных интересов и умение проникнуть в глубину проблемы. Все давно заметили его любимое выражение: «если взглянуть глубже». И еще одно: «в более глубоком смысле». Так что никто не удивился минувшим летом, когда Концевичу присудили медаль Филда.

Сам лауреат сидит за компьютером, отвечает на письма, читает ежедневно десяток новых статей по математике и ждет прихода новой идеи. Он вовсе не собирается успокоиться, удостоившись высшей награды математиков. И конечно, он доволен, что ненаучных забот в долине реки Ивет сильно поубавилось. И что жене так нравится Париж… Иногда, впрочем, он беспокоится, как там родители на берегах Москвы-реки, где он вырос. Его талант, которым так гордятся в долине реки Ивет под Парижем, отметили еще, конечно, дома, в его интеллигентной московской семье, где мать – инженер, отец – лингвист и знаток средневековой Кореи (старший брат, который стал специалистом в области биологии и информатики, сейчас трудится на другом берегу Атлантики, в Сан-Франциско). Четырнадцати лет от роду Максим поступил в московскую математическую «спецшколу», шестнадцати – в университет, в семнадцать написал первую научную статью. Учился он у русских математиков, о которых в долине реки Ивет говорят с большим пиететом: «О, русская школа!» То, что еще один гений попал в эту страну «башковитых», в долину реки Ивет, неудивительно. Но, конечно, чтоб все сложилось как положено, нужна и удача.

Об этом думается на берегах речки Ивет – и в научном Жифе, и в Бюре (принадлежавшем некогда возлюбленной Франциска I герцогине Этампской), и в Орсэ, и даже в уже почти городском Палэзо, где вам напомнят, что начиналась слава этих «башковитых» мест тоже, конечно, с голов коронованных, с монархов, вроде сына Хлодвига короля Хильдебера I, чей дворец и размещался в старинном Палэзо. Ныне республиканский Палэзо, похоже, больше, чем сыном Хлодвига, гордится легендарным воинственным подростком времен революции Жозефом Бара, который отказался кричать «Да здравствует король!» и был заколот тоже вполне легендарными вандейцами. В Палэзо жила некоторое время легендарная феминистка романтического века Жорж Занд, а поблизости, у вокзала Лозэр (тогда Лозэр еще не был поглощен Палэзо), – поэт Шарль Пеги. От стародавних времен в Палэзо уцелело не так много: башня XII века, примыкающая к церкви Святого Мартина, неф XV века и еще некоторые элементы той же старинной церкви. На улице Сороки-Воровки (Пи-Волёз) сохранились остатки цистерны XIII века, да вообще в этом перенаселенном углу долины еще можно здесь и там наткнуться на остатки старинных дворцов, замков и храмов. С незапамятных времен французская знать любила селиться в этой живописной местности неподалеку от Парижа. К северу от Орсэ, у края плато Секлэ, до сих пор вздымает к небу свои башни замок де Корбевиль, заложенный в 1520 году и достроенный в 1605-м. Он принадлежал семейству Арно, в середине 1920-х годов в нем проводил лето Рахманинов, а сегодня в нем размещается администрация знаменитой компании «Томсон».

От Палэзо течение Ивет уходит к юго-востоку, и там, в излучине реки лежит древний городок Лонжюмо (Longjumeau), который в прежние годы очень любила столичная аристократия. Впрочем, и в далекой древности свято место не бывало пусто. Археологические раскопки, произведенные лет тридцать тому назад под зданием местной больницы, позволили найти некрополь меровингской эпохи. Лонжюмо владели некогда граф Дрё Робер Французский, герцог Бретонский и герцог Анжуйский, а в XIII веке здесь размещалась командерия ордена рыцарей-храмовников (тамплиеров).

О древности этого поселения свидетельствует и здешняя церковь Сен-Мартен-де-Тур. Считают, что церковь на этом месте стоит с меровингских времен, хотя нынешнее ее здание было воздвигнуто не ранее 1250 года. Церковь строил придворный архитектор и художник Людовика Святого Гуго Пьедуа. Конечно, церковь не могла пережить Великую революцию в нетронутости: с главного портала доблестные революционеры содрали все статуи. Зато близ левого портала уцелела круглая башня, которую здесь зовут «трубой» или «лампой усопших». Здешняя квадратная колокольня сохраняет еще основание XIII века, однако колокол на ней новый, времен Первой империи. Зато сохранились в интерьере церкви кое-какие полотна XVII века и «Тайная вечеря» Симона Вуэ. Ныне близ церкви открыт археологический музей, где можно увидеть и самые последние находки.

Гуляя по Большой (или, может, Главной) улице Лонжюмо (такая Grande rue от века существовала в любой французской деревне), увидишь замок Нативель времен Людовика XV. Как и положено замку, он стоит у края парка, а восстановлен он тщательно и со вкусом, ибо размещается в нем новая власть – городская мэрия.

Если двинуться от церкви в сторону Корбея, то близ деревушки Бализи можно увидеть старинный мост Тамплиеров, единственное, что уцелело от эпохи храмовников. Сорокаметровой длины, он и есть самый старый мост в округе Парижа. В начале XX века у основания одной из его арок найден был вырезанный из камня Иерусалимский Крест, символ ордена тамплиеров.

В Доме Кателан, что стоит на Большой улице (дом № 135), в 1568 году было подписано перемирие католиков и гугенотов, давшее Франции небольшую передышку в войне, которая раздирала страну чуть не сорок лет (с 1559-го по 1598-й). Перемирие (или «мир Лонжюмо») давало гражданам свободу отправления своего культа везде, кроме Парижа и некоторых других городов, где свобода существовала только для католиков. Еще тридцать лет спустя условия «мира Лонжюмо» легли в основу знаменитого Нантского эдикта, покончившего с Религиозными войнами во Франции, как выражаются французские источники, «окончательно». Формулировка эта (в ситуации оживления второй, весьма молодой и энергичной религии во Франции – мусульманской) представляется мне слишком оптимистической…

Лонжюмо был некогда знаменитой почтовой станцией на пути к Парижу. Именно в этом качестве прославил его еще в 1836 году в своей комической опере «Форейтор из Лонжюмо» некий Адольф Адам. Форейтор – это, можно сказать, ямщик, и мне, как патриоту родной литературы, вспомнилось, что задолго до А. Адама похожую комическую оперу написал Николай Львов. В ней речь шла о валдайском и зимогорском ямах и ямщиках. Прославить Валдай Львову не удалось, как не удалось А. Адаму прославить свой Лонжюмо. За прославление Лонжюмо взялся в новейшую эпоху знаменитый советский поэт Андрей Вознесенский, написавший поэму «Ленин в Лонжюмо». Поэма была подцензурная, так что много из нее не узнаешь – ни про Лонжюмо, ни про Ленина, но остались и помимо заказной поэмы кое-какие письма, так что можно припомнить, что же все-таки случилось с Лениным в Лонжюмо.

Часть весны и лето 1911 года Ленин жил в тогдашнем прелестном Лонжюмо на даче, снимал помещение в доме № 91 по Большой улице (судя по письмам, Ильич очень любил курорты и дачи и страстно берег свое здоровье как будущего вождя мировой революции – но вот, не уберег). В Лонжюмо Ленину пришла счастливая мысль – совместить приятное с полезным и провести там нечто вроде партийного семинара, тем более что такие семинары провели у себя всякие другие фракции социал-демократов (одна из них с комфортом устроилась на Капри близ Горького). Фракции даже называли свои семинары «школами», так что и ленинцам захотелось устроить такую «школу», собрать кучку наличных большевиков и поучить их ревделу. Но, конечно, на проведение такого мероприятия нужны были деньги. Деньги у Ленина были. Успешно проведенные товарищами Красиным, Камо и Сталиным не вполне бескровные мероприятия по изъятию денег у Саввы Морозова, убитого в Каннах, его племянника Шмита, зарезанного в тюрьме, а также бандитские ограбления банков и почтовых транспортов славно пополнили личный счет В.И. Ульянова-Ленина в банке «Лионский кредит», но тратить свои деньги на сомнительно просветительские цели было, конечно, жалко. Деньги должны были оставаться для поддержания достойного образа жизни тех, кого Ленин называл «ценным партийным имуществом», для поездок на курорты, которые Ильич обожал, на визиты «к дорогим врачам» (которых Ленин вечно рекомендовал товарищам). В общем, с деньгами…

Но тут подвернулась женщина («ищите женщину», говорят практичные французы). Притом влюбленная женщина. Притом богатая женщина. Женщина, у которой был богатый муж. Собственно, с мужем этим она жить не хотела. Жить она хотела с другими, и жила с кем хотела (например, прижила ребенка от юного мужнина брата, да и прочим, без разбора пола и возраста, похоже, ни в чем не отказывала), но тут она страстно захотела Ильича. Таких крупных вождей у нее еще не было. Так что она немедленно написала красавцу мужу, занятому трудами и воспитанием ее детей, чтобы прислал денег на Ильичевы нужды. И муж, конечно, прислал. И состоялся семинар, так поэтично описанный поэтом-диссидентом.

Как вы, наверное, уже поняли, женщину эту звали Инесса Арманд. Она была из богемной, полуголодной парижской семьи, полуангличанка-полуфранцуженка. Но, на ее счастье, она не голодала в детстве, потому что две ее тетушки удачно пристроились учительницами у богатого русского промышленника Арманда, в нынешнем городе Пушкино под Москвой (судя по стихам Маяковского, там летом бывает много солнца). Тетушки забрали девочку в Пушкино, там она выросла, налилась соком и даже вышла замуж за старшего сына Арманда, которому нарожала детей (еще до того, как соблазнила его юного братишку, как стала мотаться по заграничным столицам, знаться с большевиками и приставать к товарищу Ленину). Теперь, когда вы все про даму вспомнили, пора вернуться в Лонжюмо, на большевистский, устроенный Инессой Арманд для Ильича семинар.

Для обучения великому делу революции в семинар пожелало записаться восемь недоученных большевиков и два тайных агента русской полиции: поскольку агенты были тайные, никто им не препятствовал учиться, а лично Ленин даже очень их полюбил, потому что они не вступали в споры и были со всем согласны. Ленин разговаривал с ними вполголоса, соблюдая правила конспирации. Из этих двоих Ленин особенно доверял Роману Малиновскому. Кроме сыщиков были здесь также туповатый Серго, был Зевин, ставший потом одним из 26 бакинских комиссаров, был юный Сафаров, прославившийся позднее убийством царской семьи (с ним у Инессы возник промежуточный любовный роман в стиле «стакан воды»).

С преподаванием дело обстояло сложнее, потому что в наличии были все те же проходимцы большевики. Конечно, был у них Ленин, которому просто полагалось (при всей скудости его образования и вечной занятости борьбой за власть) знать все на свете. Ленин просвещал свой «университет» по самым сложным проблемам, например по экономике и проблемам сельского хозяйства, то есть «по аграрным вопросам» (вот вы и догадались, отчего большевикам за 70 лет правления так и не удалось решить в нашей аграрной стране «продовольственную проблему»).

Инесса тоже что-то преподавала. Она вела практические занятия по экономике (!), Каменев и Зиновьев читали лекции по истории партии, Рязанов – по истории рабочего движения на Западе, а поскольку Горький не приехал, то лекции по истории литературы пришлось читать Луначарскому.

Читателю старшего поколения, помнящему «вечерние университеты марксизма-ленинизма», а также «лекции о международном положении» где-нибудь в доме отдыха или в домоуправлении, представить себе «школу в Лонжюмо» нетрудно. Труднее романтикам, успевшим прочитать лишь знаменитую советскую поэму на эту дефицитную выездную тему.

Крупская с теплотой вспоминала потом, как большевики в Лонжюмо ходили по ночам в поле и пели там свои боевые песни на стогу сена, причем агенты русской полиции пели особенно голосисто и боевито. Ильич иногда ходил с ними, вспоминает Крупская. Иногда, возможно, ходил в поле не с ними, а с Инессой, и тогда женских голосов в хоре не хватало. Впрочем, самые толковые отчеты и подробные описания семинара мы находим, конечно, в тайных донесениях одного из ленинских учеников-отличников, служившего по совместительству в русской полиции. Судя по первому донесению, Инессу сыщик-большевик еще знал плохо, но она ему явно понравилась, так как он скинул ей годов десять, в пять раз убавил количество детей, добавил образования, усомнился в натуральности ее косы, да еще для высшего шику записал бедную англо-француженку в неотразимые роковые еврейки (мода на которых утвердилась в руководящих большевистских кругах позже). Зато вот о профессорстве ее он судил вполне здраво:

«История социалистического движения в Бельгии – 3 лекции; читала их эмигрантка Инесса, оказавшаяся очень слабой лекторшей и ничего не давшая своим слушателям. Инесса (партийный псевдоним, специально присвоенный для преподавания в школе) – интеллигентка с высшим образованием, полученным за границей; хотя и говорит хорошо по-русски, но, должно думать, по национальности еврейка; свободно владеет европейскими языками; ее приметы: около 26–28 лет от роду, среднего роста, худощавая, продолговатое, чистое, белое лицо; темно-русая с рыжеватым оттенком; очень пышная растительность на голове, хотя коса и производит впечатление привязанной; замужняя, имеет сына 7 лет, жила в Лонжюмо в том же доме, где помещалась и школа; обладает весьма интересной наружностью».

Ленин сблизился за эти дни с Инессой, и бедная женщина была счастлива. Она играла в Лонжюмо роль хозяйки. Сняла на присланные мужем деньги дом для «слушателей» и подслушивателей, устроила для них столовую. Позднее Инесса писала Ленину, как прекрасно преображалось его лицо, когда он говорил речи в Лонжюмо перед сочувствующей, уважительной аудиторией. Впрочем, и ему это восхищенное внимание Инессы льстило. В ответ он вдохновенно учил влюбленно внимавшую ему француженку этике и тактике большевизма:

«Тут дать «равенство» поросятам и глупцам – никогда!.. Не хотите – так я вам набью морду и ошельмую вас, как дурачков, перед всем светом. Так и только так надо действовать».

Инесса слушала, и глаза ее туманились… Тайна любви!

Семинар кончился, как кончается все самое прекрасное в жизни. Инесса добилась своего, но Ленин вскоре переехал в Польшу. Инесса писала ему письма, тосковала. Что-то, видно, ее тревожило и помимо тоски. О чем-то она хотела предупредить Ильича, вероятно, заклинала «провериться» у врача. На мысль об этом наводит одно из ответных писем Ленина Инессе:

«Последнее Ваше письмо содержало в конце два раза повторенное слово – я пошел, справился. Ничего. Не знаю уже, что думать, обиделись Вы на что-либо…»

Может, это подводит нас к грустной разгадке ранней смерти жестокого вождя. Впрочем, до этого еще было и их совместное возвращение в Россию за счет немецкого ген-штаба, и назначение Инессы руководителем всей московской промышленности (уж тут-то она накуролесила), и ее нелепая смерть – все это далеко от Лонжюмо и оттого поневоле будет нами опущено.

Но вернемся в Лонжюмо, в старинный замок Нативель, где нынче мэрия и где тоже кипят политические страсти. Конечно, здесь нет ленинского кровопролития, но ведь и размах у здешних политиков пожиже (не во главе мира встать, а только во главе мэрии). Да и лозунги у них, соответственно, по-скромней. Скажем, одним из удачных лозунгов, который помог социалисту Филиппу Шмиту встать во главе древнего Лонжюмо, был лозунг дешевых похорон. Лозунг не хуже всякого другого. Тем более что похороны обходятся во Франции очень дорого. Стремясь снизить стоимость похорон в Лонжюмо, мэр повел борьбу с монополией и способствовал возникновению в городке сразу нескольких похоронных бюро. Возникла конкуренция, и цена на дешевые похороны и впрямь упала чуть не вполовину – до тысячи с небольшим долларов за каждое погребение. Деятельный политик выпустил брошюру с перечнем всех погребальных услуг, всех вариантов и всех разновидностей гробов – причем все с тарифами и прейскурантами. Все это помогло населению сократить свои расходы на погребение близких, а стало быть, повысить свой жизненный уровень – плохо ли? К тому же энергичный Шмит восстановил бесплатные комнаты прощания при больницах. Результат налицо. Филипп Шмит был переизбран, а в городе Лонжюмо жить стало лучше. Может быть, там даже стало жить веселей. Во всяком случае, тем, кто еще жив…

На ближнем западе и юго-западе

Королевские резиденции, замки, дворцы, таинственные дачи в лесу

От Монфор-ль’Амори до Рамбуйе

Монфор-ль’Амори Ле-Менюль • Поншартрен • Рамбуйе • Клерфонтен-ан-Ивлин

Очаровательный городок Монфор-ль’Амори (Montfort-l’Amaury), что лежит в полсотне километров к западу от Парижа, обожали композитор Равель, написавший там свои лучшие произведения, и романтик Виктор Гюго, в чьих стихах можно без труда опознать здешние пейзажи:

Когда я в раздумье бреду сквозь высокие травы,

Я к вам добираюсь, развалины мощи и славы!

Я долго гляжу на бойниц этих облик опасный,

На восьмигранную башню и на кирпич ее красный,

И вижу тогда сквозь пробоины башен щербатых,

Как дети играют внизу и как умирают солдаты.

Развалины грозного замка XI века и восьмигранная краснокирпично-белокаменная башня Анны Бретонской (сооруженная уже в конце XV века) и сегодня царят над романтическим городком (а может, это деревня – всего-то тысячи две-три жителей), который зовется Монфор-ль’Амори, однако чтобы представить себе гром сражений, пламя и погибель в умилительной красоте здешнего пейзажа, на улочках, петляющих вниз по склону от старинной церкви Святого Петра, – для этого надо иметь воображение Виктора Гюго. Но вот разделить восхищение, которое вызывала здешняя деревушка у этого знаменитого поклонника французского Средневековья, – разделить это восхищение, наверное, и нынче сможет всякий, кто сюда доберется.

Ценитель старого искусства остановится в центре городка на площади, чтоб разглядеть то, что осталось от церкви, построенной на деньги Анны Бретонской ее вторым мужем, королем Людовиком XII: прекрасные скульптурные фигуры Андре де Фуа и его супруги Катрин де Буше, оригинальной формы химеры, а, главное, справа в интерьере – удивительные по цвету ренессансные витражи, представляющие драматические сцены Ветхого и Нового Завета (в том числе Распятие и Снятие с Креста).

Гербы Анны Бретонской и Андре де Фуа в интерьере напоминают о бурном прошлом этой умилительно-красивой деревеньки-городка, и нам не избежать рассказа о некоторых из здешних событий, имевших, впрочем, отнюдь не узко-локальное значение.

БАШНЯ АННЫ БРЕТОНСКОЙ

В Средние века городком этим, лежавшим на пути из Шартра в Париж, и неприступной его крепостью владели французские короли, а позднее – феодалы, которым удалось от королевской опеки освободиться и даже взять под свою руку Удан, Гамбэ, Эпернон и Рошфор. Среди них самый заметный след в истории оставил Симон де Монфор (Симон IV, по матери он происходил из английских Лестеров), возглавивший в 1208 году крестовый поход против альбигойской (название идет от города Альби) или катарской (название, идущее от слова «чистый») ереси, прошедший с огнем и мечом до Лангедока, сея смерть, насаждая власть и обычаи Французского Острова. Завоевав земли графа Тулузского, де Монфор там и погиб, отстаивая свою окситанскую добычу. Сын его Амори, не выдержав натиска непокорных, передал заботу о них французскому королю. Другой сын (его называли Симон V) возглавил бунт баронов против английского короля Генриха III и стал основателем палаты общин. Позднее одна из юных монфорских графинь вышла замуж за герцога Бретонского, и Монфор перешел в его герцогство (это было в 1312 году). В дальнейшем судьба Монфора решалась уже на более высоком уровне, на уровне герцогства Бретань, и, как вы убедитесь, решалась весьма энергично. В 1488 году умер бретонский герцог Франциск II, и наследницей стала его дочь Анна Бретонская. Была она в свои одиннадцать лет, если верить источникам, маленькая, худенькая и вдобавок слегка хроменькая. Зато отличалась живостью характера, грацией, знала латынь и греческий, интересовалась литературой и искусствами. Если учесть при этом оставленное ей в наследство герцогство, то легко будет догадаться, что от женихов у малютки не было отбою. Поначалу она выбрала в женихи Максимилиана Австрийского, будущего императора. Они даже обвенчались (заочно, через специально командированных невестой и женихом уполномоченных, – это было в обычае), но тут возникли большие осложнения. Французский король Карл VIII, фиктивно уже состоявший в браке с дочерью этого самого Максимилиана, решил, что он сам женится на Аннушке-наследнице и приберет к рукам Бретань. В августе 1491 года он осадил город Ренн, довел осажденных до полного изнурения, и голодающие горожане умолили юную герцогиню пойти навстречу пожеланиям жениха-противника. Хотя, как сообщают очевидцы, был он нескладен, коротконог, губаст, белоглаз и вдобавок тугодум, манеры у него были вполне роскошные, и юной невесте он сумел понравиться, так что они здесь же, в Ренне, и обручились. Прежние их обязательства удалось им с помощью римского престола предать забвению, и в декабре 1491 года они сыграли свадьбу на Луаре. Бретань (с Монфором заодно) перешла к Франции, сохранив себе, впрочем, кое-какие местные права и привилегии. Людям торопливым, видимо, не терпится завершить эту семейную историю, но нам из райского Монфор-ль’Амори уходить не хочется, а потому расскажем подробнее о дальнейшем развитии землевладения. Первый брак Анны оказался счастливым, но не слишком долгим: супруг Карл VIII прожил в браке лишь семь лет и умер на 29-м году своей цветущей жизни (спешил на какой-то праздник в неблагоустроенном Амбуазе и стукнулся головой о притолоку). Его кузен и наследник Людовик XII (по прозвищу Отец Народа) немедленно расторг свой прежний брак с дочкой Людовика XI Жанной Валуа и выразил намерение сочетаться новым браком со вдовой своего кузена Анной Бретонской, дабы герцогство ее не досталось чужим людям. Намерение это он осуществил в 1499 году, но пятнадцать лет спустя бедная Анна отправилась вослед первому мужу, так и не произведя на свет ни в одном из браков наследника мужеского пола. В еще остававшийся ему год жизни вдовый Отец Народа успел жениться на совсем молоденькой Марии Английской, но наследника породить так и не успел. Вот и пришлось, похоронив его в 1515 году, выдать дочку Анны Бретонской Клавдию (или Клод) Французскую (ставшую владелицей Бретани) за наследника французского трона Франциска Ангулемского, в результате чего она стала (в том же 1515-м) французской королевой, а Бретань (и с нею Монфор) осталась во Франции… Хлопот, как видите, полон рот, но даже и не побывав в чудной приморской Бретани, которую обожал не один Бальмонт, но и прочие люди со вкусом, а просто стоя тут, в прелестном городке Монфоре, можно, перефразируя короля-гугенота, сказать, что и Монфор стоит еще одной женитьбы (тем более когда невесты такие молоденькие и начитанные)…

Выйдя из церкви Святого Петра и свернув вправо, всякий, кто, подобно мне самому, любит гулять по кладбищам, может по улице Амори очень скоро дойти до роскошных (XV века) ворот здешнего кладбища. Оригинальной его особенностью являются окружающие его старинные (XVI и XVII веков) галереи с часовнями. Сюда переносили бренные останки старожилов, когда появлялась нужда расчистить место для вновь прибывших.

От старинных оборонительных сооружений Монфора (разобранных еще в XIV веке недружественными англичанами) осталось, в сущности, не так уж много. Сохранился кусок стены у ворот Бардуль (XVI век) и еще кое-что по мелочи. Сохранились зато старинные дома на улицах Ла-Трей и Пето-де-Молет. В одном из таких домов XVI века (дом № 9 на улице Ла-Трей) жил Виктор Гюго, посвятивший некоторые свои произведения Монфору (в этом доме живали, впрочем, и другие поэты, в том числе де Эредиа). У подножия здешнего холма стоит странный, несколько «китчевый» дом – «Бельведер», забитый какими-то игрушками, автоматами и безделушками, покрытый смешными росписями. Это здесь с 1921 года до самой своей смерти (в 1937-м) жил (и сам покрывал этот дом росписями) композитор Морис Равель. Здесь он создал все свои лучшие произведения (в том числе и «Болеро», о котором французская пресса время от времени сообщает, что это наиболее часто исполняемый во Франции и за рубежом шедевр французской музыки; для самых взыскательных меломанов сообщают обычно и баснословную сумму гонораров, которые перечисляются на счет наследников композитора). Дом «Бельведер» превращен в музей, и любители Равеля говорят, что музей этот помогает им проникнуть в загадочный внутренний мир композитора…

Зеленые окрестности городка точно созданы для неспешных прогулок. У восточной окраины на берегу пруда стоит не слишком старый (ему всего лет 200) замок де Груссэ, стилизованный под английский замок XVIII века. А еще километрах в трех к юго-востоку от городка Монфора, в живописной долине речки Гюйон, стоит настоящий ренессансный замок, построенный в 1530 году, – с медальонами на фасаде, с порфировыми раковинами в бассейне посреди двора, да еще вдобавок с решеткой из королевского замка Сент-Юбер, что близ Рамбуйе. Место это называется Ле-Менюль (Les Mesnuls). Продлив нашу прогулку к востоку от замка, мы вскоре попадем в деревушку Сен-Реми-л’Оноре (Saint-Rémy-l’Honoré), где сохранилась прекрасная церковь (XIII–XVII вв.), в интерьере которой ценитель скульптуры обнаружит Богоматерь XIV века и резной деревянный триптих XVII века с изображением «Тайной вечери». Еще два замка XVII века любитель старины может увидеть в недалеких отсюда Трамбле-сюр-Модр (le Tremblay-sur-Mauldre) и Поншартрене (Pontchartrain). Одна из живописных долин Модра (неподалеку от Трамбле-сюр-Модр) выводит к очаровательной старинной деревушке Эланкур (Elancourt) с ее церковью XII века, романского стиля колокольней и красивой готической часовней при былом сиротском доме. В августе 1934 года в деревушке этой отдыхала с сыном Марина Цветаева и с восторгом сообщала в письме А. Тесковой, что это «настоящая деревня, – редкому дому меньше 200 лет и возле каждого прудок с утками». После этого сообщения пропущено восемь строк (неизвестно, что тут выбросили пугливые издатели), но дальше идет сообщение, что часть мебели Цветаевой дали местные жители: «местные русские – муж и жена – цветоводы». Цветаева с сыном поселились в верхней части деревни – «на холму». На отдыхе Цветаеву навестила ее подруга Анна Ильинична Андреева, а для чтения она взяла с собой любимую книгу – «Кристин, дочь Лавранса» Сигрид Унсет (читала ее уже в пятый раз). Может, в пропущенной части письма объяснялось, откуда взялись деньги на дачу (муж Цветаевой Сергей Яковлевич тогда начал уже получать скромное жалованье как тайный агент НКВД)…

Километрах в восьми от Эланкура и стоит упомянутый выше замок Поншартрен, построенный в XVIII веке для знатной семьи, близкой ко двору Людовика XV и Людовика XVI. В замке этом любила собираться французская элита, и бывал, в частности, высоко оценивший гостеприимство хозяев знаменитый Сен-Симон (тот самый, что «перепахал» Чернышевского, который, в свою очередь, «перепахал» Ленина, по собственному признанию Ильича). Во второй половине XIX века замок этот купила знаменитая авантюристка, которая называла себя маркизой де Пайва. Теофиль Готье сообщает, что эта знаменитая дама родилась в Москве в результате внебрачной связи великого князя Константина Павловича и некоей таинственной красавицы еврейки. В Москве она еще не была маркизой и звалась попросту Терезой Лахман. Вполне вероятно, что она сама и придумала романтическую легенду о своем происхождении. Более точно установлено, что она вышла замуж в Москве за француза-портного Антуана Виллуанга, бросив которого перебралась в Париж, где и пустилась во все тяжкие. Сняв особняк в Париже, она начала строить себе дворец на Елисейских Полях (дом № 25), купила замок и принимала у себя «весь Париж». Самые знаменитые люди Парижа (в том числе братья Гонкуры) ездили к ней в гости, несмотря на ее темное происхождение, ели икру ложками, а потом писали о ее богатстве (происхождение которого не слишком понятно) и безвкусной роскоши ее дворца. В 1877 году она была выслана из Франции. В Дамском музее парижского пригорода Нёйи-сюр-Сен выставлена для обозрения кровать маркизы де Пайва, глядя на которую всякий посетитель может вообразить себе все, на что способна его фантазия. Что до братьев Гонкуров, которые видели некогда эту кровать еще в спальной у маркизы, то их воображение в первую очередь взволновали два сейфа, стоявшие в изголовье кровати, о чем братья и поведали в своих знаменитых мемуарах:

«Самое любопытное во всем особняке маркизы де Пайва… это два сейфа, стоящие в изголовье ее кровати. Она спит между ними… ее золото, бриллианты, изумруды, жемчуга стерегут справа и слева ее покой, сны, а может, также и кошмары».

Название поселка (Поншартрен) может показаться знакомым американцу из Детройта, и это будет лишь свидетельством американской наблюдательности: именно такое название носит один из отелей Детройта, и совпадение это вовсе не является случайным. Один из былых хозяев замка, Луи II Поншартрен, министр Людовика XIV, в 1707 году оказал денежную помощь североамериканскому джентльмену, которого звали Ла Мот-Кадиллак, в результате чего последний смог отстоять речку Детройт от английских притязаний. Так что патриотически настроенные парижане, которых судьба забросит в эту североамериканскую автомобильную столицу (былой «форт Поншартрен»), вполне смогут совершить паломничество в бар знаменитого отеля (подобно тому, как патриотически настроенные бретонцы, живущие в Париже, совершали некогда паломничество в недалекий Монфор-ль’Амори – в память о малютке Анне Бретонской).

Прогулка по долине речки Модр (la Mauldre) сулит нам открытие еще нескольких памятников старинной архитектуры – скажем, в деревнях Нёфль-ле-Шато (Neauphle-le-Château) и Ла-Кё-лез-Ивлин (La-Queue-les-Yvelines). В первой из названных деревень отбывал свою «непыльную» ссылку кровожадный иранский лидер аятолла Хомейни, высланный шахом из Ирана и нашедший приют в этом живописном уголке Французского Острова. В 1979 году бородатый гость деревни ринулся в Иран, чтоб захватить власть, а еще через несколько лет обитатели деревни уже могли созерцать на экранах своих телевизоров кровавые террористические акты, которые учинили в Париже посланцы их бывшего соседа. Старый фанатик, как мог, отплатил французам за гостеприимство… Французы еще, быть может, помнят о невинно пролитой крови небогатых покупателей магазина «Тати», что на улице Ренн, и об отпущенном домой безнаказанным молодом террористе из иранского посольства…

Впрочем, близость знаменитого леса Рамбуйе, у северной окраины которого и стоит Монфор-ль’Амори, давно уже зовет нас под сень дерев, на его авеню и аллеи. Тем более что и в лесу этом попадаются живописные деревушки, старинные охотничьи дворцы и замки (скажем, замок Блюш, Bluche, или замок Бель-Эр, Bel-Air). Это не случайно. Еще и в далекие времена люди со вкусом (и с деньгами) нередко предпочитали жить на чистом воздухе, в лесной тишине, а в недалекий Париж ездить по необходимости, как сказал поэт, «по делам или так – погулять». И надо отметить, за истекшие столетия вкусы не сильно изменились. Конечно, редко кто может отгрохать себе сейчас замок в казенном лесу, но множество парижан поселилось в этих прелестных лесных деревушках, от которых теперь до Парижа меньше часа езды. Парижане скупили крестьянские дома (и со вкусом их реставрировали) или построили новые виллы, так что путешествие наше через лес не всегда будет вовсе уж «диким». По дороге на юг нам будут попадаться знаменитые пруды, лесные деревушки, остатки каких-то очень старых строений, свидетельствующих о том, что и короли не пренебрегали природой и чистым воздухом.

Следуя мимо так называемых Голландских (изначально, видимо, они были Орлеанскими) прудов, лесного массива Сен-Леже, леса Поммерэ, звериного заказника и Анженских скал (всего здесь 20 000 гектаров лесного массива), мы доберемся до южной оконечности леса Рамбуйе, так что наше путешествие через лес, увы, не покажется слишком долгим, однако оно не способно исчерпать все здешние красоты природы и архитектуры, да мы и не намерены вас отпускать на отдых, ибо в заключение этой части путешествия мы доберемся до лесного массива Ивлин и въедем в знаменитый городок Рамбуйе (Rambouillet).

Рамбуйе знаменит своим замком и парком, а в последние четыре-пять веков – визитами его «высоких» и даже «высочайших» гостей (от покровителя искусств и литературы короля Франциска I до «автора» книги о целине Л.И. Брежнева). Укрепленный замок на «королевской дороге», ведущей в Шартр, был построен здесь в конце XIV века. В эпоху Столетней войны замок был трижды осажден и переходил из рук в руки. 31 марта 1547 года в замке умер великий король, меценат и воин Франциск I. Здесь отсиживались во времена Лиги Екатерина Медичи и король Генрих III. В начале XVII века король Людовик XIII дал владельцу замка Карлу д’Анженну титул маркиза. Семья д’Анженн владела замком Рамбуйе почти три столетия. Последняя маркиза д’Анженн оборудовала мраморный зал для приемов. Сама маркиза и ее дочь Жюли д’Анженн славились своими приемами, на которых принято было вести умные разговоры и терпеливо слушать авторов, читавших свои новые произведения. Так что Рамбуйе прослыл в ту пору очагом культуры.

На исходе XVII века замком недолгое время владел Флерио д’Арменонвиль, успевший, однако, устроить партеры французского парка перед замком и прорыть канал. В 1705 году замок был куплен сыном короля Людовика XIV от мадам де Монтеспан графом Тулузским (сыном, прижитым вне брака, но позднее «узаконенным»). Граф расширил замок, чтобы принимать в нем короля и весь двор, приезжавших для охоты в парке и в лесу Рамбуйе. Башни, построенные графом на углах былой крепости, смягчили ее очертания, и вообще отныне Рамбуйе наилучшим образом служил отдыху, охоте и удовольствиям. В новом украшении дворца сказался и вкус очаровательной графини Тулузской, урожденной Марии-Виктории-Софии де Ноай. Граф Тулузский отстроил шесть залов нынешних «апартаментов Ассамблеи». В них – роскошные гобелены, один из самых больших во Франции обюссонских ковров, мебель по рисункам Юбера Робера, резьба по дереву… Короли Людовик XV и Людовик XVI обожали этот дворец, лес и здешнюю охоту. Замок уже принадлежал в ту эпоху дочери графа Тулузского и ее супругу герцогу Пантьевру. Невестка герцога принцесса Ламбаль пыталась привить хозяину замка новые вкусы и угодить своей подружке Марии-Антуанетте. Вот тогда-то и был разбит возле замка английский сад с речушкой (все как «в натуре»), построены грот Влюбленных, павильон Ракушек, Эрмитаж. Позднее были сооружены для королевы овчарня и молочная ферма. Но легко догадаться, что и гроты, и павильоны, и фермы были верхом элегантности и не только отражали последний крик тогдашней (XVIII век, вершина Старого режима) моды, но и давали ей фору. Ну, скажем, на молочной ферме был грот, где обнаженная беломраморная (а мрамор был повсюду, даже в павильоне, где ракушки и перламутр) нимфа, выйдя из воды, опиралась на спину беломраморной козы Амальтеи (той самой, что вскормила Зевса, или, если угодно, Юпитера). Совершенно уникальным сооружением является заказанный невесткой герцога Пантьевра, принцессой Ламбаль, павильон Ракушек. Снаружи – обычный павильон с соломенной крышей (chaumière), но внутри… Сочетанием сотен (специально с разных морских и речных берегов Франции доставленных) разных оттенков раковин, мрамора, перламутра, жемчужин и игрой света преображенные стены этого воздушного павильона более, чем все иные строения вполне женственного замка Рамбуйе, свидетельствуют о торжестве женского вкуса и влияния (вот он где торжествовал, истинный «феминизм»). Но в нежном серебристо-голубом мерцании этой игрушечной ротонды неизбежно приходит на память всплеск массового (может, и всенародного) садизма, который рождает не только любая Великая революция, но даже и какая-нибудь вполне локальная Коммуна, вроде Парижской. Прекрасная женщина принцесса де Ламбаль была в дни Революции растерзана толпой. Потом какой-то затейник-якобинец, по профессии мирный парикмахер, тщательно завил ее оторванную голову, накрасил ей мертвые щеки, и тогда голову, насаженную на пику, поднесли к окошку тюрьмы, где томилась в ожидании расправы другая, гнусно оклеветанная, разлученная с сыном и мужем, прекрасная молодая женщина – королева Мария-Антуанетта… И подумайте, разве не странно, что в демократической Франции (где, впрочем, чуть не всякий народный избранник тайно воображает себя монархом) регулярно и шумно, под надоедный треск искусственной пальбы (безвкусной имитации смертоубийства) официально (и разорительно) празднуют годовщины революционного разгула?

Не только судьба принцессы Ламбаль, но и злосчастная судьба ее тестя, герцога Пантьевра, невольно вспоминается на прогулке по аллеям парка Рамбуйе и по залам дворца. Герцог Пантьевр был единственным сыном графа Тулузского и внуком «короля-солнца» Людовика XIV. Это был печальный и не слишком счастливый человек, у которого было много дворцов, поместий, высочайших званий и наград. Как ни поразительно, из всех своих званий герцог превыше всего ценил привязавшуюся к нему кличку Принц Бедноты. Вот как пишет о нем французский историк Андре Кастело:

«Герцог де Пантьевр… был, без сомнения, самым популярным среди французской бедноты человеком. Он тратил огромную часть своих доходов на добрые дела. Однако он не ограничивался тем, что просто давал деньги беднякам: он занимался их нуждами, открывал благотворительные мастерские, строил приюты, открывал больницы. Этот внук «короля-солнца» даже испытывал признательность к ним за то, что они позволяют ему испытать радость при совершении доброго дела. «Благодарю вас», – говорил он каждый раз, подавая милостыню».

В семейной жизни на долю герцога выпало немало горя. Жена умерла в последних родах, из семи детей умерли пятеро. Тогда-то стареющий герцог и решил женить единственного сына, чтобы разгульный его сын остепенился, чтобы детские голоса зазвучали под сводами замков и дворцов (их было у герцога несколько – один из них стоит в парижском районе Пасси возле дома, что снимал Бальзак; во дворце этом, где позднее разместилась клиника для душевнобольных, если помните, умер Мопассан).

ЗАМОК РАМБУЙЕ – ОДНА ИЗ НАЧАЛЬСТВЕННЫХ «ГОСДАЧ» В РЕСПУБЛИКЕ РАВЕНСТВА И БРАТСТВА.

Фото Б. Гесселя

Невесту своему сыну герцог подобрал из Пьемонта – юную, прелестную племянницу короля. Звали ее Мария-Тереза де Савуа-Кариньян. Полная надежд, двинулась она навстречу судьбе, стала принцессой де Ламбаль, но счастья в браке не обрела. Разгульный сынок герцога сделал ее женщиной и, вероятно, даже успел ей передать дурную болезнь, но вскоре заскучал, пустился во все тяжкие (благодаря графоманскому служебному усердию французской полиции вся деятельность тогдашних куртизанок и их гуляк-клиентов историкам ведома досконально), даже воровал для девок из Маре кое-что из жениного приданого, так что в браке не прожил и года – умер в страшных муках в Лувесьенском дворце герцога. Остались у герцога две девочки – дочка Мария-Аделаида и невестка-вдова Мария-Тереза, вдова, не познавшая ни настоящего брака, ни материнства. Вскоре дочка герцога, единственная подружка вдовы-невестки, вышла замуж за герцога Орлеанского, будущего Филиппа-Эгалите, и родила для Франции будущего короля-гражданина Луи-Филиппа. А невестка старого герцога и вовсе заскучала в одиночестве, без единой подружки, и скучала до самой весны 1770 года, пока не встретила подругу, которую полюбила всей душой, – юную супругу наследника Марию-Антуанетту. У них было много общего: и неприятие французского, иноземного двора, и разочарование в браке, и живость характера, и любовь к играм и невинным развлечениям. Наследник (будущий Людовик XVI) был простодушный обжора, который любил только охоту и слесарные поделки: то он с напильником за верстаком, то за обеденным столом, то на охоте. А наевшись с вечера, он немедленно засыпал на брачном ложе, предоставляя юной супруге лелеять свое девство добрых семь лет: какой-то у него был малый дефект, мешавший ему предаваться греху, а устранить этот дефект он собирался семь лет. Вот и приходилось юной жене наследника придумывать с подружками вполне невинные (но весьма дорогостоящие) развлечения – балы, праздники, фейерверки… Став по смерти тестя королевой, Мария-Антуанетта получила от мужа Трианон и завела там свой собственный изящный двор, где пахло цветами, а не мочой, как в перенаселенном большом Версале. И лучшая подруга Мария-Тереза была всегда с ней (у нее даже чин был – суперинтендентша, правительница двора королевы)… Конечно, завистливые придворные дамы, не попавшие в узкий круг королевы, утверждали, что королеву и ее лучшую подругу соединяет нечто большее, чем просто дружба, но то была, скорей всего, клевета. А на королеву клеветали к тому времени все кому не лень, и это уже был признак надвигающейся революции: подрывая власть, метили в самое запретное и уязвимое – в «жену Цезаря» (русские отметят, что и здесь предреволюционная Россия не придумала ничего нового). Потом грянула беда. Несчастная королева томилась в тюрьме, ожидая расправы. Мария-Тереза была в эмиграции. И вот, движимая любовью, чувством долга, напрасными угрызениями совести, она вернулась во Францию, прямым путем в пасть зверя, – чтоб умереть за королеву. Умереть было нетрудно. Ей отрезали голову, а тело ее растерзали, надругались над прекрасным ее телом… Видение это дразнило в начале XX века одного из бредивших, как и все в ту пору, революцией молодых русских поэтов, гулявшего ночами по набережным Парижа:

Это гибкое, страстное тело

Растоптала ногами толпа мне,

И над ним надругалась, раздела…

…И, казалось, на бале в Версале я…

Плавный танец кружит и несет…

Точно пламя гудели напевы.

Старый герцог умер от горя. Революция выдохлась и осталась в памяти французов как некий разгульный праздник. Может, лишь оттого, что разгул все же длился недолго. А может, и оттого, что живущий в человеке и еще не вытравленный зверь жаждет таких периодов вседозволенности и кровопролития. Революция кончилась, стояли сумевшие уцелеть церкви, дворцы, статуи, парки…

Еще до революции Людовик XVI (подобно Людовику XV) мечтал прибрать к рукам Рамбуйе. «Все могут короли», так что и эта мечта сбылась. Поздновато, конечно, всего за 6 лет до катастрофы. А все же кое-что успел достроить в Рамбуйе королевский архитектор Тевенен: в частности, две «деревенские фермы» построил для королевы, уединявшейся там от толпы беспутного (как она выражалась) «гадючника», который заполнял дворец. Прошло 6 лет… Французы неистовствовали, резали головы друг другу, пока не нашли себе нового Отца Народов – безродного Бонапарта. Тогда в истории Рамбуйе наступил не просто королевский, но воистину «императорский» период. Наполеон устроил себе здесь апартаменты – спальную с люстрой, оставшейся от обезглавленного Людовика, столовую с такой же люстрой, кабинет, а главное – ванную комнату, в которую ныне безудержно рвутся на экскурсию патриотически настроенные туристы. В 1809 году художник Годар завершил роспись этого важного помещения, где на пронзительно охряном фоне изображен «помпейский» пейзаж, колонны, руины. Впрочем, наибольшее внимание в императорском банно-прачечном отделении привлекает фреска художника Вассеро, изображающая двух животных, хищно протянувших друг к другу когти перед началом схватки, то ли смертельной, то ли просто любовной. Наполеон обожал символику, и ясно, что мифический монстр с головой орла должен был изображать самого императора, а противостоящий ему устрашающий лебедь – какую-то из дам: скорей всего, одну из жен императора, Жозефину или Марию-Луизу (с меньшей вероятностью можно предположить, что образ этот напоминал властителю полумира какую-нибудь из бесчисленных темпераментных дам, чьи услуги он регулярно оплачивал за счет казны). В общем, довольно смешная и вполне мегаломанская фреска (говорят, она очень нравилась пузатенькому герою-заказчику).

Как и все предыдущие военные кампании великого императора, его русский поход, как известно, кончился печальным для Франции провалом.

В полдень 13 апреля 1814 года императрица Мария-Луиза прибыла в замок Рамбуйе – без мужа, но в сопровождении 25 бравых казаков и адъютанта русского императора графа Шувалова. Она обнаружила там, что замок охраняют русские войска, уже вставшие здесь на постой. Неделю спустя русский император Александр I прибыл в замок Рамбуйе навестить жену поверженного врага. Русский император был в разнеженном пасхальном настроении и решил навестить обеих жен Бонапарта. В Рюёй-Мальмезоне русский красавец император был встречен Жозефиной, так сказать, с распростертыми объятиями. Но вот как описывает в своих мемуарах барон де Боссе визит Александра I в Рамбуйе, к бывшей императрице Марии-Луизе, которая приняла врага своего мужа лишь по просьбе собственного отца, союзника русских, австрийского императора Франциска II:

«Он держался с такой любезностью и с такой непринужденностью, что мы готовы были подумать, что в Париже произошло какое-то чрезвычайное событие. После обеда император испросил у императрицы дозволения увидеть ее сына. Обернувшись ко мне, который имел честь быть ей представленным в Эрфурте, она мне сказала: «Месье де Боссе, не сопроводите ли вы меня к маленькому королю?..» Увидев прелестного ребенка, император Александр поцеловал его, приласкал и долго им любовался».

О том, что при этом чувствовала молодая женщина, она рассказала в письме мужу тотчас после отъезда русского императора: «Я старалась казаться в их присутствии храброй, но сердце мое обмирало».

Как вы помните, Наполеон бежал из первой ссылки, проиграл сражение при Ватерлоо и на пути в новую ссылку, 29 июня 1815 года, в последний раз заночевал в своей спальной в Рамбуйе.

Лет 10 спустя в замке живал король Карл X, потом помещение снимали барон, граф и даже ресторатор Дюфур. А во второй половине XIX века здесь бывал император Наполеон III. В конце века французскому президенту Феликсу Фору пришла в голову счастливая мысль устроить здесь «госдачу» – охотиться самому и приглашать высоких гостей. В республиканской Франции существует изрядное количество «госдач» (хотя, кажется, нет ни санаториев, ни «домов творчества»). Здесь полагают, что дворцовая роскошь, начальственные халявы и привилегии натурально вписываются в лозунги свободы, равенства и братства. При этом неумолимое чувство «внутренней цензуры» диктует французской прессе большую сдержанность во всем, что касается привилегий «народных избранников». Впрочем, самые недоверчивые из граждан и сами догадываются, что отчаянная предвыборная борьба в республике – это борьба за власть, деньги и привилегии. Даже оппозиция (в предвидении возможной победы) не часто сообщает о случаях нечистоплотности противника в обращении с «деньгами налогоплательщиков». Так или иначе, дорвавшись до власти, французские народные избранники ведут себя без особой щепетильности. В этом смысле всех, пожалуй, переплюнул президент Миттеран, заказавший какому-то холую-скульптору (из стран Третьего мира) собственную статую, оплаченную его холуем-министром из нищего культурного бюджета страны и бессовестно установленную в историческом парке Рамбуйе. Статуя изображает стройного голого юношу (с лицом старого Миттерана), который правит колесницей, летящей прямым путем к социализму. Пресса сообщила, что монарх был удовлетворен скульптурой и велел заплатить мошеннику-скульптору за все его творения (а мошенник – министр культуры ушел тем временем на повышение).

Весной 1960 года в замке Рамбуйе провел несколько дней Н.С. Хрущев, который встречался с де Голлем и высказал «удовлетворение» загородным отдыхом. Комментируя отрадное чувство, испытанное русским гостем по окончании переговоров, газета «Монд» здраво отмечала: «Удовлетворение, испытанное советскими товарищами, находится в противоречии со скудостью достигнутых результатов».

Л.И. Брежнев гостил в Рамбуйе дважды – летом 1973 года по пути из Америки и летом 1977 года по приглашению президента Жискара д’Эстена. Неизвестно, остался ли он доволен своим визитом. Странности его поведения были, впрочем, в то время уже замечены местной прессой.

Тем, кто после посещения замка и парка пойдет еще погулять по центру города Рамбуйе, настоятельно советую заглянуть в местную мэрию, некогда здание суда, построенное при Людовике XVI архитектором Тевененом. На лестничной площадке в мэрии можно увидеть прекрасную (1611 года) надгробную статую Никола д’Анженна, а в зале совета (горсовета) – великолепную карту Рамбуйе с собственноручными пометками Людовика XVI.

Среди прочих достопримечательностей города – старинный дом королевского слесаря Жака Даблена, музей игрушечных поездов (Рамболитен), старинные дома на улице Люшо и построенная тем же Тевененом Малая королевская конюшня, используемая, впрочем, как казарма 501-го ударного танкового полка.

Близ Рамбуйе, в окружении леса, старинных монастырей и замков, находятся совершенно очаровательные деревни. Взять хотя бы деревушку Клерфонтен-ан-Ивлин (Clairefontaine-en-Yvelines), что лежит на левом берегу речки Рабет, в восьми километрах от Рамбуйе (по дороге на юго-восток, к Дурдану). Источник, давший название деревне, нынче охраняют стены доминиканского монастыря. У новой деревенской церкви и внутри нее – прекрасные статуи из старинного аббатства. Среди прочих ценителей красоты и покоя жил в деревушке эрцгерцог Отто Габсбургский. А на деревенском кладбище похоронен Эмманюэль Пуаре, который родился в Москве в 1858 году и стал во Франции знаменитым карикатуристом. Он выступал под псевдонимом Каран д’Аш. Два его рисунка выгравированы на его мраморном надгробье скульптором Жоржем Вибо.

Возвращаясь однажды из Петербурга в Париж, я разговорился в самолете со своим соседом. Его звали Владимир Шестаков, он был петербургский художник. Оказалось, что он купил дом в Клерфонтене, на краю Рамбуйе, и что в деревне этой жил до войны замечательный русский композитор Сергей Рахманинов. Труженик Рахманинов, зарабатывавший в эмиграции главным образом игрой на фортепьяно, был тонкий ценитель природы и меценат. Он щедро жертвовал деньги эмигрантам, учреждал собственные стипендии, помогал собратьям по эмиграции чем мог. Узнав в конце 30-х годов о жалобах довольно безбедно жившего на Французской Ривьере молодого писателя Владимира Набокова-Сирина, Рахманинов немедленно отправил ему приличную сумму, попросив в письме не беспокоиться об отдаче (разбогатев, Набоков старался по возможности не вспоминать о былых собственных жалобах и чужой нужде).

Мой попутчик-художник рассказал мне в самолете, что он ведет бесконечные переговоры с мэром своей деревни об устройстве рахманиновского праздника в Клерфонтене, и пожаловался, что проведению этого беспартийного мероприятия все время мешают какие-то очередные предвыборные кампании. Я утешал его, вполне дилетантски объясняя, что победа на очередных выборах и есть главная цель деятельности народных избранников.

В 1929 году Рахманинов снимал в Клерфонтене дачу для своего семейства. Места эти полюбились ему еще в 1925-м. Тогда он снимал не виллу, а замок Корбевиль. Старшая дочь Ирина в ту пору только вышла замуж и ждала ребенка. Но вдруг, перед самыми родами, пришло известие о смерти ее молодого мужа, князя Петра Волконского. Рахманиновская внучка Сонечка родилась сиротой…

Теперь Рахманинов жил на вилле с простеньким названием «Дом» («Павильон»). Гости находили, впрочем, что дом был «похож на замок». Гостившая у композитора английская пара растроганно описывала виллу:

«Своей планировкой она напоминала старинное русское поместье. Парк при «Павильоне» примыкал к летней резиденции французского президента. Ворота вели в обширные охотничьи угодья: сосновый лес кишмя кишел зайцами. Рахманинов любил, сидя под сосной, наблюдать за проделками зайцев».

В то лето у Рахманинова гостил Шаляпин с сыном Федей. Юный Федя уговорил всю рахманиновскую семью сниматься в любительском фильме. Ровно через пятьдесят лет после того лета я познакомился с киноактером Федором Федоровичем Шаляпиным в Риме, куда я добрался впервые в жизни, под вечер, на миланском поезде. Были каникулы. Ни один из телефонов, которыми меня снабдили в Москве и по которым я растерянно звонил с римского вокзала, не отвечал. И вдруг ответил Федор Федорович.

– Я сейчас приеду, – сказал он. – Никуда не отходите.

Он и правда вскоре появился в зале ожидания, высоченный, очень похожий на знаменитый портрет отца. Два дня он водил меня по городу. Он отлично знал римские руины и обожал живших среди них бесчисленных кошек… Попадая в рахманиновский угол Французского Острова близ Рамбуйе, я неизменно вспоминаю Федора Федоровича, который столько рассказывал мне о Рахманинове, о Мережковском…

К юго-западу и северо-востоку от Рамбуйе

Газеран Эпернон • Ментенон • Удан • Ане и его обитательница • Мант-ла-Жоли • Пуасси • Писательский Медан

Как и любое из королевских гнезд, королевское Рамбуйе окружено короной феодальных замков, иные из которых входили еще, впрочем, в оборонительное кольцо графства Монфор. Именно обороне Монфора и служил, скажем, построенный в XI веке всего в каких-нибудь пяти километрах к западу от Рамбуйе замок в деревушке Газеран (Gazeran). Нынче от него остались лишь укрепленные ворота XII века. Внимательно вглядываясь в их кирпичную кладку, самые опытные из специалистов приходят к выводу, что подъемный мост, который вел к воротам, построен был все же позднее. Не будем спешить со своими любительскими догадками и новыми диссертациями, ученые уже изложили все свои гипотезы в толстых книгах. Нам с вами остается лишь наслаждаться сельскою тишиной и атмосферой древности. «Относительной древности, – строго поправят нас знатоки, – ибо герб Прюнелей был тоже добавлен к воротам позднее. А ведь Прюнели эти владели Газераном лишь с 1394 года по 1708-й». «Тоже не вчера, – согласимся мы покладисто. – Довольно долго владели. Триста лет. Тут не знаешь, в каком углу планеты завтра грохнет…» Но, конечно, за последние полтысячи лет уцелело от замка не слишком много. Какая-то вон башня с лестницей. Да вот еще голубятня, укрепленная в обхват очень красивым кольцом.

И церковь в деревне Газеран – красивая, расширенная, впрочем, позднее, в XVII веке.

А вот в начале XX века архитектор Рене Сержан построил здесь красивый замок в стиле Жак-Анжа Габриеля. Именно такой замок заказал ему богатый граф Фельс, попросивший также тогдашнюю знаменитость, пейзажиста Ашила Дюшена, разбить парк в чистейшей традиции XVIII века.

Покинув Газеран, мы отправимся дальше на юго-запад и можем задержаться на живописном берегу пруда в деревне Сент-Иларион (Saint-Hilarion), рядом с колокольней XII века и руинами часовни XIII века. Вид отсюда на деревню открывается великолепный.

Продолжая путь на юго-запад, мы очень скоро въедем в старинный городок Эпернон (Épernon), что раскинулся у холма, царящего над правым берегом реки Друэ, у самого слияния речек Гевиль и Гель, – тихий, зеленый уголок, разместившийся в долинах сразу трех рек. Городок Эпернон лежал под стенами крепости, построенной в XI веке Амори де Монфором и перешедшей два столетия спустя к семейству Омаль, из которого вышли позднее короли Наварры, в том числе и Генрих Наваррский, будущий Генрих IV. Впрочем, еще до того, как он стал королем Наваррским, он продал Эпернон Жану-Луи Ногаре де ла Валету (1554–1642), который был любимцем Генриха III и даже получил от него пэрство-герцогство (титул, который, увы, был утерян семейством со смертью герцогского сына Бернара). Эпернон может по праву считаться городом-героем и городом-мучеником, ибо он храбро оборонялся в 1870 году, пережил бомбежки в 1940-м, а также в 1944-м и был награжден военным крестом в 1950 году.

Красивые старинные дома на улице Друэ, церковь XV–XVI веков, деревянный дом XVI века на площади дю Шанж, статуи святых Кристофа и Михаила, старинная (XIII века), принадлежавшая некогда аббатству школа на улице Аронсель, великолепные, редкостные залы-давильни с колоннами, развалины романского аббатства на той же улице Аронсель – все это вознаградит нас за остановку. А от Эпернона нам уже рукой подать до Ментенона…

Но что же может завлечь нас сюда, в Ментенон (Maintenon)? Знаменитый ли замок, сам ли прелестный провинциальный городок Ментенон у слиянья Юры и Вуаза или романтическая история о девочке Франсуазе, внучке поэта и героя, которая родилась в караулке тюрьмы, где сидел в очередной раз ее мошенник-отец, воспитывалась в монастыре, вышла замуж за калеку сочинителя и стала под старость любимой супругой (пусть даже тайной супругой – это был секрет Полишинеля) французского короля? И не просто короля, а того Людовика, которого называли Великим и «королем-солнцем», Людовика XIV…

НА ПЛОЩАДИ ДЮ ШАНЖ ДОМ № 5 УКРАШЕН ДЕРЕВЯННЫМИ СТАТУЯМИ СВЯТОГО КРИСТОФА И СВЯТОГО МИХАИЛА

Дедом Франсуазы был неистовый протестант и поэт Агриппа д’Обинье. Деда она поминала часто, об отце (его звали Констан) старалась не вспоминать. Констан д’Обинье учился в какой-то протестантской «академии» в Седане, откуда вынес только пристрастие к азартным играм и пьянству. Однако ему не везло ни в игре, ни в любви. Первую жену он убил, застав ее с любовником, вторую раньше времени свел в могилу: бедняжка переезжала за ним из одной тюрьмы в другую. Он был мошенник, менял религии и хозяев до тех пор, пока не был обвинен в «измене». Потом его отправили куда-то на острова, но там доходного места он не нашел, а все, что имел, проиграл. Он бросил жену и детей на Мартинике. Потом девочка жила в роли бедной родственницы у дальней родни, научилась сдержанности, послушанию, в конце концов отдана была на воспитание сестрам-урсулинкам (сперва островным, потом парижским), но вскоре с облегчением вышла замуж, совсем юной. Жених нашелся незавидный – сочинитель Скаррон. Он был немолод, нищ, болен и почти парализован. Но он был все же поэт, как и ее дедушка, и с ним было интересно. Он держал салон. К тому времени заглохли знаменитые салон в Рамбуйе и салон де Скюдери. Вдобавок в салоне Скаррона атмосфера была повольней, поразвязней, да и публика была сборная – и писатели, и куртизанки, и высокая знать. Часто бывало смешно и весело. А юная хозяйка была чудо как хороша. И не глупа. Умела держаться с достоинством, сдержанно. Многие добивались ее благосклонности, но никто не мог похвастать успехом. Она умела блюсти свою репутацию, которая и оказалась ее капиталом. Когда ее уродливый и веселый муж умер, королева положила «вдове Скаррон» небольшую пенсию. Все утешали ее как могли, и она продолжала появляться в свете, хотя и с выбором: по-прежнему «блюла себя». А может, у нее было предчувствие великой ее женской судьбы? Могла ведь мечтать: всякая женщина мечтает стать королевой, всякая Золушка, всякая бедная простушка. А она была даже не простушка – и дедушка был поэт, и муж-покойник стихи писал… Впрочем, такое счастье только в сказках случается. Или не только в сказках?

Сохранилось ее письмо, написанное летом 1660 года. В тот год (как раз в ту пору, когда умирал ее хворый муж) Франсуаза глядела из чьего-то окна вниз на улицу Сент-Антуан, по которой тянулась праздничная процессия – молодой король Людовик XIV въезжал в Париж со своей женой, испанскою инфантой Марией-Терезией… Назавтра в письме своей приятельнице маркизе Виларсо Франсуаза, захлебываясь от восторга, описывала шитые серебром и золотом одежды пажей и лакеев, красоту короля, все царственное великолепие этого шествия…

Но вот в 1667 году случилось нечто очень существенное на пути к великому чуду ее жизни. Фаворитка короля, надменная красавица мадам де Монтеспан, подарила королю первого внебрачного ребенка – девочку, а еще год спустя и мальчонку-бастарда, будущего герцога дю Мена, будущего любимца Франсуазы. Перегруженная придворными хлопотами, мадам де Монтеспан стала искать гувернантку для присмотра за королевским выводком, и взгляд ее обратился к этой пристойной, милой, образованной и бедной «вдове Скаррон». О, это был не слишком ничтожный пост. Бастардов короля от Луизы де Ла Вальер взращивала ни больше ни меньше как жена министра Кольбера… Посоветовавшись со своим исповедником, благочестивая «вдова Скаррон» приняла предложение и водворилась с детьми в доме, снятом специально для этой цели на рю де Турнель. Все это, конечно, нелегально, как бы втайне от двора, но это был ее первый шаг к высокому трону. Ей выпало немало трудов, ибо вслед за герцогом дю Меном появились на свет граф де Вексен, мадемуазель де Нант, мадемуазель де Тур и еще несколько бастардов (это у одной только мадам де Монтеспан, а король трудился ведь сразу на трех фронтах, не следует недооценивать монарших трудов). Пришлось снимать для королевско-монтеспановских бастардов новый дом, за городом, хлопот становилось все больше, и все же Франсуазе удавалось видеться иногда с приятельницами и знакомыми – с мадам де Севинье, мадам де Лафайет, мадам де Куланж, аббатом Тестю, с семьями Альбре и Ришелье. Перемена в ее жизни произошла в 1673 году, когда старшие дети мадам де Монтеспан получили официальное признание и были представлены ко двору. В 1674 году и их воспитательница мадам Скаррон волей-неволей получила придворный пост. Теперь она была на виду, это могло грозить множеством осложнений. Она должна была быть всем приятной, со всеми дружна, она была представлена королю, который не остался равнодушным к ее шарму, манерам, красоте, уму, образованности, ровности характера… То, что она уступила его лестным домогательствам лишь через шесть лет, делает честь ее сдержанности, дипломатическому искусству и высочайшим женским достоинствам. Ревность мадам де Монтеспан уже начала осложнять отношения прекрасной фаворитки с ее не столь молодой, знатной, богатой и красивой гувернанткой, но в конце 1674 года король вознаградил мадам Скаррон крупной суммой в связи с водворением ее любимого воспитанника герцога дю Мена в Версале, и мадам Скаррон купила замок Ментенон за 240 000 франков. В феврале, после ее возвращения из поездки в купленный ею замок, король вдруг прилюдно обратился к ней как к «мадам де Ментенон». Теперь ее положение было упрочено. И, напротив, таинственная гибель юной фаворитки короля мадемуазель Фонтанж, темные слухи о колдовстве и магии, связывавшие имя мадам де Монтеспан с именем колдуньи, готовившей любовные напитки, и с «черными мессами» аббата Гибура, несмотря на заступничество короля, бросили тень на репутацию этой всесильной фаворитки (всесилие которой уже и без того близилось к закату). Король находил теперь все большее удовольствие в обществе мадам де Ментенон и вскоре после смерти королевы в 1683 году сочетался с не слишком молодой, но приятной дамой тайным браком, который длился добрых 32 года. Многие историки считают, что фаворитка не так уж много вмешивалась в серьезные государственные дела. Но у себя, в основанной ею монастырской школе близ Версаля, в Сен-Сире, она царила безраздельно, становясь все требовательней и строже…

Король умер в 1715 году, и мадам де Ментенон сразу удалилась от двора. Она жила теперь безвыездно в Сен-Сире, но радовалась знакам внимания, благодарности и даже любопытства. Вот ведь допущен был к ней за год до ее смерти молодой русский царь Петр Великий – любопытно ему было взглянуть на вдову самого Великого Людовика, седьмое чудо света (ей было уже за восемьдесят). Ее окончательно сломила новость, полученная в декабре 1718 года: ее любимчик, герцог дю Мен (воспитанный ею сын короля от мадам де Монтеспан), обвинен в измене и заключен в крепость. Мадам де Ментенон умерла весной 1719 года, не намного пережив короля…

Ну а прекрасный замок Ментенон, который она после приобретения его с таким восторгом описывала в письме брату Шарлю? Что происходило с ним до и после его приобретения, а также после ее смерти? Замок ведь очаровательный, по-настоящему старинный…

Основан он был аж в XII веке, а достроен в XIX – окружен крепостною стеной с могучей квадратной башней и тремя круглыми кирпичными башнями.

Это уже в XVI веке владелец его, министр финансов Людовика XII, а позднее и Франциска I, Жан Котеро украсил замок в духе вошедшего в полный расцвет ренессанса. Единственная дочь великого финансиста, прекрасная Изабо, выйдя замуж в 1526 году, принесла замок в приданое и без того не бедному выходцу из рода д’Анженн де Рамбуйе, каковой род, попользовав замок столетие, продал его маркизу де Вильруа. От него замок и перешел в 1674 году к нежно любимой королем «вдове Скаррон», тогда еще гувернантке королевских детей (и герцога дю Мена, и графа Тулузского), прижитых королем с жесткосердой красавицей-фавориткой мадам де Монтеспан. Замок был выбран самой Франсуазой, но понятно, что это был королевский подарок, как бы подарок за воспитательские труды. На самом деле король хотел утвердить положение этой все более им любимой дамы при дворе, сделать ее менее зависимой от ревности и злобы главной его тогдашней фаворитки, мадам де Монтеспан. До тайного брака короля с гувернанткой оставалось еще добрых десять лет, и благоразумная, не слишком молодая вдова еще противостояла, как могла, полному сближению с Его Величеством, пока, достигнув 45-летия, не поняла, что (как выразился позднее Ильич) «промедление смерти подобно».

Позднее (в 1698 году), выдавая замуж племянницу за герцога из рода де Ноай, мадам де Ментенон отдала за племянницей здешние угодья. Конечно, беды проклятого XX века не минули и чудный этот замок, в крепостных рвах которого весело журчат воды Юры и Вуаза: в 1939 году последовала несколько грубая реставрация замка, потом в него въехало адмиралтейство, после чего победители-нацисты устроили в замке склад боеприпасов, причем парковая аллея, гуляя по которой Жан Расин придумывал свою «Атали», была названа именем одного из двух главных гениев тогдашней эпохи – то ли Гитлерштрат, то ли Сталинабад. Но, как сказал поэт, «бывало и похуже, а потом в итоге…».

Нынче прямо от портала замка попадаешь во Двор Почета и останавливаешься перед красивым ренессансным фасадом. Слева высится бывшая монастырская часовня, церковь Святого Николая, построенная еще Котеро в стиле «пламенеющей» готики, но изгаженная, конечно, позднее Великой революцией, однако, хвала Богу, восстановленная. По приказу Людовика XIV часовню соединили с замковым корпусом длинным, приземистым зданием, в котором столетие спустя герцог Поль де Ноай устроил портретную галерею предков и разместил кое-какие сувениры, связанные с жизнью тайной супруги Великого Короля и нисколько не тайным творчеством великого драматурга Расина, который пользовался покровительством мадам де Ментенон. Это, впрочем, далеко не единственное, что вы сможете увидеть в этом замке, где бродят тени и стоит старинная мебель, или в старинном замковом парке (Ле Нотр, конечно, кто ж еще, сам Ле Нотр) и в живописных окрестностях, где еще высятся аркады акведука, который строили по планам Вобана и Ла Ира (вода для садов Версаля, питьевая вода для Сен-Клу и Парижа)…

Вы посетите жилище мадам де Ментенон, полюбуетесь парком из окон замкового вестибюля и, может, сумеете перенестись в то время, когда смертные французские короли окончательно ощутили себя богами… Да что говорить, разве можно миновать в нашем плаванье «островок Ментенон», что так близок к берегам Французского Острова?

Куда бы мы сейчас ни двинулись из Ментенона – на юго-восток, к Арменонвилю, Эрменонвилю и могучему некогда Галарду по долине реки ла Вуаз, или на северо-запад, по долине реки Нерон, к Пьеру, Ларме, Куломбу, к Фаверолю, а дальше – на север, к Удану (Houdan), – на всем пути нас будут ждать могучие замки, ренессансные церкви, руины монастырей, тени незабытых (хотя и не наших) предков. В Ножан-ле-Руа (Nogent-le-Roi) нам напомнят, что здесь родилась дочь Людовика Святого (тоже не так давно канонизированная церковью) Жанна Французская. Это куранты здешнего аббатства – прославлены знаменитой песней «Куранты аббатства», а местная церковь Святого Сульпиция, построенная в конце XV века в стиле «пламенеющей» готики, и сегодня влечет к себе путников.

Что же до маленького городка Удан, что красуется между речками Вегр (Vesgre) и Ль’Оптон (l’Opton), то о его былой роли издали возвещают огромная (пятнадцати метров в диаметре) сторожевая башня (донжон) (1105–1137) и красивая (XV–XVI веков) церковь.

В этой крошечной сельскохозяйственной столице (она славится своей особой, уданской породой кур) празднуют старинные (еще Амори де Монфором установленные) праздники и проводят знаменитые ярмарки.

На улочках городка – множество красивых (XV и XVI веков) домов, а в здешней церкви – несколько замечательных произведений старинного искусства. Бродить по тенистым улочкам такого городка – привилегия неленивого странника.

Ну а выехав с окраины Удана на северо-запад, и вовсе попадешь через каких-нибудь четверть часа в Ане. За эти четверть часа, может, я и успею объяснить, почему нас туда несет нелегкая…

Замок Ане (Anet) существует, как полагают, с X века. Во всяком случае, доподлинно известно, что с 1340 года он был владением короля Наварры, а в 1444 году французский король Карл VII (1403–1461) передал его во владение Пьера де Брезе, от внука которого, почтенного сенешаля Луи де Брезе, графа Малевриерского, вернее, от вдовы этого графа-сенешаля и начинается новый славный период в жизни старинного замка. Впрочем, не будем спешить со вторжением в романтически-мифоманскую атмосферу этих событий и упомянем короля Карла VII, без которого вся мифическая и даже мистическая атмосфера замка Ане могла бы остаться лишь событием на локально-провинциальном уровне, а меж тем…

Дело в том, что начиная с Карла VII все большую роль при французском дворе играют любовницы короля, знаменитые фаворитки, официальные, признанные всей страной, а потом и всеми учеными историками…

Так вот, в этом длинном (если и не всегда блистательном, то, во всяком случае, пестром) ряду королевских официальных любовниц-фавориток, сыгравших столь заметную роль не только в куртуазной, но и в культурной (архитектурной, живописной, ювелирной, стихотворческой, басенной и прочей), а также в административной и даже дипломатической жизни Франции, имя хозяйки замка Ане, вдовы сенешаля де Брезе Дианы де Пуатье, не только стоит у начала созвездия фавориток, но и являет собой одну из самых ярких и загадочных звезд этого созвездия. И хотя влюбленный до безумия король-любовник подарил ей все, что мог подарить, – от власти в королевстве до царственного замка Шенонсо на Луаре, – здешний, доставшийся ей от покойника сенешаля таинственный замок Ане, который не минула позднее ни одна катастрофа французской истории (едва ли менее жестокой и абсурдной, чем наша с вами история), остается связанным в нашей памяти с черно-белыми призраками мчащейся Дианы-охотницы, воображаемым лаем собак на курантах, скрежетом разлетевшейся в прах под молотом якобинского варвара бесценного надгробья резца Бенвенуто Челлини…

Итак, Диана де Пуатье. Женщина-миф и творец мифов, родоначальница целой мифологии фаворитизма, небескорыстная земная женщина, с таким жестоким и несомненным талантом игравшая роль неземного существа, богини, луны, отражавшей свет королевского солнца, сошедшей с неба богини Артемиды-Дианы, чтобы изгонять зло повсюду и наставлять монарха, а проще говоря, средних лет женщина, заморочившая голову одному юному дофину (позднее ставшему королем) и целым поколениям стихотворцев и одописцев (чаще всего не совсем бескорыстных)…

Конечно же, она проявила бездну выдумки и ловкости. Конечно же, она была мифоманка и актриса. Но она сумела завоевать своего главного зрителя, своего поклонника и раба, и его окружение, и, можно сказать, целую Францию – поразительная история!

В ДОЛИНЕ РЕКИ ЮР СТОИТ ОДИН ИЗ ЗНАМЕНИТЕЙШИХ ЗАМКОВ – ЗАМОК АНЕ, ПОСТРОЕННЫЙ ДЕЛОРМОМ

А начиналось все почти тривиально. Пятнадцати лет от роду ее выдали замуж за сенешаля Нормандии Луи де Брезе, который был намного ее старше, и уже в 1531 году он, как человек, не лишенный совести и чувства меры, оставил ее вдовой, и она, вполне еще моложавая (ее долговечную моложавость нынешние авторы объясняют холодными ваннами и диетой, то-то удивились бы Джейн Фонда или мастера эстетической хирургии столь сокрушительным успехам столь простых рецептов), вела пристойно-малозаметную жизнь фрейлины королевы Элеоноры Австрийской, второй жены короля Франциска I, рядом с которой блистала зазывною красой и свежестью возлюбленная короля герцогиня Этампская. В 1538 году Диана была замечена мрачноватым юношей-наследником, будущим Генрихом II, и тут началась ее новая, главная роль. Она играла небесную даму из трубадурской поэзии, чистую, девственную богиню-охотницу, во всем противостоящую распутной Венере, приближенной к королю и уже оттого неприятной сыну-наследнику, мечтавшему о возвышенной, платонической любви. Эту любовь он получил в избытке. Она была старше его на двадцать лет. Еще со времен погребения почтенного сенешаля искусница Диана носила лишь черное и белое – цвета траура (даже поводки собак на охоте и поводья лошадей, даже обрамления дымоходов на крыше замка сочетали эти два цвета). Теперь уж ее фантазии не было удержу. Одописцы, близкие к дофину, воспевали предстоящее явление нравственной Дианы на смену распутной Венере, грядущее блаженство народов. Эта Венера-фаворитка, эта герцогиня Этампская прогнала со двора их друга коннетабля Монморанси – вообще, все в мире беды шли от нее. Ее чувственности поэты противопоставляли платоническую, чистую любовь иной женщины. Нет, конечно, все девять лет ожидания торжества дофина не могли пройти в одних только платонических воздыханиях, но молва была именно такова. К счастью, для измученных любознательностью историков остались стихи Дианы о том, как в великолепном Экуане, в замке их друга Монморанси

Одним прекрасным утром сам Амур

Поднес цветок ей нежный. Мальчик милый…

В общем, случилось и такое тоже, и то сказать, даме уже подходило к пятидесяти, да и давно женатый на Екатерине Медичи дофин созрел для более ощутимых, чем вздохи, знаков женского внимания. Однако неземной паре удавалось на людях разыгрывать все тот же спектакль платонической дружбы и обманывать даже таких прожженных мошенников и шпионов, как, скажем, венецианский посол, который романтически сообщал своему начальству на брега лагуны:

«Принцу двадцать восемь лет… И он нисколько не интересуется женщинами, жены ему хватает: для бесед состоит при нем вдова сенешаля Нормандии, которой уже сорок восемь. Он проявляет по отношению к ней искреннюю нежность; но, как полагают, между ними нет никакого сладострастия, это скорее отношения сына и матери; передают, что эта дама учит его, исправляет его ошибки, дает ему советы, побуждая к достойным поступкам; и роль свою она играет, на удивленье, успешно».

Ах, как печальна роль потомков, которым достается так много старых бумаг, откровений, разоблачений. Жили бы в райском мире венецианского посла. Или даже в еще более возвышенном: иные говорили в ту пору, что законная жена Генриха II научилась, благодаря стараниям Дианы, кое-каким успешным приемам в умножении сексуальных радостей супруга…

Ах, мифы великая вещь, ведь еще и через сотни лет после смерти Дианы поэты все обыгрывали вечно привлекательную для них тему ее девственности (думаю, она и подсказала ее сама своевременно, то есть при жизни). Рассказывали, что однажды отцу Дианы, замешанному в заговоре, грозила смерть и жертвенная дочь отдалась королю, спасая жизнь отца. Так рассказывает Брантом. Романтическому Гюго эта байка Брантома показалась недостаточно трогательной, и он даже сделал жертвенную дочь в этой акции девственницей, – тоже красиво, кто понимает (читай «Король забавляется»). Если верить Брантому, спасенный отец весело воскликнул: «Да хранит Господь добрые ляжки моей доченьки, которые меня так славно уберегли». Романтический Гюго, и сам влюбленный в некогда кем-то лишенную девства страдалицу-актрису, предпочел забыть, что «добрые ляжки» девы Дианы еще и до этого сомнительного испытания довольно долго пользовал старый опытный сенешаль (который, кстати, сам и выручил нашкодившего папеньку), так что ни о какой девственности просто не могло быть речи. Впрочем, комментарии тут излишни, ибо историй об утраченной девственности наслушался, вероятно, за свою жизнь не один современный мужчина – по их убедительности и можно определить дарованье актрисы.

Долгие годы Диана сгущала атмосферу божественного мифа и вербовала сторонников среди всех врагов фаворитки старого короля (которая была, кстати, на десять лет моложе ее самой). Так что к моменту смерти Франциска I, к 1547 году, все было готово для захвата власти. Ни одна из бесчисленных королевских фавориток во Франции, пожалуй, не пользовалась такой полнотой власти и во внутренних делах страны, и в ее дипломатических сношениях, как божественная Диана. Сам Ватикан состоял в прямых эпистолярных сношениях с королевской любовницей (в обход и короля, и королевы), поощряя ее пыл в борьбе со злодеями-гугенотами и называя фаворитку «возлюбленной дочерью церкви». Для борьбы со злодеями у Дианы были свои, конечно, прикрытые разнообразными благочестивыми фразами, вполне веские причины. Земли, конфискованные у злодеев-гугенотов, она присоединяла к своим наделам (алчность же ее была ненасытима). Не забывая и о добродетели семейной жизни короля, она, если верить ей самой (впрочем, так же поступали и последующие фаворитки, радевшие о сохранении стабильности своего положения), побуждала короля зачать наследника с законной женой, ибо ее собственный возраст вряд ли благоприятствовал деторождению, несмотря на то что она еще и после трагической гибели вполне нестарого короля (в 1559 году, когда ей было уже шестьдесят лет), как свидетельствуют, оставалась такой же свежей и моложавой, так же мчалась по лесам, преследуя зверя (очень здоровый спорт!). Она и умерла шестидесяти семи лет от роду, упав с лошади на охоте. И видевший ее лишь за несколько месяцев до смерти Брантом писал, что «она была все еще так же прекрасна лицом, так же свежа и так же мила, какой была в тридцать; и так же была любима, и так же ей повиновался один из великих монархов мира. И могу по чести сказать, не останавливаясь более на красе, что когда дама так любима великим королем, значит, есть в ней то совершенство, которое делает ее столь любимой; и красоты ей отпущено столько, сколько дано бывает полубогам». Внимательные наблюдатели отметили здесь уже весь язык сакрализации и весь набор аллегорий, который должен был создать этот полуязыческий миф, ибо, сакрализуя любовницу короля, поэт возводит самого его в сан героя. Звезды и планеты на этом небосклоне апологетики становятся все крупнее, и образ «короля-солнца» уже вторгается в этот род поэзии еще во времена Карла V (сакральная эта символика обогащается до полного перевоплощения смертного в раскаленную планету во времена Людовика XIV).

Диана и ее замок Ане – воистину важный этап на этом пути обожествления монархов, и культурно-исторический вклад в него хозяйки замка для всех историков был несомненным…

После смерти короля она удалилась в свой замок Ане, который считают истинной жемчужиной Ренессанса. Поощрение поэзии, искусств и ремесел серьезные исследователи (и сами творцы) считают одной из главных заслуг королевских любовниц перед французским и мировым искусством. И тут можно понять душу творца. Творцу нужен устойчивый, кредитоспособный меценат и заказчик. А Диана довольно долго просидела у казенного денежного мешка. Она и на все главные посты назначила своих людей (кстати, слишком самостоятельному, или недостаточно подобострастному, другу Монморанси очень скоро она предпочла его врагов из Лотарингского дома). Так что Диана могла тратить деньги на украшение любимого старенького замка Ане без счета. К тому же и фантазия у нее была. Идея божественного союза языческой греко-римской богини (время-то на дворе – самый Ренессанс), сошедшей с небес, чтобы вести монарха по пути добродетели (уже не языческой, а христианской, но с сохранением всей дохристианской символики и элегантного сочетания всех знакомых и привычных архитектурных ордеров), выдержана безупречно.

Королевские архитекторы получили здесь средства и простор для своей фантазии, поддержанные великими скульпторами и художниками (Де ль’Орм, он же Делорм, Бенвенуто Челлини, Жан Гужон – что за имена!..).

Так что, прежде чем напомнить (в который уж раз) о разрушении бесценного наследия французской культуры здешней одичавшей революционной толпой, остановимся перед уцелевшими воротами замка, перед ренессансным порталом, который считают одним из красивейших во Франции. Он напоминает триумфальную арку, и понятно, что на тимпане его – сама триумфаторша Диана… Оригинал этой статуи лежащей Дианы, которую изваял Бенвенуто Челлини, нынче в добром месте – в Лувре, слава Господу, не взорванном пока ни нацистами, ни троцкистами, ни исламистами. Франциск I сам заказал этот шедевр для Фонтенбло, Генрих II подарил его той, кому готов был отдать мир целый, – великой актрисе-мифоманке Диане де Пуатье. Два этажа балюстрады увенчаны на портале часами, окруженными колоннами, фигурами оленя и двух собак (что еще ждали вы увидеть в замке неиссякаемо девственной Дианы-охотницы?). Собаки брехали в положенное им время, отбивая часы. И поскольку точно неподвластная времени свежесть лица, духа и тела хозяйки замка не заставила ее забыть, что и она, божественная, смертна, ею загодя, на бодром седьмом десятке лет, на котором лишь трагическое недоразумение смогло оборвать эту жизнь на скаку, было заказано великолепное надгробье. Там тоже, как и во всем доме, – сочетание черного и белого, как и всюду в доме скорбящей вдовы сенешаля, как и в его мавзолее под сенью великого Руанского собора (черный и белый мрамор, но не скорбь главное, а вкус, элегантность)…

Итак, уцелели портал, левое крыло дворца, два салона, часовня с чудными барельефами Жана Гужона… Ревпогром был велик, но восстановленное надгробье Дианы хранится в Лувре – верхняя часть великолепного фонтана Дианы (школа Жана Гужона), а во двор парижской Школы изящных искусств выходит один из здешних фасадов. В деревне Ане остались перестроенная в XVI веке церковь XIII века, кладбище, где некогда свалили в общую яму останки Дианы (ныне перезахороненные в церкви), и красивый каменный крест 1555 года…

А теперь, покинув прекрасные гнезда былых красавиц-фавориток, я предлагаю повернуть на северо-восток по 928-й департаментской дороге и вторгнуться в сердце знаменитой страны Мантуа (еще одной из множества «стран», составивших некогда Францию), направляясь к старинной ее столице.

Страна Мантуа лежит в долине реки Сены, между Эптом, Во и границей Вексена, простираясь на Севрском плато между Сеной и Юром, между долинами Модра и Ла-Вакулюра… И многие знаменитые города в ближнем к Парижу северо-западном районе относят к стране Мантуа, и многие бесценные памятники архитектуры, а уж за истекшие столетия каких только «исторических событий» не происходило в Мантуа и в столице края – Манте, куда мы сейчас приближаемся так стремительно.

Знаменитый этот Мант окрещен был «Прекрасным» или просто «Красивым» – Mantes-la-Jolie, – так что, пока мы не въехали еще в его жуткие индустриальные пригороды и в жилищное море иммигрантских хрущоб, испохабленных надписями, спешу предупредить, что редкому городу во Франции выпала на долю такая невезуха, как этому Манту, который красивым теперь назовет только насмешник и циник. А все же есть еще и в Манте уголок, где можно замереть и восхититься, да не какой-то там неведомый уголок, а знаменитое место – площадь перед прославленным собором Нотр-Дам, – туда мы и помчимся с вами, чтоб вспомнить старину и посетовать на современность. Несчастья, постигшие Мант и продолжающие его преследовать (а я лично, как умеренный оптимист, могу предвидеть еще и худшее), вовсе не однообразны и источники имели разные. Этот столичный еще в меровингскую эпоху Мант (кельтская Медунта) со времен Гуго Капета входил в королевские владения, но часто подвергался набегам нормандских правителей (например, в 865 году). Когда же во главе норманнов встал сам достославный Вильгельм (точнее было бы сказать, Гийом) Завоеватель (тот самый, что сделался английским королем и научил наконец весь придворный Лондон говорить на лучшем в мире языке), то он и вовсе потребовал в 1087 году от короля Филиппа I (того самого, что был сыном киевлянки Анны) отдать ему Мант без лишних разговоров. Не получив согласия от внука Ярослава Мудрого, Вильгельм Завоеватель немедленно завоевал Мант, предал его огню вместе с чудесным его собором, но упал с лошади и был при этом смертельно ранен. В отличие от нынешних правителей-безбожников, которые, обобрав страну, умирают с чувством выполненного долга, бедняга Гийом, умирая в Руане, испытал некие угрызения совести и даже завещал какую-то крупную сумму (и правильно сделал, потому что с собой ничего, кроме грехов, все равно не утащишь) на восстановление и перестройку им подпаленного собора Нотр-Дам. И вот ведь чудо – сколько с тех пор бед ни пережил этот город на Сене, как его ни бомбили, ни «утюжили», а собор еще красуется над Сеной, и Сена (хоть и порядком изгаженная) течет мимо, сверкает на солнце…

Но вернемся все же в проклятое прошлое, чтобы добраться наконец до сомнительной современности. Король Филипп-Август очень жаловал Мант: отсюда он руководил военными действиями против Нормандии и Вексена. Здесь он и умер 14 июля 1223 года (день в день за 566 лет до новых бед), и велел похоронить свое сердце у подножия главного алтаря собора. Потом были Столетняя война, новые раздоры, пораженья и униженья, потом до середины XV века хозяйничали тут англичане, но помнилось горожанам победоносное шествие по городу короля Генриха IV в, дай бог память, 1590 году. Генрих IV и потом часто сюда наведывался, потому что на углу нынешних улиц Национальной и Тьера жила тогда прекрасная Габриэль… Вообще, в жизни Генриха IV этот город сыграл немаловажную роль. Это здесь он решил вторично отречься от протестантской религии…

Ну а с 1939 по 1945 год город неоднократно бомбили то бывшие союзники и победители Франции, то будущие победители и союзники (особенно тяжко пришлось от бомбежки будущих, имевшей место 30 мая 1944 года).

Но вот чудо – так же гордо стоит собор Нотр-Дам (его даже называют иногда кафедральным, хотя Мант никогда не был епископской столицей), великолепный позднеготический собор конца XII – начала XIII века (1170–1220), сверстник парижского, руанского и санлисского… Стоит там же, где любили его рисовать Коро и Тернер. Стоит, красуясь знаменитыми своими тремя порталами, огромной великолепной розой, часовней наваррских королей, статуэтками четырех принцесс, своими хорами и витражами XIII века, старинной живописью и скульптурой…

Много ли еще уцелело от того, что делало Мант Прекрасным? Не слишком много. Уцелела церковь XV века Сент-Анн, уцелела башня Сен-Маклу. Несколько больничных зданий, часовня…

Зато выросли на месте старинного города унылые современные кварталы, разместившие многотысячное иммигрантское население со своей новой мечетью, своим новым неустоявшимся и неспокойным бытом, своими новыми (и, похоже, неразрешимыми) проблемами, для решения которых Франция не щадит ни времени, ни сил, ни затрат. В квартале Ле-Валь-Фурре насчитывается чуть ли не 25 000 обитателей. Год от года растут здесь насилие и бандитизм, вражда между бандами подростков, стычки, разбой. Правительство организовало Пункты местной безопасности, оплачивает 15 000 должностей «социальных посредников», строит клубы и спортзалы – увы, все напрасно… В 2001 году расходы на все эти благородные городские начинания выросли от 170 миллионов франков до 300 миллионов. Выросло и количество драк, стычек между бандами и кварталами, на арену выходят совсем юные, потерянные, безнадежные. Драки в поездах и супермаркетах, изуродованные электрички, разбитые витрины… Легко представить себе размеры вероятного взрыва в этом пороховом погребе, который фанатики-исламисты просто не могут обойти вниманием… Бедный Мант, некогда Прекрасный! Правые партии выдвигают на выборах дерзостную идею, что преступления, даже совершаемые иммигрантами, должны быть наказуемы. Левые выдвигают более сложные лозунги, ибо их победа на выборах в значительной степени зависит от иммигрантских голосов. Кроме того, Франция не хотела бы рассердить Бен Ладена и воинствующих исламистов – левая пресса дает понять, что втайне она, пресса, не может не сочувствовать угнетенным террористам и что, если б не проклятая Америка с ее «мондиализмом», она давно, пресса, сделала бы себе обрезание и обратилась в мусульманство. Так что, даже если что и взорвется во Франции, это только «по недосмотру» французского бедняги полицейского. Поэтому молодые иммигранты (даже и нелегальные), чувствуя эту слабину властей, жгут чужие автомобили еженощно, почем зря и без жалости…

Впрочем, разговор о последствиях «дикой иммиграции» и отсутствии разумной «политики иммиграции» во Франции увел бы нас далеко за пределы наших тем, наших странствий и отпускных настроений, а потому постараемся просто объехать стороной индустриальную зону и здешние жилые башенно-хрущобные кварталы, небезопасные даже для полиции, перебраться на правый берег Сены и, полюбовавшись старым мостом и старинной церковью в Лимэ, двинуться на восток – к Мёлану с его старинной церковью, к замкам Роньи (связанным с историей семей Сюлли и де Барри), а также к замку Туари с его восемью сотнями животных, вольно гуляющих по парку.

Любители плавания и пеших прогулок найдут здесь прибрежные дорожки и пляжи, любители старинной архитектуры не обойдут церковь XII века в Вернёй-сюр-Сен, но поклонники изящной словесности устремятся прямым путем в маленький Медан (где, кстати, тоже немало всякой старины, вроде «купели королей» в церкви Сен-Жермен). В меданском, ныне полуразрушенном замке XVI века бывали некогда и Тассо, и поэты «Плеяды», в том числе Ронсар, а ближе к 1938 году жил Морис Метерлинк и писал здесь «Стеклянного паука». А еще до того (в 1877 году) построил здесь виллу Эмиль Золя и что-то писал в Медане, и даже выпустил здесь программный сборник друзей и приверженцев «натуральной школы». Сборник так и назывался – «Меданские вечера», и лучшим рассказом в сборнике была «Пышка» Мопассана. Впрочем, не одним же натурализмом был озабочен на прекрасных берегах Сены благородный Золя. Была и любовь. Золя встретил в городке очень милую белошвейку, которая нарожала ему детей, чего не смогла сделать мадам Золя. Мадам Золя с пониманием отнеслась и к внебрачному детородству, и к неизбежному детскому сиротству, подарив после смерти мужа меданскую виллу Отделу призрения, который устроил в ней детский дом. Детский писк раздавался отныне на кроватках среди фотографий Золя, иллюстраций к его творениям, портретов и печатных материалов времен процесса Дрейфуса…

В БЕДНОМ МАНТ-ЛА-ЖОЛИ (КРАСИВОМ МАНТЕ) ОТ ВСЕЙ КРАСОТЫ УЦЕЛЕЛ СОБОР…

Мы могли бы закончить наше путешествие по излучине Сены близ опушки леса Сен-Жермен, в городке Пуасси (Poissy), который оставался королевской резиденцией до самого XIII века. В начале XI века супруга короля Робера Благочестивого (в девичестве Констанция Тулузская) основала здесь монастырь. В этом городе увидел свет король Людовик, который стал известен под именем Людовик Святой. Это он заложил в городе первый каменный мост и устроил здесь ярмарку домашнего скота, которой город славился аж до середины XX века (ежегодно продавали здесь до 150 000 голов крупного рогатого скота и по меньшей мере 350 000 баранов, тоже не мелочь).

Людовик Святой был крещен в здешнем соборе Нотр-Дам (крестильная купель до сих пор на месте, очень старая, хотя после вдохновенных усилий известного архитектора-реставратора XIX века Виоле ле Дюка этот прекрасный собор романской архитектуры смотрится как новенький).

Две массивные башни остались на память о старинном доминиканском соборе, в котором в сентябре-октябре 1561 года крупнейшие католические и протестантские богословы в присутствии короля (и по инициативе королевы) пытались в рамках знаменитого «коллоквиума Пуасси» мирным путем разрешить хоть какие-нибудь разделявшие их доктринальные противоречия. Ни к какому согласию эти благочестивые люди не пришли, признав таким образом неизбежность кровопролития, которое каждая из сторон оправдывала своей верностью заветам Христа. Впрочем, это все далекая древность. В наш век Интернета для оправдания кровавых злодеяний ссылаются на авторитет Магомета да недоучившихся журналистов, юристов и художников, вроде Троцкого, Ленина, Гитлера…

В городе Пуасси немало музеев, которые могут завлечь сюда не только ценителей старого искусства, но и странников, имеющих самые разнообразные интересы. Здесь можно посетить предприятие по изготовлению ликеров путем перегонки абрикосовых зернышек, а также автомобильный завод. В историческом музее перед вашим любопытным взором пройдут свидетельства тысячелетней истории городка, а также полотна местного художника Месонье, любившего изображать купание в реке Сене. Но конечно, самый пылкий интерес способен вызвать знаменитый здешний музей игрушек, где богаче всего представлены игрушки XIX и XX веков.

Поклонники современной архитектуры могут совершить недалекую прогулку к юго-западу от городка, где на холме Борегар красуется шедевр самого Корбюзье – вилла Савойя. Человек, увидевший наконец эту знаменитую виллу, может считать свою нынешнюю программу исчерпанной и смело возвращаться в Париж.

По дороге на Версаль

Сель-Сен-Клу Парк Сен-Клу • Виль-д’Аврэ • Севр

Помню, как несколько лет тому назад мне довелось работать переводчиком-синхронистом в большой парижской компании, осуществлявшей закупку оборудования для каких-то российских химзаводов на берегу Каспийского моря. Работа была разъездная, но по понедельникам мы должны были являться на весь день в контору фирмы. Контора вместе с множеством других учреждений размещалась в современном небоскребе из темного стекла на границе Парижа и Сен-Клу, так что окна нашей переводческой комнаты выходили на высокий зеленый берег Сены, на парк, на какие-то роскошные виллы. С непривычки я томился весь день взаперти и подолгу стоял у окна, глядя на зелень парка, на виллы. Подходили коллеги и сообщали мне, что на одной из этих вилл живет какой-то знаменитый актер, кажется Лино Вентура, а на другой – главный расист Франции Жан-Мари Ле Пен. Потом коллеги отходили, с опаской оглядываясь на начальство, и я оставался один у окна, с тоской глядя на зеленый склон, ожидая, когда же меня наконец уволят. Честно сказать, хотя это была моя первая постоянная работа во Франции, я уже удручен был царившей в конторе тяжкой атмосферой подхалимства, доносительства, интриг, непроизводительности труда, глупости и бессмыслицы (говорят, довольно типичных для средней французской конторы), а также многолюдством и пустыми разговорами. И вот, глядя в окно на зелень парка, я думал о том, что этот маленький Сен-Клу еще и до всякого Ле Пена, и до конторы с темными стеклами повидал виды, потому что годился он в прадедушки не только, скажем, Душанбе или Нью-Йорку, но и самой матушке Москве. Об этом можно было догадаться и не особо вникая в историю Средневековья, ибо само название городка идет от имени Клодоальд. Был такой внучек у короля Хлодвига и его жены Клотильды. После смерти Клодоальда, случившейся в 560 году, городок и основанный здесь Клодоальдом монастырь перешли к церкви (ведь еще и дед с бабкою Клодоальдовы, как известно, крестились). Дальше следовала еще тысяча лет бурной истории, после чего в 1568 году имение купила королева Мария Медичи, которая и подарила его архиепископу Парижскому. Впрочем, на этом благочестивом жесте королевы бурная история Сен-Клу не утихомирилась: здесь убит был Генрих III, а славный строитель Парижа провинциал Генрих IV был объявлен здесь королем Франции. В 1658 году кардинал Мазарини купил Сен-Клу для брата Людовика XIV герцога Филиппа Орлеанского, именно здесь скончалась первая жена герцога Генриетта Английская, и божественный Боссюэ написал по этому поводу бессмертную, всякому французу знакомую поэтическую строку: «Подобно грому прогремела весть: «Госпожа померла, мертвая она…» Филипп Орлеанский построил здесь по плану Мансара замок и повелел великому Ле Нотру разбить сад, в который я и сбегал иногда из своей конторы с темными окнами. Людовик XVI и Мария-Антуанетта купили Сен-Клу за четыре года до Великой революции, которая имение их, конечно, национализировала. Здесь имел место путч 18 брюмера, после чего Сен-Клу стал любимой резиденцией пожизненного (эх, сколько той жизни!) консула Наполеона I, здесь он отпраздновал свадебку с Марией-Луизой, вскоре после чего русские, как известно, победоносно вошли в Париж. Мне вспоминаются прелестные мемуары Николая Лорера, который, в те дни еще молодой поручик, опьяненно шатаясь по гостеприимно принявшему оккупантов-освободителей Парижу, забрел во дворец Сен-Клу и увидел там группу русских офицеров, потешавшихся над неуемным Наполеоном:

«…сидя на роскошном диване и полюбовавшись через окно панорамой Парижа, который оттуда, с холма, весь как на ладони, а потом переведя взгляд на внутреннюю роскошь дворца, русский капитан Генерального штаба вдруг озадаченно спросил:

– Охота же ему было идти к нам в Оршу?

Мы все засмеялись такой оригинальной выходке, – вспоминает Лорер. – Орша – самое бедное, грязное жидовское местечко в Белоруссии».

После Наполеона Сен-Клу был по очереди резиденцией королей Людовика XVIII и Карла X. Последний, подписав здесь отречение от престола, отсюда и отправился в ссылку. Здесь был провозглашен императором Наполеон III, здесь держали военный совет во время Франко-прусской войны летом 1870 года, а четыре месяца спустя замок и городок были охвачены огнем после прусской бомбардировки…

В 1893 году в своем сельском домике в глубине старого парка умер Гуно…

На тихом кладбище в Сен-Клу есть и русские могилы. Конечно, их меньше, чем в «русском» Ванве, в Медоне или Булонь-Бийанкуре, но как не помянуть похороненную здесь в 1928 году княгиню Марию Клавдиевну Тенишеву, художницу, щедрую меценатку, неуемной энергии русскую деятельницу и коллекционершу, женщину, одаренную множеством талантов и не зарывшую их в землю. После первого, очень скоро распавшегося раннего брака она уехала в Париж, где училась пению (и даже выступала на профессиональной сцене), занималась рисованием (и занятия эти продолжила, вернувшись в Петербург, – у Я. Гоголинского и И. Репина), потом снова в Париже брала уроки и посещала академию. А когда в 1892 году она вышла замуж за князя Н. Тенишева (несмотря на молодой возраст, всего лишь 25 лет, это был уже второй брак), тут уж деятельность ее получила достойный размах. В своем петербургском доме на Галерной она открыла студию живописи и рисунка, которой руководил Репин и в которой учились Билибин, Чехонин, Серебрякова. Такую же школу при участии Репина она открыла в Смоленске (в городе, который десять лет спустя сделал ее своей почетной гражданкой, что, конечно, не избавило ее от судьбы изгнанницы). Имя Тенишевой связано с возрождением русских промыслов (трагически увядавших в конце века). Она открывала ремесленные училища, школы, гимназии (среди «тенишевцев» были и О. Мандельштам, и В.В. Набоков). М.К. Тенишева купила имение Талашкино и хутор Фленово в Смоленской области, где создала центры художественных промыслов, открыла учебные мастерские, в которых работали и Поленов, и Васнецов, и Врубель, и Коровин, и Серов, и Н. Рерих, и П. Трубецкой. В Москве у нее был свой особый магазин изделий промысла, а в Талашкине силами ее сотрудников сооружен был знаменитый «Теремок». Во Фленове же она построила Святодуховский храм, где все росписи и мозаики изготовил Рерих. И как будто всего этого было мало, она собрала потрясающую коллекцию акварелей (отбор и систематизацию работ она доверила А. Бенуа), и когда готовился к открытию Русский музей в Петербурге, она подарила ему 500 работ. Без нее не обошлись создание дягилевского «Мира искусства», организация выставок «Мира искусства» в Петербурге (в 1899) и в Париже (в 1906).

М.К. Тенишева и сама выставляла в Париже свою богатейшую коллекцию произведений русского народного творчества, которая составила позднее основу музея в Смоленске.

Она серьезно занималась искусством эмали и инкрустации, выставляла свои работы за границей, где получила немало наград, занималась исследованиями в области старинной эмали и защитила докторскую диссертацию об эмали и инкрустации…

Нужны ли были такие люди «новой России»? Похоже, что нет… В 1918 году она поселилась с дочерью и кузиной в Вокрессоне, на версальской дороге, и, конечно, работала, не опуская рук. Открыла школу-мастерскую для эмигрантских детей, участвовала в выставках, проводила у себя вечера воспоминаний (русским было что вспоминать!). Во Франции вышли ее записки и памятный альбом «Храм Святого Духа в Талашкине».

«Это была одна из самых незаурядных женщин, с которыми пришлось мне в жизни встретиться, – вспоминал в своей мемуарной книге кн. С. Щербатов. – Неустойчивого и даже несколько взбалмошного нрава (ее собственные записки об этом немало свидетельствуют. – Б.Н.), широко образованная и начитанная, властолюбивая, с большими запросами и, безусловно, с искренней любовью к искусству, она была не только выдающейся меценаткой… помогавшей щедро художникам, но и крупной общественной деятельницей и, кроме всего этого, серьезной работницей в искусстве в очень специальной области» (речь идет об эмали, над секретами которой Тенишева и «билась годами в своей лаборатории». – Б.Н.).

Не разделяя того «псевдорусского, национального направления», которым увлекались и в Талашкине, и в Абрамцеве, кн. Щербатов с восхищением пишет об энергии этой замечательной женщины и ее преданности избранному ею жанру в искусстве:

«Серьезное и любовное отношение к своей сложной работе этой блиставшей своими туалетами, своей нарядной внешностью, своими выездами [дамы] – в то время, как она в качестве супруги комиссара русского отдела на международной Парижской выставке принимала весь Париж в своем отеле, – было весьма почтенно и не носило никакого любительского характера. За свои заслуги перед искусством она была избрана почетным членом Общества Осеннего Салона».

На смерть М.К. Тенишевой откликнулись за рубежом многие изгнанники – Кондаков, Билибин, Львов, Репин… У нищавшей же России были тогда другие печали…

…Когда я гулял по Сен-Клу в эти последние (наверно, за всю мою жизнь последние) дни своей «штатной» работы и перебирал в памяти все минувшие беды этих мест, эпизод моего собственного, не замедлившего последовать увольнения из небоскреба с темными окнами и изгнания из конторы Сен-Клу начинал мне казаться событием совершенно ничтожным. Посещение же исторического музея Сен-Клу помогло мне поставить это увольнение в должную историческую перспективу, однако окончательно успокоил меня лишь плеск воды у знаменитых каскадов здешнего парка. Известно, что шум водопадов и ручьев положительно действует на нашу нервную систему. Мудрые таджикские старики из горных селений устраивают в безмолвных этих горах крошечный водопад – новардон – близ чайханы. Под его шум спокойнее думать о смерти. Милейший поэт Василий Андреевич Жуковский, склонившись однажды к водопаду в немецком курортном городке, понял, как ничтожна одна-единственная капелька, наша жизнь, в потоке быстротекущей жизни немолчного водопада.

Эту благотворную роль недвижных бассейнов, а также падающей воды, играющих водных струй и фонтанов знали еще древние римляне. Они и передали это знание потомкам своим, итальянцам. Те из вас, кому доводилось бывать на кардинальской вилле в Тиволи, близ Рима, имели случай убедиться, что отцы церкви тоже высоко ценили фонтаны. Такой фонтанной изощренности, как на вилле Эсте в Тиволи, мне лично не доводилось видеть нигде.

Мария Медичи, подарившая некогда местечко Сен-Клу архиепископу Парижскому Жану-Франсуа Гонди, ссудила ему и вывезенных ею из родной Флоренции фонтанных мастеров братьев Франчини. Однако подлинное устройство каскадов и сада предпринял уже во второй половине XVII века герцог Филипп Орлеанский, и плоды его трудов (а также, конечно, творения его мастеров, вроде Андре Ле Нотра или Жюля Ардуэн-Мансара) живы и по сей день. Конечно, по протяженности своей здешняя система каналов, питающих каскады и пруды, уступает версальской системе, имеющей протяженность 250 километров, но и в парке Сен-Клу система тоже солидная – 45 километров. Но самое поразительное, что все это, и фонтаны, и струя водомета, вылетающая на 30 метров в высоту, – все это работает за счет естественного тяготения, благодаря сорокаметровому перепаду в высотах берега и парка. И, на наше счастье, из двадцати четырех бассейнов, фонтанов и каскадов XVII века двадцать действуют еще и сегодня. Конечно, воду, как и триста лет назад, приходится экономить, а все же нынешнее Управление фонтанов Версаля, Марли и Сен-Клу привело в действие всю систему, и теперь в воскресные дни июня под музыку Люлли, Куперена, Делаланда и Шарпантье вдруг оживают старинные каскады, фонтаны и водометы. Причем мастерам удается сохранять всю старинную технику, никаких новшеств – никакой подкачки, никакого бетона: земное притяжение, глина, свинец…

Проходя по парковой аллее Тийе, можно увидеть справа верхнюю цепочку каскадов, сооруженных в 1667 году Ле Нотром, а слева – нижние каскады, устроенные на 30 лет позже Мансаром. Герцог Людовик Орлеанский заказал еще позднее, в 1734-м, статуи, символизирующие Сену и Марну. Внизу, у большого каскада, раскинулась эспланада, на которой обычно проводят местные праздники. Эспланада тянется до Севрской решетки и знаменитой Севрской мануфактуры. Но и в самом Сен-Клу в течение столетия, начиная с 1677 года, тоже производили знаменитый здешний фарфор, который славился высоким качеством, своей прозрачностью, своим декором – синими камеями, позолотой и полихромным узором.

Прогуливаясь от бассейна Подковы по аллее Мали, можно выйти к павильону Бретёй, а по аллее Балюстрады можно выйти к террасе Фонаря. Она расположена на почти стометровой высоте, и с нее виден весь (а может, почти весь) Париж. Что до фонаря, то он там действительно был. Он назывался Фонарь Демосфена, и сооружение это представляло собой копию подобного же афинского памятника. Когда фонарь был зажжен, парижане знали, что император в тот вечер в Сен-Клу. Император считал, что подданные его должны пристально следить за высочайшими перемещениями и знать, что император-отец не спит, что он день и ночь думает об их благополучии (как сформулировал это позднее какой-то поэт-подхалим: «заботится Сталин в Кремле»), а не ласкает очередную даму (притом за казенный счет)…

Большой парк Сен-Клу с его садами Трокадеро, распланированными во времена Второй империи в английском стиле, а также бассейны, лужайки, фонтаны, аллеи, холмы и лес – все это делает Сен-Клу идеальным местом для прогулок. Любители старины могут, впрочем, и в самом городке найти кое-что интересное – вроде больницы, основанной Марией-Антуанеттой, или статуй XVII века в неоготического стиля церкви городка.

Мне доводилось бывать в гостях на тихой зеленой улочке этого городка у приятеля, имевшего там виллу. Выйдя от него как-то поздно вечером на улицу, я повстречал марокканца с двухколесной тележкой. Он доверительно спросил меня, не видел ли я вещи. Убедившись, что я не понимаю, о чем речь, он объяснил мне, что обитатели вилл часто выбрасывают за ворота всякое старье, а он подбирает. Потом он продает его на блошином рынке у заставы Монтрёй.

– Здесь старые вещи не такие старые, как в других местах, – сказал он доверительно. – Люди тут живут богатые.

Я пожелал ему удачной охоты и повернул к метро.

– До встречи, – сказал он дружелюбно.

– До встречи на блошином рынке! – уточнил я.

Помню, что, расставшись в конце концов с французской переводческой конторой, с ее дураком-начальником, с бесплатной столовкой и зданием из темного стекла, я не перестал гулять по дорожкам прекрасного парка Сен-Клу, но теперь мне вспоминались здесь на досуге совсем другие истории, из другого века. Я вспоминал молодого красавца Дюма-сына, влюбившегося в шальную русскую дамочку, жену дипломата Дмитрия Нессельроде Лидию, которая лечилась в Париже от семейной хандры и без труда обольстила поэта, лишь недавно потерявшего чахоточную «даму с камелиями». Влюбленные бродили целый день по дорожкам этого самого парка, а потом молодой Дюма прочитал своей даме (в присутствии умиленного Дюма-папеньки) свои новые стихи:

Мы ехали вчера в карете и сжимали

В объятьях пламенных друг друга: словно мгла

Нас разлучить могла. Печальны были дали,

Но вечная весна возлюбленным цвела.

………………………………………………….

Распустятся цветы, и, завлеченный ими,

Я в этот сад приду взглянуть на пьедестал,

На нем я написал заветнейшее имя,

Его, быть может, ветер тут же разметал.

Как знать, куда к тем дням

Вас, странница, забросит?

Вы бросите меня, останусь я один,

Страдая, что вас вновь веселый ветер носит,

Я ж зябну летним днем среди зимы седин.

Ведь что для нас зима? Не холода дыханье,

Не погрустневшая пустыня наших троп:

То в сердце бедном мгла и духа увяданье,

Коль та, что здесь была, на встречу не придет…

Папа Дюма порадовался за моралиста-сына и замужнюю русскую даму. «Я покинул этих прелестных и беспечных детей в два часа ночи, – пишет он, – моля бога любовников порадеть о них…» Но бог любовников на сей раз не смог помочь. Приехал муж Лидии и силком утащил лихую даму в Петербург, в лоно семьи, к малолетнему сыну. Молодой Дюма гнался за супругами до самой русской границы, через которую его не пропустили. Он долго маялся один в польском приграничном местечке, Лидия не отвечала на письма, ему пришлось вернуться в Париж… В конце декабря он поехал один в парк Сен-Клу, бродил по дорожкам, писал продолжение того, прежнего стихотворения:

Сегодня ровно год с тех пор, как мы с тобою

Гуляли по лесу, одни, совсем одни,

Но я был и тогда предупрежден судьбою,

Что грустная зима изгонит эти дни.

Любовь не дождалась весеннего расцвета,

Лишь робкий луч, блеснув едва, согрел сердца,

Как разлучили нас – и до скончанья света

В разлуке нам прожить, быть может, до конца.

Я встретил ту весну в стране чужой, далекой,

Прикован был мой взгляд к пустынному пути,

Без близких, без любви, без ласки, одинокий,

Я думал, ты должна когда-нибудь прийти.

Ты обещала, я не получил ни слова,

Ни знака, ни строки – была пустынна даль…

Ловил я эхо, чтоб услышать снова

В далеком имени текучую печаль.

Листок бумажный – разве так уж много?

Четыре строчки – невеликий труд.

Не хочешь написать, так выйди на дорогу,

Где розы красные среди полей цветут.

Сорви лишь лепесток и спрячь его в конверте,

Отправь изгнаннику в его унылый быт —

Улыбкой для него, спасением от смерти

И знаком, что не вовсе он тобой забыт…

Но вот и год прошел, недремлющее время

Меня вернуло в день и в тот лесной простор,

Когда, склонив ко мне задумчивое темя,

Вела ты о любви неспешный разговор.

Погруженный в чужие горько-сладкие любовные беды минувших времен, я не заметил, как, пройдя через сад Трокадеро, мимо цветов и старинных деревьев, мимо каскадов и прудов, оказался я где-то у ограды, у опушки леса и только тогда обнаружил, что вторгся уже на территорию крошечного городка Виль-д’Аврэ (Ville d’Avray)… Солнечные лучи пробивались сквозь зеленый полог леса, безмятежно щебетали птицы, шуршал где-то неподалеку фонтан… К этому времени я давно забыл уже о неудачных опытах французской штатной «службы», зато вспомнил, как прекрасна сельская Франция, даже здесь, в двух шагах от окраины Парижа…

Мне вспомнилось, что еще и любимый Пушкиным поэт Альфред де Мюссе укрывался в этом тихом Виль-д’Аврэ от своих тревог и несчастий. Тоже утешался стихами…

Вот роща. Шаг один – и, словно птичек стая,

Вспорхнула молодость счастливая моя.

О край, где некогда ступала дорогая,

К тебе вернулся я.

О слезы сладкие, они уже готовы

Из раненой души пролиться на простор.

О, пусть они текут, пусть дымкою былого

Мне застилают взор!

Я не затем пришел, чтоб ропотом напрасным

Тревожить эхо рощ, встречавших здесь меня.

Горды, они стоят в спокойствии прекрасном,

Горд и спокоен я.

………………………………………………

О сила времени! О легких лет теченье!

Стон, крик наш, жалобы – уносят всё года.

Лишь увядающих цветов из сожаленья

Не топчут никогда…

Романтический красавец Альфред де Мюссе вспоминал под сенью этих рощ так печально для него завершившиеся поездку в Италию и лесные прогулки с мужественной дамой, недаром поменявшей женское имя Аврора на мужское, – Жорж Занд.

КАСКАД В ПАРКЕ СЕН-КЛУ

Фото Б. Гесселя

Здесь же, в Виль-д’Аврэ, томилась и другая жертва роковой Жорж Занд – романтический музыкант Фредерик Шопен, который ненамного пережил разлуку с этой плодовитой романисткой…

Смолк в Виль-д’Аврэ рояль Шопена, прошли годы, и зазвучала в гуще садов на окраине этого леса скрипка Иегуди Менухина – все здесь же, в сладостном Виль-д’Аврэ, близ замка, построенного камердинером Людовика XVI Тьери де Виль-д’Аврэ. В деревенской церкви Сен-Никола, построенной в эпоху, когда был обезглавлен революцией злосчастный король, можно увидеть (более поздние, конечно) фрески и картину кисти славного Камиля Коро. Он тоже обитал в Виль-д’Аврэ, в доме № 3 на Озерной улице, и всякому любителю живописи здешние пруды знакомы по картинам Коро. В одном из укромных уголков прибрежья, где художник прятался в лачужке и работал, благодарное потомство поставило монумент. Скромный монумент не производил шума, он не мешал играть на трубе и писать книги обитавшему здесь Борису Виану, которого молодой русский критик назвал недавно «человек-оркестр». В дачном Виль-д’Аврэ искали вдохновения Бальзак, Ростан и скульптор Прадье.

Виль-д’Аврэ утешал и русских романтиков в их любовных невзгодах, напоминая о вечности и несравненной красе природы. Весенним днем 1848 года романтический тридцатилетний Иван Тургенев писал владычице своего сердца Полине Виардо (которая была еще страшнее и ненадежнее, чем Жорж Занд, зато умела петь):

«Я воспользовался хорошей погодой, чтоб отправиться сегодня в Виль-д’Аврэ… Больше четырех часов провел я в лесу – грустный, растроганный, настороженный, поглощающий и поглощенный… Я не мог без волнения созерцать ветви, покрытые увядшими и зазеленевшими листьями, которые четко проступали на фоне синего неба – отчего? Да, отчего? Может, из-за этого контраста между крохотным стебельком, вздрагивающим от всякого дуновенья, от моего дыханья, стебельком, обреченным уже на гибель, однако оживленным щедрыми соками, вернувшими ему цвет и жизнь, – контраста между ним и огромностью этой пустоты, этого неба, которому лишь земля наша дает синеву и сиянье?»

Среди прочих знаменитых людей в Виль-д’Аврэ (на улице Прадье, 29) жил и умер сын поэта Эдмона Ростана, автора прославленного «Сирано де Бержерака». Сын тоже писал книжки, только научные, он был биолог и публицист, член Французской Академии.

Прошло каких-нибудь семьдесят лет после визита Тургенева, и в тихий Виль-д’Аврэ приехал другой русский писатель – Александр Куприн: бродил по тропинкам вдоль прудов, думал свои стариковские эмигрантские думы, однако еще и писал понемногу. Через полтора десятка лет, в страшном для России 1937-м, совсем уже больного и плохо соображавшего, что к чему, Куприна вдруг увезли на родину что-то прославлять и оправдывать, умирая… Но тогда, в 1921-м, он был еще в здравом уме, принимал гостей, только просил их, если можно, не спорить о политике, а наслаждаться природою и покоем. Он даже повесил в столовой своего домика на видном месте отчаянный плакат: «Прошу в моем доме о политике не говорить». И правда, зачем о ней говорить, когда такая благодать кругом?

У южной своей оконечности Виль-д’Аврэ смыкается с еще одним городком, лежащим на королевской дороге к Версалю, – с Севром (Sèvres). На самой их границе, то есть у северной оконечности Севра, на севрской авеню Гамбетты (дом № 14) стоит вилла де Жарди. Здесь прожил последние четыре года своей жизни (до 1882 года) и умер от случайной огнестрельной раны (упражняясь в стрельбе из пистолета) пылкий оратор-трибун и политик Гамбетта, подаривший свое имя и этой, и бессчетному количеству других улиц во Франции. Однако за несколько десятилетий до Гамбетты на вилле этой жил великий Бальзак. Впервые он приехал сюда в 1831 году по приглашению Олимпии Пелисье (будущей мадам Россини), снимавшей на летний сезон помещение в замке королевского камердинера. Тогда-то Бальзак и увидел впервые виллу де Жарди, которую купил в 1837 году. Движимый извечной своей мечтой стать богатым, Бальзак собирался разводить на вилле де Жарди ананасы, для чего прикупил в 1840 году и все имение. Ну а пока искусство разведения и реализации ананасов им еще не было освоено, он без конца пил черный кофе и занимался тем, что умел делать как никто, – писал романы. Так что в музее, который открыт ныне на вилле, можно увидеть посмертную маску Гамбетты и его роковые пистолеты, но показывают также (без гарантии их подлинности) буфет Бальзака и плиту, на которой он день и ночь варил кофе, ибо ему приходилось работать по 24 часа в сутки над романом «Цезарь Биротто». Выгодный контракт с издателем и преследования заимодавцев обязывали трудиться не покладая рук, не давая отдыха бедной его головушке. Он и в Севре укрылся от посланцев ловившей его Национальной гвардии и от долговой тюрьмы. Зато, уж получив деньги, он покупал какой-нибудь жилет с бриллиантовыми пуговицами или кабриолет, на котором гонял как бешеный. (Так было после выхода нашумевшей «Шагреневой кожи»: видел ли он, как съежилась кожа его собственной бесценной жизни? Во всяком случае, порой он вел себя как настоящий безумец.) Во времена виллы де Жарди Бальзак подписал контракты с двумя новыми издателями и нанял себе сотрудника, чтоб диктовать ему романы и пьесы, которые сотрудник должен был редактировать и приводить в пристойный вид. Но какой сотрудник мог выдержать бешеный ритм работы этого «каторжника литературы»? Очередной сотрудник сбежал, оставив честную записку: «Не могу больше зазря нахлебничать».

В 1840 году Бальзак написал драму в пяти актах – «Вотрен» – для театра Порт-Сен-Мартен, но некие власти сочли ее «аморальной». К этому времени великий Бальзак уже начал воздвигать величественное здание своей «Человеческой комедии», но, загнанный в угол, этот тщеславный и безумный растратчик был на грани отчаяния.

«Думается, я покину Францию, – писал он, – я потащу свои кости в Бразилию и там брошусь в какое-нибудь новое безумное предприятие… я сожгу все свои письма, все свои бумаги, оставлю только свою мебель, свою Жарди, а немногое из того, что мне дорого, доверю сестре. Она и будет верным драконом, оберегающим эти сокровища… Или я вернусь оттуда разбогатевшим (вот он, жалкий двигатель искусств, наук, индустрии. – Б.Н.), или никто не узнает, что со мной стало».

Он и правда вскоре покинул де Жарди, которая уже в 1841 году была продана за долги, и, спасаясь от заимодавцев, перебрался не в Бразилию, а в Пасси, в укромный дом на тогдашней Нижней улице (теперь улице Ренуара), снятый на чужое имя и имеющий тайный выход для бегства от врагов-заимодавцев… До 1860 года графство Пасси еще не было Парижем, так что Французский Остров по-прежнему прятал своего безумца Робинзона… Позднее Бальзак так вспоминал свою севрскую усадьбу в «Мемуарах молодоженов»:

«Два года назад я купил над прудами Виль-д’Аврэ, на версальской дороге, две дюжины десятин луга на краю леса и прекрасного сада. У края луга вырыто было углубление для пруда площадью в три десятины, посреди которого грациозно красовалось нечто вроде острова. С двух красивых, поросших лесом холмов, окаймлявших маленькую долину, стекали чудные ручьи, сбегавшие в мой парк, где влагу их благоразумно распределял мой архитектор. Мое шале было установлено посреди этой местности в подражание тому, что называют королевским садом Версаля, но из него открывался вид и на мой пруд, и на островок. А холмы тянули со всех сторон к нашему шале свои мириады листьев, свои прекрасные ухоженные деревья…»

Севр протянулся к югу от усадьбы де Жарди и парка Сен-Клу до окраины Медонского леса. Главная улица Севра, пролегавшая вдоль долины, и была дорогой в королевский Версаль. Так что Севр был город на пути, вроде Валдая. Только прославился он не баранками, не колокольцами, не «податливыми» девками и банями, а фарфором. Первые французские фарфоровые фабрики (в Шантийи и Сен-Клу) производили лишь так называемый «нежный» фарфор, а тот «твердый» фарфор, что еще с 1709 года делали в Саксонии, во Франции стали производить лишь в 1738 году в Венсене – после того, как в Лимузене было обнаружено месторождение каолина. В 1756 году производство было по инициативе мадам де Помпадур переведено в Севр, а еще четыре года спустя куплено короной. Эта художественно-индустриальная инициатива низкородной фаворитки короля вовсе не должна вас удивлять. Если на долю королевы оставались по традиции дела морали, религии и престолонаследия, то возлюбленные короля хлопотали о развлечениях и об украшении жизни, внося немалый вклад в развитие культуры. Так уж повелось при полигамном французском дворе.

Первые макеты для изделий этой мануфактуры создавали такие скульпторы, как Фальконе и Дюплесси. С 1800 года, при директоре А. Броньяре, мануфактура целиком перешла на изделия из «твердого» фарфора. При Броньяре был основан в Севре и Национальный музей керамики, посещение которого может стать важным событием для всякого ценителя фарфора и знатока искусства. Здесь можно увидеть шедевры керамики, фаянса и фарфора, изготовленные за последние полтысячи лет в самых «керамических» странах мира.

Надо сказать, что наряду с видными мастерами фарфора из разных стран мира на Севрской мануфактуре успели потрудиться и русские изгнанники.

В 1937 году на парижской Всемирной выставке особая витрина 48-летней севрской скульпторши Эрны Сигизмундовны Давидовой-Вольфсон (псевдоним Дэм) получила почетный диплом и была особо отмечена как Севрской мануфактурой, так и Международным музеем керамики итальянской Фаэнцы. Скульпторша придумала в Севре новую технику «шамотной» глины, позволявшую создавать удивительные скульптурные портреты. Эрна Сигизмундовна была женщина разнообразных талантов. Она занималась также керамикой, а в 1914 году делала кукол для Петроградского театра марионеток. Впрочем, в тот проклятый XX век для удержания их власти на планете двум главным братьям-конкурентам нужны были не ум, не таланты, а чистота идеологии и расы. Большевики изгнали свою элиту за рубеж, а нацисты сожгли художественную звезду Севра Э.С. Дэм и ее мужа в печи лагерного крематория. Они ведь были одной крови с Богородицей и Христом… Французская полиция как могла помогала нацистам в облавах на евреев, но нашлось по меньшей мере две тысячи французов, которые прятали взрослых и детей от смерти. Может, оттого и сохранилась еще такая страна – Франция. Не стоит село без праведника…

В начале 20-х годов многие в русском эмигрантском Париже знали талантливую Эрну Дэм и ее мужа Марка Вольфсона – у них бывали в гостях Бунин, Зайцев, Ремизов, Ходасевич, Билибин, Фондаминский… 17 июля 1943 года супругов забрали во время облавы, увезли в лагерь Дранси, а оттуда в Освенцим.

Счастливее сложилась судьба работавшей для Севра красивой Александры Щекатихиной-Потоцкой. До революции она училась у Рериха и Билибина, а когда овдовела, то уехала в 1923 году по приглашению Билибина в Египет и стала там его женой. Переехав с новой семьей в Париж в 1925-м, она расписывала фарфор для Севрской мануфактуры, участвовала в выставках, а в 1936 году вернулась с мужем в Ленинград, где работала на Государственном фарфоровом заводе, избежала лагеря (в отличие от возвращенца Шухаева), дожила до пенсии и умерла в 1967 году.

В Севре работал и Серафим Судьбинин, еще в 1906 году бывший учеником Родена. Позднее он посещал мастерскую Делашёналя при Севрской мануфактуре, и несколько его работ было куплено Музеем керамики в Севре.

Менее удачно сложились отношения Севрской мануфактуры со знаменитым мастером пореволюционного агитфарфора Сергеем Чехониным. В 1928 году он приехал в Париж для подготовки выставки советского фарфора, там и остался. Однако наладить постоянное сотрудничество с Севром он не сумел, а вдобавок в 1930 году умер его покровитель и поклонник ювелир А. Маршак. Сам Чехонин умер в Германии от инфаркта в начале 1936 года.

Что до города Севра, то в нем – повсеместно (даже в старинной, XII–XIII веков, церкви) – можно наткнуться на роспись по фарфору. Недаром же во всем мире знают: ах, Севр? Это где фарфор…

В конце XIX века парижанам известно было, что «чистый воздух» – в Севре, и оттого, озабоченный слабым здоровьем своей второй жены, Илья Ильич Мечников (несмотря на все связанные с этим трудности и неудобства, которые создавала удаленность его нового жилья от лаборатории Института Пастера, где он трудился) переехал из Парижа в Севр. Вот как описывал и эти его трудности, и самую севрскую жизнь замечательного русского ученого его друг-социолог Максим Ковалевский:

«В Севре Мечников вставал в 5 часов утра, писал статьи и книги, потом отправлялся на поезде в Париж, шел пешком со станции в Институт. А по вечерам Мечников с женой читали вместе беллетристику на русском и французском языках до десяти часов вечера…»

Севр и в первой половине XX века еще оставался симпатичным дачным городком. Здесь была дача поэта и критика Михаила Осиповича Цетлина, писавшего под псевдонимом Амари. У него на даче бывали в гостях многие знаменитые русские изгнанники. У дочери Цетлина Ангелины, которая умерла совсем недавно, хранилась старая дачная фотография: Керенский и Милюков мирно отдыхают в Севре на даче у Цетлина. Ближе к войне на даче появились новые беженцы, из Германии: теперь бежали от Гитлера, как раньше от Ленина и Дзержинского…

Перед войной возник в Севре и русский платный Дом отдыха имени протоиерея отца Георгия Спасского. Упоминая об освящении им в 1938 году православного храма при этом Доме отдыха, созданном почитателями отца Георгия, митрополит Евлогий рассказывает в своих мемуарах почти «достоевскую историю» об этом непогребенном протоиерее:

«Дело построения этого храма имеет свою историю, связанную с тем, что тело почившего о. протоиерея до сих пор остается непреданным земле. Четыре года оно стояло в нижней церкви нашего Александро-Невского храма. Пылкия, истерическия поклонницы почившаго создали культ его имени. Собирались у гроба, украшали его цветами, некоторые у гроба даже исповедывались и т. д. Создавалась нездоровая атмосфера кликушества. Я несколько раз требовал погребения тела; мне обещали, но потом обещания не выполняли; выведенный из терпения, я настоял, чтобы оно было исполнено. Тогда поклонницы перевезли гроб в усыпальницу при одном протестантском храме в Париже. Бедный о. протоиерей! Каким мытарствам подвергли его тело неразумныя поклонницы…»

Королевский Версаль

Король-строитель Жак-Анж Габриэль • Мадам де Помпадур • Наш Великий, наш нищий Версаль

Почти всякий из моих друзей-иностранцев, приезжающих поглядеть Париж и Францию, помнит, что в программе у него обязательный Версаль, великая столица королей, столица французского абсолютизма, его символ… Иногда, не успев охватить всю свою обширную парижскую программу, друзья меня спрашивают в последние, полубезумные дни визита: «А что, можно без Версаля? Все-таки за город ехать…» Я испытываю в этих случаях затруднение. С одной стороны, как же так – без Версаля? С другой – я помню, что многие, вернувшись после поездки в Версаль, говорят почти разочарованно: «Ну да, конечно… Хотя вот в Царском Селе… Или вот в Петергофе… А то вот еще в Потсдаме… Или в Виланове… Да и в Венгрии…» Короче, Версаль несколько разочаровывает, особенно тех, кто видел его имитации в разных странах (прежде всего – под Петербургом). Смущает ощущение уже виденного («déjà vu»). Конечно же, после Версаля загородные и даже иные столичные дворцы строили в разных странах «под Версаль», «а-ля Версаль», ибо Версаль был образцом царственной роскоши. Да и содержатся местные Версали, надо сказать, лучше, чем испоганенный революцией французский, нескончаемо реставрируемый. Похоже на то, как иные любители искусств, насмотревшись на роскошные репродукции какого-нибудь де Кирико, разочарованно вздыхают перед оригиналом… Впрочем, есть и такие, что, вглядевшись в скромный оригинал, находят в нем не замеченные на репродукции красоты, новую прелесть. То же и с Версалем, великим музеем французского искусства и всяческой истории – политической, экономической, дипломатической, религиозной, любовной. Ну да, любовной, ибо Версаль – это не только заповедник архитектуры, но и свидетель иных нравов, хотя и странных, а все же наложивших отпечаток на последующую жизнь Франции. И еще Версаль – это летопись женских характеров. Есть люди, которые всем Версалям предпочитают романный, есть поклонники Версаля мадам дю Барри, или маркизы де Помпадур, или Марии-Антуанетты. Одни во время визита вспоминают забавы и слезы бедняжки Марии-Антуанетты, другие говорят: «Вот здесь король бросил платочек этой безродной Жанне Пуассон-д’Этиоль, которая стала маркизой де Помпадур…»

В Версале есть о чем вспомнить, хотя он сравнительно молод (по сравнению с каким-нибудь замком Блуа): настоящая история его уходит лишь в глубь каких-нибудь двух-трех веков. В начале XVII века здесь была крошечная деревушка, где жили лесорубы да стоял старенький замок. Людовик XIII купил здесь землю, а Филибер ле Руа построил здесь для него в 1624 году не слишком внушительный замок из камня и кирпичей (Сен-Симон назвал его «карточным домиком»). Король, бывший, как все Бурбоны, фанатиком охоты, заглядывал в него иногда, сушил у огня промокшие во время охоты сапоги, жарил на огне яичницу и заедал ее луком. Впрочем, в ноябре 1630 года замку этому суждено было войти в историю: король принял здесь Ришелье и назначил его полномочным министром. Чуть позже король приказал разрушить старый замок, а во времена Регентства места эти пришли в забвение: Анна Австрийская и Мазарини предпочитали Пале-Руаяль, Сен-Жермен, а позднее и Венсен. Однако наследник не забывал это прибежище, и о своем желании обустроить его и отстроить заново он заявил сразу после смерти Мазарини – в 1661 году.

Людовик XIV больше полувека возводил свое любимое детище Версаль, прерывая строительные работы лишь тогда, когда война окончательно опустошала королевскую казну. Однако, едва заключив мир, король снова принимался за строительство: отмечено, что самые крупные начинания почти точно совпадали по времени с заключением очередного мира. Король вникал во все подробности строительства и требовал того же от своих помощников, в первую очередь – от Кольбера. Он даже написал особое руководство по устройству версальских садов. Он был фанатик версальского строительства и умело выбирал художников и архитекторов: наряду с Ле Бреном, с Луи Ле Во, с Ле Нотром (замеченными уже Фуке) Версаль возводили талантливые итальянцы и фламандцы. В Версаль шли парижские ковры с холма Шайо, конкурировавшие с коврами Леванта, ткани, серебро и шелк из Лиона, не уступавшие венецианским и флорентийским, кружева из Алансона, теснившие на рынках венецианские кружева, фаянс из Руана, зеркала и стекло из парижского предместья Сент-Антуан. Тысячи мастеров съезжались сюда с северного побережья Франции, из Нормандии, а также из Лимузена. В 1680 году здесь было занято больше 36 000 рабочих. Сюда везли светлый камень, везли и мрамор – из Юрских гор, из Лангедока, из Прованса…

Сперва обновлен был старый замок. Вместе с королевой-матерью Анной Австрийской, с молодой еще Марией-Терезией и дофином король устраивал здесь пышные празднества.

С 1668 года в Версале строится новый дворец, который был позднее соединен со старым Зеркальной галереей. Новый дворец Ле Во строил в итальянском стиле – с каменным фасадом и балюстрадами. Ле Нотр неустанно трудился над садом (место было болотистое, пришлось строить террасы, подводить воду со стороны), над бассейнами, кустарниками, фонтанами.

В 1677 году король Людовик XIV объявил о своем намерении сделать Версаль королевской резиденцией. Двор должен был теперь перебраться в Версаль, хотя работы по расширению дворца, которые вел племянник великого Франсуа Мансара, Жюль Ардуэн-Мансар, еще шли полным ходом. По завершении этих работ площадь дворца увеличилась в пять раз. В дополнение к двум дворцовым зданиям, соединенным галереей, выросли два обширных новых крыла – Северное и Южное, закончено было устройство Больших апартаментов, построена была великолепная Оранжерея с лестницами. В центральной части дворца началось строительство новых апартаментов для короля, королевы и дофина, в южной части – апартаментов для придворных, в северной – апартаментов для принцев крови. Со стороны города пристроено было крыло для министров. Дворец теперь расходился лучами…

Аристократ без лошади все равно что нынешний бизнесмен без машины: были построены Большие и Малые конюшни. Последним и, пожалуй, самым великолепным из сооружений времен Людовика XIV в Версале была Королевская часовня, сооруженная Ардуэн-Мансаром и его зятем Робером де Коттом (при участии лучших художников и скульпторов Франции). Часовня была освящена в 1710 году, за пять лет до смерти короля.

Говоря о строительстве Версаля (и о правлении Великого Короля в целом), его часто разделяют на три этапа, для обозначения которых (каким бы странным это ни показалось иностранцу, склонному недооценивать роль женщины, да еще и не жены, а фаворитки) упоминают роль дамы, наиболее часто разделявшей в то время королевское ложе. Скажем, первый период – от смерти Мазарини в 1661 году до 1668 года – связывают со строительными усилиями Луи Ле Во, с трудами Ле Нотра и с любовными успехами Луизы де Ла Вальер (в этой же связи попутно упоминают, впрочем, актерские успехи Мольера).

Во второй период для решения извечной проблемы тесноты в Версале Ле Во замышляет пристройки и здание в виде подковы, Франсуа д’Орбэ завершает постройки со стороны парка, а царит в этом Версале победоносного короля красавица мадам де Монтеспан.

И, наконец, третий период, когда Ардуэн-Мансар (этот «Людовик XIV архитектуры») строит разнообразные пристройки, король переселяет всех в Версаль, на месте террасы центрального корпуса дворца Ардуэн-Мансар строит Зеркальную галерею, которую считают шедевром пропаганды абсолютизма, Оранжерею, конюшни и прочее. Этот Версаль, в котором царит при стареющем Людовике мадам де Ментенон, считается высшей точкой строительства Версаля и вершиной королевской власти… Ле Нотр сооружает в то время бассейны Аполлона и Нептуна, роет большой канал (по нему плавают гондолы, ведомые гондольерами из Венеции). Воду в Версаль гонят теперь отовсюду, и машина в Марли качает ее неустанно… Ах, зачем нас с вами не было в том прекрасном саду!

По смерти творца Версаля в нем наступает затишье на каких-нибудь семь лет. Но вот подрастает новый король, Людовик XV, и тогда король и регент – оба начинают ощущать потребность в Версале, в его четкой организации жизни двора. Версаль был железной раковиной абсолютизма, которую выковал Великий Людовик и опустошить которую смогла лишь безжалостная Революция, а пока…

Людовик XV и двор возвращаются в Версаль, и здесь появляется новинка – личные апартаменты короля. Иные историки сообщают, что это для того, чтоб удобнее было водить девок. Другие намекают, что королю нужен был покой для государственных мыслей. Согласимся, что личные апартаменты могут сгодиться и для того, и для другого. Появляются во дворце апартаменты королевы Марии Лещинской, а также апартаменты мадам Аделаиды (король любил всех сестер Лещинских по очереди).

Уже с 1668-го значительной частью построек руководит архитектор Жак-Анж Габриэль. Это он пристроил к северному крылу дворца великолепный театр… Конечно, он зазря разломал Посольскую лестницу Ле Брена (деньги на ее замену как раз кончились), но заслуги его все же многочисленны. Он чуть ли не 30 лет корпел над достройкой салона Геркулеса, а ведь надо было еще завершать декор всех этих начатых салонов, залов, апартаментов, коридоров… Собственно, и нам не хватило бы остатка жизни, если б я вознамерился подробно рассказать о роскоши версальского декора или, на худой конец, хотя бы о его символике, вовсе уж непонятной иностранцу и нашему современнику, но бывшей, вероятно, вполне понятной, очевидной для человека того времени, впитавшего классическую культуру… Ну, возьмем, к примеру, солнце, что уж проще – любимый символ «короля-солнца». Или этот вот символ юной силы и красоты – бог Аполлон: в Версале он повсюду – вдоль главной оси дворца и на оси парка, да и на западной оконечности парка можно увидеть колесницу Аполлона. В ныне не существующем гроте были фигуры, представлявшие рождение Аполлона. В апартаментах короля салон Аполлона служил тронной залой. В салонах Войны, в салоне Мира и салоне Планет, сооруженных вместе с Зеркальной галереей, та же символика отражена была в фигурах богов и в стилизованных изображениях короля…

Но, оставив в стороне символику, обратимся к немаловажному сюжету – как жил королевский Версаль, этот высочайший образчик абсолютной монархии: L’Etat c’est Moi (Государство – это Я).

Подданные современной бюрократической демократии (или демократической бюрократии), мы с удивлением читаем о том, что Версаль был открыт для широкой публики. Всякий подданный короля мог прийти по делу к своему королю или просто прийти, чтоб иметь удовольствие лицезреть монарха. Конечно, подданный этот должен был при входе в парк (подобно верующему еврею или мусульманину при входе в синагогу или мечеть) иметь на голове шапку и вдобавок на бедре – шпагу, но их можно было получить напрокат у дворцовой стражи (как получают напрокат кипу или тюбетейку при входе в синагогу или мечеть).

Этикет дворцовой жизни в Версале был разработан до мельчайших деталей, и все, что происходило в присутствии Его Величества, этого Солнца Империи (а может быть, и Вселенной), должно было быть строжайшим образом регламентировано. Существовали тысячи знаков благоволения и почестей, которых мог быть удостоен придворный – скажем, чести держать свечу в ответственный момент, когда с Его Величества будут снимать панталоны. Или, скажем, чести собирать пожертвования во время богослужения в часовне. Почестей этих добивались с самоотверженным упорством и хитроумием. Существовало также великое множество специфически версальских правил и ограничений, множество версальских «нельзя», о которых не слышали даже в Фонтенбло или в Компьене. День короля был в Версале расписан с точностью, всегда можно было сказать, что делают в данную минуту Его Величество: Малый Подъем, Большой Подъем во дворце, аудиенция, труды в кабинете, Большой и Малый Куверты, месса, променад, охота… Кстати, и ныне, проходя по залам Версальского дворца, не следует забывать, что декор их строго подчинен этикету жизни и назначению залов. Скажем, в залах, где шла публичная жизнь (в вестибюле или Зале гвардии), там и декор был попроще, там не было мрамора и позолоты, живопись была менее ценная, чем в Палате или Большом кабинете. Допуск публики был, конечно, тоже строго регламентирован и расписан. Скажем, в Большие апартаменты публику стали допускать только с 1684 года, когда король получил в свое распоряжение внутренние апартаменты, вход в которые был ограничен гораздо строже. Существовали и свои, особые правила для входа в Салон Бычьего Глаза или в Палату Совета. Сюда могли свободно входить только члены королевской семьи и особо приглашенные. Однако жизнь была все же открыта взгляду подданных…

ЗЕРКАЛЬНАЯ ГАЛЕРЕЯ ВЕРСАЛЯ

Роскошь и блеск Версаля, которым изо всех сил подражали в ту пору все высокие дворы Европы, должны были утвердить законность и строгую преемственность трона, законность Бурбонской династии… Таким образом, детали истории Версаля и его бесценные собрания произведений искусства остались памятником французской монархии в пору ее наивысшего развития. Больше столетия жили здесь король и королева, наследник, братья короля, их дети, принцы крови и незаконные дети, кардиналы и герцоги, сановники, маршалы, конюшенные и Главные конюшие, постельничие, военные всех чинов… Всего их было семь тысяч, этих людей, из них только три тысячи могли худо-бедно ютиться во дворце, зачастую располагая комнаткой, которую Сен-Симон презрительно называл «крысиной норой». При всех неудобствах такого жилья проживание во дворце считалось большим удобством и честью, хотя у многих из здешних насельников неподалеку от дворца был собственный дом или даже замок. Чтобы чего-нибудь добиться при дворе, нужно было являться туда регулярно, а еще лучше – состоять при дворе. Людей, близких к повседневной жизни дворца, было в ту пору тысяч пятнадцать…

Для короля, как выясняется, эта привязанность самых сильных людей его королевства к Версалю была и удобнее, и важнее, чем для них самих. Король был напуган Фрондой, а здесь они все были на виду, все суетились на ковре или кусали друг друга под ковром. Бог его знает, что бы они там еще измыслили, сидя всевластно в своих могучих замках. К тому же здесь жизнь была дорога, они не могли здесь сильно разбогатеть, их благополучие зависело от его щедрости. Нет, что ни говори, собрать их здесь всех, под отеческим надзором – это была неплохая идея. Король оторвал эту опасную знать от ее окружения, от жизни страны, даже от подданных, создав для них в Версале некое искусственное, иллюзорное существование, при котором всякая мелкая дворцовая интрига казалась событием государственного значения и безмерно занимала умы…

Правда, после эпохи Регентства Версаль, оставаясь еще политическим центром Франции, перестает быть центром художественным и интеллектуальным. Жизнь интеллектуальной элиты все чаще уходит в парижские салоны, да и принцы крови начинают пренебрегать Версалем, стеснявшим их свободу.

Не спеша, однако, к событиям 1789 года, опустошившим Версаль, вернемся к временам расцвета Версаля и обратимся к частной жизни короля и двора.

Как уже было сказано, король Людовик XIV жил постоянно на виду, на публике, в течение дня отдыхая от нее лишь урывками – перед мессой, после обеда, после ужина: в лоне семьи или в апартаментах мадам де Ментенон (с которой, как всем было известно, сочетался тайным браком после смерти королевы). Чтобы ему укрыться от толпы, и были устроены два более или менее интимных обиталища – одно в Марли, другое в Версале (Большой Трианон). «Марли для друзей, – любил говорить король, – Трианон для семьи». Людовик XV и Людовик XVI, жившие в Версале позднее, строго соблюдали тот же королевский распорядок дня, однако, оставив для официальных приемов Большие апартаменты, они устроили для себя внутренние, личные апартаменты. Что до Людовика XV, то он удалялся по временам в свои дома и дворцы в Шуази, в Ла-Мюэте, в Сент-Юбере.

В поисках живых описаний версальской жизни можно обратиться к книгам современников и свидетелей, написанным вдобавок по горячим следам событий. Скажем, к изданной в 1802 году книге Сулави «Исторические мемуары и анекдоты из жизни французского двора времен маркизы де Помпадур» и к его же книге «Частная жизнь Людовика XV». Вот, к примеру, крошечный эпизод версальской жизни, описанный Сулави, – бал-маскарад 25 февраля 1745 года. Знатоки считают и упомянутый день, и описанный эпизод весьма важными не только для перемен в жизни короля и тех 10 000 человек, что обслуживали его в Версале, но и для дальнейшего развития внутренней и внешней политики Франции. Итак, что же случилось 25 февраля 1745 года?

В тот день в Версале решено было дать бал-маскарад в честь бракосочетания наследника с испанской инфантой. К огорчению придворных дам, король решил предстать на этом балу в маскарадном костюме, делавшем Его Величество совершенно неузнаваемым, и вдобавок допустить на версальский бал всех желающих повеселиться дочек и жен буржуа. Последнее решение монарха породило много пересудов, интриг и даже тайных угроз: придворные дамы вовсе не желали, чтобы король увлекся буржуазкой. Зато этого пожелал король, не возражавший приятно расширить свой кругозор, так что даже распускаемые придворными слухи о том, что на этом балу Его Величеству грозит некая опасность и что она даже предсказана Нострадамусом, не заставили короля переменить свое решение. Кстати, позднее говорили, что предсказание Нострадамуса оправдалось и что несчастьем явилось появление мадам де Помпадур на балу, но это все было потом, а пока…

Грянул бал, и все эти люди, переодетые турками, китайцами, пастухами, волхвами, армянами и лекарями, жадною толпой ожидали появления Его Величества из двери королевских покоев. Особенно этого ждали дамы, и здесь надо признать наперед, что в этой толпе была дама, которой гадалка еще в восьмилетнем возрасте (ах, как рано созревали француженки!) нагадала, что она станет любовницей короля (рассказывают, что после смерти дама даже оставила что-то по завещанию этой гадалке). Итак, толпа дам, рвущихся на королевское ложе, дождалась вожделенной минуты, но была озадачена и разочарована. Дверь королевских покоев наконец распахнулась, и оттуда вышло сразу восемь ряженых. Угадать, кто из них король, как восхищенно сообщает нам господин Сулави, не было никакой возможности. Впрочем, некой госпоже де Портай показалось, что она сразу распознала среди ряженых короля. Она приблизилась, самонадеянно сорвала со своего лица маску («товар лицом») и стала этого человека преследовать, как сообщает месье Сулави, ему докучая и даже его раздражая. И тогда, если верить нашему историку, случилось следующее:

«Этот человек, один из охранников короля, хорошо знавший мадам де Портай, воспользовался этой ее ошибкой, завлек ее в маленький, вполне укромный салон и там извлек из этого ее заблуждения все выгоды, какие только сумел возжелать (увы, уточнения, велика ли была выгода, в тексте не содержится. – Б.Н.). Когда все было кончено, она явилась снова в собрание, даже не потрудившись привести себя в порядок, ибо гордилась теми ласками, которые ей перепали, как она полагала, от самого короля…»

Но вот около двух часов пополуночи король все же выдал себя, отпустив королевский комплимент некой даме, обрядившейся Дианой-охотницей, и уж после этого назойливый дамский рой кружил вокруг него неустанно, однако замечено было, что одна дама, отделившись от толпы буржуазок, принялась с особой настойчивостью поддразнивать короля своими шалостями. Заинтригованный, Его Величество Людовик XV устремился ей вслед и произнес несколько галантных фраз. Тогда, обернувшись, красавица-буржуазка сбросила маску, и все узнали в ней мадам Ле Норман д’Этиоль.

«Следуя утонченности своего кокетства, – сообщает нам правдивый и осведомленный историк месье Сулави, – дама эта отошла сразу же, однако не вовсе теряясь из виду, и встала, обмахиваясь платочком, который она вдруг обронила то ли случайно, то ли имея в виду особые цели. Людовик XV с готовностью поднял оброненный платочек с земли, но, не будучи в состоянии дотянуться до того самого места, где стояла дама, бросил ей предмет со всею учтивостью, после чего ропот пронесся по всем залам и местам увеселения: «Платок брошен!», и тем все соперницы, сколько их было на празднестве, повергнуты были в отчаяние».

(В общем, «учитесь, Шура», как любил говорить в подобных случаях покойный О.И. Бендер.)

Наш осведомленный рассказчик сообщает, что это было логичным завершением многих усилий мадам д’Этиоль, которая с самого своего замужества до неполных двадцати лет делала самые разнообразные шаги, чтобы быть замеченной в Версале. Борьба была нелегкой, конкуренция, сами понимаете, огромной, но в конце концов честная буржуазка преуспела в своем мероприятии, и теперь оставалось только ждать (но ждать, понятное дело, оставалось уже недолго). Очень скоро постельничий и камердинер короля доставил трепещущую мадам в большую королевскую постель (регулярные посетители дворцов отметили, вероятно, как коротки эти лежбища, и если предположить, что знатные люди спали сидя, то над остальным все же стоит задуматься).

Передают в связи с этим визитом распаленной мадам выражение месье Морепа, известившего просвещенный мир, что в ту первую ночь король «дал маху», так что в остроумном (на свой, недоступный нам, французский лад) Версале распевали куплет про то, как

Король хотел любезным быть,

Да вот уж – не сумел.

Однако в ближайшие два-три дня Его Величеству удалось восстановить силы, и урожденная мадемуазель Пуассон (по-русски это будет Рыбникова или даже Рыбина), в замужестве мадам д’Этиоль, а в недалеком будущем маркиза де Помпадур, добилась, чего хотела…

Двор был решительно против воцарения в Версале этой внучки ткача и один бог знает чьей дочери, так что хитроумной мадам д’Этиоль пришлось изобретать новую уловку (жизнь честной буржуазки, увы, нелегка). Она написала королю, что муж ее жестоко ревнует, что домашнее положение ее стало ужасным и только от всемогущего короля она может теперь ждать защиты невинности. Вот тогда-то король и поселил бедняжку прямо в Версале. Почти сразу она стала вмешиваться во все дела французского королевства, в его финансы и дипломатию, хотя некоторые серьезные французские историки, полемизируя с некоторыми недостаточно серьезными историками, утверждают, что роль мадам де Помпадур в разорении французской казны и дипломатических неудачах Франции этими другими, недостаточно серьезными историками все же сильно (насколько сильно? – Б.Н.) преувеличена. (Я же сообщаю эти подробности версальской жизни исключительно в интересах нефранцузского читателя, который может не поверить в прочность французских традиций и, скажем, в то, что совсем недавно, на исходе XX века, некая буржуазка без доклада входила в кабинет здешнего министра иностранных дел, лучшего друга социалиста-президента, лишь возвещая urbi et orbi: «Ку-ку, это я!»)

Целых пять лет мадам Пуассон – де Помпадур была любовницей короля, после чего весьма мудро, зная меру (о, буржуазная умеренность!), сама предложила ему разойтись по-хорошему и стать ему только другом (пусть даже лучшим другом). Король был в восторге (кому не надоест за пять-то лет!), сделал ее в благодарность герцогиней и фрейлиной дворца королевы, так что до самой своей смерти (в 43 года) она не расставалась с Версалем, который был свидетелем ее победы. А во дворце были устроены апартаменты другой красавицы – графини дю Барри, которая стала любовницей короля в 1769 году, пережила короля, стойко снесла монастырский затвор, прожила еще несколько счастливых лет в своем имении, а затем, сохранив верность монархии, взошла на помост гильотины в незабываемо мерзком 1793 году. Эта последняя деталь вносит иной мотив в популярное описание атмосферы Версаля, о которой некий месье Кубер писал как об атмосфере весьма странной:

«…труд и игра, великолепие и мерзость, преданность и распутство… И все это столпотворение лошадей, лакеев, клерков, священников, придворных, рабочих и бандитов».

ФАВОРИТКА ИЗ НИЗОВ, УРОЖДЕННАЯ ЖАННА ПУАССОН, ПО ПРИХОТИ КОРОЛЯ СТАЛА МАДАМ ДЕ ПОМПАДУР И ЧУТЬ НЕ ДВА ДЕСЯТИЛЕТИЯ ЦАРИЛА ПРИ ДВОРЕ

Впрочем, месье Кубер мог не разобраться в высоких достоинствах тогдашнего сексуально-монархического устройства. Более поздние книги и более серьезные авторы находят это устройство и разумным, и полезным. Признавая, что, конечно же, христианнейшие короли Франции вели полигамную жизнь, достойную мусульманских шейхов, авторы эти отмечают, что роль фавориток при дворе была скорее положительной и вносила в функционирование монархии определенную упорядоченность хотя бы тем, что они были женщины (а «феминизация» шла на пользу грубому французскому двору). Фаворитки покровительствовали художникам, поэтам, актерам, вдохновляли их на создание высокохудожественных произведений (среди прочих авторов на это обращает наше внимание месье Ги Шосинан-Ногаре в своей ценной книге «Повседневная жизнь дам короля», выпущенной лет десять тому назад престижным парижским издательством «Ашет»). Фаворитки диктовали стиль всей стране (даром, что ли, говорят о стиле Помпадур), они привлекали лучших мастеров (вроде Филибера Делорма или Бенвенуто Челлини) к созданию дворцов и парков. Даже при наличии двух фавориток у одного короля создавалось (с дополнительным участием законной и любимой супруги) равновесие монархического треугольника. Королева блюдет воспроизведение потомства и спокойствие политической жизни: она и была выбрана из соображений высокой политики. Фаворитки веселят двор и ублажают короля. Народ гордится любовными подвигами короля и вполне понимает его нужды. Именно так объясняет нам это устройство ученый автор.

Конечно, бывают срывы, кризис финансов, голод. Тогда в первую очередь стихотворный антидворцовый самиздат (он был очень распространен, и люди своекорыстные им злоупотребляли в своих целях) винит во всем «королевскую шлюху». Конечно, иные людишки (вроде кардинала Флёри) пытаются подсунуть в королевскую постель свою креатуру. Но в общем все делается правильно. И все, что делает король, этот сверхчеловек, всегда правильно. Даже после кровавого беспутства революций французы сохранили эти свои исконные чувства. Недавно при похоронах президента-социалиста оказалось, что у него не одна семья, как утверждала свободная пресса, а две, одновременно (не считая бессчетных любовниц из числа пишущих дам). Обе семьи (и часть дам) были представлены на похоронах, и свободная пресса захлебнулась от восторга: вот это был монарх… Вот это по-нашему! Понятно, что корни этих неумеренных восторгов близ сельского склепа Миттерана уходили в почву полигамного Версаля…

Занавес над старым Версалем (на поклонение которому и бредут сюда толпы паломников) упал октябрьским вечером 1789 года. Последняя сцена разыгралась, вероятно, в гроте Улитки, где в одиночестве отдыхала прекрасная оболганная королева Мария-Антуанетта. Она отдыхала после долгого осеннего дня, в течение которого она карабкалась на башню Мальборо или, надев фартук из набойки, разыгрывала пастушку в своей опереточной «деревушке», построенной по рисункам Робера Юбера, – она отдыхала, когда прибежал паж и прокричал, задыхаясь, что толпа быдла уже смела решетку дворца… Сейчас они будут здесь…

Впрочем, еще до этого (5 мая 1789 года) в Версале заседали Генеральные штаты. 17 мая депутаты составили Народное Собрание (Национальную Ассамблею – она и нынче так зовется). 20 мая в Зале для игры в мяч они дали клятву не расходиться, пока не дадут Франции конституцию. Конституцию дали, но революции ведь не конституций, а крови жаждут.

И вот 6 октября бунт вынудил королевское семейство переехать в Париж, покинув Версаль. Это был конец Версаля. И в конечном счете даже не бунтовщики разорили Версаль, а жулики и торговцы, идущие вослед толпе и в самой толпе. Чуть позже Версаль распродали на торгах, растащили его бесценные ансамбли по французским и заграничным жилищам… Чередовались революция, контрреволюция, Наполеон, Реставрация…

В середине XIX века король Луи-Филипп стал спасать эти уже почти пустующие стены, объявив Версаль историческим музеем. Имя Версаля, впрочем, еще пыталось время от времени снова вписываться в мировую и локальную историю. Скажем, в январе 1871 года немцы, захватившие Версаль, провозгласили в Зеркальной галерее образование Германской империи. Чуть позднее французское правительство приняло здесь решение раздавить Французскую Коммуну (вполне, впрочем, кровожадную и не сулившую ничего доброго). В Версале был подписан договор, положивший конец самой кровопролитной в истории Западной Европы мировой войне (и, как считают люди, одаренные задним умом, договор, посеявший зерна новой войны). Иногда здесь проходят совместные заседания двух палат французского парламента (ни одно из которых не могло бы, впрочем, притязать на звание «исторического»). В общем, «историческим» здесь можно назвать только музей, да и то без особой уверенности. Здешний музей изящных искусств был бы замечательным, если бы Версаль был наконец восстановлен во всей своей славе. Но пока, как отважно сообщает французская газета «Фигаро», в Версале «остались только 16 гектаров изношенных кровель, которые не обновляли со времен последней войны, одичавшие кустарники, здания, грозящие рухнуть, брошенные военные полигоны, ждущие озеленения, – да еще 3 300 000 ежегодных посетителей, которые толпятся в Зеркальной галерее, апартаментах второго этажа и в каком-нибудь десятке залов, потому что остальные заперты из-за нехватки смотрителей. Этих запертых залов еще сто тридцать…».

Но как же произошло это обнищание Версаля? Очень просто. Новая власть не была абсолютной, но, как всякая власть, она притязала на обладание тем, другим, третьим (на то она и власть), в том числе и кусками Версаля. И территория, составлявшая 8000 гектаров при Людовиках, стала съеживаться, как шагреневая кожа. Осталось при дворце-музее каких-нибудь 800 гектаров, остальное растащили бюрократы (не забудьте, что Франция – страна самого мощного в Европе бюрократического аппарата): три разных управления министерства культуры, министерство обороны, министерство высшего образования, министерство сельского хозяйства и оборудования, сенат, Национальная Ассамблея, прибравшая Южное крыло дворца, вдобавок казармы, конторы, конференц-залы, квартиры, и еще, и еще…

Лет шесть тому назад правительство приняло героическое решение провести восстановительные работы и увеличить владения Версальского музея в полтора раза. Увеличить их до 1200 гектаров (то есть до 8000 гектаров будет еще очень далеко). Даже оставляя музею львиную долю средств, выручаемых за входные билеты, государству ничего не сделать без меценатов. К счастью, меценаты все же находятся. Работы идут, но, к сожалению, недавний ураган, пролетевший над Французским Островом, произвел большие разрушения в парке…

Опросы посетителей Версаля показали, что 79 % экскурсантов хотели бы видеть больше, чем показывают сейчас.

Почти треть всех экскурсантов составляют англичане и американцы, 16 % – немцы и только 8 % – японцы. Французов – 13 %, и три четверти из них – провинциалы (зачем парижанину ехать в Версаль, успеется). Зато все французы дружно идут в Зеркальную галерею, и, опасаясь за сохранность этажа, администрация придумывает отвлекающие маневры, но французов не провести…

Отмечено, впрочем, что большинство посетителей Версаль привлекает своими романическими историями. Усмехаются, сопереживают, сочувствуют. Впрочем, сочувствуют не все. Маяковский потирал руки и радовался, что Марию-Антуанетту, бедную девочку, так рано угодившую в холодную королевскую постель, все же «поволокли» на эшафот…

Надо сказать, что не одних иностранцев здесь тревожит чувство «дежа-вю». Для француза Версаль тоже лишь иллюстрированная энциклопедия, приложенная к школьной программе, Малый Ларусс (исполненный гражданских чувств Наполеон III свез сюда пять тысяч полотен): а вон и Виктор Гюго, как в учебнике, а вон и Шатобриан…

…Русскому приходят на ум в этих стенах и свои собственные воспоминания. 24 и 25 мая 1717 года Петр Великий со свитой ночевал в Версале, и свита, увы, к огорчению версальского губернатора господина Блуэна, натащила уличных девок в покои мадам де Ментенон…

Позднее посланник императрицы Анны Иоанновны Антиох Кантемир вручал здесь королю свои верительные грамоты.

В 1867 году император Наполеон III мирно гулял здесь с царем-освободителем Александром II, но мир царственной прогулки был нарушен криками: «Да здравствует Польша!»

Император Николай II посетил Версаль в 1896 году. В тот же самый год побывал здесь художник Александр Бенуа, который, как многие русские, свидетельствовал, что у него было здесь ощущение чего-то давно знакомого. Понятное дело, для Бенуа и «мирискусников» – для них «галантный век» с Версалем были родные сюжеты.

В начале XX века здесь побывали Волошин и Блок. Блоку, впрочем, здешняя помпезность показалась еще более чудовищной, чем царскосельская.

Осенью 1927 года Марина Цветаева гуляла здесь с сестрой Анастасией (ко времени возвращения Марины на родину сестра уже была в лагере). На прогулке в Версале Марина тут же вспомнила Россию (еще без лагерей) – мол, все, как в России: и грибы, и лесная сырость.

В 1960 году министр культуры Андре Мальро (несмотря на все старания, не удостоившийся когда-то прогулок со Сталиным) водил по версальскому парку товарища Хрущева. В 1985 году в здешнем театре был дан спектакль в честь Горбачева.

На втором этаже дворца развешано немало батальных картин, на которых французская армия бьет русских. Баталии, в которых русские побили французов, художники обошли вниманием…

ПОРТРЕТ МАРИИ-АНТУАНЕТТЫ КИСТИ МАДАМ ВИЖЕ-ЛЕБРЕН

Город Версаль, довольно изрядный по меркам Французского Острова населенный пункт (чуть не сто тысяч жителей), вырос при королевской резиденции и дворце – как город администрации, аристократии, военных и дворцовой обслуги всех родов и рангов. Всего десять лет спустя после того, как он отдал Ле Во и Ле Нотру приказ заняться замком и парком (то есть в 1671 году), король Людовик XIV издал декрет о продаже земли и застройке города по плану, утвержденному Главным интендантом Королевских зданий, так что Версаль сразу строился по регулярному плану и в год смерти короля насчитывал уже 30 000 жителей. Здесь жили все, кто стремились быть поближе к власти, и те, кто были проводниками власти. Король разместил новые органы администрации в особых дворцах – во Дворце Войны, Дворце Иностранных дел, Дворце Морского флота.

В центре строгой городской геометрии находилась Плас д’Арм, от которой веером расходились авеню, поделившие город на кварталы. Между ними, прямо напротив дворца, и ныне высятся старинные конюшни, построенные в 1679–1682 годах Жюлем Ардуэн-Мансаром. В Больших конюшнях, где стояли чистокровные скаковые лошади, ныне хранятся архивные бумаги департамента Ивелин и архивы Второй моторизованной дивизии. В Малых конюшнях, где были лошади, привычные к упряжке, ныне Воздушная школа и Школа архитектуры. Главной артерией былой застройки была Парижская авеню, на которой ныне красуется обширная мэрия, включившая в постройку 1900 года старый дворец Конти, в интерьере которого сохраняются старинная резьба по дереву и скульптуры, приписываемые самому Куазевоксу и самому Пажу́. Среди множества старинных зданий на Парижской авеню – Дворец Малых Развлечений (дом № 22), в котором в 1789 году Национальная Ассамблея приняла декларацию о правах человека, дом № 15, где была старинная ямская почта, дом № 19 – былые конюшни мадам дю Барри с фасадом по проекту Леду (к ним примыкает и дворец мадам дю Барри)… Старинные, XVII и XVIII веков, дворцы найдешь чуть ли не на всех улицах Старого города, в квартале Сен-Луи и в квартале Нотр-Дам. В интерьере кафедрального собора Сен-Луи, построенного в 1743–1754 годах внуком Жюля Ардуэн-Мансара, которого называют Мансаром Сагонским, – большое количество ценных статуй (в том числе скульптуры Прадье и Фроста), а также полотен (картины Буше, Дезэ, Ван Лоо). Попав в квартал Сен-Луи, не уйдешь, не поглазев на рынок Сен-Луи (времен Людовика XV), на огород Людовика XIV или на парк Бальби. В квартале же Нотр-Дам, кроме воздвигнутого Жюлем Ардуэн-Мансаром собора Богоматери (1684 год) со всеми его замечательными часовнями, непременно захочется посетить ряды, сохранившиеся от рынка Нотр-Дам, улицу Резервуаров, где стоит дворец мадам де Помпадур (позднее здесь был отель, где живали Марсель Пруст, Анатоль Франс и мадам де Ноай), дворец Ламбине (и музей Ламбине), Королевские конюшни или Конюшни королевы (1674 год), Монастырь королевы и прочие монастыри, которых тут немало, а в северном квартале – еще и замок де ла Мэ, где жил в 1938 году герцог Виндзорский (бывший английский король Эдуард VIII). В общем, любопытному страннику стандартная полуторачасовая экскурсия в Версальский дворец – что слону дробина…

А были ведь еще незаурядные уроженцы Версаля и обитатели Версаля, по чьим следам пройдет здесь неленивый путник. В 1712 году родился в Версале Шарль-Мишель де л’Эпе, который стал аббатом, а также знаменитым адвокатом. Озаботившись однажды судьбой глухонемых девушек, он придумал для них азбуку жестов и, заручившись денежной помощью герцога де Пантьевра и самого Людовика XVI, открыл для них школу. В 1789 году, в год его смерти, ему был присвоен титул благодетеля человечества, но, живи он чуть дольше, ему, может, отрезали бы голову, как другим благодетелям.

Среди благодетельниц рода человеческого, обитавших некогда в Версале, можно было бы назвать и последнюю возлюбленную короля Людовика XIV (с которой он обвенчался тайно) мадам де Ментенон, урожденную Франсуазу д’Обинье. Помня о нищем своем детстве, мадам де Ментенон хотела сделать что-нибудь доброе для девочек из обедневших благородных семей. Собственно, уже и король (перед лицом обогащения буржуа и обнищания дворянства) предпринял кое-какие шаги, создав, к примеру, Кадетские роты. Мадам де Ментенон создала школу для девочек в Сен-Сире (Saint-Cyr), местечке, что лежало к востоку от Версальского дворца, у конца Малого парка Версаля. В 1685 году Жюль Ардуэн-Мансар приступил к строительству этого Королевского Дома Святого Людовика. Больше года две с половиной тысячи строителей трудились над возведением этого комплекса (одной из интереснейших частей которого была до сих пор не восстановленная часовня)…

Сен-Симон рассказывал о посещении сен-сирской школы русским императором Петром I в июне 1717 года:

«…из Версаля он поехал в Сен-Сир, где осмотрел здание и видел девушек в классах. Принимали его по-королевски. Он пожелал также видеть мадам де Ментенон, которая, обнаружив такое любопытство, забралась на кровать и задернула занавеси на окнах и на кровати, из-за которых видна была только частично. Царь вошел в ее комнату, для начала открыл занавеси на окнах, а потом и на кровати, внимательно и не спеша рассмотрел мадам де Ментенон, не произнеся ни слова и ни одного не услышав из ее уст, а потом без всяких поклонов удалился… Мне известно, что она была немало удивлена и еще более того устрашена, что же до великого Короля, то он не был удивлен нисколечко».

Прошло больше века, и в здание бывшего женского коллежа была переведена созданная незадолго до этого Наполеоном известная военная школа Сен-Сир (лишь в 1945 году она была переведена отсюда в Бретань).

Кстати, о доблестных военных: в 1768 году в Версале родился известный полководец Лазарь Ош (Революция, бронза статуй, гром победы и тишком – пораженья)…

Еще одно великое имя – Бальзак. При неумеренном пристрастии низкородного Бальзака к высоким аристократическим титулам было бы даже странно, если бы Оноре де Бальзак не объявился на улицах Версаля. Папа Бальзак перебрался в дом на углу версальских улиц Морепа и Приходской в 1825 году. Там же поселились и сестра Бальзака с мужем: оба поддерживали дружеские отношения с майором Карро, занимавшим важный пост в военной школе Сен-Сир, и с его женой Зульмой, ставшей вскоре близкою подругой писателя; Карро принимал Бальзака и у себя в школе, в Сен-Сире…

На улице Королевы, во дворце Ламбине XVIII века (дом № 54), жил сам господин Ламбине, поведавший миру в своей книге «Правда о Бальзаке» (или, может, «Бальзак без фигового листка») о знакомстве Бальзака с другой знатной обитательницей Версаля – маркизой д’Абрантес. Ламбине утверждал, что они впервые встретились у… ростовщика.

В другом старинном доме Версаля, в доме № 15 по улице Шан-Лагар, где жили когда-то итальянские музыканты Людовика XIV, поселились другие знакомые Бальзака – граф Гвидобони-Висконти и его жена Сара. Дом хозяин выбрал себе удачно – он был страстный меломан. Его, похоже, ничего не интересовало, кроме музыки. Даже то, от кого его жена родила здесь 20 мая 1836 года прелестного мальчика. Многие предполагали, что отцом мальчика (он прожил на свете всего тридцать девять лет) с наибольшей вероятностью мог быть талантливый и темпераментный романист Оноре де Бальзак, к которому оба супруга были так добры. Сара выкупила вечного должника Бальзака у полиции, он прятался в парижской квартире супругов, они оплачивали его поездки в Италию… Ах, зачем великий человек уехал на Украину, венчался в Бердичеве и умер так рано? Прятался бы по-прежнему в Пасси, писал бы романы, любил бы Сару…

В Версале селились многие французские писатели. В доме № 22 по улице Резервуаров жил и умер автор «Характеров» Лабрюйер. Эрнест Ренан жил в доме № 22 по улице Мадемуазель, а в доме № 53 на Парижской авеню в гостях у поэта Робера де Монтескье бывали Анри де Ренье, Анатоль Франс, мадам де Ноай и актриса Сара Бернар.

Версаль воспевали Теофиль Готье, Альфред де Мюссе, Анри де Ренье и еще многие. И оно понятно – Версаль того стоит… Впрочем, как я уже упоминал, Александру Блоку Версаль казался уродливым и скучным. «Все, начиная с пропорций, мне отвратительно в XVIII веке, – писал Блок, – поэтому Версаль мне показался даже еще более уродливым, чем Царское Село».

У западных ворот Версаля стоит замок Тернэ, принадлежавший Саше Гитри, а дальше по департаментской 68-й дороге можно очень скоро добраться до Ле-Мениль-Сен-Дени (Le Mesnil-Saint-Denis). Мэрия этого местечка размещается в замке XVIII века, принадлежавшем некогда академику Монмору, у которого часто гостила мадам де Севинье. В XIX веке деревушка эта принадлежала поэтессе Дельфине Ге. Ну а ближе к концу XX века, гуляя однажды по этому нынче густо застроенному новыми виллами местечку, я набрел на вполне дачной авеню де Брюйер (7 avenues des Bruyeres) на одно совершенно необычное место. Деревянным заборчиком с калиткой, увенчанной православным крестом, был огорожен запущенный сад, спускавшийся куда-то к оврагу (былой лес де Фе). В саду стояли православная церковь и множество крошечных будок, соединенных трубой, по которой текла теплая вода из котельной для обогрева, так как дело было зимой. В каждой из будок, склоняясь у окна, сидел бледный молодой монах и писал икону. Монахи были французы, а былой их наставник, инок Григорий Круг, уже был к тому времени погребен в местной церкви, им же и расписанной в 50-е годы в завершение всех его иконописных трудов. Уроженец Петербурга Григорий Круг принял постриг (и сменил имя Георгия на Григория) сорока лет от роду, в 1948 году, а последние годы жизни провел в этом вот Святодуховском скиту, входящем в юрисдикцию Московской патриархии…

Королевский Марли и его окрестности

Марли-король

Марли-ле-Руа Пор-Марли • Замок «Монте-Кристо» • Два Дюма и один Маке

Когда королю Людовику XIV становилось совсем уж тошно в вечном версальском многолюдстве, он удалялся (один, с дамами или с близкими друзьями) в Марли. Там, на высоком холме над излучиной Сены, король построил себе замок. Узкие улочки спускались к реке от замка, а рядом шумел кронами огромный парк Марли, в котором король охотился. Седьмым чудом света считалась в ту пору знаменитая «машина Марли», качавшая воду из Сены для парков Версаля и Марли. Это уже позднее туристы, переполняющие Париж, разнесли по свету славу и о «Конях Марли», скульптурных группах, перенесенных из Марли к въезду на Елисейские Поля со стороны площади Согласия…

Понятно, что великая слава Марли началась с Людовика Великого, но, строго говоря, Марли был известен людям еще и в доисторические времена. Не далее как в 1927 году археологи откопали на здешнем плато целую аллею дольменов. Понятное дело, что от тех времен не осталось письменных упоминаний, но уже в VII веке Марли и письменно был упомянут. К XVII веку здесь были владения Монморанси, которые перешли к Людовику XIV, устроившему здесь свое имение Солнечное Убежище (l’Hermitage du Soleil). Как сообщает Сен-Симон, еще и до того, как обосноваться в Версале, король начал искать уединения, и взгляд его упал на Марли: тихое место у воды, у леса, и звери, которых из Версаля разогнал шум новостройки, здесь еще водились в изобилии. Уже в 1679 году здесь стали строить под руководством Мансара королевскую обитель, причем не обычный корпус с двумя крыльями, а двенадцать малых особняков, глядевших в реку и окружавших, как звезды Зодиака, один большой – установленный на верхней террасе холма и символизировавший Солнце. Сам король занимал квадратный дом итальянского стиля с плоской крышей. Кубики малых домов соединялись зеленью. Всюду царили белый мрамор, коринфского ордера колонны и фрески Ле Брена (статуи из экономии тоже сотворили по большей части не настоящие, а нарисованные).

Король любил этот дворец, к концу жизни проводил в нем все больше и больше времени, гордо заявляя, что такой «дворец фей на всю Европу один». Он не жалел денег на содержание своего любимого дворца, и в год его смерти садом и парком в Марли занимались четыре сотни садовников (регент из них оставил по смерти короля шестерых). А погостить сюда король приглашал только членов семьи и самых близких друзей.

После смерти Людовика XIV этим Королевским Марли (Марли-Король, Marly-le-Roi) потомки сильно пренебрегали. Людовик XV подумывал, не разрушить ли ему все, да и Людовик XVI не часто сюда наведывался. Революционный Конвент постановил перетащить отсюда все статуи в сад Тюильри, а в 1799 году дворец был продан одному предпринимателю, который устроил тут прядильню, где занято было три с половиной сотни работяг. Блокада помешала расширению производства, так что новый владелец стал помаленечку рушить особняки, а участки распродавать спекулянтам. Ну а когда при Наполеоне имение перешло в казну, тут все одним разом и развалили.

Сам городок стал жить тихой дачной жизнью, и особенно любили эти места художники и писатели. Дачники побогаче построили здесь роскошные виллы, но Марли-ле-Руа чаще поминает ныне не богатых домовладельцев, а других, скажем, Сислея, который в этих местах написал 40 полотен, Боннара, Вламинка, Писсарро, Майоля, Андре Шенье, Александра Дюма, Андре Тёрье, актрису Рашель…

Ну а что же, кроме холма, и речной излучины, и луга, и зеленых дерев парка, кроме смутных следов и воспоминаний, уцелело еще в старинном Марли? Уцелела приходская церковь Сен-Вигора и Сент-Этьена, построенная Жюлем Ардуэн-Мансаром в 1688–1691 годах. В ней есть датированная 1630 годом копия «Снятия с креста» Риберы и складень из старой версальской часовни. Есть в здешней часовне крестильная купель, на которой в лике святой Франсуазы, скопированной с работы Миньяра, угадывают черты Франсуазы д’Обинье, то есть самой мадам де Ментенон.

Перед входом в открытый в начале 80-х годов XX века Музей-променад Марли-Лувесьен находится старинный водопой, а перед ним копии знаменитых скульптурных групп Кусту (XVIII век) «Кони Марли». Оригиналы их еще в революционном 1794 году перевезли в самое начало Елисейских Полей (а еще позднее – в Лувр, чтобы были целее, а на Елисейских Полях теперь тоже стоят копии). Музей-променад Марли-Лувесьен посвящен здешним временам славы и расцвета, то есть XVII и отчасти XVIII векам. Первое же строение на пути променада, охотничий домик Людовика XIV, построенный Жюлем Ардуэн-Мансаром, позволяет вспомнить, что все самые, казалось бы, непритязательные, уединенные и «скромные» строения заказывали в этих местах великим мастерам и украшали их дорогими, подлинными произведениями искусства, большинство из которых хранятся ныне в коллекциях величайших музеев мира…

ВОРОТА СТАРОГО ЗАМКА В МАРЛИ

Что до музея-променада на стыке Марли и Лувесьена, то один из его залов воспроизводит обстановку музыкального салона мадам дю Барри и мадам Виже-Лебрен. Последняя из названных дам прославилась и своими мемуарами, и написанными ею портретами Марии-Антуанетты и мадам дю Барри.

В музее можно познакомиться со знаменитой «машиной Марли», которой ныне уж нет, но которая исправно питала водой Сены и Марли, и Версаль, и другие места – с самого 1680-го вплоть до недалекого от нас 1965 года. Музей напоминает о тех, кого эта прогулка из Марли в Лувесьен вдохновила на всему миру известные произведения живописи. В музее есть библиотека, и еще здесь очень прилежно занимаются просвещением местных ребятишек. Так что если ребятишки сегодня растут здесь (по нашим былым московским меркам) вполне малообразованными (что в городе, что в деревне), то в этом нет вины музейных подвижников.

Дворец Людовика XIV высился на обсаженной тополями эспланаде, там, где пересекаются две главные оси парка. Отсюда открывается к северу великолепный вид на долину Сены, на Сен-Жермен и на равнину – до самых высот Кормея. На юге холм вздымает покрытые лесом склоны, разрезанные посередке Зеленым ковром. Здесь был когда-то «большой каскад», и он был расчищен от завалов в пору реставрации парка. Сейчас здесь возрожден бассейн Большого Зеркала, украшенный двумя скульптурными группами Кусту. Правда, струи знаменитых фонтанов бьют здесь лишь раз в месяц, по воскресеньям в половине пятого, – поди подгадай…

А в центре эспланады – план и следы того, что было королевской резиденцией, – истинное царство теней…

И здешние музеи, и здешние тропинки, и здешние следы великого прошлого заслуживают неспешной прогулки, которая в памяти любителя живописи оживит многие знакомые пейзажи.

И, конечно, заслуживают неторопливой прогулки все окрестности Королевского Марли. Начать ее можно с обнесенного стеной одиннадцатикилометрового леса Марли с его купами дубов, берез и каштанов, с удивительных видов, которые открываются от Бельведера де Марей, от креста Святого Михаила, от Валь-де-Крюи.

В каких-нибудь двух километрах к северу от Марли-ле-Руа, на левом берегу Сены, у подножия обрывистого холма лежит городок Пор-Марли (Port-Marly), который гордится и своей конца XVIII века приходской церковью Святого Людовика, и довольно поздним, но сохранившим немало произведений искусства Львиным замком (le château des Lyons), где разместилась местная власть (поссовет), и, конечно, уникальным строением, которое стоит в самом начале авеню Президента Кеннеди и называется «Замок «Монте-Кристо». Чтоб вы не гадали понапрасну, замок ли вдохновил известное произведение Александра Дюма-отца, или все было наоборот, уточним, что, хотя замок был наречен так в честь романа, все же вдохновляло автора в первую очередь желание зарабатывать как можно больше и тратить деньги таким вот нелепым способом (то есть в конечном итоге все же, скорее, замок). Так или иначе, история постройки замка, и замок, и сам застройщик, и разместившийся ныне в замке музей заслуживают особого, неторопливого рассказа. Ибо сам Дюма остался в памяти французов персонажем не менее «грандиозным», чем, скажем, его Портос или его д’Артаньян.

Рождение замысла этой уникальной постройки легенда приписывает объявшему якобы Дюма Великого (так здесь называют Дюма-отца его биографы) в 1844 году желанию «поработать в тиши и одиночестве». В поисках одиночества Дюма-отец, прихватив сына, отправился не на какой-то живописный сельский постоялый двор, каких сотни на Французском Острове, а в самый что ни на есть королевский Сен-Жермен-ан-Лэ, где он поселился в роскошном отеле, размещавшемся в подлинном дворце Генриха IV. Хозяин отеля, понимая, сколь существенно присутствие «самого Дюма» может повысить акции нового отеля, предоставил «любителю уединения» прилегающую к отелю «Виллу Медичи» и, без сомнения, поспешил сообщить клиентам, кто́ у него там живет. Так что уединение протекало на приятном фоне суеты, славы и обожания. Однако что же все-таки погнало «почетного гражданина кулис» и более или менее «непостоянного обожателя очаровательных актрис» в места, удаленные от кулис? А погнала срочная работа. Историки литературы сообщают, что тогда, в начале 1844 года, Дюма работал сразу над двумя великими романами – «Тремя мушкетерами» и «Графом Монте-Кристо». Слово «работал» употребляют наиболее добросовестные из историков, менее добросовестные сообщают просто, что Дюма «писал». Стыдливого русского читателя это «писал» может привести в смущение, ибо те же французские историки без особого смущения там и сям сообщают нам, что вообще-то романы написали литературные «негры» Дюма, а эти два, в частности, – учитель и журналист Огюст Маке. Сам мэтр Дюма выполнял на сей раз не только роль организатора, вдохновителя и надсмотрщика. Во французской прессе зародилась в то время мода на «сериалы», на сюжетные тексты с продолжениями («продолжение следует»), которые по-французски называют «фельетонами». Книга-то еще неизвестно, принесет ли какие-нибудь деньги, а уж «фельетон» в периодической печати – это чистый доход. До понимания этого поднялись тогда даже самые непонятливые издатели. Что до Дюма, то он, как с гордостью сообщают французские литературоведы, стоял у колыбели «фельетонов», он был мастер «фельетонов», один из «основоположников». Понятно, что для того, чтобы подготовить романный текст какого-нибудь Маке для газет, требовался труд. Надо было растянуть и без того не тощее произведение на максимальное количество «фельетонов». Для этого, как восхищенно заметили современники, мэтр «разгонял» диалоги, «гнал строку», ибо работу оплачивали в Европе «построчно». Один из завистников-литераторов даже спародировал в те годы диалог великого строчкогона Дюма:

«– Вы видели его?

– Кого?

– Его!

– Кого?

– Дюма.

– Отца?

– Да.

– Какой человек!

– Еще бы!

– Какой пыл!

– Нет слов!

– А какая плодовитость!

– Черт побери!»

Впрочем, иные литературоведы утверждают, что, «разгоняя» роман «Три мушкетера», написанный Маке, Дюма даже внес кое-какие подробности в образы слуг. Впрочем, не более того. Сам Дюма в пору своей судебной тяжбы с Огюстом Маке и не настаивал на своем вмешательстве в «негритянские» тексты. Он хладнокровно объяснил «негру» Маке, что никто не напечатал бы роман, подписанный безвестным Маке (и это правда), а он, Дюма, вел себя по-джентльменски и делился с «негром» гонораром, чего последний не мог отрицать.

Впрочем, все эти мелочные разборки о том, кто что написал и кто чего вообще не писал (знал ли Шолохов или Брежнев грамоту и кто за них писал книги), не волнуют французов. Зато вот важные принципы работы, вводимые Дюма в литературный обиход, восторжествовали уже и в XIX веке. Ни Жорж Занд, ни прочих не смущали методы подряда и субподряда, а нынешние французские звезды телевидения, парламента и уголовного мира почем зря подписывают чужие творения. Те же, у кого достаточно власти (скажем, министры и президенты), еще и оплачивают «негров» за казенный счет. Так что ни автор ценных научных трудов И.В. Сталин, ни автор снотворного романа о целине тов. Л.И. Брежнев не открыли миру ни целины, ни Америки. Зато в «романах Дюма» французы увидели себя такими, какими хотели бы себя видеть (может, это и был романтический соцреализм).

Впрочем, вернемся к нашему герою Александру Дюма-отцу и к его еще не существовавшему в 1844 году замку в Марли. Поднимаясь из-за рабочего стола на «Вилле Медичи» в Сен-Жермен-ан-Лэ, Дюма-отец направлялся к главному корпусу отеля «Генрих IV», и его могучая грудь, обтянутая белоснежной сорочкой, неизменно привлекала внимание привилегированных клиентов отеля. Это было приятно, но утомительно, и тогда классик удалялся в ближний лес на прогулку. И вот однажды, во время такой прогулки, он увидел у берега Сены, неподалеку от зеленого аржантёйского склона, домишко, который одиноко прятался в зарослях. Сверкала река, пели птицы, покой был разлит в прибрежных полях. Мечта… Но великий Дюма не был человеком бесплодной мечты – он был человек действия. Он немедленно разыскал хозяина этих мест и спросил, во что обойдется построить здесь такой вот прелестный домик, чтоб ему творить на покое.

«Четыре-пять тыщ…»

«Ну, набавим еще пару тыщ, с учетом моего семейства», – сказал Дюма и отправился в Сен-Жермен на поиски архитектора.

Архитектор месье Планте подтвердил, что в пять тысяч они уложатся, но он плохо знал своего клиента. По словам поклонника Дюма Алена Деко (возглавлявшего одно время «Ассоциацию друзей Дюма»), этот человек не замышлял ничего крупного, а замышлял лишь грандиозное. Вскоре писатель сменил бескрылого Планте на архитектора Дюрана, которому и дал первые наметки своего скромного будущего «приюта уединения»:

«Господин Дюран, набросайте план английского сада, в центре которого я хотел бы видеть ренессансный замок, а напротив него готическое строение, окруженное водой. Там есть ручьи, так что устройте и водопады».

«Но, месье Дюма, почва здесь глинистая, и ваш замок сползет в Сену».

«А вы, господин Дюран, ройте в глубину до самого камня. Пусть будет два этажа подвалов с аркадами».

«Но это ведь обойдется в несколько сот тыщ».

«Полагаю, что именно так и будет!»

В день своего рождения (24 июля) Дюма пригласил друзей в свою усадьбу на новоселье. Прибывая, гости с удивлением обнаруживали, что нет ни столовой, ни гостиной, ни дома – ничего, кроме лужайки. В час обеда слуги вынесли столы, установили их под деревьями и стали выносить корзины с закусками и добрыми винами. «Господа! – воскликнул Дюма. – Вы приглашены отобедать здесь через три года, день в день. Именно здесь будет к тому времени столовая». После первых стаканов вина зашел спор о том, как будет назван дом. «Назовите его, как и ваш новый роман, – «Граф Монте-Кристо», – предложил один из гостей-актеров. Предложение было принято.

О строительстве этого уникального здания в китчевом стиле, который люди серьезные часто называют «романтическим» и который одним приводит на память дореволюционные крымские дворцы, другим миллионерские шалости в США, – об этом написано много. Авторы книг напоминают нам о знакомстве Дюма с замком Франциска I (и его саламандрами) в родном Виллер-Котре, о статуях великих скульпторов французского ренессанса Пилона и Гужона в замке Ане… Увы, этих статуй Александру Дюма, при всей безудержности его замысла, добыть все же не удалось. Пришлось заказать новых саламандр и медальоны с ликами любимых авторов – Гомера, Эсхила, Софокла, Вергилия, Плавта, Теренция, Данте, Шекспира, Лопе де Веги, Корнеля, Расина, Гёте, Шиллера, Вальтера Скотта, Байрона, Делавиня… Признайте, что тоже неслабо. И стоило это чертову кучу денег, так что, пока шло строительство (о котором столько говорили в Париже), будущий замковладелец уже судился с издательством, с которым в поисках денег он подмахнул контракт на четырнадцать томов новых романов (а где их взять?).

И все же новоселье состоялось, как было обещано, через три года – 25 июля 1847 года. Гости увидели невероятное строение – ренессансный замок, украшенный вдобавок всем, что могло измыслить игривое воображение Дюма (на фасадах, кроме медальонов, были усложненные капители и гротескные маскероны, щиты и гербы, химеры и канделябры…). Еще больше чудес ждало гостей внутри замка… Все чудеса венчала мавританская комната. Рассказывали, как, путешествуя по Алжиру, Дюма заглянул в Тунис, и там, в гостях у местного бея, он увидел двух местных скульпторов, покрывавших узорной резьбой будущее надгробие бея. Красноречивый французский писатель смог убедить бея, что украшать еще при его жизни комнату в его замке – дело более срочное, чем украшение вечной могилы, и, вняв резонам парижского гостя, Его Высочество отпустил своих мастеров на берег Сены, где они покрыли узорной резьбой «мавританский салон» (восстановленный недавно благодаря великодушию и щедрости короля Марокко, ныне, увы, покойного).

В день новоселья гости бродили по саду среди многочисленных слуг, один из которых был приставлен к наблюдению за гусеницами, другой обслуживал вольеры с хищниками. В парке были обезьяны, собаки, попугаи, златохвостый фазан и ястреб из Туниса…

Вместо полусотни гостей, приглашенных на обед, пришло человек шестьсот, и гости были в восторге от всего, что им довелось увидеть. Но в самый бешеный восторг (смешанный с завистью к счастливому собрату) пришел Бальзак, всю жизнь мечтавший о такой вот безвкусной демонстрации богатства (любой ценой). «Это столь же прекрасно украшено, как портал Ане, – восклицал Бальзак, – это воистину дача времен Людовика XV, однако построенная в стиле Людовика XIII и украшенная в стиле ренессанса». Теми же упоением и завистью звучит письмо Бальзака Эвелине Ганской (на которую и была вся надежда гения стать наконец богатым):

«Ах, «Монте-Кристо» – это одно из самых прелестных безумств в истории, самая царственная бонбоньерка на свете. Дюма израсходовал уже 400 000 франков, и ему нужно еще 100 000, чтобы закончить замок… Если бы вы увидели этот замок, вы бы тоже пришли в восторг от него…»

В общем, Бальзак в восторге от нелепого стиля и самой этой затеи, но считает, что простака Дюма облапошили (суммы были названы огромные, но, как легко понять, гордый хозяин, сообщая их гостям, удваивал их или утраивал).

Встречаются, впрочем, в мемуарной литературе и более здравые описания тогдашнего интерьера «замка». Вот что сообщает о нем де Мерикур:

«Здесь было нагромождение полотен, статуй, булевской мебели, каких-то странных и редких предметов, кучами сваленных на первом этаже. Было слишком много скульптур и чрезмерное изобилие слепков. В ущерб вкусу царило чванство. Все эти роскошь и блеск не имели никаких признаков аристократизма, о котором они были призваны свидетельствовать. Дух богемы витал над этой роскошью, а экстравагантные нравы театральных кулис определяли самый этикет этого замка».

Повыше замка Дюма приказал возвести «готическую постройку», которую назвал «замок Иф» (биограф Дюма А. Моруа сравнивал ее с игрушечной оборонительной башней). Вокруг башенки рокотали крошечные водопады, а на фасаде ее были начертаны названия всех романов, подписанных Дюма (нечто подобное учинила, помнится, на могиле мужа-сценариста в Старом Крыму одна овдовевшая русская поэтесса: «Ленин в Октябре», «Ленин в 1918 году» и т. д.).

Итак, Дюма водворился наконец в своем «тихом уголке», в замке своей мечты, и сел за работу. Он работал в странной башенке «замок Иф» с остервенением, а по замку и парку бродили какие-то знакомые, полузнакомые и вовсе незнакомые люди (друзья каких-то его друзей или случайных знакомых). Эти люди не только поселялись в гостях, но и беспечно кормились за счет хозяина, в результате чего он имел репутацию щедрого (или «самого щедрого») француза. Между тем денежные его дела были в плачевном состоянии. Исторический театр, который в 1845 году он открыл в Сен-Жермен-ан-Лэ, приносил одни только убытки и стал, вероятно, главной причиной его разорения. Не улучшила ситуацию и привычка Дюма жениться на молоденьких актрисах (всякая новая была еще моложе прежней). Одна из них, Ида Ферье, совершенно разорила великого человека при разводе. Кредиторы теперь ходили за ним толпой, и, хотя он ухитрялся, конечно, им не платить, положение его становилось все более затруднительным. В 1849 году имение и замок «Монте-Кристо» уже были проданы с молотка за 30 000 франков, хотя Дюма всадил в них, наверное, тысяч двести…

Поездка в Бельгию, долгое путешествие по России, а потом и по Италии избавили Дюма на время от вездесущих кредиторов. Взрослый его сын попрекал его сменой актрисочек и умножением долгов, но все же он любил своего неуемного отца и опекал его. Жорж Занд, опоздав стать любовницей Дюма-младшего, взяла на себя роль «маменьки» и советчицы и призывала «сына» терпеть положение, при котором ему приходится быть «отцом своего отца», ибо «все проходит, юность, страсти, иллюзии и жажда жизни. Одно остается – сердечная прямота, она не старится, а напротив, сердце становится моложе и сильнее в шестьдесят лет, чем в тридцать, когда ему дают поблажки».

Кончилось тем, что, измученный, разоренный и почти уже парализованный, Дюма приехал в сентябре 1870 года в Дьепп к сыну и сказал: «Приехал к тебе умирать». Он был окружен здесь заботой и покинул наш мир тщеславия и суеты три месяца спустя, 5 декабря 1870 года. Конечно, умирающий был в долгах, как в шелках, но на сей раз не бранил сына, как бывало, за дурную привычку отдавать долги. Он, напротив, намекнул, что он еще не до конца разорен, что ему что-то кто-то должен, что у них есть какие-то «тайные расчеты» с его соавтором Маке. Сын не слишком верил этим стыдливо пробормотанным намекам, но, сообщая Маке в письме печальную весть о смерти отца, упомянул о «тайных расчетах». Маке заверил сына, что ни о каких «тайных расчетах» и речь идти не могла, и добавил несколько слов, внушающих доверие:

«Откровенно говоря, дорогой Александр, уж Вы-то лучше, чем кто бы то ни было, знаете, сколько труда, таланта и самоотверженности отдал я Вашему отцу в нашей грандиозной работе, которая поглотила и мое состояние, и престиж моего имени. Так вот знайте, что мои деликатность и щедрость шли еще дальше. Знайте, что между мной и Вашим отцом никогда не было споров из-за денег, а если уж мы стали бы подбивать итоги, я мог бы потребовать недоданные мне полмиллиона.

Вы со всей деликатностью попросили написать Вам правду. Так вот она – от всего сердца. Заверяю Вас в старой и верной привязанности. О. Маке».

Прежние благородные жесты Маке подтверждают искренность этого письма (так что, может, напрасно французы отождествляют себя с бессовестным приживальщиком Портосом и растратчиком Великим Дюма. Я бы на их месте признался в благородном сходстве с экономным и трудолюбивым Маке).

После смерти Дюма-отца написанные им (или просто подписанные им) многочисленные романы продолжали свое победоносное странствие по свету, и, конечно, читающие русские подростки знали их даже лучше, чем французские. При всеобщей демократизации вкусов они стали выглядеть даже вполне солидно, эти легковесные, как бы «исторические» романы, приятно выделяясь на фоне вовсе уж непотребного нынешнего чтива. И сами эти романы, и жизненная история их автора-подрядчика, конечно же, льстят современному французу, который хотел бы походить на лихого, щедрого д’Артаньяна или на веселого трудолюбца-прохиндея Дюма-отца. Помню самое первое свое путешествие с группой парижан по городам и весям любимой моей Средней Азии. Когда автобус подруливал к очередной гостинице, мужчины старались ускользнуть со своей легкой сумкой, чтобы не пришлось помогать дамам выгружать их чемоданы с платьями (так же как они старались первыми занять лучшие места в автобусе при отъезде). И тогда мы с шофером-узбеком (тоже читавшим «Мушкетеров» в детстве) и с узбечкой-переводчицей кричали: «Господа, есть ли среди вас мушкетеры?» И случалось, что один-два парижских клерка возвращались к автобусу и со страданием на лице подавали руку дамам, соглашаясь, что да, они и есть потомки мушкетеров короля… А сколько раз доводилось мне слышать горестно-комический вздох из уст здешних «русских жен»: «Я-то думала, он мушкетер, такие же усики, а он все считает и считает сантимы по вечерам…» Не будем придирчивы, он тоже что-нибудь не то думал, когда взвалил на себя «русский брак». Может, он видел фильм «Мишель Строгов» или слышал про Анну Каренину… Впрочем, браки ведь заключаются на небесах или в аду. Так или иначе, француз охотнее считает себя потомком Великого Александра Дюма и д’Артаньяна, чем родственником подследственного Ролана Дюма и потомком Гобсека. А оттого нельзя было дать погибнуть нелепому замковому детищу Великого Дюма, приводившему в такой восторг безвкусного Бальзака. И замок спасли. Он долго переходил из рук в руки, пока не объединились несколько местных сельсоветов и не выкупили это имение Великого Дюма. Потом начался долгий процесс реставрации. Оказалось, что марокканский король Хасан II был пылким поклонником Дюма: он прислал деньги и мастеров, чтобы спасти мавританский салон. Помаленьку восстановили и прочее. «Ассоциация друзей Дюма» водит теперь по замку экскурсии по субботам и воскресеньям (надо только заранее созвониться с мэрией), поскольку в замке «Монте-Кристо» открыт музей Дюма. Не одного, а трех, нет, даже четырех Дюма, чьи жизни похожи на приключенческие романы. Начать с бравого артиллериста Александра Дюма-Дави де ла Пайетери, которого нелегкая понесла из родового замка Бельвиль-ан-Ко, что в Нормандии, на далекий остров Сан-Доминго (Антильские острова), где он купил на мысе Роз какую-то плантацию и, подогретый солнцем, наделал черных детишек своей черной рабыне, которую звали Сесетта. Первым родился (в 1762 году) мальчонка, Тома-Александр, на редкость сообразительный и забавный. Мать умерла, когда ему было всего десять лет, и отец вернулся с мальчиком во Францию (оставив свое потомство слабого пола сиротствовать на острове, как и было тогда принято у плантаторов). Во Франции, в отцовском доме, вольному сыну Антильских островов скоро наскучило. Когда ему исполнилось восемнадцать, отец его женился на своей домоправительнице, и Тома-Александр (он решил в то время называться просто Александром) ушел служить в драгунский полк королевы, а потом примкнул к Революции. «Цветной» вояка отличился в боях, поразительно быстро дослужился до чина полковника и в 1792 году женился на дочери состоятельного и знатного обитателя Виллер-Котре Марии-Луизе Лабуре. Вскоре после женитьбы он вынужден был оставить беременную жену и вернуться в полк. Теперь он воевал уже под знаменами Директории и под предводительством славного Бонапарта – в Египте, а потом в Италии. Повздорив с великим Бонапартом, он попал в тюрьму, а потом подал в отставку, и будущий небожитель-император так и не простил ему этой «измены». Без копейки в кармане, измученный лишениями, генерал вернулся к жене и тут совершил главный подвиг своей жизни, возвысивший его в глазах мачехи Франции, – зачал сына, который родился 24 июля 1802 года и был назван вполне оригинально – Александр. Жила семья в небольшом замке близ Виллер-Котре и даже имела слуг, но скучающий генерал-мулат, которого всемогущий Бонапарт даже отказался принять, протянул недолго. Когда он умер, его квартерону-сыну было только четыре года, так что растила его матушка. Подросток был необузданного нрава, любил бродить по лесам, но позднее пристрастился читать Шекспира и мало-помалу стал ощущать себя драматургом. Когда ему было четырнадцать, мать отдала его в клерки к нотариусу, так что писал он красиво. Восемнадцати лет от роду он побывал в Париже, сходил в «Комеди Франсез», увидел игру Тальма в «Сулле» и, вернувшись в родной городок, понял, что жить можно только в Париже. Туда он и направил свои стопы в надежде, что былые однополчане отца ему помогут найти работу. И в самом деле, один из старичков, растроганный воспоминаниями, решил ему помочь, но не знал, куда можно пристроить малообразованного юношу-провинциала. Обнаружив случайно, что у мальца великолепный почерк, генерал-благодетель и пристроил его одним из низкооплачиваемых писцов (впрочем, сто франков в месяц показались тому целым состоянием) в канцелярию герцога Орлеанского (будущего короля Луи-Филиппа). Молодой провинциал снял комнатку напротив Итальянского театра, в свободное время читал, ходил в театр, мечтал об актрисах и крутил романы с белошвейками. Одной из них он и подарил мальчика-младенца, который, как все подобные нежданные плоды загородных прогулок по медонским гротам, был записан сыном от неизвестного отца и даже неизвестной матери. Жил он, впрочем, с матерью и в унизительности своего социального положения почерпнул на будущее пылкое чувство протеста против современной морали, которое пригодилось ему в творчестве (ибо, названный по традиции Александром, он и стал со временем писателем-моралистом Александром Дюма-сыном). Что до Дюма-отца, то он не только читал книги и ходил в театр, но еще и писал драмы. Первая его драма ушла в корзину, но второй, написанной в прозе (что-то там было про Генриха III), он сумел соблазнить какой-то из театров и накануне постановки набрался наглости и пошел приглашать на премьеру самого герцога Орлеанского. Возможно, герцога позабавила эта наглость юного клерка, ибо он объяснил вполне деликатно, что он, увы, пригласил в этот час на обед несколько принцесс и принцев, так что увидеть драму про Генриха не сумеет. И тут находчивый провинциал сказал, что он задержит спектакль и дождется, пока высокие гости переварят пищу. Герцогу мысль угостить гостей творением своего клерка показалась забавной, и он велел заказать ему всю галерею в театре. Какой еще из начинающих драматургов мог бы мечтать о таком цветнике в галерее! Так нищий 27-летний, вполне малообразованный провинциал победил театральный Париж и стал знаменитым драматургом. Конечно, у него была драматургическая жилка, и, конечно, он научился лепить драмы по тогдашнему образцу, но таких, как он, было много, а удача пришла к одному, и эти незаурядные находчивость, и талант саморекламы, и дерзость проявил один… Признайте – достоин…

ТО ЛИ ИСТОРИЧЕСКАЯ, ТО ЛИ РОМАНТИЧЕСКАЯ АРХИТЕКТУРА, ТО ЛИ ШЕДЕВР ЧВАНСТВА И КИТЧА… ТАК ИЛИ ИНАЧЕ, ЗАМОК «МОНТЕ-КРИСТО» МОЖЕТ МНОГОЕ РАССКАЗАТЬ О ЕГО СТРОИТЕЛЕ И ПОТЕШИТ ПОКЛОННИКА ВСЕХ ТРЕХ МУШКЕТЕРОВ

Фото Б. Гесселя

Таких удач было несколько. Но при этом умение ими воспользоваться было заслугой самого Дюма, и никого больше. К нему привели как-то робкого парижского учителя, который тоже строчил исторические драмы, но театры их, конечно, не брали. Их даже и не читали. «Понятно, – снисходительно сказал Дюма-отец. – Если б они были подписаны великим Дюма, другое дело…» Дюма добродушно поставил свое имя на титуле драмы – и пьеса пошла. Тогда робкий шкраб признался, что он пишет еще и романы. Тоже исторические. Их тоже никто не хочет прочесть. «Тащите романы», – добродушно сказал Дюма. Учитель приволок свои сокровища, и на свет появились «Граф Монте-Кристо», «Три мушкетера», «Виконт де Бражелон», «Двадцать лет спустя», и еще, и еще… Все, конечно, за подписью Дюма. И когда однажды, то ли умученный тщеславием и безвестностью, то ли обидевшись на гонорарные расчеты, учитель Огюст Маке подал в суд на своего благодетеля, прося представить публике и его гордое имя («Маке, меня зовут Маке, Огюст Маке, это я все написал, что напечатал Дюма…»), то парижская знаменитость Дюма-отец даже не стал опровергать на суде этого мизерабля (ну да, это все он написал, Маке, но кто б его стал печатать, печатали Великого Дюма, а свою долю гонорара этот склочник получал исправно, что, неправда?). Учитель, конечно, проиграл процесс. И думаю, французский читатель нисколько не удивится этой истории (русского чуток покоробит, если он предположит, что какой-нибудь невеликий Н-ский даже не читал своих невеликих романов, а уж не писал их тем более). Но чему удивляться, привычки здешней литературы не изменились за неполных два века: бесчисленные «негры» трудятся в поте своих белых лиц, а знаменитости (те, кто умеет вдумчиво зачитать новости или сводку погоды перед телекамерой, ловко забить пенальти или прочесть по чужому тексту речь в парламенте, а то и просто сбежать из тюрьмы) гордо подписывают чужие книги, раздают автографы и толкуют о муках творчества. Кстати, на уровень здешнего «творчества» это не могло не наложить отпечаток…

Недавно останки великого Дюма-отца были перенесены с кладбища Виллер-Котре в Пантеон, но в одиночку, без соавторов. Даже без главного, без Маке (не говоря уж о всяких Теофилях Готье и Жерар де Нервалях). Дело в том, что образы мушкетеров и Дюма-отца льстят самолюбию французов. Они видят себя такими – щедрыми, бесшабашными мотами, ловеласами и авантюристами. А у Маке не было долгов и была только одна любовница. Нет, образ Маке не льстит самолюбию французов. Они хотят быть похожими на Дюма-отца и веселого сутенера Портоса. Кроме того, Дюма-отец любил Гарибальди, а Маке даже этих заслуг не имеет.

Но вернемся в наш замок-музей. Он, конечно, укомплектован пока не полностью. Вряд ли там собраны портреты всех мадемуазелей, на которых растратил свой антильский (пусть даже на четверть антильский) темперамент Дюма-отец. Зато в музее есть портреты дам, которым дарил свои любовь и творчество Дюма-сын. Сын белошвейки и ее соседа-квартерона вырос высоким красавцем, и отец, столько ценного семени раскидавший понапрасну по свету, в конце концов признал его и возлюбил. Однако унижения и обиды детских лет не умирали в душе сына. Он стал писателем-моралистом. Правда, строжайшие правила морали не мешали ему волочиться за кокотками и замужними дамами (по воле судьбы – русскими, из тех, что, оставив мужей в Петербурге, исцеляли таинственную хандру вполне действенным, и не только в Париже популярным, способом – внебрачной любовью). Княгиня Надежда Нарышкина (урожденная Кнорринг) была замужем за князем Нарышкиным и даже имела от него дочь, но, так как князь медлил с переходом в лучший мир, ей приходилось «лечиться» в Париже, где на помощь ей и пришел писатель-моралист. Замок «Монте-Кристо» едва ли не единственное место во Франции, где мне удалось отыскать портрет этой дамы.

Литературный же портрет «типовой» русской женщины, как она представлялась опытному русофилу писателю Дюма-сыну, пожалуй, не столь убедителен. Тем не менее все же представим его на суд терпеливому читателю, который отважился посетить этот уникальный романтический замок «Монте-Кристо» (строение, каких немало найдешь в Америке, но не так уж много во Франции). Дюма-сын отозвался не без восхищения «об этих русских дамах, которых Прометей, похоже, изваял из снежной глыбы, найденной им на Кавказе, и солнечного луча, похищенного им у Юпитера… этих дамах, обладающих особой тонкостью и особой интуицией, которыми они обязаны своей двойственной природе – азиаток и европеек, своему космополитическому любопытству и своей привычке к лени»… этих «эксцентрических существах, которые говорят на всех языках… охотятся на медведей, питаются одними конфетами, смеются в лицо мужчине, не умеющему подчинить их себе»… этих «женственных существах с голосами напевными и хриплыми, существах скептических и суеверных, нежных и хищных, чья самобытность рождена самобытностью почвы, которая их взрастила и которая сама не поддается никакому постижению и подражанию…».

Боюсь, что это не слишком похоже на наших с вами русских жен и возлюбленных, дорогой читатель. Но ведь у иноземца и моралиста Дюма-сына, наверно, и не было нашего с вами опыта…

Остается добавить, что в целом в курсе своего «парижского лечения» вдали от постылого мужа и Петербурга Надежда Нарышкина родила писателю-моралисту Дюма-сыну двух дочерей. Портрет одной из них (Жанин, той, что была позднее похоронена близ великого деда в Виллер-Котре) украшает стену замка «Монте-Кристо». Замечательный портрет работы Бланша…

Шале, купальни, церкви, старый лагерь и новый беспредел…

Марей-Марли Ль’Этан-ла-Виль • Фуркё • Ла-Сель-Сен-Клу • Борегар • «Гренуйер» • Буживаль • Лувесьен

К северо-востоку и к востоку от Марли можно обнаружить несколько старинных деревень с замечательными церквами, а также прославленные усадьбы (в том числе и русские) и памятные места, чтимые и французами, и просвещенными туристами из всех стран мира, приводящие на память великие имена французской культуры, хотя порой также и события, которыми не в пору бы гордиться, но и забывать которые негоже. Так что приготовьтесь к новому долгому путешествию в этом недалеком от французской столицы царственном уголке земли…

В каких-нибудь двух километрах к северо-востоку от Марли, между долинами Этан-ла-Виль и Сен-Леже, лежит старинная деревушка Марей-Марли (Mareil-Marly) с замечательной приходской церковью Сент-Этьен, построенной в XII–XIII веках. Хотя интерьер церкви в XIX веке подвергся значительной реставрации, а верхняя часть колокольни была надстроена в 1872 году знаменитым Милле, церковь эта все же несет на себе отпечаток XII века и приводит на память ранние готические соборы Французского Острова (и конечно, славный собор Парижской Богоматери). На скате фасада привлекает внимание полотно, навеянное «Рождеством» Мурильо, а в одной из часовен XVI века – стенопись, представляющая Крещение Христа, а также более позднее полотно, где изображены муки святого Этьена. Над крестильной купелью XVI века – каменная фигура святого Жермена.

У подножия холма Марли, окруженная с юга оконечностью леса, приютилась старинная деревушка Ль’Этан-ла-Виль (L’Etang-la-Ville, то бишь «город у пруда»). Здесь тоже можно увидеть вполне почтенного возраста церковь, донесшую до наших дней хоры и неф XIII века, а также многие элементы XV века (стиль «пламенеющей» готики). В интерьере церкви есть полотна и скульптуры XVII века.

Ну а сельсовет (или деревенская мэрия), как и положено такому солидному учреждению, разместился в замке XVII века, построенном знатным семейством Сегьер из камня и ценного в ту пору кирпича. Деревня гордится также домом (он называется Фасанет), где жил умерший в 1944 году известный художник и гравер Руссель, примыкавший к школе «наби».

Живописная деревушка Фуркё (Fourqueux), что находится у края леса к северо-западу от Марли, славится среди любителей кайфа и спорта отличной площадкой для гольфа, но те, кто не забывают, что мы все-таки на экскурсии, непременно заглянут и в здешнюю – XIII века – церковь Святого Креста. Писатель Виктор Гюго жил в этой деревне в 1836 году в старинном (XVIII века) доме (улица Сен-Нон, дом № 39), а в деревенской этой церкви его дочка Леопольдина приняла первое причастие. Бедная девочка Леопольдина, которая выросла, вышла замуж и утонула в Сене через несколько месяцев после свадьбы, в то время как папенька путешествовал с любовницей по Испании (а ведь как просила не ехать, побыть еще немножко у нее в гостях)…

Любителей старинной (XIII века) архитектуры и гольфа заманит к себе также деревня Сен-Ном-ла-Бретеш (Saint-Nom-la-Bretèche), равно как и деревня Сель-Сен-Клу (la Celle-Saint-Cloud), лежащая в семи километрах к югу от Марли. Последняя из названных деревень еще с начала прошлого (то есть XX) века неудержимо тянет на постоянное жительство парижан. Дома они строят вокруг старого городского центра, над левым берегом Сены и долиной Буживаля. А на версальской дороге стоит замок XVII века, который расширяли и в XVIII и в XIX веках. Мирный зеленый пейзаж, в нежную симфонию которого врываются скрежещущие ноты воспоминаний…

Это здесь, между Сель-Сен-Клу и Вокрессоном, в имении Борегар разместился в 1945 году «лагерь перемещенных лиц», русских и совсем нерусских «репатриантов», которых жаждала получить Советская Россия для пополнения ненасытных своих концлагерей. Многие из тех русских, что оказались в годы войны за рубежом, на Западе, жаждали вернуться на родину, «репатриироваться». Но были и такие, кто ехать в сталинскую Россию ни за что не хотели, кто всю меру тоталитарного насилия и страха успели познать до войны, так что возвращения («репатриации») боялись хуже смерти. Были среди обитателей лагеря Борегар и такие, кто, спасая свою жизнь и жизнь семьи, бежали из России сразу после революции. Были такие, кто в Советской России никогда не жили, кто и русскими себя не считали (поляки, эстонцы, латыши). Были и такие, кто успели повоевать против большевиков в Гражданскую войну или уже успели хлебнуть советской лагерной баланды… Теперь все они были предательски сданы союзниками на милость органов НКВД, все подлежали насильственной репатриации. Более того, готовя, судя по всему, во Франции коммунистический путч, советская тайная полиция хотела тогда поставить на службу завербованным компартии и коммунистическому профсоюзу эмигрантский «Союз советских граждан» (штаб которого разместился на улице Гальера в помещении бывшей нацистской канцелярии), а также обитателей советского лагеря Борегар.

Париж кишел в ту пору самыми разнообразными посланцами Москвы, военными или агентами в штатском. Одной из их важных задач была репатриация как можно большего числа «советских граждан» (даже если эти граждане никогда не бывали в Советском Союзе). Франция покрылась сетью лагерей репатриации, самым знаменитым из которых и был лагерь Борегар близ Сель-Сен-Клу. В документах французской полиции, имеющих отношение к этому лагерю, то и дело мелькает название «Союз советских патриотов» (позднее он стал называться «Союз советских граждан») с улицы Гальера. Вот, скажем, донесение французского подполковника Мореля, который допытывался у русского старосты в лагере репатриантов Борегар, как они попали сюда, в лагерь, и услышал в ответ:

«Два человека русского происхождения представились нам как члены «Союза русских патриотов» (адрес их: ул. Гальера, дом № 4, телефон 9420) и сделали нам соблазнительные предложения насчет облегчения нашего положения и скорого перевода в предместье Парижа, где мы будем завербованы в патриотическую русскую милицию для продолжения войны на французской территории».

Сообщение любопытное. К чему стремились коммунистические профсоюзы и компартия? Надеялись ли они, как и множество других коминтерновских агентов во Франции, что война еще не кончена? Что Западную Европу Сталин еще не считает потерянной для себя? Что у Франции еще есть шансы стать союзной или автономной республикой СССР, «субъектом Федерации»?

Подполковник Морель добавляет в своем донесении (оно было обнаружено историком Жоржем Кудри в архивах департамента Сены и Уаза, хранящихся в Версале – досье 300 W 84), что его внимание уже и раньше привлекли «двое неизвестных, которые пришли общаться с обитателями вверенного ему лагеря» и намерения которых показались ему «совершенно недвусмысленно происками коммунистической пропаганды и попыткой завербовать этих людей, по всей видимости, в какие-то вооруженные банды с целью сеять беспорядки в парижском пригороде и создавать атмосферу, способствующую беспорядкам. Необходимо провести расследование, – завершает подполковник, – по поводу этого «Союза русских патриотов», который прикрывается помощью лагерникам, но истинный смысл существования которого нетрудно предвидеть».

Надо отдать должное подполковнику из военной разведки: он обладал даром предвидения, да и заметил, наверное, что и различные близкие к компартии организации и так называемые «дипслужбы» СССР принимают участие в размещении и организации этих лагерей, а также в неистовом розыске «русских» (а таковыми, бесспорно, считались и грузины, и прибалты, и западные украинцы из Галиции, и поляки, и даже чехи) для того, чтобы заполнять ими лагерные бараки – сперва по всей Франции, а потом и по всей России. Бывших русских (хоть когда-нибудь бывших русскими) советские разведчики искали и вылавливали в Сопротивлении, во французских частях, даже в рядах Иностранного легиона (в Марокко и Тунисе), ловили их на парижских улицах, в городах Эльзаса. Отлавливали и русских жен французских граждан (им предстояло заполнять женские лагеря ГУЛАГа)… То, что насчет лагерей это не моя дилетантская выдумка, подтверждает в своей книге высокий профессионал разведки генерал КГБ Павел Судоплатов, который обвиняет (и вполне справедливо) западных союзников в том, что, согласно подписанным ими вместе с СССР в Ялте секретным протоколам, на союзников, по существу, «возлагались обязательства по наполнению мест заключения в Советском Союзе: лагеря сразу после войны ожидали сотни тысяч «политических противников» и других «подозрительных» лиц, оказавшихся на территории Западной Европы… Причем насильственная репатриация распространялась не только на бывших советских граждан, но и на тех эмигрантов, которые никогда не состояли в советском гражданстве!».

В донесении инспектора французской полиции Сержа К. от 26 сентября 1947 года, переданном разведке, а затем префекту, было описано появление близ Борегара армейского комиссара и неизменных товарищей с улицы Гальера:

«С начала сентября трое русских из «Союза русских патриотов», комитета помощи советским заключенным, с парижской улицы Гальера, № 4, часто посещали лагерь, побуждая мужчин перебираться в казармы Рейи».

Что-то уж там затевали питомцы Дзержинского и Берии в этих казармах Рейи. Французский инспектор отважился на неглупое предположение, что готовится какое-то восстание, и высказал мнение, что «советским представителям во Франции следовало бы привести деятельность «Союза патриотов» в соответствие со своей политикой в отношении Франции». Предположить, что именно эти самые «дипломаты» и затевали тогдашнюю авантюру, казалось некорректным даже инспектору полиции.

…В тот момент в лагере Борегар было 910 русских, из которых треть составляли женщины. Лагерь продолжали заполнять день за днем. Этим усердно занималась сотня агентов под командованием 25 офицеров генерала Драгуна (Миссия по репатриации). У Миссии были особняк на авеню Бюжо и множество квартир по всему Парижу – от Елисейских Полей до улиц Фезандри и Колонель-Боне.

В конце 1947 года французская разведка, похоже, усилила наблюдение за странными маневрами в экстерриториальном советском лагере Борегар. Отмечена была также активность советского генерального консула (разместившегося на рю Гальера, рядом с «Союзом патриотов») в отношении перегруппировки русских пленных (часто к тому же вооруженных)… Назревал кризис. Коммунистическое объединение профсоюзов, судя по всему, готовилось к «превращению всеобщей стачки в гражданскую войну». Первый мирный французский поезд уже полетел под откос…

В конце концов, воспользовавшись первым удобным предлогом (спором из-за похищенных детей), французская полиция с танками окружила и обыскала лагерь Борегар. Без сомнения, и администрация лагеря, и прочие советские органы были предупреждены о готовящейся полицейской операции, так что оружия на территории лагеря нашли совсем немного (но все же нашли), и левая пресса учинила по этому поводу большой скандал. Тем не менее лагерь перешел в ведение французов, и последний экстерриториальный опорный пункт советской разведки под Парижем был ею потерян…

А все же 110 тысяч «выходцев» с территории расширенного после сговора с Гитлером Советского Союза было (добровольно или насильственно) отправлено из французских лагерей (и еще столько же из французской зоны оккупации Германии) за границу, в СССР (по большей части – в лагеря ГУЛАГа, которые были, понятное дело, не чета санаторным, заграничным)… Но французские власти, одновременно с ликвидацией борегарского гнезда разведки, пошли навстречу русскому нетерпению и выслали на родину (репатриировали) 24 активистов «Союза советских граждан» во главе с будущим моим парижским соседом, сыном врангелевского премьер-министра, бесстрашным резистантом и патриотом Игорем Кривошеиным. Отплатив ему за бездумные его патриотические усилия, в России его водворили сперва на Лубянку, а потом и на смертоносный курорт Тайшетского концлагеря…

Что до лидера французских коммунистов Мориса Тореза, то ему пришлось поехать в Москву – объясняться по поводу неудачи с захватом власти. Впрочем, судя по его собственным записям, тов. Сталин встретил это известие с полным пониманием и толково объяснил Торезу, почему он, Торез, не смог и на сей раз захватить власть в Париже. Да потому, что союзная армия, а не советская освободила Париж:

«Вот если бы Красная армия стояла во Франции, тогда картина была бы другая (человек с богатым воображением или нашим с вами опытом без труда представит себе, какая была бы картина. – Б.Н.)… Вот если б Черчилль еще чуток бы замешкался с открытием второго фронта на севере Франции, – сказал тов. Сталин, – Красная армия пришла бы и во Францию». (И сами понимаете, не ушла бы, как не ушла из других стран. – Б.Н.)

«Тов. Сталин сказал, что у нас есть идея дойти до Парижа», – восторженно сообщает запись тов. Тореза (преданная гласности в 1996 году французским журналом «Коммунизм»). В ответ тов. Торез заявил от лица трудящегося и даже нетрудящегося народа, что «он может заверить тов. Сталина, что французский народ примет Красную армию с энтузиазмом. Тов. Сталин сказал, что при таких условиях картина была бы другая». И Торез сказал, что «тогда де Голля не было бы в помине».

Поскольку беседа была интимная, тов. Сталин коснулся вопросов взаимодействия компартии, которой пока не удается захватить власть, с демократическим (хотя и идейно незрелым) правительством Франции:

«Компартия недостаточно сильна, чтоб стукнуть правительство по голове. Надо накапливать силы… Если ситуация переменится к лучшему, тогда силы, сплоченные вокруг партии, послужат силам нападения».

…Но мы не будем более омрачать идиллическую прогулку воспоминаниями о былых коммунистических потугах на мировое господство, дорого стоивших нашей родине. Забудем о ненависти, так долго заражавшей воздух планеты, и спустимся по левому берегу Сены в долину любви, в долину Буживаля, она здесь рядом.

Как и повсюду на нашей грешной земле, любовь в Буживале бывала разных подвидов и видов. Начнем с низших. Но сперва поговорим о высоком искусстве.

В середине XIX века Буживаль (Bougival) становится любимым прибежищем художников-импрессионистов. Не надо думать, что до этих сверхпрославленных импрессионистов во Франции, и в частности в Буживале, не знали высокого искусства. Здешняя церковь Богородицы-Девы, построенная еще в XII веке (королем Людовиком VII), опровергает это любительское предположение (хотя от самого XII века здесь уцелели неизменными лишь неф и чудная колокольня романского стиля). Резные (из дерева), золоченые алтарь и складень относятся к XVII веку, а уж крестильная купель – к XIII…

Импрессионистов (а здесь бывали и Ренуар, и Коро, и прочие) на этот правый берег влекли не только ослепительный блеск Сены, деревья, острова, шлюзы, но и веселая суета кабаков, и шалопаи-гребцы, и народные танцульки. Танцевали на деревянных настилах над водой, на понтонах: кружились и мелькали дамские шляпки, шуршали юбки, гребцы играли мускулами, приглашали прокатиться на лодочке по Сене, посетить лес Кукуфа и прибрежные кусты. У белошвеек от таких предложений, вина и танцев сладко кружилась голова… Танцы были нескончаемы, но особенно славились здесь, напротив островов, балы Гребцов и балы «Лягушатника» (la Grenouillère). Радости эти были увековечены одним из здешних завсегдатаев, крепышом Мопассаном, во многих его рассказах. Вот два отрывка из рассказа «Иветта»:

«Стол был накрыт на веранде, которая выходила к реке. Вилла «Весна» находилась на половине склона холма, как раз на повороте Сены, текущей перед садовой стеной по направлению к Марли.

Напротив дома виднелись на горизонте лесистый остров Круасси и длинный конец широкой реки до плавучего кафе «Гренуйер», спрятанного в зелени…»

В том же рассказе описан и визит обитателей виллы в знаменитый «Лягушатник» – «Гренуйер»:

«Они пришли к той части острова, на которой был разведен парк с огромными тенистыми деревьями. Парочки бродили под ними, вдоль Сены, по которой скользили лодки. Тут были девушки и молодые люди, работницы со своими любовниками, которые прогуливались в одних рубашках с сюртуками на руках, в высоких шляпах назад, с усталым и небрежным видом, буржуа с их семействами, разряженные женщины и дети, бегающие, как цыплята вокруг наседки, вокруг своих родителей.

…На огромной лодке с крышей, прикрепленной к берегу, помещалась за столиками толпа женщин и мужчин, которая пила, кричала, пела, орала, плясала, толкалась под звук дребезжащего, фальшивого рояля.

Взрослые девушки с рыжими волосами, двигая плечами и бедрами, носились возбужденные, полупьяные, с непристойными словами на красных губах. Другие безумно плясали против парней, наполовину нагих, одетых в полотняные штаны и бумажные куртки, с цветными, как у жокеев, шапочками на головах. Все это издавало запах пота и рисовой пудры, смесь духов и испарений тела. Пьющие вокруг столов поглощали белые, красные, желтые, зеленые напитки, кричали, горланили без всякого смысла, уступая неудержимой потребности производить суматоху и животному желанию наполнять свой мозг и уши бранью и шумом.

Каждую минуту купальщики спрыгивали с крыши в воду, обрызгивая близсидящих, которые испускали дикие рычанья.

А по реке проходила целая флотилия…» («Иветта». Пер. В. Бурениной-Ковалевой, 1896).

Всезнающие биографы намекают, что где-то в этих лягушатниках-свинарниках замечательный прозаик и подцепил дурную болезнь. Впрочем, болезни этой не избежали и другие французские художники слова, не имевшие отношения к гребле, – и Флобер, и Гонкуры… «А все-таки жаль…» – как пел наш любимый поэт. Плавал бы Мопассан на своей «Бель ами» близ Антиба, писал бы чудную прозу, вместо того чтоб угасать в расцвете лет в психушке доктора Бланша в бывшем дворце принцессы Ламбаль… Но против судьбы не попрешь. Об этом (равно как и об иных разновидностях любви) напоминают в левобережном Буживале улица Ивана Тургенева (которому Мопассан посвятил один из лучших своих рассказов), шале Тургенева и, конечно, история любви Тургенева. Это, право же, удивительная история о том, как двадцатипятилетний русский красавец-аристократ и поэт Иван Тургенев познакомился на охоте с директором гастролировавшей в Петербурге французской оперы господином Луи Виардо, таким же страстным охотником, как и он сам. Потом поэт пришел в оперу на «Севильского цирюльника», где партию Розины исполняла жена директора, певица испанских кровей Полина Виардо-Гарсия. Она была страшная с лица, но весьма зажигательная женщина, к тому же уверенная в своей неотразимости. Русский поэт влюбился без памяти (и на всю жизнь) в страхолюдную и непостоянную певицу и подружился (тоже на всю жизнь) с ее интеллигентным супругом, который сквозь пальцы глядел на сексуальные эскапады своей голосистой супруги. В дальнейшем жизнь Тургенева протекала в лоне семьи Виардо (во Франции или в Германии) или (гораздо реже) на родине, в мучительной разлуке с семьей Виардо (из которой и сама певица сбегала время от времени, отыскав новый интерес, ибо была неукротима)… Такая вот не слишком тривиальная история великой любви.

Что же касается буживальской усадьбы «Ясени» (Les Frênes), которую вы и нынче отыщете в Буживале на улице Ивана Тургенева (дом № 16), то она, конечно же, заслуживает нашего внимания и нашего воскресного визита. Усадьба эта существовала еще и в XVIII веке. В 1813 году экс-императрица Жозефина прикупила это имение, чтобы присоединить его к своему Мальмезону, который здесь совсем по соседству (откуда ей было знать, что всего через год она смертельно простудится, гуляя под ручку с русским императором). Позднее землю купил некий парфюмер, который построил на ней виллу в итальянском стиле (такие были тогда в моде у дачников) и насадил парк. А в летние месяцы 1873-го и 1874 годов семейство Виардо снимало неподалеку от буживальской церкви (улица Круа-де-Ван, № 10) усадьбу Ла-Гаренн (Заповедник), и, вернувшись в 1874 году после лечения в Карлсбаде, Тургенев, конечно же, поселился «у своих», где его и навестил в августе старый друг Флобер, так описывавший этот визит в письме племяннице:

«Бедный московит два дня как вернулся и недужит больше, чем когда-либо. Ездил в Буживаль его навестить (путешествие утомительное из-за омнибуса: ему и в голову не пришло, что я пойду на подобную жертву), и мы провели все время, жалуясь каждый на свои болячки. Впрочем, я не променял бы свои на его».

В том же 1874 году Полина Виардо и Тургенев купили имение Ла-Гаренн – дом и восемь гектаров парка (Тургенев в пользование, а Виардо – в собственность). Имение и сегодня находится на улице Yvan-Tourguéneff (патриотические французы утверждают, что Иван все же скорее бретонское имя, чем русское, и существовало, когда русских еще на свете не было, на что русские возражают, что «наш русский Иван» – это нечто совершенно иное, что, кстати, и подтверждает история с Тургеневым, хотя приходится признать и то, что не всякий Иван – Тургенев).

Рядом с итальянской виллой Виардо (которая ныне в чьем-то частном владении и, увы, недоступна для осмотра) Тургенев построил себе двухэтажное шале в несколько странном русско-швейцарском стиле, куда он и переехал на жительство 20 сентября 1875 года. Последние восемь лет тургеневской жизни (он считал себя уже и в свои 59 глубоким стариком) тесно связаны с этим шале, с виллой Виардо, со здешним парком, с Буживалем – считай, русские места, ведь сколько русских тут перебывало, среди них и многие знаменитости, даже и представители той странной породы, которую зовут сочинителями.

Месяца не прожил еще Тургенев в своем шале, как явились к нему в гости сразу два русских писателя – небезызвестный автор граф Владимир Соллогуб и известный сатирик и бывший губернатор Салтыков-Щедрин. Соллогуб, еще неплохо знававший в свое время поучавшего его в блаженной Ницце Гоголя, зачитал коллегам свою новую комедию, в которой критиковал тогдашнее молодое поколение (а кого ж нам, старикам, поучать, как не молодых, которых ничего не трогает). И тут Салтыков-Щедрин понес Соллогуба, да с такой яростью, что впал (по собственному чистосердечному признанию) в настоящую истерику. «Я думал, его удар хватит, – вспоминал Тургенев. – Это было ужасно». Вот и славно повеселились мастера слова.

Конечно, у Виардо в гостиной все бывало пристойнее – пели, музицировали, рисовали, разыгрывали шарады, рассказывали в меру смешные случаи («анекдоты»), и «русский медведь» Тургенев отводил душу или отдыхал душой.

В кабинет к нему, что был на втором этаже шале (с видом на дом божественной Полины, на Сену, на баржи), часто приходила рисовать милая доченька (хоть и не его – Полинина, – а все как своя) Клоди, единственная, что удалась не музыкантшей, а художницей (это она в 1883 году провожала его в последний путь до самой Росстанной, до самого Волкова кладбища в Петербурге).

Конечно, писатель тут писал помаленьку, как без этого писателю. Закончил здесь роман «Новь», написал иные из «Стихотворений в прозе», написал «Песнь торжествующей любви». Перед самой почти смертью надиктовал замечательное письмо Льву Толстому, называл его великим писателем земли русской, заклинал его вернуться к творчеству. Но крутой старик Лев Николаич даже не ответил.

Были тут у Тургенева всякие чужие заботы, не говоря уж о семейных хлопотах – большая семья Виардо, дети… (Это все как раз хлопоты утешительные, привязывающие к жизни.) Были хлопоты о русских делах, и в России, и тут, во Франции. Во Франции он скоро стал как бы полпредом по делам русской культуры и русско-французских связей, по делам всяческой помощи кому ни попадя. Деньги нужны украинской письменнице Лесе – к кому ж идти, как не к Тургеневу? Ссыльный бунтарь заскучал – к кому… Полина знала, конечно, об этой угрозе, кому можно давала от ворот поворот, но были ведь милые секретари и люди к нему вхожие, вроде князя Мещерского или этого странного человечка Отто, что выхлопотал себе пушкинскую фамилию – Онегин. А был еще этот добряк, хотя и страшный революционер, – Герман Лопатин: обманул бдительность мадам Виардо и пришел к Тургеневу с идеей устроить для бездомных русских студентов русскую библиотеку в Париже – Тургенев помог, устроили (она и ныне там, хотя и слегка ограбленная, в чем можно убедиться, зайдя в склад-подвал города Минска, – загляните и в Париже на рю де Валанс, 11).

Ни в чем отказа не было у добряка Тургенева. Сосед по Буживалю издатель месье Этцель принес Тургеневу на просмотр рукопись некоего Жюля Верна – «Мишель Строгов – от Москвы до Иркутска». Конечно, этот Жюль Верн не был никогда ни в Москве, ни, тем более, в Иркутске: он славно по свету путешествовал, не выходя из дому или сидя на мысе Антиб. Вообще-то приключенческий этот роман Тургеневу понравился, лихо писал сидячий бродяга Жюль Верн, но поредактировать все же безотказному Тургеневу пришлось – убрать кое-какую клюкву (зато целый век потом для французов главным русским героем был Мишель Строгов). Да еще вдобавок устроил Тургенев господам Этцелю и Жюлю Верну прием у русского посла графа Николая Орлова (того самого, что был женат на дочке Трубецкого и был похоронен позднее на краю леса Фонтенбло). Пойди-ка ты, русский писатель, хоть ты сам Маканин, пойди попади попробуй по своим творческим делам на прием к французскому послу в Москве – трех жизней не хватит звонить по канцеляриям и толкаться в дворницкой…

Бесчисленные тургеневские хлопоты найдешь в его письмах. За эти десять лет чуть не семьсот писем отправил он из Буживаля. Не только русским, но и французам. Его, пожалуй, одного и знали из парижских русских главные французские писатели. Он дружил с Флобером (великий был писатель, сам писал свою «Мадам Бовари», без помощи «негров»), ездил к Флоберу в Нормандию. До самой смерти Флобера (в 1880-м) они собирались впятером – Флобер, Эдмон де Гонкур, Золя, Доде и Тургенев. После смерти Флобера стал с ними бывать Мопассан. Французы восхищались эрудицией «русского медведя», который знал не один их уникальный французский язык, но и прочие языки, тоже вполне уникальные, и с заграничной литературой был знаком, и с Гегелем – в общем, русское имел образование…

А в «семейном» доме был у Тургенева интеллигентный друг господин Луи Виардо. С ним не про одну охоту толковать было можно, но и про искусства. Вместе они переводили автора Тургенева на французский язык. А Тургенев переводил с французского на русский – и Шарля Перро, и Флобера.

С Эмилем Золя Тургенев тоже успел сойтись – пристроил его сотрудничать в «Вестник Европы» (верное дело, рубль тогда стоял крепко). Золя написал о смерти Тургенева и о последних его муках:

«Мопассан пошел его повидать за пять дней до его смерти, и Тургенев ему сказал: «Дайте мне револьвер, они здесь не хотят мне дать револьвер: если вы дадите мне револьвер, вы мне окажете дружескую услугу…»

Когда Тургенев умер, хирург взвесил его мозг и сказал, что такого тяжелого мозга он еще не видел, больше двух килограммов, тяжелее, чем мозг знаменитого Кювилье…

И повезли «Тургешу» в далекий северный Петербург. Здесь, в Буживале, его, впрочем, ласково называли «Тургель». Может, по-французски так ласковей. Вроде как пудель. Другой язык, другая ласка. Но все же умер он окруженный любовью, так что, может, и такой странный выбор («на краешке чужого гнезда») мог оказаться не столь уж нелепым. Что мы знаем о выборе и судьбе?

СПАСИБО НАДАРУ ИЗ КЛАМАРА ЗА ПОРТРЕТ НАШЕГО ГЕНИАЛЬНОГО ТУРГЕНЕВА, ДОБРОВОЛЬНОГО И ЩЕДРОГО ПОСЛА РУССКОЙ КУЛЬТУРЫ В ПАРИЖЕ

Фото Б. Гесселя

После долгих хлопот «Ассоциация друзей Ивана Тургенева, Полины Виардо и Марии Малибран» сумела отреставрировать буживальское шале и открыть в нем Памятный музей Ивана Тургенева. Внизу, в Старом салоне шале, – фотографии, картины и документы, связанные с заграничной жизнью Тургенева, а также с историей семей Виардо и Гарсия. Отец Полины Виардо Мануэль Гарсия был известный испанский певец-тенор. Старшей из двух его дочурок, Марии-Фелиции, уже в возрасте пяти лет пришлось однажды во время американских гастролей отца, заменяя его партнершу, пропеть всю партию сопрано. Легко себе представить, в какой восторг пришли добродушные американцы, слушая чудо-девочку. Легенды сопровождали начало ее карьеры. К тому же, в отличие от уродки-сестры, Мария-Фелиция, легендарная Малибран, была настоящая красавица. Двадцати восьми лет от роду упала красавица-дива с лошади и разбилась насмерть. А сестра ее, соблазнительница-уродка, жила долго. Когда ей было десять лет, экзотический красавец Франц Лист начал ей давать уроки музыки. А к 1839 году она уже пела перед публикой. Как и красавица Малибран, она волновала воображение поэтов. Сам Альфред де Мюссе к ней сватался, но она, трезвая головка, вышла замуж за спокойного директора театра месье Виардо, который и выпустил ее впервые петь в «Сапфо». Правильный сделала выбор. И свободы своей ничем не стеснила. После замужества поехала она в турне по всей Европе. Тут-то, на счастье и на горе Тургенева, занесло ее в восторженный Петербург. Было у нее красивое меццо-сопрано, и успех был сокрушительный («Хорошо поет цыганка», – ревниво признала матушка Тургенева). Про остальное вы знаете: Любовь с большой буквы. Полина не чуждалась интеллигентности, следила за литературой, подучила русский язык и много сделала, как сказал бы опытный докладчик, «для укрепления и развития русско-французских культурных связей». В музее вы увидите много ее портретов и сами убедитесь (а директор музея господин Звигельский подтвердит), что страхолюдна была дама, страхолюдна, но зажигательна, так что не родись красивой… На портретах – и другие члены французского и русского семейства Тургенева, русские и французские друзья, классики и не очень… И парк, и Сена внизу, и воспоминания из школьной программы, и новый, наш собственный, благоприобретенный опыт в свете чужой Великой Любви… Как хороши, как свежи были розы…

А теперь вернемся в ближнее к Марли старинное селение, куда выводит от Марли Музей-променад, – в знаменитый Лувесьен (Louveciennes), вернемся отчасти для того, чтобы напомнить, в какой жестокий век мы живем, так что не зря бродим по свету в поисках красоты и старинной идиллии…

Ближнее к Марли расположение Лувесьена, царящего над долиной Сены, способствовало тому, что уже в XVII и XVIII веках многие из влиятельных придворных строили здесь свои замки (вроде замка Вуазен и замка Кёр-Волан).

На улице Машины (ясно, что речь идет о знаменитой «машине Марли») еще в 1684 году был по приказанию короля Людовика XIV построен замок для создателя машины инженера Арну де Виля. В 1769-м он был расширен, но на сей раз уже для возлюбленной короля мадам дю Барри, владевшей в ту пору имением. Большие работы по переустройству были предприняты в замковом парке. И нынче еще у старинного входа в парк видны всяческие львы и кариатиды. При замке существует и специальный дворец музыки…

В XIX веке и прочие парижане, наделенные вкусом (но не лишенные средств), оценили дачные достоинства Лувесьена. Здесь селились и знаменитые литераторы (Мопассан, Леконт де Лиль), и знаменитые композиторы (Сен-Санс, Форе) и, конечно, наезжали художники (Ренуар, Писсарро, Сислей). Очень украшал местность старинный (1681 года) акведук, который по приказу Людовика XIV строили Жюль Ардуэн-Мансар и Робер де Котт и по которому подавали воду от «машины Марли» в буживальский резервуар, откуда ее распределяли в жаждущие влаги сады и фонтаны Марли и Версаля.

Приходская церковь Сен-Мартен, построенная в XIII веке (и перестроенная в XIX), сохранила в интерьере капители XIII века и картины французских художников XVII века.

Из более поздних достопримечательностей Лувесьена турист непременно заметит (через решетку на улице Маршала Жоффра) новодельную имитацию старинного замка Кардиньян, заказанную в 20-е годы прошлого века самим маршалом Жоффром, который ныне и покоится в замковом парке.

В общем, века не обошли Лувесьен. И все же в историю этого старинного французского, королевского Лувесьена самую кровавую страницу вписала таинственная Организация, существование которой как бы еще и не доказано наукой и которую (пусть ненаучно и бездоказательно) по всему миру не без трепета в голосе называют «новой русской мафией» (которая то ли в чем-то отличается от былой, коммунистической, то ли слилась с ней до потери различия).

Случилось это совсем недавно, 26 февраля 1995 года. На тихой и богатой лувесьенской улице Шемен-де-Грессе в ту февральскую ночь 1995 года было прохладно и тихо. Спали в полупрозрачных зимних садах виллы, по здешнему «павильоны», не урчали машины, не вздрагивали ритмы музыки, не щебетали дети, и даже птицы еще не пробудились. Улица Дорога Грессе кончалась у кромки знаменитого леса Марли, где трубили некогда рога королевской охоты, брехали гончие псы, плыла музыка балов, а знаменитая «водяная машина Марли» лила воду на мельницу дворцовых удовольствий. С королевской властью в демократической Франции, как известно, давно покончено, однако с естественным и необоримым человеческим желанием жить по-королевски покончить оказалось невозможно. Вот и на этой улице престижного западного пригорода Парижа жили (по сравнению с какими-нибудь полухрущобными предместьями того же города) просто по-королевски.

На первый взгляд новые обитатели «русской» виллы на улице Шемен-де-Грессе ничем не выделялись среди прочих вполне зажиточных лувесьенцев, так что, может, и покинули бы они эти края, не оставив по себе ни дурной, ни хорошей памяти, кабы не та страшная ночь 26 февраля…

В четвертом часу после полуночи в версальском комиссариате полиции раздался звонок. «Они убили всю мою семью», – сказал дрожащий мальчишеский голос и назвал адрес в Лувесьене. Проклиная беспокойную службу, полицейские пошли к машине.

Вилла на улице Шемен-де-Грессе являла собой в ту ночь страшное зрелище. В гостиной, на лестнице и в спальной второго этажа полицейские насчитали шесть трупов. «Все как есть русские», – сообщали назавтра газеты, словно бы удивленные количеством русских, вдруг объявившихся во Франции, да еще где – близ Версаля и королевского леса Марли. Торопливые эксперты извлекли из мертвых тел шестнадцать пуль, по преимуществу 22-го калибра…

В живых на вилле остались лишь шестнадцатилетний подросток Алеша и двухлетняя Наташа, мирно спавшая наверху, в своей кроватке, и ставшая в ту ночь круглой сиротой.

Среди убитых были сорокадвухлетний отец Алеши, русский бизнесмен Евгений Полевой, его вторая жена, сорокалетняя Людмила, их гость Слава (бывший сотрудник КГБ и бывший десантник) с женой и пожилые родители Людмилы – Федор и Зинаида.

Полиция арестовала Алексея, няня забрала к себе Наташу, машины вывезли трупы, роковая вилла была заперта, и снова стало тихо…

Две ночи спустя вилла была ограблена. Может, точнее надо сказать – обыскана: ночные налетчики не искали добра и даже пренебрегли украшениями покойной Людмилы. Зато они обшарили весь дом и даже винный погреб: искали, скорее всего, какие-то документы…

Еще несколько дней спустя на Мытищинском кладбище под Москвой были похоронены Людмила и ее престарелые родители.

Версальская полиция ни шатко ни валко завершила все ритуальные действия, знакомые телезрителям, глазеющим на детективы. При этом французская юстиция не отклонилась ни на шаг от традиции, сложившейся еще с приходом к власти в России «железного Феликса» и безжалостного Коминтерна: в русские дела лучше не лезть. Версия о том, что шестнадцатилетний Алеша, повздорив с отцом, уложил снайперскими выстрелами (да еще издали, с террасы) всех обитателей виллы (среди которых были и профессионалы разведки), следствие устраивала. Не смутили даму-следователя ни сведения о том, что за Евгением Полевым уже охотились в последнее время, что вилла была вскрыта и обыскана какими-то неизвестными людьми уже после ареста мальчика (что-то там искали, какие-то бумаги), ни то, что положительного брата убиенного бизнесмена Е. Полевого, как только этот брат напал на след преступления, нашел документы и собрался лететь в Париж, немедленно убили в Белоруссии, ни то, что деньги Полевого таинственно уплыли с его счетов к каким-то его «незаинтересованным» коллегам… Версия о «семейных страстях» и «подростковых комплексах» была безопасней для следствия, да и мальчику грозила она (по его малолетству) совсем недолгой отсидкой. В Москве, конечно, посмеивались над версальской дамой, не понявшей, что это обычные мафиозные «разборки», но много ли в самой Москве раскрыто преступлений «несуществующей», «инопланетной» мафии?

…Господи, какие красота, древность, чистота и благодушие царят весенней ночью в роскошном Лувесьене! И только не вовсе уж праздная мысль о том, что рядом, на какой-нибудь роскошной вилле у шейха, дают последние инструкции фанатику, готовому швырнуть самолет с пассажирами в каменный лес квартала Ла-Дефанс, в стены Версальского дворца или Лувра, может смутить для нас спокойствие Божьего мира…

Рюёй-Мальмезон

Жозефина де Богарне Русский император • Замок Сен-Лё

Городок на берегу Сены, маленький Рюёй-Мальмезон (Rueil-Malmaison), существует с незапамятных времен. Известно, что еще в эпоху Меровингов была тут рыбацкая деревушка, что позднее городок пережил нашествия норманнов. Впрочем, по-настоящему застраиваться он начал в XVII веке, когда перешел во владение герцогов Ришелье. Ну а широкую известность он приобрел в самом начале прошлого века, когда сюда зачастил пожизненный консул Франции Наполеон Бонапарт. Супруга консула, уроженка острова Мартиника, в девичестве мадемуазель Мари-Жозеф-Роз Ташер де ла Пажери, а в первом браке графиня Жозефина де Богарне, оставленная мужем и имевшая двоих детей, вторым браком вышла за генерала-корсиканца по фамилии Бонапарт. В 1799 году, вследствие успешного восхождения этого ее второго мужа по служебной лестнице, у нее и появилась возможность купить замок начала XVII века Мальмезон и, более того, всерьез заняться его перестройкой и украшением. В бытность свою консулом Наполеон Бонапарт проводил в этом замке немало времени, и его можно понять: местечко прелестное. На этот счет у нас имеется отзыв самого российского императора Александра I, а уж он-то немало повидал красивых дворцов на своем веку.

Секретарь Наполеона сообщил позднее потомству, что тогдашний консул тут чувствовал себя так же приятно, как на поле боя, с той разницей, что жертв и кровопролития при этом было гораздо меньше. К 1804 году Наполеон Бонапарт довел развитие Великой революции во Франции до его логического конца: он стал императором, а Жозефина, соответственно, стала императрицей, вследствие чего супруги по большей части стали жить во всяких реквизированных королевских дворцах, но для стареющей креолки Жозефины этот роскошный императорский период длился недолго. Вскоре после победы при Ваграме Наполеон развелся с Жозефиной, объяснив свое решение тем, что она не рожает ему наследников. Освобожденный Наполеон женился на дочке австрийского императора. Это произошло в 1809 году, и с той поры Жозефина до самой своей смерти жила только в Мальмезоне, который ныне является главным центром наполеоновского культа во Франции. Посещение Мальмезона включается в программы всех серьезных турпоездок, и, как мне довелось убедиться еще в качестве туриста русской писательской тургруппы, проводят эти экскурсии люди грамотные, но без юмора, и на то, чтобы выслушать до конца все их подобострастные республиканско-имперские байки, обойти всю эту вереницу залов и оглядеть вереницу императорских портретов со всем набором мелких предметов фетишистского культа, – на это способен только закаленный абориген-республиканец, взращенный в правилах якобинской дисциплины. А уж русскому-то писателю Неуважай-Корыто…

«Вот это… – сказал нам гид, остановив нашу писательскую группу в зале № 2, – это сабля самого Первого консула, изготовленная самим Лепажем. А это картина кисти самого Давида. На ней изображено, как генерал Бонапарт намеревается повторить подвиг Ганнибала и перейти через Сен-Бернар. Поэтому будущий император терпеливо позировал здесь, во дворце, художнику Давиду. Генерал потребовал, чтобы художник изобразил его как бы храбро и спокойно сидящим на бешено мчащейся лошади…»

При этих словах московские экскурсанты, которые уже успели насмотреться до одури на героические портреты пузатенького генерала сталинского росточку, разразились, к удивлению гида, довольно дружным и вполне уместным смехом. Вероятно, им вспомнился старый русский анекдот о художнике, который пишет конный портрет хромого косоглазого шаха, – анекдот о сущности соцреализма…

В других комнатах нам, помню, показали еще множество других портретов столь же натужно позирующего человечка, а также много предметов роскоши (по большей части реквизированных из дворцов наследных монархов), – священных предметов, сопровождавших великого полководца в его походах, где он так щедро распоряжался чужими жизнями, что за ничтожный срок сумел существенно укоротить средний рост француза: самые рослые мужчины Франции были перебиты. Подобно названиям многих парижских улиц, мостов и площадей, рассказ нашего гида добросовестно регистрировал все победоносные сражения Наполеона, обходя молчанием все его поражения и тот немаловажный факт, что в конечном счете он проиграл каждую из своих знаменитых кампаний, так что все его так называемые победы были в ущерб Франции, а за свои любовные блиц-победы он расплачивался из казенных средств, точно бухгалтер-растратчик в командировке.

После позорного поражения на поле Ватерлоо Наполеон вернулся в Мальмезон, где было теперь совсем пусто. Жозефина умерла всего за год до этого, простудившись на прогулке с русским красавцем-императором, строившим куры ее дочке. Наполеон провел здесь несколько дней перед своей высылкой на Святую Елену. Наивно было бы думать, что он что-нибудь понял за эти дни или в чем-нибудь раскаялся. Вероятно, он просто перебирал в уме новые хитроумные комбинации и анализировал недостатки старых. Он ведь был шахматист, мастер комбинаций. Точь-в-точь как другой малорослый шахматист-комбинатор по кличке Ленин…

ЕСЛИ СМОТРЕТЬ НА ЧУДНЫЙ ЗАМОК МАЛЬМЕЗОН ИЗ САДА, УВИДИШЬ ЕГО ЗЫБКОЕ ОТРАЖЕНИЕ В ПРУДУ…

Обойдя оба замка Рюёй-Мальмезона, под завязку забитые сувенирами славы и тщеславия, человек, не взращенный в безудержном благоговении перед властью, не обнаружит в маленьком большом человеке ни знаков подлинного величия, ни признаков человечности.

Зато, когда остановишься перед портретом Жозефины работы Прюдона, приходит мысль, что Жозефина – это, пожалуй, другое дело. Портрет трогательный. Невольно вспоминается, что уроженка экзотической Мартиники мирно доживала свой женский век в пригородном замке Мальмезон, издали наблюдая за шедшей на убыль бурной карьерой своего второго бывшего мужа… А 30 марта 1814 года войска союзников, ведомые русским императором Александром I, победоносно вступили в Париж и отслужили трогательную пасхальную службу на площади Согласия… Святая неделя подошла к концу, и, движимый умиленным всепрощением, весенними запахами парижских садов и простым человеческим любопытством, русский император решил навестить обеих скучающих жен прощенного им врага.

Жозефине было в то время уже пятьдесят, но она еще умела быть вполне обольстительной, и она очень постаралась таковой быть. К тому же она смогла оценить и мужскую красоту гостя, и его любезность, и благородство его жеста. Весело щебеча, она под руку с русским императором гуляла по мальмезонскому парку, и тут, в самый разгар прогулки, русского гостя ждал второй приятный сюрприз: явилась дочь Жозефины от первого брака (или вне первого брака), любимица ее второго мужа, бывшая по собственному мужу (с которым она только что затеяла развод) королевой Голландии, Пармы, Плезанса, а может, и еще чего-то там, в общем, королева Гортензия. Она была в расцвете своих тридцати, в блеске, как выражаются писатели-женолюбы, своей красоты (которую писатели-скептики характеризуют чаще всего лишь как национальную живость лица, при которой трудно разглядеть огорчительную нерегулярность его черт). Гортензия, по ее кокетливому свидетельству, и сама не заметила, как они остались наедине с русским императором. Позднее она так вспоминала об этом в своих мемуарах:

«…было трудно начать разговор… в присутствии завоевателя моей страны… К счастью, эта неловкость длилась недолго… Он уехал, и мать выбранила меня за мою холодность».

Но русский император не заставил себя ждать долго: он вернулся очень скоро в этот прекрасный весенний Мальмезон, а потом приезжал туда снова и снова, и один, и с прусским королем, и с великими князьями Константином Павловичем и Михаилом Павловичем, и с будущим императором Николаем Павловичем. Визиты императора в Мальмезон участились…

«Он много времени проводил со мной, – вспоминает королева Гортензия, – и ласкал моих детей, подолгу держал их на коленях… Он приезжал часто, и, кажется, ему было с нами приятно. Я же могла судить о благородстве его манер и тонкости его чувств… Так что я отказалась от прежней своей сдержанности и дала себе больше воли…»

Что это означало в реальности, мы с вами можем только гадать, ибо наш надежнейший источник, призванный следить за всеми шалостями императора (и за ними неукоснительно следивший), префект парижской полиции в данном случае сообщает только, что русский император проводил с этими дамами большинство своих вечеров, что они музицировали вместе и что императору в Мальмезоне нравилось больше, чем где бы то ни было.

«Однажды он сказал моей матери, – вспоминает королева Гортензия, – что если б он думал только о своем благе, то предложил бы нам дворец в России, да только мы не найдем там такой красоты, как в Мальмезоне, и мое хрупкое здоровье не перенесет суровости тамошнего климата».

Ах, климат, ах, судьба: для ее матери, хрупкой уроженки Мартиники, и французская весна оказалась в тот год слишком суровой…

Как-то майским вечером они все трое – Жозефина, Александр и Гортензия – гуляли по огромному парку близ замка Гортензии Сен-Лё. Жозефина весело опиралась на руку последнего в своей жизни кавалера.

2 июня после войскового смотра в Пантене император прощался с Гортензией в замке Сен-Лё перед отплытием в Лондон. Он провел в замке две ночи… Гортензия пишет, что брат разрешил ей по этому поводу снять траур. Других подробностей она не сообщает. Впрочем, рассказывают, что благородный император ценил и платонические романы тоже.

Уезжая из Парижа, император забыл в Елисейском дворце подушечку, а на ней – альбом с романсами, сочиненными прекрасной королевой Гортензией. Предусмотрительные слуги спрятали их до возвращения императора. По возвращении он даже не взглянул на них, ибо непредусмотрительная Гортензия вела себя в его отсутствие лояльно по отношению к вдруг сбежавшему с Эльбы и объявившемуся в Париже бывшему свекру, а стало быть, нелояльно по отношению к Александру…

Ее длиннейшее оправдательное письмо Александру, оставшееся среди бумаг Нессельроде, император, вероятно, даже и не стал читать. Да и вообще, так много воды утекло с июня 1814-го до июня 1815-го…

Это был трудный год для императора: Венский конгресс, интриги бывших союзников, тяготы дипломатии, возвращение Наполеона с Эльбы, восторженный прием, оказанный беглецу все той же толпой в Париже, попытки Наполеона договориться с Александром, раскрыв ему антирусский сговор его союзников… Тайная полиция, на сей раз венская, от которой ведь ничто не скрыто, говорит также о новых увлечениях императора: Вильгельмина де Саган, вдова героя княгиня Багратион, принцесса Лихтенштейн…

При этом – смутное сердце, поиски путей, попытки разгадать Промысл Божий… Воистину тяжкий год вдали от России, от духовных наставников – Голицына и Кошелева, от верного «дядьки» Аракчеева… Новый король Людовик XVIII выселил Гортензию из Сен-Лё и вернул замок герцогу Бурбонскому, принцу Конде, который кончил свои дни в 1830 году при весьма загадочных обстоятельствах. Его нашли повешенным в его комнате в замке. Объявлено было, что он повесился на своем платке, привязанном к оконному шпингалету. Так как одна рука у этого весьма пожилого господина была парализована, не слишком понятно было, как он осуществил всю эту операцию. Так что ходили упорные слухи, что принц был убит. Да и произнесенная над гробом фраза его духовника о том, что «принц в смерти своей не согрешил против Господа», смутила многих… Второй замок Сен-Лё был снесен, но на нынешней замковой улице Сен-Лё всякий прохожий может увидеть крест – на том месте, где повесился (или был повешен) последний принц Конде.

В 1851 году по приказанию будущего императора Наполеона III (того самого прелестного сыночка Гортензии, которого ласкал в детстве русский император) была построена в городке церковь Сен-Лё-э-Сен-Жиль, под алтарем которой погребены бывший муж королевы Гортензии и два его сына.

Ле-Везине

Спальный городок Ле-Везине Скульптор Бурдель • Александр Казем-Бек

Городок Ле-Везине не может похвастать столь же почтенной историей, как большинство других дачных или так называемых спальных городков под Парижем. Каких-нибудь полтораста лет назад на этом месте был лишь заболоченный лес в излучине реки Аржантёй. Он был частью леса Ивлин, где трубили некогда рога королевской охоты. Ну а в последней четверти XIX века и здесь началось строительство. Осушенный лес пронзили широкие парковые аллеи, окаймленные рядами роскошных вилл. Позднее обитатели их как могли сопротивлялись индустриализации местечка, но все же кое-какие предприятия открылись, по мелочи. Однако на месте – и роскошный парк, и аллеи, и старинные виллы, и всякие воспоминания…

В одной из вилл на авеню Клемансо жил и умер знаменитый скульптор Бурдель, и виллу эту сразу узнаешь, потому что подручный Бурделя месье Рюдье щедро заставил все вокруг собственными отливками бурделевских статуй. Есть в Ле-Везине и церковь времен первой застройки городка, строение стиля как бы готического, но зато с росписями знаменитого Мориса Дени. Да и на виллах этих обитали всякие вполне заметные люди. К примеру, дом № 22 на улице имени Горация Верне и вовсе снимал одно время весьма известный в русской эмигрантской колонии господин, или, если угодно, товарищ. Он был среди русских более знаменит, чем сам Гораций Верне, который был художник, сын художника и внук художника, потому что художники из рода Верне только изображали исторические события на своих полотнах, а молодой русский господин, снимавший в 1929–1932 годах дом 22 на Горация Верне, а потом в том же Везине и другой дом, чуть подальше, он сам собирался творить историю, надеялся возглавлять правительства, Верховные Советы и кабинеты, быть гофмейстером и канцлером, мечтал о лаврах Муссолини и Гитлера и даже кое-чего достиг на этом пути: он возглавил партию, где восторженные партийцы именовали его не иначе как Вождь или Глава, то есть что-то вроде фюрера или дуче. В других странах он был бы Кондукатор, Баши, Паша или просто Любимый Вождь Народов, но во Франции он пока по молодости лет звался просто Вождь и Глава. По рождению звали его Александр Львович Казем-Бек, был он из русских служилых дворян какого-то иранского корня. Александр Казем-Бек создал в эмиграции «Союз младороссов», объединивший группы монархической, «национально мыслящей» русской молодежи, и на объединительном конгрессе 1923 года в Мюнхене он избран был председателем нового союза. Этот его союз, позднее переименованный в «младоросскую партию», был монархическим и легитимистским, то есть выступал за «легитимного» (законного) наследника русского трона, великого князя Кирилла Владимировича Романова, который в 1926 году объявил себя русским императором в изгнании. Казем-Бек сумел выдвинуться на первое место среди монархических групп и партий, окружавших эмигрантского императора и обивавших пороги его бретонской дачи. Казем-Бек был способный оратор, умелый полемист, энергичный организатор, ловец душ и шармер. Его шарму поддавались и мужчины и женщины, но женщины, пожалуй, с большим пылом и последовательностью. Так произошло и в бретонском поместье зарубежного русского императора Кирилла Владимировича, в котором наибольшую поддержку Казем-Бек получал даже не от «императора», а от «императрицы» Виктории. Как почти все русские императрицы, начиная с петровских времен, она была немка и особую нежность испытывала к Германии, а с 33-го года – к Германии Гитлера. Так что и Казем-Беку приходилось подстраиваться, хотя ему как будто больше нравился Муссолини (к тому же Гитлер его обидел, никак не выделив из числа русских фашистов).

До переезда в Везине семья Казем-Бека прожила некоторое время на Лазурном Берегу Франции, где Вождь-Глава успешно служил в банке, хотя и на весьма скромном посту. Переезд в предместье Парижа был продиктован, по словам самого Вождя, необходимостью «концентрации моральной и интеллектуальной энергии русской эмиграции». Так что она, эта энергия, как можно понять, с 1929 года концентрировалась именно в Везине, на улице Горация Верне, и мы с вами недаром забрели сюда, этак вальяжно гуляя по дачному поселку. Место мы посетили историческое…

В 1929 году, после Лазурного Берега и семейного отдыха у жениных родственников в Польше, Вождю подыскали место банковского служащего в банке «Экитабль Траст Компани», но политические хлопоты и быстро растущее ощущение собственной значимости помешали Казем-Беку долго протирать штаны в банке, честно зарабатывая семье на хлеб. Что ж, если помните, братья Набоковы тоже оба отказались служить в берлинском банке, ощущая свое высшее предназначение (при том, что гением оказался только один из трех). Так что отныне и семье безработного Вождя Казем-Бека приходилось искать средства к жизни. Обычно в этих случаях на помощь приходят верующие в мужнин гений беззаветные жены, преданные друзья и спонсоры. Так было у Набокова (его самоотверженную жену звали Вера), так было и у Казем-Бека – его жену звали Светлана. Светлане пришлось и добывать деньги у родителей в Польше, и зарабатывать их на месте, в Везине. Супруги Казем-Бек сняли на улице Г. Верне дом типа «пансион», и Светлана держала для заработка пансионеров. Конечно, у нее было немало хлопот с постояльцами, с партийной молодежью, с девушками-невестами, парнями-холостяками, да она и сама была беременна большую часть 1929 года, но отец прислал ей много денег из Польши, так что она смогла купить землю в соседнем Шату, а потом продать эту землю в Шату, в общем, крутилась как могла. Соратники Казем-Бека собирали ему сколько-то денег, чтоб он мог отдаться делам политики и трона, но денег надо было много – на поездки, на отдых от трудов, на издания – в общем, с деньгами у политиков всегда туго (читайте на досуге письма Ленина, который был великий спец по добыванию незаработанных денег). Императрица Виктория старалась подкинуть хоть малость своему партлюбимцу, но у императорской четы у самой были немалые трудности – неясно даже, как удалось «наследнику» оплатить бретонскую виллу в Сен-Бриаке, когда кончились деньги у брата Андрея с Кшесинской. Понятно, что императрице помогали посильно и правые из Германии, и еще какие-то ультраправые, даже чуток подкинул апостол антисемитизма американец Генри Форд… Но, может, и молодому Казем-Беку кто-то помогал, тот, о ком пока не все известно и даже как-то помыслить дерзко. Впрочем, что значит дерзко – раз забрели на тайную улицу Верне, будем дерзать…

Стоило б рассказать подробнее о здешнем пансионе, кишевшем, как улье, юношами и девушками из хороших семей, из славных родов. Некоторым из них довелось провести здесь счастливые месяцы и годы юности, о которых уже и через каких-нибудь тридцать-сорок лет вспоминали они с умилением. Притом вспоминали не о том, что потом случилось с Казем-Беком и Светланой, не о собственных разводах вспоминали, не о болезнях, не о Гитлере со Сталиным или даже о войне и ГУЛАГе, а о себе тогдашних вспоминали, таких стройных и юных, которым так хорошо, так весело было в доме на улице Верне, в зеленом, изумрудном, солнечном Везине, в излучине речки Аржантёй близ Парижа. А после 1932 года жили они в том же Везине, на улице Мориса Берто – в двух виллах под номером 79-бис – и вот как вспоминала обо всех этих годах младоросска Елена Булацель:

«Движение младороссов расшевелило молодых русских, которым особенно и не было чем заняться. Жизнь у нас была серая. Я была совсем молоденькая. Я была очень увлечена движением, мы все были очень увлечены Казем-Беком. Это был организатор и вдохновитель. Он умел найти себе помощников, которые бы пропагандировали его и его деятельность. Меня привлек в Союз Владимир Авьерино, который вербовал по большей части молоденьких девушек. Это было движение процветающее, здоровое и симпатичное, конечно, наивное.

Семья моя приехала в 1923 году, с пустыми руками, жили в маленьких меблирашках. Я уговорила родителей переехать за город, к Казем-Бекам. Светлана и ее сестра держали пансион. Нас собиралось за овальным столом на обед человек двадцать. Александр был так поглощен своей деятельностью, что его мы видели не часто, собственно, мы и принадлежали к разным поколениям. Он держался особняком среди молодых…

Светлана Казем-Бек устраивала церемонию «представления Императрице». Она проходила в парижском отеле Лотти. Она научила нас делать придворный реверанс. Когда я рассказывала родителям, что меня представили императрице, они надо мной подшучивали. В день презентации мы выходили одна за другой. Великая княгиня Виктория восседала в кресле, и она нам протягивала руку, которую мы целовали. Светлана говорила: «Ваше Императорское Величество, разрешите Вам представить Елену Булацель»…

Я сперва работала в банке Ллойд, где зарабатывала 400 франков в месяц, а потом 650. Я занималась теннисом в Английском Клубе. В моей жизни только и были Английский Клуб и Младороссы. Через полтора года родителям моим все это надоело, и мы сняли квартиру. А все это время мы продолжали встречаться с Казем-Беком, на Рождество и, главное, – за пасхальным столом.

Потом я стала манекенщицей у Мадлен Вионне и стала зарабатывать больше, чем отец. Поначалу я зарабатывала 1300 франков, в два раза больше, чем в банке. У нас появился снобизм. Мы ходили на бал в «Кларидж». Девочки работали в домах моды. Мальчики одевали по вечерам смокинги. Мы много веселились и танцевали до безумия.

А к году 1930 это я привела своего кузена Сержа Булацеля к младороссам».

С этой последней легкомысленной фразы могла бы начаться новая, далеко не столь жизнерадостная история. Елена привела кузена Сергея к младороссам, он стал самым верным поклонником Главы, а уже после бегства Главы в США и после войны – активным «советским патриотом», настолько активным, что вместе с двумя десятками других совпатриотов был он в 1947 году выслан из Франции (за свою слишком совпатриотическую и не слишком легальную деятельность). В СССР его поселили в голодной Казани, где он провел в ожидании ареста шесть лет, вероятно, настолько мучительных, что когда объявили наконец о смерти Сталина, бедный кузен Сергей сошел с ума…

Развеселая сестра младоросского Вождя Казем-Бека Мара со вторым мужем Мишей Чавчавадзе и с детьми от двух браков тоже вернулась на родину, и вскоре они все были пристроены – муж на нарах в концлагере заполярной Инты, а остальные – в землянке, в промерзлых степях Казахстана. Отправляясь навестить мерзнущих внуков, старый Казем-Бек-отец заглянул в Москве проездом к старому другу графу Игнатьеву. Граф послал кое-какие вещички для «возвращенческих» детей, но настрого запретил другу компрометировать его своими вражескими звонками или, упаси Сталин, письмами…

Три года спустя после смерти Любимого Вождя и сам бывший младоросский Глава-Вождь, бросив детей и самоотверженную свою супругу, тайком от них сбежал через Швейцарию в Москву, где нашел себе жену помоложе и не слишком заметную, но вполне хитрую должность в иностранном отделе патриархата.

Известно, что еще в 1934 году Казем-Бек ездил в Рим для свидания с Муссолини. Неизвестно, встречался ли он с Муссолини, но известно, что он встречался там с советским разведчиком Львом Гельфандом, племянником того самого Гельфанда-Парвуса, что помог Ленину договориться с немецким генштабом, оказав тем самым неоценимую услугу Германии и октябрьскому перевороту 1917 года. До назначения в Рим Гельфанд работал в посольстве в Париже, но срочно отбыл в 1930-м, ибо попал в число подозрительных лиц после похищения ГПУ генерала Кутепова. Нетрудно допустить, что Казем-Бек был знаком с Гельфандом уже и в Париже… А в 1937 году Вождь Казем-Бек был застигнут сотрудниками правой парижской газеты «Возрождение» во время его тайного свидания с советским разведчиком графом А. Игнатьевым…

Такие вот неожиданные подробности молодежной идиллии Везине. Впрочем, даже в недавно вышедшей на Западе семисотстраничной биографии Казем-Бека нет объяснения всем этим странностям из жизни монархиста-легитимиста, вооруженного всеми «трестовскими» лозунгами. Так что, может, хоть наша с вами краеведческая прогулка по зеленому Везине наведет нас на какие-нибудь мысли… Вон там, в двух шагах отсюда, в Сен-Жермен-ан-Лэ жил с 20-х годов сотрудник советских секретных служб граф Игнатьев. Отец Александра Казем-Бека, неплохо знакомый с Игнатьевым по Пажескому корпусу, жил тоже поблизости, в Вокрессоне. Друзья Казем-Бека припоминают, что Игнатьев искал свидания с Казем-Беком. Легко догадаться, что свидание это он получил. Игнатьев тогда очень выслуживался и именно в 1930-м был облечен большим доверием советской разведки.

Ну а что же сам вождь младороссов? В те годы начал выходить «Бюллетень младороссов», который отличался от прочей эмигрантской прессы сдержанно-просоветским направлением. Можно даже сказать, «трестовским» направлением. Как, впрочем, и иные из докладов Казем-Бека – скажем, его доклад «о человеческом факторе при коммунизме». Как сказал один большой знаток младоросского движения (Н.И. Кривошеин) в беседе с писательницей М. Масип, и до 1956 года, и после 1956 года младороссы «платонически работали на Советы». Платонически – это значит, что, может, и платили, но платежные ведомости пока еще томятся в закрытых архивах…

Талантливый карьерист Казем-Бек искал приложения своим талантам, искал покупателя. Похоже, что покупатель не заставил себя ждать. Может, он и прислал впервые своих послов вот сюда, на бережок Аржантёя, хотя не могу исключить, что он помог нашему чародею Главе стать Главой уже и на конгрессе в Мюнхене, в 1923-м. А если никто тогда не обнаружил этого, ничего нет странного: и т. Упелиньш-«Касаткин» из «Треста», и граф А.А. Игнатьев оба были высокие профессионалы разведки. Может, уже и ранний Казем-Бек им был тоже. Что до прочих юношей и девушек из Везине, то они были просто пылкие любители. Они и прожили беспечную жизнь любителей. Если же ни Казем-Бек, ни сам граф Игнатьев не сделали большой карьеры – значит, не судьба. К тому же конкуренция в упомянутой сфере и в Москве, и в Париже была в те годы жестокая.

Сен-Жермен-ан-Лэ

Загадочный замок Сен-Жермен Литературная фабрика «Дюма-отец»• Ресторан семьи Фурнез и «школа Шату» • Морис Дени. Село Шушенское • Граф А.А. Игнатьев • Ла Фезандри • Вожель

Поселение близ леса и излучины Сены, существовавшее в этих местах еще в эпоху Меровингов, стало к середине XIX века первой дачной местностью под Парижем, куда пришел пригородный поезд. Этому предшествовало, впрочем, почти тысячелетие, наполненное событиями. Маленький придорожный монастырь Сен-Жермен-ан-Лэ (то бишь «Святой Жермен у просеки») устроил тут еще Робер Благочестивый, а в начале XII века здесь уже стояли стены первой крепости. Король Людовик VI приезжал сюда на охоту, Карл V отстроил замок после всех военных невзгод, а Людовик XI поселил в нем своего медика, что же до Франциска I, то он по возвращении из Италии доверил перестройку замка Пьеру Шамбижу. Потом Генрих II поручил Филиппу Делорму построить Новый Замок, а Генрих IV приказал расширить террасу (сохранился и доныне Павильон Генриха IV). В XVII веке Мансару было поручено заменить угловые башни пятью павильонами. Король Людовик XIV не только родился здесь, но и жил тут по большей части, пока не обосновался окончательно в Версале. Это он, Людовик XIV, благоустроил Старый Замок и заказал устройство террасы Ле Нотру. Тогда-то и настала здесь эпоха самых великих празднеств и балетов. Сам Мольер поставил здесь несколько своих пьес. В январе 1672 года мадам де Севинье сообщала в письме своей дочери: «…каждый вечер в Сен-Жермен – балы, комедии, маскарады… Расин поставил комедию, которую назвал «Баязет»…»

Впрочем, не только балы и спектакли бывали здесь в ту пору, но и вполне серьезные мероприятия. 4 сентября 1668 года Людовик XIV с большой помпой принимал здесь русское посольство во главе с Потемкиным, присланное русским царем Алексеем Михайловичем для заключения торгового договора. Королевская гвардия была построена во дворе, били барабаны, развевались знамена…

После переезда двора в Версаль в здешнем замке остался скучать в одиночестве английский король Яков II. Ну а в революционном 1793 году в замке, понятное дело, была тюрьма (кстати, среди прочих здесь томился и сам автор «Марсельезы» Руже де Лиль).

При великом воине Наполеоне в замке было кавалерийское училище, потом снова тюрьма и казармы… Но вот с 1862 года и до конца века замок стал реставрироваться и был окончательно восстановлен, а к середине XIX века в Сен-Жермен пришел первый поезд…

Неудивительно, что после стольких перестроек архитектура знаменитого замка отражает перемены стилей, влияний и вкусов, и все же нашлись тонкие ценители (такие, как поэт Жерар де Нерваль), которым замок этот казался одним из самых загадочных и прекрасных сооружений во Франции. И надо признать, даже кое-какие старые куски замка уцелели – скажем, средневековый цоколь, донжон крепости времен Карла V, два нижних этажа времен Франциска I.

Французский сад, распланированный в XVII веке Ле Нотром, со временем пришел в запустение, затем часть деревьев была вырублена грубыми строителями железной дороги, а в 60-е годы XIX века сад и вовсе превратился в английский. Что же до стоящего в отдалении Павильона Генриха IV, то в нем, во-первых, уцелела старинная церковь Анны Австрийской, та самая, где было проведено первое, предварительное крещение Людовика XIV, а во-вторых, был открыт в 1836 году шикарный отель, в котором умер сам Тьер. Для еще большего шику хозяином был приглашен сюда сам Александр Дюма-отец, который здесь «писал», как сообщают, своих замечательных «Трех мушкетеров». Впрочем, согласно другим, не менее достоверным источникам, роман этот, как и прочие знаменитые романы Дюма, написал собственноручно скромный парижский учитель и журналист Огюст Маке, а Дюма только «прошелся по ним рукой мастера» и надписал на титульном листе свое имя. (Но это не в упрек отелю: на худой конец, можно сказать, что именно в этом шикарном отеле Дюма впервые прочел свой знаменитый роман…) Даже самые ярые защитники Дюма, такие как его биограф Андре Моруа, не смогли привести доказательства того, что Дюма «писал» свои романы. Моруа добродушно сообщает, что тогда так было принято – нанимать «негров», что даже великие мастера живописи подписывали работы своих учеников, что Дюма что-то все же усовершенствовал в чужой работе. Но как раз из объяснений Моруа и вытекает то, что так коробит русского читателя (который не способен представить себе Толстого, Тургенева, Достоевского, которые бы стали стыдливо – или, напротив, бойко – продавать труды своих «негров»). Конечно, Дюма и не писал «серьезных» произведений, он просто развлекал публику. У него действительно лихо закрученные сюжеты. Но кто «закручивал» сюжеты? Похоже, что это и делал парижский учитель Огюст Маке…

Кое-какие следы творческих усилий Дюма в Сен-Жермен-ан-Лэ можно обнаружить в архивах. Скажем, переписку о пересылке полученных от Маке кусков «Виконта де Бражелона» в газету «Век» (самым доходным делом была именно поставка «фельетонов»-сериалов газетам). Этот сен-жерменский эпизод всплыл на поверхность в 1858 году. К тому времени, обремененный гаремом из шести содержанок (по большей части бывших), Дюма просадил не только свои деньги, но и деньги Маке, и вот тогда «негр», взбунтовавшись, затеял судебный процесс, требуя признания своего авторства «Мушкетеров», «Графа Монте-Кристо» и всех прочих знаменитых романов. Как раз в пору этого процесса бывший редактор «Века» Шарль Матарель де Фьен и написал сочувственное письмо Огюсту Маке, где напоминал, как Дюма потерял в Сен-Жермене кусок «Виконта де Бражелона» и редакции пришлось попросить Маке написать тот же кусок заново. Маке написал, и разница в тексте между прежним его куском (который Дюма в конце концов нашел) и новым составила не больше тридцати слов на пятьсот строк… Почтенный редактор предлагал в качестве свидетелей несомненного авторства Маке также своего наборщика и корректора.

Толком никто, похоже, и не проанализировал отличие «Трех мушкетеров» от собственных, так сказать, собственноручных писаний Дюма. В издании 1845 года сам Дюма указал на титуле двух авторов – Дюма и Маке – и, как он сообщал в связи с этим сыну, отдал Маке две трети гонорара (это при его-то долгах). Судя по занятости Дюма другими делами, а также по отзывам поклонников Великого Дюма о неких его «вставках» и «правках», писал великий роман все же невеликий Маке. Но, конечно, лучшие друзья и благожелатели Дюма утверждали, что он и сам – найдись у него время – мог бы написать не хуже, чем Маке. Лучшая подруга Дюма Жорж Занд в письме своему любящему «сыну» (Дюма-сыну), расхваливая поздний роман Дюма-отца «Сан-Феличе», так писала об отце-писателе: «Если он хотел доказать, что для того, чтобы быть Дюма, ему не нужен ни Маке, ни кто-то иной, он преуспел». Значит, все-таки надо было доказывать. Снова и снова доказывать, что писал он сам. Или что и сам писал тоже…

Но оставим знаменитую «литературную фабрику Дюма» и вернемся к знаменитой террасе замка, построенной в 1669–1675 годах по планам Ле Нотра под наблюдением славного Ардуэн-Мансара и существующей поныне. Под этими тополями не раз ставил свой мольберт Сислей, отсюда открывается панорама Парижской низменности и даже виден бывает в ясную погоду силуэт Эйфелевой башни. Терраса кончается перед самым Сен-Жерменским лесом, и ее восьмиугольная эспланада отделена от леса Королевской оградой.

Следует рассказать подробнее о незаурядной судьбе здешнего замечательного замка. Еще в 1862 году император Наполеон III велел издать декрет о размещении в замке археологического музея, который отражал бы судьбу этой страны от доисторических времен до эпохи Меровингов. Позднее рамки музея были расширены, и ныне это воистину грандиозный (18 залов) Музей национальных древностей с редчайшими экспонатами палеолита, неолита, бронзового и железного века, предметами, дошедшими из галло-романской и меровингской эпох. Иным из выставленных здесь произведений (скажем, вырезанным на кости «Оленям из Шофо») добрых три тысячи лет… Сами понимаете, что даже на простой перечень того, что предстает здесь любопытному взору, нам не хватило бы целой книги.

Поскольку короли (в частности, Людовик XIV) подолгу обитали в Сен-Жерменском замке, то и самые самостоятельные (и состоятельные) из придворных (а также, конечно, родственники, наследники, фаворитки и фавориты короля) старались построить себе в городке Сен-Жермен-ан-Лэ более или менее пристойное жилье (дворец или виллу), прибегая по возможности к услугам самых крупных архитекторов (вроде Ардуэн-Мансара). Многие из этих прекрасных дворцов уцелели, и вы сможете увидеть их, гуляя по нынешней площади де Голля, по Эльзасской улице или рю Вьей-Обревуар (то есть по улице Старого Водопоя), по Парижской улице или по улочке Золотого Орла.

Когда же и сам Сен-Жермен-ан-Лэ стал пусть «пригородным», но все же городком (с десятками тысяч жителей), то люди со вкусом стали селиться в пригородах этого разросшегося городка, строили себе виллы в Везине (одна из тамошних вилл построена знаменитым модернистом Гимаром), в Шату и других старинных селениях по соседству. В Шату жил и умер, в частности, один из самых состоятельных русских эмигрантских писателей и журналистов (бывший издатель журнала «Столица и усадьба») Владимир Крымов. Если верить Роману Гулю, Крымов жил на авеню Эпременвиль (дом № 3), на вилле, на которой до него (в разное время) жили Мата Хари, Макс Линдер и другие знаменитости. Свою жизнь в садовом домике у Крымова Гуль описал в мемуарной книге «Я унес Россию» (том 2).

Хотя замок бывшего здешнего землевладельца Бертена не уцелел, улица Замка Бертена может вывести нас (от дома № 26) к уцелевшему гроту Нимф (так сказать, «нимфейнику»), сооруженному знаменитым архитектором Суфло. Мода на романтические «нимфейники» и гроты пришла из Италии, и уцелело их во Франции не так уж много (отчасти из-за хрупкости материалов – всех этих ракушек и кристаллов): уцелели они в Фонтенбло, в Шату, в Исси, да еще, может, два-три на всю Францию, так что непременно полюбуйтесь здешним…

Во второй половине XIX века (и чуть ли не до конца века) на постоялом дворе (и в ресторане) семьи Фурнез (на островке Шату) любили собираться французские писатели и художники. Здесь бывали Мопассан, Дега, Моне, Мане, Курбе, Сислей, Ренуар. Последний написал на террасе ресторана свой знаменитый «Завтрак гребцов». Что же до основателей «фовизма» Вламинка и Дерена, то они и вообще поселились близ ресторана Фурнезов и созданную ими школу часто называли «школой Шату».

ЗАМОК СЕН-ЖЕРМЕН

С 1902 до 1906 года здесь же находились имение и вилла мадам де Костровицки, чей сын стал поэтом, познакомился со здешними соседями Вламинком и Дереном, стал интересоваться современной живописью. Стихи он писал под псевдонимом Гийом Аполлинер, стихи были вполне модерные (некоторые из них славно перевел Булат Окуджава), но одно из его стихотворений было столь напевным («Мост Мирабо»), что по количеству его русских переводов оно вполне может соперничать со столь же знаменитым в России стихотворением Верлена про дождик.

Раз уж речь зашла о более или менее новом искусстве, напомню, что и сам город Сен-Жермен-ан-Лэ способен не только удовлетворить запросы и вкусы тех путешественников, кого интересуют события, происходившие на земле за последние 700 тысяч лет истории и предыстории (может, «доистории»), скажем художественные опыты первых homo sapiens, наскальная живопись, скульптура и керамика эпохи неолита, поклонников Мобижа или Мансара, но и поразвлечь тех эстетов, кого волнуют опыты почти современных (конца XIX и начала XX века) французских художественных «пророков» – «наби» (у них тут есть свой неслабый музей в былом помещении старинной больницы, основанной еще мадам де Монтеспан). Здание этого местного Музея Аббатства находится в юго-западном углу города, в самом начале улицы Мориса Дени, которая не случайно носит имя этого художника, покинувшего наш лучший из миров в 1943 году 73 лет от роду. Морис Дени был душой этой не слишком обширной группы художников-«пророков» (по-древнееврейски «пророк» и будет «наби»), одним из первых (ибо самым первым считается все же Поль Серюзье) ее создателей и главным ее теоретиком, так что если даже он не был лучшим из ее художников (в группу входили одно время Боннар, Виллар и Майоль), то, во всяком случае, он всегда был самым плодовитым из ее писателей, автором нашумевших искусствоведческих книг «Теории» и «Новые теории». На теории Дени уже в ранние годы сильно повлияли Пюви де Шаванн и Поль Гоген (с которым основатель группы Поль Серюзье был знаком лично), в частности знаменитая фраза Гогена, которую Дени назвал «боевым кличем современного искусства»:

«Не забывайте, что картина прежде, чем стать лошадью, голой женщиной или рассказом о чем-либо, была прежде всего плоской поверхностью, покрытой красками, размещенными в определенном порядке».

Итак, «пророки»-«наби» выступали против всякого натурализма (черты которого они усматривали в импрессионизме), но ощущали свою связь с писателями-символистами, то есть в конечном счете тоже придавали значение предметам, сюжетам, «рассказу».

Купив здание бывшей больницы (кто только не владел им за прошедшие столетия!), Морис Дени переименовал его в Аббатство. В этом Аббатстве и обосновались «пророки». Со временем, правда, Боннар и Виллар отошли от «наби», в 1900 году к «пророкам» присоединился на время Майоль, а в том же 1900-м Морис Дени написал свой знаменитый групповой портрет «Памяти Сезанна». Надо отметить, что Дени несколько раз ездил в Италию, пристально изучал творения Джотто, Фра Анжелико и Пьеро делла Франчески, посетил вместе с Серюзье бенедиктинский центр религиозного искусства в Германии, с 1910 года и сам много занимался религиозной живописью, а в 1919-м открыл в купленном им помещении Ателье религиозной живописи. Нынче здесь – расписанная им часовня и музей, где выставлены, кроме «пророков» Боннара, Серюзье, Виллара, Русселя, Валотона и, конечно, самого Дени, также и работы художников «группы Понт-Авена», в общем, вполне оригинальное собрание живописи, которое регулярно обогащается за счет завещаний и пожертвований. Старинное здание Музея Аббатства расположено в цветущем парке, на аллеях его – статуи самого Бурделя, в общем, место тихое, загадочное, царит здесь атмосфера духовности и покоя…

Любопытно, что временная парижская мода на живопись «набийцев» не ускользнула от зоркого ока тогдашней провинциальной купеческо-меценатской Москвы, покупавшей все, что было модного в Париже (что, конечно, не могло не ранить сердца отечественных гениев и патриотов). В любопытнейших мемуарах художника и коллекционера князя Сергея Щербатова («Художник в ушедшей России». Изд. им. Чехова. Нью-Йорк, 1955) я наткнулся на фразы, полные обиды (приведу их, не вторгаясь в споры мэтров):

«Почему была поручена роспись – и за огромные деньги – русским купцом С.А. Морозовым в его столовой в Москве Мориссу Дэнису (парижскому художнику), написавшему ужасные по слащавости фрески, а не нашему поэту, благородному художнику Мусатову?.. был приглашен Морисс Дэнис, пользовавшийся в то время еще большой славой в Париже (впоследствии померкшей), но опасный в силу очень неровного вкуса и впавший в нестерпимую пошлость и слабость. Последние он проявил полностью в росписи упомянутой столовой Морозова (можно себе представить, как она была оплачена). Редко приходилось видеть большую пошлость, чем эта живопись цвета розовой карамели…»

Не только в окрестностях Сен-Жермен-ан-Лэ, но и в самом этом дачно-королевском городе, как вы уже догадались, жило немало французских знаменитостей. Иным из них даже по-счастливилось здесь родиться. И не только королям Генриху II, Карлу IX и Людовику XIV. Так случилось и с будущим знаменитым французским композитором Клодом Дебюсси, который родился в маленьком домике на Хлебной улице (38 rue au Pain). Здесь же неподалеку жили три совершенно гениальных брата-эрудита Рейнахи, инициалы которых (J.,S.,T.) шутники-французы расшифровывали как «Je sais tout» – «Я знаю все».

У меня, впрочем, и у самого жила в Сен-Жермен-ан-Лэ одна русская знакомая, которую я считаю совершенно гениальной, хотя, в отличие от братьев Рейнахов, ей не довелось ни родиться в богатой интеллигентной французской (вдобавок еще еврейской) семье, ни жить в довольстве и сытости. А все же ей удалось победить все невзгоды судьбы, и я позволю себе пересказать удивительную историю ее жизни – так, как она сама мне ее рассказала в минуту дружеской откровенности. Зовут ее Алевтина, но, поскольку и она, и все участники этой истории еще, слава Богу, живы, зашифрую ее имя буквой А. (как это принято у более опытных и деликатных авторов). Итак, моя подруга А. родилась в Сибири, окончила пединститут, вышла замуж, родила двух милых дочек, а потом разошлась с мужем (что не является редкостью ни во Франции, ни в России – в обеих странах раньше или позже обнаруживается, что мужья оказываются «не теми людьми», какими представлялись в пору раннего жениховства, да и невесты чаще всего не оправдывают самых скромных мужских надежд). И вот молодая разведенная женщина должна была работать и растить двух милых крошек в суровой обстановке то ли уже построенного, то ли еще недостроенного социализма, и вдобавок – в суровом сибирском климате. Впрочем, климатические условия села, в котором работала мать-одиночка, считались вполне здоровыми, ибо речь идет о сибирском селе Шушенском, где отбывал ссылку молодой противник царского единовластия (и, как выяснилось, ярый сторонник своего собственного единовластия) В.И. Ленин. Следуя в сибирскую ссылку в дорогом спальном вагоне (потому что будущий вождь был не из бедных и не мог рисковать своим здоровьем, нужным для революции), тов. Ленин выяснял у попутчика-доктора, с которым он мирно играл всю дорогу в шахматы, какое место считается в Сибири самым благоприятным в смысле здоровья и климата, и доктор присоветовал ему Шушенское. Ну а моя знакомая А. попала туда (хотя и намного позже) именно из-за Ленина, а не в поисках здорового климата, потому что ей удалось получить место экскурсовода в музее, который был специально открыт в самой просторной и крепкой избе Шушенского, где жил Ленин во время ссылки. К сожалению, жить моей знакомой пришлось в менее комфортабельной избушке, чем ленинская, но избу, как и судьбу, не выбирают при нынешнем жилищном кризисе, хотя, как вы сами убедитесь из моего рассказа, настоящий человек может победить и судьбу.

Вначале жизнь в Шушенском у моей знакомой «вольнопоселенки» А. складывалась без дополнительных трудностей. Как раз подошла столетняя годовщина такого знаменательного события, как появление на свет будущего великого вождя, и в местные сельмаги завезли разнообразные товары и даже промтовары, в том числе и дефицитные в провинции «детские вещи». Но потом праздники отшумели, потому что не век же праздновать столетие, и товары, которые раньше хоть время от времени в сельмагах «выбрасывали», теперь из местной торговой сети совершенно исчезли. И вот тогда многодетным работникам избы-музея, целый день печальными голосами вещавшим о безбедной, курортной (на казенный счет) жизни будущего вождя с присланными ему царским правительством женой, тещей, пособием и нанятой им за рубль несовершеннолетней домработницей (запечный угол домработницы, впрочем, позднее поступило указание скрывать от широкой публики как маловоспитательный), пришлось проявить истинно пролетарскую энергию и сметку. Они стали по очереди ездить в командировки в Москву, откуда они якобы должны были привозить новые бесценные сведения о жизни вождя. На самом деле «командированные» целыми днями ходили в столице по магазинам и стояли в очередях, закупая по списку разные пром-товары, и в первую очередь, конечно, «детские вещи». Работа была ответственная и до крайности утомительная, ведь не одни только сибиряки съезжались на тот же предмет в краснозвездную столицу, но и другие иногородние граждане, потому что у всех дети. Промаявшись до закрытия магазинов в очередях тогдашнего бермудского треугольника столицы (ГУМ, ЦУМ, «Детский мир»), бедная А., прежде чем лезть в переполненный поезд метро и пилить на ВДНХ, где ей удалось снять койку, заходила перевести дух в самое спокойное и безлюдное учреждение столичного центра – в Музей Ленина (куда у нее, по известному вам стечению обстоятельств, был служебный пропуск). В музее она присмотрела несколько совершенно безлюдных уголков, где можно было, свалить мешки и сумки, сесть в кресло, снять туфли и дать отдых конечностям (самые крепкие в мире ноги были тогда, по авторитетным признаниям, у советских женщин). Идеальным в этом смысле был кинозал, там всегда было пусто, полутемно и прохладно (и то подумать, кто из советских экскурсантов пойдет кино смотреть про Ленина, если они про него уже с октябрятского возраста насмотрелись до тошноты). Но вот однажды, когда сен-жерменская (тогда еще шушенская) подруга моя А. сидела вот так одна, босоногая, набираясь мужества для далекой поездки на ВДНХ, в зал, в сопровождении странной и явно не нашей толпы, решительно вошла какая-то сотрудница, зажгла верхний свет и сказала противным голосом, что все посторонние советские товарищи должны немедленно очистить зал, потому что братская зарубежная делегация будет здесь смотреть фильм про Ильича. И вот тут в душе у вполне зрелой, идейно подготовленной женщины-гида, какой была к тем годам А., назрел бунт неповиновения. Может, не было сил подняться, может, стыдно было при не наших людях авоськи свои по залу собирать, а может, задело ее слово «посторонние», потому что была она, что ни говори, коллега-лениноведка, хотя бы и не столичная. В общем, она не двинулась с места, какие-то люди сели с ней рядом, лопоча с еврейским акцентом, а свет в зале сам собой внезапно погас, потому что начался фильм. Мало-помалу успокоившись, А. осмотрела свою нерусскую соседку (старушка божий одуванчик, в огромных очках, не иначе как ихняя коммунистка-проф-союзница) и даже стала от нечего делать глядеть на экран. И вот тут-то соседка склонилась к ее уху и спросила ее сперва на своем еврейском (который оказался французским), а потом уж на совсем неважном английском (за который у А. всегда были одни четверки), проявляя, надо признать, довольно малую степень политической сознательности:

– А кто этот лысый человек, который там все время бегает, бегает, бегает?

– Так это он и есть, наш Ильич, – сказала А. – Он почти, можно сказать, с ранней юности был лысый. Потому что мысли. И все время борьба… Отзовисты, богостроители, оборонцы, меньшевики…

– Да, да, борьба, – сознательно кивнула старуха. – У меня племянник занимается французской борьбой. Тоже рано стал лысый…

– То-то, – сказала А. – Легко ли?

Тут любознательная старушка спросила, кто эта малокрасивая женщина, которая тоже появляется на экране.

– Так это ж Надежда Константиновна, его жена, вайф по-вашему. У нее какая-то была, конечно, болезнь, но про это экскурсия наша умалчивает. Как и про нацвопрос у самого Ильича – кто он был? Для этого надо искать в спецхране…

Конечно, легко догадаться, что, когда касалось сложных объяснений, моя знакомая А. без всякого смущения переходила на родной русский язык, и это ее многоязычие вызвало у зарубежной коммунистки (приехавшей специально восхищаться) особенно глубокое восхищение.

– Какая вы молодая, – сказала она, – и какая грамотная.

– В темноте-то мы все молодые, – сказала моя подруга А. – Но в общем, конечно, еще не старая. А что до образования, то у нас у всех высшее… Смотрите, смотрите, сейчас хоронить начнут Ильича…

– Вот и у нашего Шарля жена умерла, – сказала старушка грустно. – Он остался совсем один…

– Смотрите, смотрите… – увлеченно сказала А., вспоминая предпочитаемую ею последнюю часть их экскурсионной «разработки». – Мороз был. А они хоронят. «Как будто он унес с собою частицу нашего тепла…»

– Слушайте, – сказала старушка, – а почему бы ему на вас не жениться, Шарлю? Приехать и жениться.

– Пусть приезжает, конечно. У нас таких, как я, много. Много славных девчат в коллективе…

– Вот, – сказала старушка. – Вот вам стило. Пишите свой адрес. Немедленно пишите свой адрес.

Моя знакомая не знала, можно ли давать не нашим людям наш советский адрес. Но спросить совета было не у кого. К тому же на дворе стояли уже расслабленные 70-е годы. И вообще, что там за адрес – село Шушенское, Музей Ленина, весь мир знает… Так что она написала. И произошло чудо. Меня лично это нисколько не удивляет, поскольку вообще браки совершаются на небесах. Иногда, конечно, в форме небесного наказания, это тоже понятно. Но в случае с моей подругой из Сен-Жермен-ан-Лэ многие видят какой-то особый знак судьбы. Я лично вижу особенное только во второй части этой истории, к которой пора перейти. Первая завершилась тем, что этот Шарль стал писать письма в Шушенское, намерения его становились все серьезнее, и вдовец даже добился разрешения посетить почти, можно сказать, столичный центр Красноярск, где увидел свою невесту не на старых фотках, но влюбился в нее еще больше и стал добиваться (и достиг) разрешения на брак. Конечно, организации, которые ведают всеми отношениями советских людей с заграницей, старались придумать всякие хитроумные препятствия на пути непредусмотренных акций. Так, накануне отъезда моей знакомой из Сибири в Сен-Жермен-ан-Лэ (минуя ГУМ, ЦУМ и Музей Ленина) какие-то люди в штатском похитили у нее сразу двух дочек. Но высокий красавец Шарль уже понял, что железный занавес дал трещину, и сказал, что они будут бороться из Франции через прессу и президента (тем более что во Франции была, как всегда, предвыборная кампания). В конце концов дочек моей подруги отпустили (как бы в гости), и они пополнили население города Сен-Жермен-ан-Лэ. Меня же при первом моем знакомстве с А. близ магазина «Тати», где оба мы покупали подарки для России, поразили даже не история ее брака и не рассказы о курортной жизни Ильича в Шушенском – меня поразило, что эта гениальная женщина не ходила, подобно мне и еще многим тысячам приезжих (а равно и французов), безработной. Она работала в лицее, преподавала в высшей школе и даже давала уроки в самом «упакованном» здешнем учебном заведении (нечто вроде былой ВПШ). И дочки у нее были в порядке, учились, и Шарль был счастлив. Она и меня пристроила давать уроки в здешней их ВПШ, где я смог убедиться, что местные карьеристы были еще скучней, чем парни из Архангельского обкома ВЛКСМ, куда меня как-то водили в столовую… Да бог с ней, со здешней ВПШ и с городом Сен-Жермен-ан-Лэ, где у семейства А. была мансарда со старинными балками на потолке. Я хотел бы вернуться к Шушенскому и напомнить в порядке оптимизма, что есть еще женщины в русских селеньях. Прав был поэт Некрасов (который сам все время путался с француженками)…

Моя гениальная знакомая Алевтина была и остается (дай ей Бог здоровья) не первой русской обитательницей городка Сен-Жермен-ан-Лэ. На городском Старом кладбище покоится один из самых славных французских кинорежиссеров и киноактеров Жак Тати (там же похоронен и сынок его Пьер, сбитый шальным мотоциклом, и доченька Софи). Русские помнят, что хотя гениальный Жак вырос во французской среде, он был как-никак Татищев… Лично я слышал (а больше читал) и еще об одном русском человеке, поселившемся в начале 20-х годов минувшего века в Сен-Жермен-ан-Лэ в старинном доме (дом № 59) по улице де Марейль. Человек этот был аристократ, граф, бывший генерал царской армии, ставший одним из не слишком многочисленных в ту пору советских «красных графов» – перебежчиков. Перед Второй мировой войной он был, пожалуй, более известен в России, чем ныне, ибо перед самой войной вышли в свет его обширные антифранцузские (и пронемецкие) мемуары «50 лет в строю» (или, как говорили неустрашимые московские остряки, «50 лет в струю»). Тогда книг вообще выходило в России меньше, чем ныне, а тем более мемуаров, а тем более генеральских, тем более графских, тем более эмигрантских – в общем, книга Игнатьева была довоенным бестселлером. Мы подробнее остановимся на этой нашумевшей и не слишком простодушной книге позднее (гуляя по Сен-Жерменскому лесу), а пока надо сказать хоть несколько слов о ее авторе, как-никак обитавшем некогда в Сен-Жермен-ан-Лэ и хоть с нареканиями, а все же платившем местные налоги.

До Первой мировой войны генерал Алексей Алексеевич Игнатьев был разведчик и русский военный атташе во Франции. Война, революция и большевистский путч застали его самого, его жену-балерину и всех его родственников в Париже. На руках у А.А. Игнатьева (в банке, конечно, на его счете) остались большие деньги из царской казны. В Париж, Константинополь, Берлин, Софию и Белград прибывали тогда тыщами обнищавшие, раздетые русские эмигранты, русские солдаты, офицеры и генералы, осиротевшие русские дети, вконец разоренные старые и молодые аристократы. Уж наверно патриоту и монархисту графу Игнатьеву было больно смотреть на их нищенское унижение, голод, страдания, болезни, бездомность, вероятно, хотелось им помочь. И вдруг выясняется, что граф Игнатьев решил отдать все бывшие у него на руках деньги большевикам и Коминтерну – на их подрывные нужды. «Сознательно, идейно…» – стыдливо объяснял граф устно и в прессе. Когда успел произойти этот крутой идейный поворот в сознании служаки-графа, можно только догадываться. Появившиеся во французской печати хитрые (в стиле операции «Трест») графские (вряд ли им написанные, но им подписанные) статейки мало что кому могли объяснить. Он повторял известную трестовскую хитрость: советы – это значит советуются с народом, это почти парламент, почти демократия, почти свобода… Естественно предположить, что явились в роскошную графскую квартиру на острове Сен-Луи в Париже «трое славных ребят из железных ворот ГПУ» и пообещали размазать графа по стене вместе с графинюшкой, если только завтра же, в крайнем случае, послезавтра все-все денежки… И граф понял – размажут. А французская полиция соскребать его подсохшие останки со стен приедет не скоро. Выбора у графа не было (разве что бороться и погибнуть)… Так и отдал бравый генерал столь дорогие для него самого и для ближних денежки. Французская полиция (которой все всегда известно) сообщала в тайных донесениях, что для жизни своей и, главное, для нужд жены-балерины очень нуждается упомянутый граф в средствах. Приведенный в книге А. Игнатьева его «дружеский» разговор с советским полпредом Л.Б. Красиным, в недавнем прошлом ленинским «финансовым агентом», возглавлявшим террористические операции и разбойные налеты-«эксы» для пополнения ленинской кассы, до боли напоминает разговор того же Красина с братом погибшего «при невыясненных обстоятельствах» молодого краснопресненского фабриканта Н. Шмидта (точь-в-точь как до него погиб «при невыясненных обстоятельствах» его дядя С.Т. Морозов, якобы «оставивший» деньги Ленину через Красина и его агента М. Андрееву). «Вы знаете, что мы делаем с теми, кто встает на пути наших денег?» – спросил т. Красин у брата-наследника Шмидта и его адвоката. Брат с адвокатом уже знали: одного из создателей Художественного театра, мецената С.Т. Морозова привезли убитым из Канн и зарыли на Рогожском кладбище. Наследники Шмидта «не встали на пути» у денег, на которые претендовали Красин и Ленин, отдали все – и уцелели. Положение графа Игнатьева было еще более безнадежным: французская полиция ни разу не нашла виновных в русских убийствах, она боялась большевистской разведки. Граф отказался от денег и сразу обеднел. Не избежал он и позора, и остракизма, которому подвергли его семья и эмигрантское сообщество. Семья отреклась от него (официально сообщив об этом через газеты). Младший брат Павел (бывший до революции шефом русской разведки в Париже), умирая, просил не допускать предателя к его гробу для прощания, а младший брат Сергей, доживавший свои дни в русском старческом доме, до конца своих дней отзывался о старшем брате с ненавистью и презрением. Ну, а «товарищ Красин» и другие товарищи долго не допускали бывшего атташе и разведчика до «настоящего дела», до «разведдела». А ему так хотелось взяться за старое и пустить в дело, как он признавался, «капитал знаний – наилучший капитал, и накопленную за время Первой мировой войны осведомленность о французской промышленности». Пока шли проверки, пока он, хотя и показав «осведомленность», не доказал «беззаветную преданность», оклада и должности графу не давали, а лишь разрешили ему жить на комиссионные, устраивая сделки большевиков с иностранными фирмами через старых знакомцев. В общем, живи как хочешь, а у него ведь жена-балерина, теща-француженка, хотя и обрусевшая…

Пришлось графской чете оставить привычную дорогую квартиру в престижном районе Парижа (на острове Сен-Луи) и переехать в неблизкий пригород, в Сен-Жермен-ан-Лэ. Маленький старинный домик, который (вероятно, по сходной цене) отыскали себе граф и его жена-балерина, показался бывшему генералу настоящей крысиной дырой:

«Прислоненный к скалистому склону горы, составлявшему его четвертую стену, наш домик, сложенный из добытого в той же горе камня, высился местами до трех, местами до четырех этажей, каждый в две-три комнаты. Одна из них большая, другая маленькая, полы то деревянные, то каменные, ни одна из ступеней сложенной винтом лестницы не была похожа на другую.

– Неужели придется жить в этой дыре? – сказал я Наташе…»

Опасаюсь, впрочем, что автору знаменитых мемуаров не удалось теснотой своего старинного четырехэтажного дома растрогать довоенного советского читателя, по официальным нормам которого (граф об этом, конечно, не знал) на три души приходился минимум в 12 квадратных метров (увы, не всегда соблюдаемый: у моих московских родителей, усердных довоенных читателей игнатьевской клюквы, на душу приходилось два с половиной метра в деревянном доме, «без удобств», а после победоносной войны, на которой семейная молодежь была перебита, а сельские дома у стариков сгорели – только полтора метра на душу). Вообще, при торопливом завершении двухтомного повествования («50 лет в строю») у графа и его редакторов из авторитетного учреждения были немалые трудности. Антифранцузскую и пронемецкую книгу надо было сдать срочно (успеть в промежуток между пактом Сталина – Гитлера и началом уже почти подготовленной обоими миролюбцами войны). Надо было порадовать нацистского союзника, а с ним и весь советский народ, срочно объяснив, что гнусные французы и прочие европейцы сами во всем виноваты (Версаль! Версаль!). Обидели мирных пруссаков при заключении мира! – не зря добрый дядя Гитлер их привел в чувство. О гнусности Франции граф сумел сказать во весь голос:

«Мир клеветы, злобы и ненависти к моей родине, в котором пришлось прожить столько лет…»

Но при этом тоже возникли творческие трудности. Конечно, Франция во всем виновата, но были же там «простые труженики», было отделение шпионского Коминтерна, уже переименованное в компартию, были тщательно отобранные коминтерновцами Абрамовичем, Деготем и Фридом симпатичные и послушные «вожди компартии» (Торез, Дюкло), милевшие «людской лаской» к товарищу красному графу, были прошедшие школу Коминтерна и ГПУ французские поэты – Арагон, Вайян-Кутюрье, и даже были свои энергичные левые прозаики (Мальро, Барбюс)… Значит, надо было показать и положительных тружеников. Кроме того, и сам граф был не просто шпион, он был наш, свой в доску труженик, столько натерпевшийся от капитализма, – это тоже надо было отразить в произведении. И еще как-то надо было пока обходить то, к чему лежала душа у развед-графа, чем он в конце концов и занялся и на чем в конце концов, увы, попался в Париже…

И вот мастера советской печатной пропаганды советуют графу украсить финал книги какими-нибудь безобидными анекдотами из сен-жерменского быта, какой-нибудь там древней историей, смешными эпизодами из жалкой эмигрантской жизни (скажем, генерал разводит грибы) и попутно, как-нибудь это ненароком, лягнуть прогнивший капиталистический строй (при котором, кстати, был в то время у власти придуманный Москвою социалистический «Народный фронт»). В общем, решено было отвлечь чуток внимание на старый дом, на грибы, на Сен-Жермен-ан-Лэ и Сен-Жерменский лес, не забывая, конечно…

Что ж, наше путеводное описание от этих свидетельств может только выиграть. Начать со старинного домика на улице де Марейль, купленного четой Игнатьевых. В не слишком далеком прошлом дом принадлежал монастырю, опекаемому самой мадам де Ментенон (тайной супругой короля Людовика XIV). Проявив любознательность, просвещенный граф узнал и другие подробности:

«…по документам городской мэрии мне удалось установить, что домик № 59 по улице де Марейль был построен Иако-вом II, последним английским королем из династии Стюартов, который за свою приверженность к католицизму был вынужден бежать во Францию к своему «кузену», как именовали тогда друг друга короли, – Людовику XIV. Последний, построив себе Версаль, предоставил Иакову II Сен-Жерменский дворец. По-видимому, развенчанный король был хозяйственным парнем (граф, как видите, не гнушается хамоватым большевистским «ньюспиком». – Б.Н.): престол-то потерял, богу молился, но золотую корону с алмазами, бриллиантами и прочими драгоценностями с собой из Англии захватил. «Пригодится, – видно, думал он, – про черный день!» – и, не доверяя ни французам, ни католическим «отцам», возведшим его в ранг «святых», решил припрятать свои «камушки» в укромное место. В лесу, окружавшем в ту пору город, у подножия горы, он построил прочный домик, поселил в нем своего личного камердинера-англичанина и приказал замуровать, да поглубже, в подземелье драгоценный клад.

Немало, видно, прежних владельцев пытались разыскать этот клад… Невольно захотелось проверить эту легенду, и, подобрав кусок сохранившейся на краю ниши известки, я свез его для изучения в парижскую Академию наук. С этого дня мои слабые познания в археологии обогатились сведениями о том, что строительные материалы… наиболее точно определяют возраст старинных зданий…»

Понятно, что враз обедневший граф думал не об археологии, а о деньгах, и ему пришло в голову сажать шампиньоны в подвале своего старинного дома:

«Предприимчивость для русского человека – не заслуга, это его природное свойство, и, не собираясь стать капиталистом, я все же, ознакомившись с этой промышленностью (разведение грибов. – Б.Н.), решил испробовать свои силы».

Шампиньоны удались на славу, и граф-генерал даже удостоился похвалы деревенского мэра. «Вы хороший работяга! Надо вам помочь, милый господин!» – сказал мэр русскому экс-генералу.

Однако работяга-граф, заработав на грибах около тридцати тысяч франков, очень скоро понял, что трудами праведными в люди не выйдешь. Тем более оказалось, что для успешной продажи грибов надо платить комиссионерам. Слово это проскочило в текст случайно, из подсознания: ведь и сам граф зарабатывал не грибами, а комиссионными. К тому же выяснилось, что в проклятом капиталистическом обществе надо платить налоги и подати. По воскресеньям на дом к графу приносили повестки о неуплате того-сего пятого-десятого:

«С потерей мной «дипломатической неприкосновенности» эти синие, желтые, а особенно, самые страшные – красные повестки угрожали потерей последнего нашего убежища.

В этих казенных бумажках отражалась не только вся застывшая государственная система Франции, но бросались в глаза и некоторые характерные черты ее народа, воспитанного веками на феодализме и перевоспитанного на принципах частной собственности буржуазной республики».

В общем, ни диппочты, ни дипнеприкосновенности, ни халявы, ни беспредела… Пережитки феодальной системы вынуждали графа все энергичней выслуживаться и все настойчивей проситься на былую разведработу. В конце концов граф хотя бы отчасти оправдал доверие, и ему дали место в торгпредстве. Граф очень старался и там. В свободное время он, как положено, занимался общественной работой:

«В нашем парижском торгпредстве я давно уже чувствовал себя как дома, дирижируя хором:

Так ну же, Красная,

Сжимай же властно…

Свой щит мозолистой рукой…

Слова эти особенно мне приходились по душе…»

Не нужно думать, что граф позабыл все, чему его учили в детстве, что он говорил теперь «парни», слушал музыку Дунаевского, декламировал стихи Михалкова и опростился окончательно. Просто он играл разные роли. Встретив на приеме в советском посольстве композитора С.С. Прокофьева (тоже искавшего там денег и славы), граф сообщил, что он у себя дома на рояле переиграл всю музыку модерниста Прокофьева со всеми ее атональностями и ассонансами. (Прокофьев был так изумлен новым советским дипшиком, что описал эту встречу в своем дневнике.) В конце концов граф доказал новому начальству, что он на все способен, и ему было доверено большое дело. Об этом вы еще услышите, гуляя с нами по таинственному Сен-Жерменскому лесу. А пока – два слова о дальнейшей судьбе бывшего жителя Сен-Жермен-ан-Лэ графа А.А. Игнатьева. Вместе с женой Наташей, с тещей (обрусевшей француженкой) и сестрой граф переехал в Москву, получил там службу в тихом кабинете под портретом Ф. Дзержинского, ездил в командировки в Париж по делам службы (ненароком засветил там своим весьма прозрачным сотрудничеством вождя «младороссов» А. Казем-Бека), потом доживал в столице – в казенной квартире, без больших налогов, но в большом страхе. Старого друга Казем-Бека-отца, ехавшего к семье в места казахстанской ссылки и заехавшего в Москве с визитом к Игнатьевым, бывший генерал предупредил, что ни писать ему, ни звонить не следует, для него это небезопасно. При исполнении по радио знаменитого советского гимна граф немедленно вставал с женой-балериной и тещей и выслушивал любимую музыку до конца стоя (а может, и подпевал громко, ведь был музыкален). Музыку Прокофьева, которую теперь время от времени критиковали в партийной прессе (но время от времени и награждали Сталинскими премиями) граф больше не бренчал на фортепьянах, тем более что парижскую жену Прокофьева прелестную Пташку упрятали в лагеря… Ах, как все же было прекрасно в старинном домике в те далекие сен-жерменские времена, как славно… Но налоги, черт бы их драл, налоги, пережитки феодализма, капитализма, деньги, деньги, жены, тещи, шпионы…

Кстати, догадки (вероятно, также собственные наблюдения и пересказ лагерных слухов) о том, что и в Москве (под портретом Дзержинского) малопочтенный граф не даром ел казенный паек, я обнаружил недавно в рассказе замечательного писателя Варлама Шаламова «Букинист» – там один из лагерных знакомых лирического героя (бывший капитан НКВД, которого писатель условно называет Флемингом) делится с этим лирическим героем своими ностальгическими воспоминаниями о былой разведработе в «сфере культуры». Вот как Шаламов обобщает эти воспоминания:

«Для Флеминга и его сослуживцев приобщение к культуре могло быть – как ни кощунственно это звучит – только в следственной работе. Знакомство с людьми литературной и общественной жизни, искаженное и все-таки чем-то настоящее, подлинное, не скрытое тысячей масок.

Так главным осведомителем по художественной интеллигенции тех лет, постоянным, вдумчивым, квалифицированным автором всевозможных «меморандумов» и обзоров писательской жизни был – и имя это было неожиданным только на первый взгляд – генерал-майор Игнатьев. Пятьдесят лет в строю. Сорок лет в советской разведке.

– Я эту книгу «50 лет в строю» прочитал уже тогда, когда познакомился с обзорами и был представлен самому автору. Или он был мне представлен, – задумчиво говорил Флеминг. – Неплохая книга «50 лет в строю».

Любопытно, до какого же чина дослужился бывший генерал, сидя в тепле под знаменитым портретом, если его могли представлять капитану «Флемингу»? Впрочем, зэки, подобно эмигрантам, любят в безответственных разговорах безмерно завышать свои былые чины (а Флеминг-то в ту пору был зэк)…

Отдав должное обитателям Сен-Жермена и округи, следует сказать хотя бы несколько слов о Сен-Жерменском лесе, в котором полтора столетия назад влюбленный император Александр II, совершенно счастливый, скакал рядом с прелестной молодой наездницей (и будущей женой, надо было дождаться только смерти первой супруги-императрицы) Катенькой Долгорукой. Ах, что за чудный выдался тогда июньский день!

Конечно, Сен-Жерменский лес уступает разнообразием пейзажей и рельефа Компьеньскому лесу или, скажете такому чуду, как лес Фонтенбло. Тем более что после всех «заимствований» лесу здесь осталось всего 4000 гектаров. Однако лес этот недалеко от Парижа, его пересекают три госдороги, так что на машине легко добраться в любые «дебри», да и деревья здесь прекрасные – и буки, и каштаны, и грабы, и даже березы. В расчете на умиротворяющее (и расслабляющее) влияние природы хитрец Наполеон как-то во время здешней охоты (случилось это летом 1808 года) усадил к себе в коляску русского посла графа Толстого и затеял с ним хитроумный разговор о том, что, мол, ходят слухи о возможности военных действий Франции против друга его, русского императора Александра I. «Но ведь разве нападают народы южные на северян? – хитро заметил великий шахматист-любитель. – Это народы севера нападают на южан». Он добавил, что, конечно, в России снег и холода, так что русским, наверное, хочется сюда, в тепло. На что граф Толстой ответил, что он предпочитает родные снега французскому климату. Тоже ведь был дипломат и правду говорил, вероятно, лишь по особому случаю. Однако что касается снега и холодов, тут кумир французского народа и впрямь как в воду глядел – сильно не повезло ему со снегом и холодами четыре года спустя…

С самого XVII века в Сен-Жерменском лесу, в Ложе, тянутся с начала июля до середины августа летние ярмарки-гулянья, которые называют «Ложской ярмаркой» или «Ложским праздником» (Foire des Loges, Fête des Loges). Здешние павильоны, балаганы, ларьки, аттракционы успевают за это время посетить до трех с половиной миллионов человек – этакий старорежимный Дисниленд в миниатюре. Корни праздника уходят во времена Людовика Святого и в культ святого Фиакра, который считается покровителем садовников и цветоводов. Людовик Святой построил в этой части леса часовню Святого Фиакра, а Людовик XIII учредил здесь монастырь августинцев – тогда-то и началось паломничество в эти места. Королева Анна Австрийская, желая отблагодарить Господа за рождение наследника (будущего Людовика XIV), построила здесь церковь и еще один монастырь (в нем позднее разместился Орден Почетного легиона). Былые паломничества превратились в народные гулянья с балаганами, и то сказать, какая церковь в нынешней Франции может завлечь столько паломников, сколько Дисниленд или хотя бы Ложская ярмарка? Иван Сергеевич Тургенев посетил Ложский праздник летом 1867 года. А меня привезла сюда парижская семья Аманд ровно через 110 лет, и я смог еще раз убедиться, что все эти ярмарочные «гулянья» меня не веселят…

ГРАФ АЛЕКСЕЙ АЛЕКСЕЕВИЧ ИГНАТЬЕВ

Сен-Жерменский лес прячет в своей чаще дворцы и поместья, окутанные тайнами и хранящие отзвуки былых страстей и преступлений. Их хватило бы, наверно, на сотню приключенческих романов, вроде тех, что строчили прилежные «негры» Дюма-отца, а может, и на две сотни сименоновских детективов. Но мы с вами не пишем детективов. Мы с вами просто гуляем под шелестящими кронами каштанов и буков Сен-Жерменского леса или с шелестом теребим страницы старых мемуаров. И наши детективы – документальные, а оттого безнадежно грустные. Сыщики в них не одерживают побед, порок не наказан, хотя все победы и поражения равно кончаются бесславной смертью…

Вот вам еще один вполне документальный наш детектив – о годах таинственного процветания старинной усадьбы Ла Фезандри в лесу Сен-Жермен.

Если поехать по понтуазской лесной дороге к северу от городка Сен-Жермен-ан-Лэ, проехать Крест де Ноай, а потом свернуть направо у Креста Сен-Симона (крест установил не тот Сен-Симон, что вошел в «источники и составные части марксизма», а его отец, комендант Версальского и Сен-Жерменского дворцов Клод Сен-Симон), то через пяток-десяток минут доберешься по длинной аллее до усадьбы Ла Фезандри… Ла Фезандри… Длинный дом, окруженный прекрасными деревьями. Когда-то это был охотничий дом короля Людовика XIV. Позднее, в том же XVII веке, здесь разводили фазанов для королевского парка. А потом, в конце 20-х годов XX века…

Впервые упоминание о воскресных сборищах в лесу Сен-Жермен и о левом светском салоне в Ла Фезандри я услышал, беседуя с парижским своим знакомым Николаем Васильевичем Вырубовым. Мы говорили об одноруком легионере и агенте, брате того самого Свердлова – Зиновии Пешкове, которого де Голль, отметая все промежуточные чины и стадии, сделал когда-то – для пользы дела – аж бригадным генералом. Я подивился тому, с какой легкостью этот фантастический человек перемещался с виллы Горького, после интимных бесед с агентами Андреевой и баронессой Будберг, в еще более интимные кабинеты французского МИДа…

– Что ж тут удивительного, – сказал Николай Васильевич. – Вот было такое поместье близ Парижа – Ла Фезандри…

Усадьбу в то время арендовал популярный издатель Люсьен Вожель. Карьеру свою он начинал в Берлине (вероятно, там он был не Вожель, а Фогель), продолжал в Париже и закончил в Нью-Йорке. В Париже он издавал модные журналы «Жарден де мод», «Лю» («Читано») и «Вю» («Увидено»). Изредка пишут, что он был «попутчик» Коминтерна и сталинистов, но не указывают на ранг «попутчика». Может, он был в ранге «попутчика»-полковника, ибо в 1926 году был назначен комиссаром советского павильона на парижской Международной выставке декоративного искусства. На выставке были широко представлены советские конструктивисты и прочие модернисты. Пропагандистская линия Вожеля была та самая, которую с подачи хитрого Радека проводил в Берлине и в Париже агент Коминтерна Вилли Мюнценберг (старый берлинский знакомый Вожеля): большевики якобы поощряют левое искусство, интеллигенция там якобы процветает. То есть большевики – за свободу творчества и за вольготную жизнь для элиты. Для демонстрации этих свобод и процветания в Париж (с полным карманом валюты, по пути в Америку) снова пожаловал в пору выставки Маяковский. Красный шик и красное процветание демонстрировала и усадьба Ла Фезандри в лесу Сен-Жермен, а также ее элегантный хозяин, похожий, по воспоминаниям одного из его подручных, графа Кароли, на большого барина конца XIX века. О еженедельных сборищах в поместье, на которых смешались политика, секс, шпионаж и бесплатная выпивка с закуской, с энтузиазмом вспоминал позднее тот же граф Кароли, писавший, что старинный дом бывал заполнен «белыми русскими, армянами, грузинами, темноволосыми женщинами с пылкими черными глазами, распростертыми на низких диванах среди подушек и громко говорящими на русском, которого ни хозяин, ни его жена, ни гости не понимали». Граф уточняет, что Вожель был «окружен русскими, и журналистами, и советскими чиновниками. Конечно, следуя велению моды, он имел под рукой американцев, немецких шпионов, разнообразных агентов и авантюристов из всех стран мира».

Здесь не названы фамилии, но известно, что великий координатор и организатор «попутчиков» Вилли Мюнценберг «чувствовал себя здесь как рыба в воде» и что бывал здесь даже крупный шеф заграничных секретных операций (его считали «главным доверенным Сталина»), вездесущий Михаил Кольцов.

Подозреваю, что если иные из наших читателей хотя бы слышали имя столь знаменитого в Москве 20–30-х годов журналиста, издателя и разведчика Михаила Кольцова (родного брата карикатуриста Бориса Ефимова и фотографа Фридлендера), то лохматый простолюдин-немец, коммунист-коминтерновец Вилли Мюнценберг нуждается в представлении (как может, нуждается в нем и сам полузабытый Коминтерн – международная разведывательно-подрывная организация, курируемая ГПУ и московским ЦК).

Американец Стивен Кох посвятил отличную книгу неутомимой деятельности Мюнценберга, вовлекшей в широкое движение «попутчиков» и «простаков» и сделавшей (хотя бы на время) «людьми Мюнценберга» столь заметных западных «интелло», как братья Манны, Ромен Роллан, Андре Мальро, Луи Арагон, Анри Барбюс, А. Эйнштейн и Б. Рассел, Андре Жид и Хемингуэй, Дос Пассос, Линкольн Стефенс, Брехт и еще и еще (многих из них «обрабатывал» наш лесной Фезандри)…

Эпоха, когда Вилли, бежав из Германии (где он был депутатом рейхстага от компартии, магнатом левой прессы и шефом-координатором Коминтерна – а бежал аккурат в ночь поджога Рейхстага, с чего б это?), стал постоянным гостем в усадьбе Ла Фезандри, и была коронным часом в его деятельности дезинформатора, фальсификатора, коминтерновского вербовщика, гениального манипулятора и короля прессы. По всему Парижу (не только на улице Мондетур, но и на рю Лафайет, на бульваре Сен-Жермен, на Муфтар, Нотр-Дам-де-Лорет, на Фейдо, на Ришер, на Монпансье, на бульваре Араго, на Монпарнасе) разбросаны были его редакции, бюро, штаб-квартиры, офисы, ассоциации. Одни служили крышей для его разведорганизаций, другие, напротив, использовали как крышу аборигенские, французские организации. Вилли возглавлял Международный комитет помощи жертвам гитлеровского фашизма и шуровал в знаменитом Комитете борьбы против войны и фашизма (Амстердам-Плейель), бывшем его созданием, но до 1935 года выступавшем под эгидой коммуниста Барбюса и «попутчика» Ромен Роллана. А его газетам, журналам и бюллетеням (французским, немецким, двуязычным) не было числа. При этом большинство великих интеллектуалов и в глаза не видели этого Вилли, не знали, что он-то и есть их шеф, что он заказывает их речи и телодвиженья.

Идея вовлечения левой интеллигенции и «простаков-попутчиков» (сам Вилли называл их своим «Клубом простаков») в сложные интриги поддержания большевистского режима, а позднее и прикрытия маневров Сталина в его непрестанных переговорах с Гитлером, – идея эта, как утверждают историки, принадлежала не Ленину, интеллигентов ненавидевшему, а хитроумному Карлу Радеку, главному большевистскому эксперту по отношениям с Западом, по шпионажу и дезинформации. «Антифашистский» ажиотаж нужен был, чтобы прикрыть сталинские переговоры со столь выгодным для него, с так успешно ослаблявшим Запад Гитлером, чтобы настроить и предостеречь демократические государства Запада против Гитлера, чтобы толкнуть, наконец, Гитлера в объятия Сталина. Конечно, Сталин собирался удавить Гитлера в своих объятиях, а потом двинуться на Запад – до самого океана. Увы, Сталин просчитался, ему не удалось окончательно обмануть Гитлера, несмотря на все усилия советской разведки. Звериным инстинктом сумасшедшего Гитлер учуял опасность и в последний момент ринулся на Восток (этот просчет стоил русскому – а точнее, всему советскому – народу миллионных жертв, но кто считал подсоветские трупы? Лес рубят – щепки летят, а мы с вами, ничтожные щепки, все еще смеем печалиться о напрасно и досрочно загубленных жизнях…).

Так вот, чтобы обмануть Гитлера, чтобы подначить против него Запад, и была затеяна великая кампания «антифашистской борьбы», гениальное изобретение мерзкого Радека, а наш герой, фезандрийский завсегдатай, неказистый «конек-горбунок» Вилли Мюнценберг (да и весь «идиллический» Фезандри тех лет) играл в ней далеко не последнюю роль. Борьба эта была и тем хороша, что давала коммунистам на Западе общую с престижной интеллигенцией платформу для совместных просоветских выступлений (позднее, после войны, тот же хитрый финт удалось проделать и с «благородной», «независимой» «борьбой за мир» – и какие только Расселы, Эйнштейны, Швейцеры и Сартры на это не покупались?). Конечно, не только Радек, но и его эмиссары Вилли и Отто Кац знали обо всех профашистских акциях сталинской разведки и дипломатии, о сталинско-гитлеровском сотрудничестве, но они до поры до времени в этом не признавались. Что до «простаков», то как же им было не бороться с фашизмом (думаю, что и сам Вилли к нему не благоволил)? При этом простакам и доброхотам внушили, что единственной альтернативой Гитлеру был Сталин, и многие из них в это свято верили… Только в роковом 1939 году «прозревший» Роллан честно окрестил всех «простаков» и себя в первую очередь —…удаками, так сказать, чудаками на букву «м», но с 1933-го до 1939-й ему и в голову ничего подобного не приходило, головка и впрямь была хилая у чудака…

Конечно, люди, близкие к Фезандри и Мюнценбергу, и в разгар кампании видели ее истоки и прослеживали ниточки, за которые дергали эти стопроцентно подчиненные московскому кукловоду Вилли и Отто. Вот как вспоминал об этом два десятка лет спустя все тот же завсегдатай Ла Фезандри, вполне коминтерновский граф М. Кароли:

«Париж теперь сделался центром антигитлеровской кампании, и мы снова переселились туда. Душой и сердцем кампании, дергавшим за ее веревочки из-за экрана, был Вилли Мюнценберг. Поразительным человеком был этот Вилли, которого прозвали «Красным Херстом» из-за того, что в Берлине ему принадлежали (точнее, он и там так же дергал за веревочки. – Б.Н.) несколько журналов, ежедневных и еженедельных газет с большим тиражом. То, что он возглавлял Западную секцию Коминтерна, этого я не знал. Он стоял также во главе «Международной рабочей помощи», и у него был дар извлекать средства из самых неожиданных мест. Он подыскивал где-то герцогинь и принцесс, а также банкиров и генералов, которые становились пешками у него в руках. По всему миру возникали Комитеты Защиты Жертв Фашизма, возглавляемые вполне респектабельными либералами и знаменитыми борцами за прогресс, которые и не подозревали, что действуют как часть Коминтерна.

Этот крошечный, приземистый человечек с его непослушной копной волос, торчащих над высоким лбом, делавшими его похожим на вдохновенную лошадку-пони, с пылающим взглядом, невразумительным тюрингским акцентом и его энергией, этот Вилли был сыном плотника. Слова «невозможно» для него не существовало, и когда он затевал какой-нибудь из своих обширных проектов, ему нужна была его незамедлительная реализация. Иногда это впутывало его в какую-нибудь историю, но он мгновенно из нее выпутывался, принося за пазухой десяток новых планов, ибо запас их был у него неиссякаем. Если было нужно, он мог пойти на союз с самим дьяволом. Чистоплюи осуждали его цинические методы зарабатывания денег, но партия извлекала из его комбинаций большие выгоды. Он был убежден, что деньги не пахнут, и принимал их из любого источника… Его главной помощницей была его жена Бабета, привлекательная женщина из прусско-юнкерской среды, которая оставила богатого мужа, чтобы делить с Мюнценбергом все перипетии его опасной жизни».

Напомню, что через девять лет после гибели Мюнценберга в том же Париже много было разговоров о родной сестре Бабеты – о Грете, о Маргарет Бубер-Нойман. Эта вторая дочь богатого немецкого дельца, разойдясь с сыном философа Бубера, стала подругой немецкого коммунистического лидера Хайнца Ноймана, бежала с ним в Москву, была после расстрела Ноймана сослана в Казахстан, а потом выдана Сталиным гестаповцам. В 1949 году выжившая в лагере Равенсбрюк Маргарет Бубер-Нойман как бывшая узница Сталина и Гитлера давала в Париже показания на процессе Виктора Кравченко (отнюдь не в пользу коммунистической фальшивки) и повергла парижских коммунистов в некоторое смущение подлинностью своего коммунистического происхождения… Бабета тоже прожила долго и даже написала воспоминания о своем Вилли…

…Итак, воскресный Ла Фезандри, черноглазые брюнетки (отобранные согласно вкусу хозяина и таинственному их тяготению к «великому эксперименту» большевиков), возлежащие на низких кушетках и готовые к локальным экспериментам, многоязычный говор мужчин, заинтересованных в политике, в деньгах и – в их гуще малозаметные профессионалы (Мюнценберг, Кац, Киш, Игнатьев, Кольцов…).

Рискуя внести мрачную ноту в воскресную музыку звенящих бокалов, вилок и женского смеха, напомню, что Кольцов был расстрелян Хозяином в феврале 1940 года, а Мюнценберг (отказавшийся ехать к своей погибели в Москву) был чуть позже повешен во французском лесу. Но зачем наперед думать о грустном, поговорим лучше о женщинах. Блистала среди звезд красного бомонда дочь Вожеля Мари-Клод, в которую был влюблен сын ученого-германиста, друга Андре Жида и Маннов, Пьер Берто. Идя на сближение с дочкой красного «попутчика» Вожеля, Берто попал, скорее всего, в сети советских секретных служб и выполнял их важные поручения. Но коварная Мари-Клод предпочла ему напористого коммуниста Поля Вайяна Кутюрье, который до 1929 года был главным редактором «Юманите», но умер то ли «безвременно», то ли своевременно – в 1937 году. Не менее заметной фигурой среди французских гостей был Гастон Бержери, адвокат, дипломат, депутат. Он был женат на дочери того самого Леонида Красина, который из таинственного «финагента» Ленина, замешанного в темных комбинациях по «экспроприации» денег в пользу большевиков (с неизбежными шантажом, кровопролитием, тайными убийствами, подлогом и «отмыванием» грязных купюр – достаточно вспомнить борьбу за «морозовские деньги», гибель Саввы Морозова и молодого Шмита), превратился после захвата власти большевиками в почтенного и полномочного посла Советской России во Франции (позднее, еще лет через 30, эта же дочка Красина сгодилась для карьеры лауреата Сталинской премии д’Астье де ла Вижери). Гастон Бержери был депутатом парламента и помогал Мюнценбергу обеспечивать его подручных французскими документами. Вдобавок он был юрисконсультом «Дженерал моторс» и помогал компании прокручивать операции с Россией (вероятно, не в убыток красинскому семейству).

После смерти Красина старые ленинцы собирали пожертвования на бедность вдове ленинского финагента-террориста, однако во время знаменитой Любиной свадьбы выяснилось, что расторопный финагент оставил дочке в приданое три мильона. Так что юрист, дипломат, депутат Гастон Бержери оказался не внакладе. Кажется, именно его имел в виду мой друг Н.В. Вырубов, когда говорил мне, что в Фезандри были не только левые, но и правые. Но был ли Бержери правым? Думаю, его вообще не занимали эти глупости. Понятно, что большой парламентской и политической карьеры он не сделал, но по другим линиям продвигался успешно. В 1933 году Гастон Бержери был одним из творцов просталинского «единого фронта против фашизма». Правда, в 1940 году он уже голосовал за предоставление полноты власти маршалу Петену, который и послал его французским посланником в Москву, а потом (до 1944 года) – в Турцию. По окончании войны Г. Бержери предстал перед трибуналом как коллаборационист, но к 1949 году был оправдан (всю Францию не пересажаешь)…

Одним из самых крупных мероприятий фезандрийского коминтерновского гнезда была редкостная для тех времен журналистская поездка в Страну Советов и специальный пропагандистский выпуск вожелевского «Вю». Если помните, именно так назывался новый иллюстрированный журнал Люсьена Вожеля. История французской журналистики припасла для этого журнала все самые высокие похвалы.

Известно, что в журнале «Вю» сотрудничали такие звезды довоенного фоторепортажа, как венгр Андре Кертеш. Менее известно, почему этот «журнал моды» так решительно был озабочен безоглядной пропагандой советского рая в столь важные для этой пропаганды годы. Догадки приходят в голову не самые оригинальные. Ну да, конечно, молоденькие дочки Люсьена Вожеля были коммунистки-активистки, младшая даже возглавляла французскую молодежную организацию «А ну-ка, девушки!», но сам-то старомодный жуир и барин, любитель брюнеток, певиц и застолья Вожель поспешил отмежеваться от левых, как только сошел на американский берег (точно так же, как Алекс с Татьяной, постаравшиеся все эти глупости сразу забыть и даже вспоминавшие в кругу Барышникова и Бродского о некоем семейном «антибольшевизме», начисто изгладившем из их памяти сладостный Ла Фезандри). Тем не менее и в 1925-м, и позднее, до середины 30-х, но главное – в 1930–1931-м все было иначе… В 1931 году вышел в результате прославленной вожелевской экспедиции в «Страну Советов» («Кто там с кем советуется?» – удивлялся Бунин) толстенный «советский» номер журнала «Вю» и был отпечатан (на чьи бабки?) тиражом в полмильона экземпляров, разрекламирован (может быть, даже продан) и прочно вошел в историю довоенной французской журналистики. Судьбе было угодно, чтобы оба фезандрийских графа – граф Кароли и граф Игнатьев – имели к этому номеру непосредственное отношение и не смогли умолчать о столь важном для них событии. Я считаю, что нам с вами повезло: сопоставление двух мемуарных отчетов (на фоне нашей нынешней прочей осведомленности) позволяет нам извлечь из мрачной драмы минувшего века хоть крошечную комическую интермедию – чего же еще можно ждать от судьбы?

Итак, завсегдатай Фезандри, видный венгерский социалист и революционер, близкий к Коминтерну, граф Кароли, живший после неудачи венгерской революции (так страстно готовившейся Лениным) в Париже, получил в 1930 году от директора журнала «Вю» Люсьена Вожеля приглашение совершить (вместе с супругой, вполне активной журналисткой и коминтерновкой Катрин и другими товарищами) совершенно бесплатно, за счет фирмы роскошную поездку по таинственной стране чудес – СССР. Опытный Вожель облек (если верить мемуарам графа) свое предложение в лестную форму: вам, как опытному журналисту и т. д. Опытный граф Кароли не спросил, кто этот щедрый меценат, по какому поводу именно сейчас и т. д. Понятно, что опытный Вожель приглашал графа потому, что знал, что граф был сталинист, уже успел «не одобрять» Троцкого и считал, что если там где-то погибнет тыща-другая (или сотня-другая тыщ) чужих невинных людишек, то интересы великого коммунистического эксперимента (или просто удержания власти) того стоят. Остальные взгляды с неизбежностью приложатся (к личным интересам), так что граф не подведет. Опытный граф мог догадываться, что вести, доходящие на Запад с кровавых фронтов «декулакизации», и впрямь выглядят страшновато, что Сталин к тому же начинает добивать своих соперников в борьбе за власть, даже потенциальных (уже пошли «процессы» и стали расти лагеря), так что рассказы «правдивых западных очевидцев-пилигримов» о советском процветании сейчас будут очень нужны.

Вожелевские коминтерновцы поехали в малодоступную Россию (не всех туда пускали, а тут – такой вояж, да еще на халяву) и все, что положено, написали. Без особого энтузиазма написали, вяло разыгрывая бешеный восторг на голом месте. Но вот что по-настоящему поразило и растрогало графа Кароли в этой поездке, так это те перемены, которые претерпел при пересечении советской границы переводчик французской делегации граф А.А. Игнатьев, которого Кароли иронически именовал прежде «экс-граф, экс-генерал, экс-атташе»:

«Волнение генерала Игнатьева казалось поистине трогательным. Поскольку он был теперь у себя на родине, он выполнял роль хозяина дома и расплачивался за угощение. Всем начальникам он сообщает, что он был когда-то граф и генерал и вот впервые возвращается на родину. Это немедленно производит впечатление. Большевистские чиновники бросаются в его объятия и целуют его в обе щеки. Нас охватывает фотографическая лихорадка, и со всех сторон щелкают камеры…

…Три странного вида личности едут в соседнем вагоне. Кондуктор шепчет нам на ухо, что они из ГПУ. Интересно, не должны ли они наблюдать за нами? Игнатьев сидит с ними и пьет с ними водку, ему нет дела, кто они, хоть были бы они сами дьяволы, лишь бы они были его соотечественники. Они вместе обсуждают вопросы политики и горько упрекают французов, отказавших предоставить займ России. На каждой остановке мы выходим из вагона и без запрета пользуемся фотоаппаратами…

…с генералом Игнатьевым произошла в ходе нашего путешествия странная метаморфоза. На наших глазах он из обходительного западного дипломата, дамского угодника превратился в грубого, неотесанного человека, настоящего mujik, который смотрел на нас, людей Запада, с явной антипатией и отвращением. Когда наше судно в поездке по Черному морю стало опасно крениться на борт – у него сломался штурвал – и дельфины прыгали за кормой, Игнатьев сел за рояль, стал играть и петь старые народные песни, развлекая попутчиков, которые столпились вокруг него, подпевая ему и подыгрывая на гитарах. В его белой рубахе его можно было принять только за mujik. Он отбросил последние остатки европейских манер и что-то оскорбительно бурчал в ответ, когда к нему обращались с просьбой. Как от переводчика от него теперь было немного толку, но я редко встречал более счастливого человека. Он посетил свое бывшее имение, ныне превращенное в «кольхоз», и был рад обнаружить там своего старого камердинера, который оставался в доме за сторожа. Они упали друг другу в объятия. Я вообще думаю, что главная черта русских людей, независимо от их классовой принадлежности, это их глубокий и пылкий патриотизм, их привязанность к земле, с которой они ощущают род мистической связи…»

О чем бы ни писать, лишь бы писать, отчитываться в командировке надо… Из рассказов графа Кароли о роскошном туристическом путешествии по Днепру и Волге, по Крыму, Аджарии, Грузии, Военно-Грузинской дороге и Азербайджану трудно уяснить, что же понял в этой поездке коминтерновский граф… Да, есть и беспризорники, и суд над матросами-«вредителями» на черноморском судне, и намек на жестокость репрессий, и споры иностранцев о методах коллективизации. Ну да, уже можно было спорить, ибо сам Вождь заговорил вскоре о «головокружении от успехов», а успехи были несомненными – в краткий срок было убито голодом под шесть миллионов крестьян, остальные посажены, сосланы, до смерти запуганы и превращены в рабов… У слабонервных иностранцев могло начаться головокружение, их и должны были успокоить по возвращении туристы месье Вожеля. Понятно, что написал коминтерновский граф все, что надо. Из наблюдений, которыми он особо гордился, и было, вероятно, это тонкое наблюдение над мужицкой сущностью черноземных русских графьев и их мистической (по Толстому и Достоевскому) связи с землей-матушкой и «мутер» Волгой. Но главную заслугу в создании этого французско-венгерского психологического этюда надо все же приписать самому грубияну-графу А.А. Игнатьеву. Потому что простецкий граф-mujik Игнатьев был не простой человек, он был большой артист и, если надо, он мог бы всех героев горьковской пьесы «На дне» разыграть перед презираемой им глупенькой публикой. Ибо на самом деле все происходило вовсе не так, как это представлялось или хотел представить это граф Кароли читателю своих мемуаров, ибо он тоже был, вероятно, человек не простой, этот старенький граф-коммунист, нормальный «даблтфинк» («двоемысл»). Несколько ближе к реально происходившему стоят намеки, рассыпанные в мемуарах второго фезандрийского графа, советского разведчика графа А.А. Игнатьева, граф возглавлял от лица ГПУ группу «пилигримов» Вожеля, он наблюдал за ней, осуществляя надзор за ее физическим (на счастье, никого не пришлось травить) и моральным (тут был прокол) состоянием. Обратимся к знаменитым мемуарам графа А.А. Игнатьева (только не к новому, обрезанному изданию Захарова, а к оригинальному, довоенному). В заключительной части мемуаров граф А. Игнатьев и самую идею дорогостоящего пропагандистского путешествия фезандрийских «попутчиков» в Советскую Россию приписывает себе (хотя столь важная поездка, по всей вероятности, была придумана в высоком кабинете шефа ГПУ и Коминтерна Трилиссера или, на худой конец, у Осипа Пятницкого, в Коминтерне, а не в третьестепенном кабинете постпредства):

«Начнешь принимать в своем служебном кабинете и ощутишь тот чуждый, буржуазный мир, который понятия о нас не имел… Я по опыту знал, что бороться с клеветой надо показом, а не рассказом, и с этой целью решил вызвать интерес к поездке в СССР среди оставшихся у нас в Париже немногочисленных друзей, способных смотреть не назад, а вперед.

Одним из таких новаторов… оказался Люсьен Вожель…»

Итак, оставим Трилиссера и Пятницкого, к моменту написания мемуаров они уже были расстреляны и смолчали, но Вожелю эту идею, может, действительно подкинули через А.А. Игнатьева – в мирном воскресном Фезандри. Через рус-ского графа, видимо, шло и оформление документов, и получение денег (и в станционном буфете он, поражая воображение венгерского графа, расплачивался уже из подотчетных сумм). Неудивительно, что в поездке Игнатьев чувствовал себя уверенно. Он был облечен, уполномочен. И за французишками приглядывал. И с коллегами из ГПУ, своими помощниками, мог позволить себе в поезде расслабиться за стаканом водки. Ну может, он чуток переборщил, чуток переиграл и перехамил, так что в собственных мемуарах он это изменение своего статуса передает помягче, поделикатней:

«Не успели мы расположиться в гостинице, как постучали в дверь, и на пороге появился славный молодой человек с двумя большими пакетами в руках.

– С приездом, Алексей Алексеевич, – сказал вошедший, в котором я узнал одного из бывших скромных служащих парижского постпредства (вот вам кабинетишки – а в них главные люди и сидят. – Б.Н.). – По распоряжению начальства, привез вам гостинчики. Французов угостите. – И он стал разворачивать банки с икрой (Как же левым без икры? А что дохляки по всей Украине, дак то ж крестьяне, черная кость, мистическая связь… – Б.Н.), портвейн и яблоки. Принимайте иностранцев, как советский представитель».

Советскому читателю 1941 года не надо было объяснять, кто такой «представитель», какую организацию он представляет и кто у нас в стране главный, кто самый советский и кто на тот день не враг народа наподобие каких-нибудь несознательных крестьян-«кулаков», а кто главный друг нашего народа. Чекист, конечно. И граф испытывает при этих словах сексота (так они назывались) гордость и облегчение:

«С этой минуты, и навсегда, мне стало ясно и легко на душе. И, как когда-то «в строю», шаг стал твердым и уверенным (вот она «метаморфоза», подмеченная вторым графом. – Б.Н.). Я шел в ногу, равнялся по передним (напомню, что все тогдашние передние, увы, были к выходу книги уже расстреляны – и Ягода, и Трилиссер, и Тухачевский, опасно, граф, высовываться… – Б.Н.) и не отставал, как многие из моих бывших друзей, от нашей шагающей исполинскими шагами вперед советской действительности.

С первого же выхода на улицу я понял, что, для того чтобы можно было интересно жить, надо смело сравнивать настоящее с прошлым…

На каждом шагу встречались перемены.

Настоящее выигрывало от сравнения с прошлым, а то из прошлого, что справедливо пощадила революция, стало еще дороже…»

«О чем речь?» – спросите вы. Неважно о чем. Пора «жить интересно»: за этим и фезандриец В. Шухаев (будущий лагерник), и фезандриец С.С. Прокофьев (с женой, будущей лагерницей) уехали… А что стало «еще дороже», так и без того все было слишком дорого для населения в голодной стране (даже хлеб). Однако граф за себя не боится, он уже при деле. При знакомом деле. Не надо думать, что у графа, надзирающего за иностранцами, хотя бы и левыми, всегда легкая жизнь, мол, пей портвешок, ешь икру, путешествуй. Увы, нет. Граф отвечал за идейный и моральный уровень приезжих. Среди туристов мог оказаться «враг», которому не абсолютно все сразу понравится. А графу за него отвечать. Вот, например, был такой срыв в знаменитой поездке:

«Восторгаясь чудной батареей прессов на первом из осмотренных заводов – «Сталинградском тракторном», мы никак не могли подозревать, что среди нас, участников поездки, есть враг, в лице державшего себя несколько особняком французского писателя, Шадурна. Казавшийся поначалу самым пылким энтузиастом всего виденного «в стране чудес», – как сам он именовал СССР, вдруг неожиданно для всех, он прервал путешествие и уехал обратно в Париж, где стал писать о нас всякие пасквили».

Уехал он сам, или отправил его обратно граф, так или иначе унес он ноги живым-здоровым, этот единственный в группе писатель, которого граф Кароли мягко называет «неврастеником», и то сказать – не у всякого нервы выдержат столько лозунгов, икры и туфты. У прочих, впрочем, нервы выдержали – ели, ездили, восторгались, брызгали восторженной слюной, не слыша трупного запаха. Граф Игнатьев свидетельствует, а он не соврет:

«Все приводило моих спутников в неподдельный восторг…»

Правда, пробитые пулями то тут, то там зеркальные витрины магазинов говорили (в 1930 г. еще говорили. – Б.Н.) об еще не залеченных ранах Гражданской войны, однако… Как не поверить в будущее, историческая перспектива которого уже начертана гением Сталина, и как не преклоняться перед стойкой политикой и мудрой программой большевистской партии и т. д. и т. п.

И вот оно, уж вконец бессовестное, на фоне настоящего людоедства (пожирали тогда от голода младенцев), обнищания и несметной горы трупов:

«Осуществилась заветная мечта крестьянина… Наступил новый важный этап Октябрьской социалистической революции – коллективизация сельского хозяйства».

Пусть вас, впрочем, не удивляет этот уже слегка полузабытый стиль графского сочинения. Судить о стиле подсоветского автора, как говорила злоязычная Зинаида Гиппиус, все равно что судить о мастерстве пианиста, у которого дуло пистолета приставлено к затылку. А граф Игнатьев готовил это сочинение в пору подписания пакта с Гитлером, завершал со помощники, имея целью доказать, что подлая Франция, этот «мир клеветы, злобы и ненависти к моей родине, в котором пришлось прожить столько лет», сама довела бедного Гитлера до крайности, может, и сама на него напала…

Кстати, чем же все-таки провинился писатель-«неврастеник» Шадурн, которого граф спровадил домой? Да больно уж был непоседлив, всем интересовался. Намек на это дает дорожная летопись графа Кароли. В шикарном ресторане, где французам что-то очень долго не несли обед, по соседству, за занавеской гуляла какая-то компания, куда проворно шастали официанты с подносами. Любопытный Шадурн приподнял занавеску и обнаружил, что там на столах фашистские флажки – кормят итальянских фашистов. Как же так, разве СССР не главный борец против фашистов?.. О, неврастеник-писатель, куда ж ты лезешь до срока? Подойдет 1939-й, и вам все что надо расскажут. А еще лет 45 подождешь, разъяснит наконец вашим и нашим историкам бывший советский разведчик В. Резун (Суворов), что и Гитлер Сталину был не помеха, а был, наоборот, до времени очень удобен. Как ледокол, он прокладывал Сталину через Европу путь к господству, оттого не грех было ему и пособить. Но по тем временам для западных интеллигентов надо было, конечно, играть громогласную «антифашистскую» музыку. В Ла Фезандри звучала она в те годы каждое воскресенье.

А Шадурн – что? Пусть скажет спасибо, что живым вернулся (вон левого спутника Андре Жида похоронили в Севастополе – опасные связи, опасные маршруты). А что он там написал, Шадурн, кто ж это читал? Оплевала и задавила его писания вожелевско-мюнценберговская могучая пресса (как оплевали в Париже недавно документальную «Черную книгу коммунизма»). А вот «особый», толстенный фезандрийский отчет о поездке в Страну Счастья (и людоедства), напечатанный в вожелевском «журнале моды» «Вю», вышел неслыханным здесь тиражом в полмиллиона экземпляров. Издание это и поныне называют феноменальным (и поныне опасаясь проанализировать «феномен» и проследить следы финансирования)…

Люсьен Вожель соблазнял Андре Жида московскими льготами, в частности передавал ему приглашение в Москву и предложения хитрой киноорганизации «Межрабпом-Русь». И Вожель, и Мюнценберг опирались на разветвленную заграничную сеть культурно-шпионских «антифашистских» и «миротворческих» организаций, подчиненных, как правило, ГПУ, ГРУ и Коминтерну. К плетению этой сети подключены были Анри Барбюс, Киш, Арагон, Эренбург и энергичные женщины – Майя, Эльза, Мура, Эла, Джози… В эту сеть с готовностью попались старенький Ромен Роллан и прочие «интелло» Запада.

Вожель умел завлекать интеллигентов щедростью. Он издавал, например, альбомы репродукций художника Александра Яковлева (кстати, скорей всего в Ла Фезандри, а не в гостях у таинственного врача, как пишет в своих лживых мемуарах Эльза Триоле, она познакомила Маяковского с юной племянницей Александра Яковлева Татьяной, впоследствии вышедшей замуж за вожелевского худреда Либермана – о, ярмарка невест и вербовщиков, лесная усадьба Ла Фезандри!). Против пения вожелевских сирен не устоял друг Яковлева, талантливый художник Василий Шухаев. Наслушавшись пения фезандрийских сирен, Шухаев вернулся в 1935 году в сталинскую Россию, а в 1937-м уже загремел на десять лет в Магадан, на Колыму. К счастью, он выжил и вместе с другими зэками оформлял там спектакли для магаданского театра, а через тридцать лет – когда уже давно рассосался гадючник Фезандри и холодною «войной за мир» занимались другие агенты, – поселившись в Тбилиси, даже смог писать картины по эскизам счастливого марокканского путешествия 1930 года… В трогательных и наивных воспоминаниях жены Шухаева об их былой парижской жизни можно обнаружить перечень чуть не всего фезандрийского круга агентов, разведчиков, «наивных пропагандистов» сталинских свобод и «возвращенцев»:

«…интересных знакомств было достаточно. Одни были близкими друзьями, с которыми мы виделись каждый день, другие менее близкие… Очень близкие – художники Александр Яковлев, Иван Пуни, Люсьен Вожель – издатель журнала, семья Гальперн. Менее близкие, но достаточно хорошо знакомые – дочь Вожеля Мари-Клод (жена писателя Вайяна-Кутюрье), художники Сомов, Добужинский, композиторы Прокофьев и Стравинский, а также Эренбург, Марина Цветаева, Мейерхольд, Шаляпин, Маяковский, князь Дмитрий Святополк-Мирский».

Из названных здесь «возвращенцев» двое поплатились жизнью за серьезное отношение к фезандрийской пропаганде (Святополк-Мирский и Цветаева). С агентами дело сложней, они как-никак тайные, хотя и стараются войти в круг «близких друзей». С Эренбургом, а также c другом ГПУ и Бриков В. Маяковским все более или менее ясно. Но вот с супругами Гальперн – ярой сталинисткой, подругой баронессы Будберг Саломеей Андрониковой-Гальперн и ее мужем адвокатом Гальперном – сложнее. Друг их семьи Исайя Берлин утверждает, что в войну Гальперн был агентом «Интеллидженс сервис». Но были ли супруги двойными агентами, сказать могут только архивы…

Переселившись в Нью-Йорк, Вожель в конце концов порвал с Москвой (как, вероятно, и худред его журнала, второй муж Татьяны Яковлевой эстет Либерман, друживший позднее с Иосифом Бродским) и изменил курс, а лесное поместье Ла Фезандри сменило хозяина… И стены (без сомнения, имевшие уши) молчат ныне в лесной глуши. Впрочем, былые участники разгульных здешних сборищ успели в старости поведать о своих шпионских подвигах в почтенных и самоуважительных мемуарах, написанных на главных языках Европы. Да и приоткрытые на время архивы Коминтерна не дали им приуменьшить свои небескорыстные заслуги и услуги. Оказалось, что никто не забыт и ничто не забыто. Только о Фезандри никто, кроме графа Кароли, отчего-то не упомянул…

Мезон-Лаффит

Замок Мезон и семья Лонгёй Жак Лаффит • Труды Василия Верещагина • Шедевр Мансара

Этот зеленый городок над Сеной, в каких-нибудь пятнадцати километрах от западной парижской заставы, знатокам искусств и истории приводит на память немало знаменитых имен (от Мансара и Вольтера до Лафайета и Ланна), поклонникам конного спорта – немало знаменитых лошадиных кличек, ну а рядовым любителям зеленого дачного рая – просто счастливые часы, проведенные где-нибудь с удочкой над Сеной, за чашкой кофе в саду виллы, а то и на прогулке под сенью вековых деревьев, на лесной дороге или в гуще старинного парка.

Места эти люди облюбовали давно. Еще и в конце VIII века была здесь деревушка Мезон-сюр-Сен, принадлежавшая аббатству Сен-Жермен-де-Пре. Король Гуго Капет отобрал ее у аббатства и отдал одному из своих вассалов, который построил здесь укрепленный замок. Позднее целых два века владела деревней семья Лонгёй (изображение длинного глаза там и здесь на стенах фамильного замка намекало на смысл фамилии – «длинный глаз», «лонг ёй»). Лонгёй были выходцы из Нормандии, где у них был замок близ Дьеппа. На родовом их гербе красовались три серебряные розы на бирюзовом поле. Прославил же старинный род Лонгёй, а заодно и тогдашний Мезон-сюр-Сен, энергичный и тщеславный Рене Лонгёй, прибравший к рукам немало здешних земель, лесов и даже судоходство на Сене. Он уже восемнадцати лет от роду председательствовал во французском парламенте, потом управлял королевскими финансами, а в 1658 году стал маркизом де Мезон, но еще и до этого немало потрудился, угождая монархам – сперва Людовику XIII, а потом и молодому Людовику XIV.

В 1642 году Рене де Лонгёй начал строить в Мезоне новый замок, который должен был стать достойным пристанищем для путешествующих и выезжающих на охоту величеств, такой, чтоб не стыдно было самого короля позвать в гости. Труды царедворца не пропали даром: в апреле 1651 года Рене де Лонгёй принимал в этом замке юного короля Людовика XIV с его матушкой Анной Австрийской и закатил здесь пир на весь мир. Как раз в 1651 году и закончилось строительство замка, который считают истинным шедевром замковой архитектуры эпохи Людовика XIII, шедевром французской архитектуры классицизма. В том же самом 1651 году суперинтенденту де Лонгёю пришлось (из-за интриг завистников) оставить свою хлебную должность, но король не забыл его, произвел в маркизы, а в 1671 году вместе с супругой снова посетил его дворец-замок.

Постройку этого замка Рене де Лонгёй доверил одному из лучших архитекторов того времени – Франсуа Мансару. Франсуа Мансар (не путайте его с более поздним, но тоже замечательным архитектором Жюлем Ардуэн-Мансаром) появился на свет в семье плотника в самом конце XVI века. Ему повезло с родней: сестра его была замужем за сотрудником великого архитектора Саломона де Бросса (того самого, что построил в Париже Люксембургский дворец), и Франсуа многому у этого свояка научился, так что годам к 25 был Франсуа Мансар настоящим мастером, а в 37 проектировал самые серьезные постройки для брата короля, герцога Орлеанского. Из построек его известны часовня Валь-де-Грас, крыло замка Блуа и еще многие особняки и храмы в Париже, но замок семьи де Лонгёй в Мезоне считают по праву его лучшей постройкой. Искусствоведы не устают воспевать этот классический шедевр, его гармоничное сочетание объемов, четкость, строгость линий и в то же время щедрость декора. Здесь уже не было прежнего сочетания кирпича и камня, а только светлый камень из Шантийи, зато было сочетание всех трех классических ордеров, было четкое разделение частей строения.

В замке над Сеной шла изящная и нескучная жизнь, интеллектуальный уровень которой сильно возрос при внуке замечательного царедворца, при маркизе Жане-Рене Лонгёе, который был президентом Французской Академии наук. В замке были устроены кабинет физики, химическая лаборатория и кабинет медалей, гостили видные ученые. Именно в ту эпоху в замке подолгу гостил великий Вольтер. Он гулял по огромному, великолепному здешнему парку и сочинял свою «Генриаду». Судьба была к нему здесь, впрочем, не слишком благосклонна. Сперва он едва не погиб у себя в кабинете во время пожара, а в 1723 году чуть не умер от заразной болезни (от оспы), той самой, от которой восемь лет спустя скончался хозяин замка.

Позднее прославленный замок пережил немало передряг. Один из наследников рода Лонгёй, разорившись, вынужден был продать замок, и король Людовик XV купил его для своей возлюбленной, мадам дю Барри. В 1770 году король даже провел в замке несколько дней в обществе этой прославленной дамы.

В 1777 году замок купил брат короля граф д’Артуа. Это с его эпохой связано рождение конной империи в Мезоне. Часть парка граф превратил в скаковое поле. У графа вообще были далекоидущие планы. Он предпринял строительные работы и намерен был объединить это имение со своими владениями в Сен-Жермен-ан-Лэ. Быстрому осуществлению этих планов помешали сперва недостаток средств, а потом и Французская революция. Граф был вынужден бежать за границу, имущество его было конфисковано, мебель из замка продана с молотка. Однако за Революцией последовала Империя, появились новые, наполеоновские аристократы, зачастую из числа доблестных военных. В 1804 году замок был куплен маршалом Ланном (Наполеон даровал ему титул герцога де Монтебелло). Маршал продолжил работы, начатые графом д’Артуа, но внес в них и нечто оригинальное. Он приказал насадить тополя, так, чтоб ряды их воспроизводили расположение войск в битве при Монтебелло (не от хорошей жизни сидя прошлым летом под старинными тополями в больничном садике близ замка, я часто гадал, о чьих напрасно загубленных жизнях шелестит под ветром листва). Сам маршал погиб через пять лет в битве под Эслингом, но вдова его герцогиня де Монтебелло неоднократно принимала у себя в замке бравого Наполеона с новой императрицей Марией-Луизой.

В 1818 году замок, парк, все службы и конюшни купил, на беду, знаменитый финансист Жак Лаффит. К несчастью для бедного имения.

Это был человек неукротимой дерзости и энергии, но, увы, как многие бизнесмены, он испытывал неодолимую тягу к политике. В начале Великой французской революции 32-летний Жак Лаффит был все еще скромным служащим в банке Перего, а до того и вовсе корпел в качестве писца в конторе нотариуса. Однако к 1804 году Лаффит уже стоял во главе банка Перего, а еще через пять лет был регентом Банка Франции, президентом которого его назначило временное французское правительство чуть позднее, в 1814 году. Во время наполеоновских «Ста дней» Лаффит был членом Палаты представителей, а в 1816-м и в 1827-м заседал в парламенте как депутат от либералов – и был, надо сказать, не из последних деятелей в этом шумном гнезде политиков. С 1830 года Лаффит давал деньги на газету «Ле Насьональ», основанную им вместе с Тьером. Газета была в эпоху Реставрации органом конституционной либеральной оппозиции и среди прочего выступала за восстановление на троне Орлеанской ветви монархии. Лаффит был врагом Людовика XVIII и Карла X, сторонником Луи-Филиппа. В том же 1830 году во Франции, как известно, разразилась очередная революция, и при описании ее событий во французских курсах истории имя Жака Лаффита соседствует с именем самого Лафайета. Либералы создали Временную муниципальную комиссию, в которой и верховодили банкиры вроде Лаффита и Казимира Перье. Именно в эти дни особняк Лаффита на нынешней парижской рю Лаффит стал центром этих знакомых всякому французу событий.

Впрочем, и построенный Франсуа Мансаром дворец в Мезон-сюр-Сен тоже много повидал тогдашних либеральных знаменитостей – от Лафайета и Тьера до Бенжамена Констана и Беранже. Политики живали в этих местах и позже – скажем, ультралевый коммунар Жюль Валлес или ультраправый красавец усач Поль де Кассаньяк (в которого без памяти была влюблена Мария Башкирцева).

Жак Лаффит становится в пору Революции представителем партии Движения. Король Луи-Филипп, усевшись на троне, дал ему сначала пост министра без портфеля, а потом министра финансов и президента Совета. Французские историки считают, что внутренняя политика Лаффита отмечена была избытком демагогии, а внешняя – избытком авантюризма. Он был истинным либералом и всегда ратовал за свободу в чужих странах – скажем, в Италии или Польше. В 1831 году он подал в отставку, а в последующие годы и финансовые его дела пришли в упадок. Деньги таяли, как редкий парижский снег, и так же быстро росли долги. Разорившись, он был даже вынужден покинуть свой парижский особняк. Вся Франция собирала ему деньги по подписке, чтобы он смог раздать долги и кончить свой век в особняке на нынешней улице Лаффита, с которой связаны были самые бурные дни его жизни. Здесь он и отдал богу душу в 1844 году, на 78-м году своей яркой жизни. Но за годы, остававшиеся ему от потери министерского поста до перехода в мир иной, он успел немало дров наломать в своем Мезон-сюр-Сен. Испытывая денежные затруднения, он решил поделить великолепный, площадью в 300 гектаров здешний парк на дачные участки и продать их новым дачникам, а с целью получения дешевых стройматериалов, потребных для строительства вилл, этот французский Лопахин (если помните, именно так звали в пьесе Чехова энергичного губителя вишневого сада и дачестроителя) велел разобрать старинные конюшни, построенные Франсуа Мансаром. Он приказал также засыпать ров перед замком. В благодарность французские граждане, уже некогда спасшие банкира от потери его парижского особняка, с открытием в 1843 году станции железной дороги близ дачного поселка Мезон-сюр-Сен переименовали поселок в Мезон-Лаффит. К тому времени замком владела дочь Лаффита Альбина, принцесса Московская (точнее, может даже, Москворецкая или Бородинская, титул она получила в результате замужества со вторым принцем Москворецким, Жозефом-Наполеоном: первым принцем Москворецким был, как известно, расстрелянный маршал Ней).

Замок с ущербом для его сохранности переходил из рук в руки. Владел им одно время некий малоизвестный живописец, выпускник петербургской Академии художеств Василий Тильманович Громе, который снес павильоны и, распродавая участки, продолжал жестоко кромсать западные и северные подступы к замку, переносить статуи, ставить решетки и корежить парк, пока не остался от него лишь огрызок между замком и Сеной. Этот пришлый художник-торговец вовсю распродавал участки парка (по 6 франков за квадратный метр), и они были застроены безвкусными, «норвежского» и прочих псевдостилей дачами. Так что если собственные произведения Громе (которые он все же выставлял и в Вене, и в Мюнхене) не сохранились в памяти потомства, то в Мезон-Лаффите его помнят как одного из самых бессовестных спекулянтов. Зато, может, именно его петербургским воспоминаниям обязан Мезон-Лаффит совершенно уникальными во Франции названиями улиц, увековечившими имена двух последних русских императоров – Александра III и Николая II.

Впрочем, если говорить о русской живописи, то она была представлена в Мезон-Лаффите и именами куда более громкими (и куда менее губительными для французской архитектуры), чем безвестный Громе. В 1876 году неподалеку от здешней площади Наполеона, на авеню Святой Елены, у ее пересечения с одной из маршальских улиц (авеню Клебер), поселился 34-летний русский художник-баталист Василий Васильевич Верещагин. Он устроил здесь себе просторную зимнюю, а также и летнюю студию на рельсах, которая вращалась по кругу так, чтобы художник всегда был на солнце. Этот бородатый морской офицер и живописец только что вернулся из путешествия в Индию и решил написать двадцать больших полотен из истории английской колонии в Индии. Не многие французы (среди них Жюль Кларети, восторженно писавший о Верещагине в «Тан») знали, что этот бесстрашный воин и путешественник уже объездил полсвета, воевал и не раз бывал на волосок от смерти. Поселившись в одиночестве на краю леса Сен-Жермен (белки, зайцы, антилопы часто выходили на опушку), он яростно принялся за работу. Впрочем, долго на месте не усидел. Год спустя он принял участие в русско-турецкой войне, на которой был ранен. На темы этой войны он написал картины «Шипка-Шейново», «После атаки», «На Шипке все спокойно» и другие знаменитые полотна.

Вернувшись с войны в Мезон-Лаффит, Верещагин снова принялся за работу, и в ноябре 1878 года его студию посетил сдружившийся с ним И.С. Тургенев. Во время своего визита в Мезон-Лаффит Тургенев познакомился у художника с прославленным героем русско-турецкой войны генералом Скобелевым, завзятым франкофилом. Всего четыре года спустя генерал произвел во Франции фурор, заявив публично, что спасение мира – в союзе славян с французами, а немец им враг. Официальный Петербург еще не был готов к принятию этой позиции, и самостоятельный генерал был отозван на родину. На долю Верещагина тоже выпала в те годы во Франции немалая известность. В 1879 году в залах парижского Художественно-литературного кружка (на рю Вольне, 7) открылась большая выставка работ Верещагина (три сотни картин и рисунков). Тургенев писал в те дни, что искусство Верещагина поражает своей оригинальностью, силой и правдивостью.

ЗАМОК МЕЗОН, ПОСТРОЕННЫЙ ФРАНСУА МАНСАРОМ

Фото Б. Гесселя

Парижская выставка прошла с большим успехом, и художник рассказывал об этом в письме Стасову:

«Успех такой огромный, какого я не знал в Санкт-Петербурге. Не только сама рю Вольне, но и прилегающие к ней улицы забиты рядами экипажей. И не только в залах выставки толпятся посетители, но и на лестницах. По единодушному мнению, это стало «событием».

Французская пресса взахлеб слагала легенды об этом человеке, «достойном пера самого Дюма».

Надо сказать, что уже работами, привезенными из Туркестанского похода, Верещагин обратил внимание публики на свои полотна. Это была не традиционная «батальная» живопись, воспевающая бесстрашие полководцев и безграничную преданность воинов, а нечто иное. На знаменитом верещагинском полотне «Апофеоз войны», вместо прекрасной дамы-воительницы с роскошной грудью, венчающей обычно лаврами позирующего полководца-заказчика, была изображена безобразная пирамида людских черепов в пустыне. Рядом с ней сидел разочарованный ворон, не нашедший ни одного целого глаза (чтоб выклевать). Верещагин насмотрелся в своих походах на отрезанные головы. Были на картинах Верещагина и бедняги-солдатики, для которых война была не игрой, а мукой. Вряд ли генерал Кауфман, взявший художника в первый его, Туркестанский поход, готов был согласиться с подобной трактовкой геройской темы…

В 1891 году Верещагин бросил свою мирную мастерскую в Мезон-Лаффите и навсегда уехал из Франции. Жизнь он кончил, как и положено моряку и баталисту. В 1904 году он поплыл на борту крейсера «Петропавловск», чтобы запечатлеть славные победы могучей России над крошечной Японией. Но запечатлеть ничего не удалось. И не только потому, что Россия потерпела в этой войне жестокое поражение, но и потому, что «Петропавловск», напоровшись вскоре на мину близ Порт-Артура, ушел на дно вместе с экипажем, штабом адмирала Макарова и героическим шестидесятидвухлетним художником-баталистом.

После отъезда Верещагина в Москву (в 1891 году) в его студию въехал другой знаменитый русский художник – Константин Егорович Маковский, известный портретист, автор исторических полотен, любимый живописец императора Александра II. Правда, ко времени приезда своего в Мезон-Лаффит Маковский больше не был любимцем двора, а главное – это было трудное для художника время разрыва с семьей. «Отец продолжал навещать нас… – вспоминает в своих мемуарах сын Маковского, ставший позднее издателем, поэтом и критиком. – Но он становился хмур и как-то сконфуженно-неуверен…»

Маковский работал в верещагинской мастерской не слишком долго. Сменялись хозяева дома, и вскоре, по воспоминаниям местного краеведа, дети новых хозяев приспособили знаменитую летнюю мастерскую для своих беспечных занятий: они катались в ней на роликовых коньках…

К концу XIX века в Мезон-Лаффите гостила весьма заметная публика. Так, у художественной семьи Стивенс бывали в гостях Гюго, Мопассан, Гонкуры, Дюма-сын. Часто живал в Мезон-Лаффите и знаменитый художник Эдгар Дега. Он заходил к торговцу картинами Малле (его дом № 12 и сейчас стоит на авеню Эгле), женатому на сестре Стивенса (их сын, будущий знаменитый французский архитектор Малле-Стивенс, там и родился, на авеню Эгле).

К 1904 году мансаровским замком и всеми здешними службами владела уже некая компания по торговле недвижимостью, которая приняла «мудрое» решение снести все, что еще оставалось от замкового комплекса и что напоминало о шедевре Мансара. Она хотела продать землю (на то она и была торговой), чтобы прилично на этом заработать. Только тогда пробудилось французское общество, вспомнив, что, кроме частноторговых интересов, есть еще интересы сбережения культурного и природного наследия, интересы искусства, интересы потомков и что неблагодарные потомки вряд ли смогут оправдать жадность торгашей, стяжателей и безжалостных, а вдобавок еще и безграмотных, революционеров. Мне довелось читать одну из статей времен бурной полемики в тогдашней французской прессе, и не откажу себе в удовольствии привести из нее отрывок:

«Руководство Академии изящных искусств в полном бессилии наблюдает этот акт мерзкого варварства, ибо замок Мезон даже не внесен в список охраняемых объектов. И ни один из этих любителей, что ежедневно швыряют состояния на покупку детских безделушек, реставрированных картин и лоскутных ковров, – никто из них не озаботится сохранением для Франции одного из тех памятников, что являют собой славу французской архитектуры…

Невыносимо думать о том, что одно из самых прекрасных строений старой Франции, расположенное вдобавок у ворот столицы, будет бездарно разрушено, в то время как у хранителей наших музеев находятся средства на покупку археологических редкостей и экзотических побрякушек!»

Так писал один из тогдашних авторов (Андре Аллэ), и трезвые голоса вопиющих в пустыне бизнеса были услышаны. Государство купило замок, и его начали мало-помалу восстанавливать. Кое-какие поздние приобретения сменявших друг друга владельцев замка перекочевали в Лувр, и, напротив, из Лувра пришли произведения мансаровского времени. Посетителю ныне есть чем полюбоваться в старинном замке – и вестибюлем, и большой лестницей, и апартаментами, и офицерской столовой, и скульптурами, и полотнами мастеров, и мебелью, и салонами, и комнатой короля… Но главное – сам изящный, благородных форм замок, с его колоннами, медальонами, крутыми крышами, прорезанными мансардами самого Мансара…

СЛАВНЫЙ СТРОИТЕЛЬ МАНСАР И ГЕНИЙ ФРАНЦУЗСКИХ САДОВ ЛЕ НОТР

Самый город Мезон-Лаффит ласкает глаз перспективой зеленых улиц, рядами тополей, эвкалиптов, каштанов, прекрасными аллеями, виллами на авеню Эгле, на авеню Генерала Леклера и на парковых аллеях, дышит близостью большого леса. К тому же, на счастье, тут все же не фабрики построили при банкире Лаффите, а кокетливые виллы-дворцы, да и парк уцелел хоть отчасти. А жили тут всякие парижские знаменитости вроде Роже Мартен дю Тара или здешнего уроженца Жана Кокто. Счастливцы рассказывали мне, что им попадалась здесь навстречу (иным даже дважды) вдова Владимира Высоцкого, актриса Марина Влади. Людям более скромного достатка тоже может посчастливиться пожить в Мезон-Лаффите (конечно, в чрезвычайных обстоятельствах – не было бы счастья, да несчастье помогло). Я жил здесь целый месяц после сердечного приступа в доме для выздоравливающих с театральным названием «Павильон Тальма». Дом принадлежал «мютюэлю» (нечто вроде кассы взаимопомощи) работников просвещения (куда моя заботливая жена, предвидя худшее, много лет вносила скромную мзду, так что я жил в нем совершенно бесплатно). Дому был нарезан кусок старинного парка (с ланновскими тополями), и все в нем напоминало мне былые Дома творчества писателей. Но, конечно, это был улучшенный вариант дома творчества, с высочайшего уровня медицинским обслуживанием. Может, так выглядели когда-то (или будут выглядеть со временем) кремлевские больницы. Но в Мезон-Лаффите не было, конечно, ни «полов паркетных», ни «врачей анкетных». Ни сурово-добродушная начальница доктор Кабанис, ни медсестрички родом с берегов Северной Африки и всех островов Атлантики и Тихого океана не производили впечатления «упакованной» публики (хотя оклад здешней медсестры и превышает раз в 110 мою московскую пенсию). Больные тоже были здесь не из высших слоев общества (по большей части – шкрабы), и при встрече в парке они любезно сообщали мне, какая нынче погода. Сразу за воротами нашего «павильона» начинались знаменитые скаковые дорожки Мезон-Лаффита. С самого 1874 года на здешнем скаковом поле и ипподроме проводятся скачки. Французское правительство издавна поощряло коневодство, и тихий Мезон заполняли в дни состязаний толпы любителей, а в 1878 году среди прочих призов разыгрывался также Москворецкий приз («де Москова»). На трибунах ипподрома рассказывали романтические истории. О баснословных выигрышах. Или о блестящей лошаднице и наезднице, уроженке Мезон-Лаффита мадемуазель Эмили Луассе. Поклонник лошадей и женщин принц де Хатцфельд предложил ей свою руку, сердце и место рядом с собой на своем скромном троне. Ей предстояло покинуть манеж, портниха уже шила ей подвенечное платье, но как раз в эти весенние дни, точнее, 13 апреля 1882 года, блистательная Эмили решила в последний раз отправиться на манеж для объездки новой лошади. А лошадь вдруг встала на дыбы и повалилась на прелестную лошадницу, вспоров ей при этом живот ленчиком седла. Бедная Эмили умерла два дня спустя. Рассказывают, что в предсмертном бреду она напевала «Гвардейский вальс», которым оркестр обычно встречал ее выезд на манеж…

Ныне на шестидесяти километрах обустроенных скаковых дорожек проходят здесь обучение и тренировки до двух тысяч чистокровных скаковых лошадей. Современные трибуны здешнего ипподрома без труда размещают три с половиной тысячи «лошадников». И что еще отрадней для города скачек, полторы тысячи жителей обеспечены здесь работой при лошадях – в качестве жокеев, ветеринаров, кузнецов, тренеров…

Впрочем, даже если вы равнодушны к бегам и лошадям, он, как вы, наверно, поняли, стоит недолгой нашей поездки, этот старинный зеленый Мезон-сюр-Сен, совершенно напрасно, на мой взгляд, переименованный в Мезон-Лаффит.

На северо-запад, к границе Нормандии – в страну соборов, замков и рыцарей

Французский Вексен, одна из трехсот стран

В сравнительно недавно возникшей Республике Италии чуть не каждые полчаса автомобильной езды по местной дороге (а то и чаще) можешь отметить, что ты въехал в иную (в недавнем прошлом совершенно иную, отдельную) страну. Только что говорили по-милански и вот уже отрывисто талдычат по-бергамасски, а то и по-кремасски, а уж когда заговорят по-фриулански, пиши пропало, ничего не понятно… А где же говорят по-итальянски? Да где-нибудь в Тоскане. То есть понимают по-итальянски и в Романо-Ломбардо, но уж говорят-то там по-своему. Италия как страна все еще находится в процессе формирования (вовсе не исключающего эпизодов нового распада), и северный итальянец больше похож на любого ближнего соседа (хотя бы и на австрияка или француза), чем на лихого сицилийца и калабрийца. С Францией чуток попроще (хотя иной раз тоже не поймешь, на каком языке к тебе обращаются): Франция сложилась давно, на много-много столетий раньше, чем Италия. Однако и во Франции можешь иногда ощутить, что въехал в другое графство, герцогство, в иное некогда царство-государство. И названия старых стран здесь хранят бережно, поминают их на ресторанных вывесках, во всех исторических, географических и краеведческих книжках. А было этих стран, составивших позднее страну Францию, добрых три сотни. Одной из них и был Вексен (Vexin).

У нас речь пойдет о Французском Вексене, потому что есть ведь еще и Нормандский Вексен. В 911 году по договору, заключенному в Сен-Клер-сюр-Эпт между нормандцами и французами, огромную эту страну эпохи Карла Великого – Вексен – поделили на две. Нормандская часть сильно выдается за рамки Французского Острова, так что о ней речи у нас не будет, но ведь и Французский Вексен по здешним масштабам не мал – сорок километров цветущих долин и известковых плато с запада на восток и тридцать с севера на юг.

Человеку, который мчится по автостраде, плато здешнее (высотой до 140 метров) может показаться однообразным, но мы, неторопливые путники, откроем для себя здесь прелестные речные долины Вионя и Сосерона, впадины Виньи и Шармона, и долину Обет, и холмы у северной и у южной оконечности района, и чудесный Рош-Гийон… А главное, убедимся, что уцелел Французский Вексен от нашествия цивилизации (не пощадившей берега Сены и Уазы), сохранил и памятники старины, и раскопки доисторических времен, сохранил во множестве памятники готического искусства (в которых заметна рука здешних гениальных архитекторов вроде Лемерсье и Грапена). Варварская Французская революция сюда почти и не добралась, железная дорога тоже. Уцелело здесь 120 церквей и 80 замков, так что поистине попадаем мы в край замков, настоящих, служивших не устройству балов, а жестоким целям обороны. Народишко местный, конечно, поразбежался, туда, где жалованья платят больше, булочные и мясные лавки в деревнях закрылись, но жилые дома уцелели, купили их дачники, да и приезжему человеку есть здесь на что поглядеть, на этих задворках Французского Острова, на былой границе с Нормандией и заклятыми друзьями англичанами…

Хотя и далекая провинция Французского Острова этот Вексен, а все же и у любой провинции есть столица. Так что начинать надо со столицы, со славного города Понтуаза.

Путешествие в стольный город Понтуаз

Район Парази Саннуа · Кормей-ан-Паризи • Мопассановская Сена • Конфлан • Святая покровительница водоплавающих • Аббатство Сен-Мартен • Трагедия Нельской башни

Добираясь из Парижа в стольный город Понтуаз, жаль было бы не сделать хоть две-три остановки, двигаясь на северо-запад по госдороге № 14: скажем, в Саннуа, в Кормей-ан-Паризи, в Ла-Фрет-сюр-Сен…

Переехав на этом пути Сену, мы попадаем в район, который традиционно называют Паризи (то есть в страну паризиев). На самом деле галльское племя паризиев (подарившее имя французской столице) занимало территорию бо́льшую, чем этот уголок между берегом Сены и Кормейским холмом, оно занимало всю «страну Францию», но традиция приклеила его имя к этому уголку.

Главная достопримечательность городка Саннуа (Sannois), первого городка на нашем пути, – деревянная ветряная мельница XVII века на холме Монруйе. Достопримечательностью считают и устроенную здесь в XIX веке типичную для тех лет танцульку – «генгет». Что касается здешней церкви, по-строенной в 30-е годы XX века на месте старинной (XVI века) церкви, то в ней сохранилась надгробная плита с надписью – «Сирано де Бержерак»…

Вскоре после Саннуа на холме Кормей откроется старинный городок Кормей-ан-Паризи (Cormeilles-en-Parisis). Узкая извилистая улица Габриэль-Пери карабкается вверх (зачастую по крытым пассажам) к церкви, следы которой восходят к XI и XII векам. В церкви Святого Мартена сохранилось редкостное подземелье с арочным покрытием, сооруженное в 1140–1145 годах. Целы в этой церкви и хоры XIII века, и замечательные капители XV века.

Городок чтит память своих великих земляков – усовершенствовавшего очки оптика Агале, а также изобретателя фотографии Дагерра. А в середине XVII века в городке жил королевский медик Патен.

В этом тихом провинциальном городке сохранился старинный оборонительный форт, к которому ведут тенистые дорожки парка, есть тут и скаковой клуб, есть старческие дома… Среди прочих богоугодных заведений был когда-то в городке Кормей-ан-Паризи и Русский старческий дом Земгора. Многие из его постояльцев давно упокоились на здешнем кладбище. Кому ж, как не нам, навестить их забытые могилки?

В кормейском старческом доме доживал последние восемь лет жизни график, живописец, кавалерист-гусар, историк и коллекционер Николай Зарецкий. Родился он в Тамбовской губернии, окончил в Твери кавалерийское юнкерское училище, служил в драгунском (позднее переименованном в гусарский) полку, был начальником штаба у генерала фон Ранненкампфа. Еще служа в армии, участвовал в художественных выставках, писал пейзажи, рисовал для «Весов» и «Золотого руна», выпускал альбомы с акварелями на военные темы. Выйдя в отставку тридцати четырех лет от роду, серьезно занялся живописью и рисунком, пошел учиться, но тут – война, потом эвакуация. В 1920 году он уже был председателем Союза русских художников в Берлине, иллюстрировал книги, писал статьи о живописи. В Праге организовал две русские литературно-художественные выставки, оформлял балетные спектакли, был последним (до прихода русских) директором Русского культурно-исторического музея. В 1951 году передал часть своего архива Праге и переехал в старческий дом в Кормее, где тоже не раз проводил выставки русской культуры и выставлял свои работы. Умер 83 лет от роду, оставив архивы и Праге, и Нью-Йорку…

В кормейском доме жил последние девять лет жизни живописец и график Александр Орлов. В первые годы изгнания он жил в Праге, а с 1933 года – в Париже, где продолжал заниматься живописью, много раз выставлялся в парижских галереях, дружил с Сергеем Шаршуном. Умер 80 лет от роду и был похоронен в Кормее.

В том же старческом доме прожил последние годы жизни и живописец-эмигрант Василий Пустошкин. Совсем молодым он воевал у себя на родине против красных, потом в неродной Франции был шахтером, а позднее работал помощником скульптора в Париже. Резал гравюры на дереве, участвовал в выставках, входил в «Шайку Монпарнаса», работал на русской киностудии «Альбатрос», рисовал для рекламы, жил на пособие по безработице, а потом даже сподобился участвовать в какой-то московской выставке. Позднее он продавал на улице миниатюрные гравюры, в 1933 году помогал Н. Глобе устраивать иконостасы в церквах, в войну расписывал платки и шарфы для солдат и даже провел свою выставку в магазине тканей. Потом спрос на ткани упал, и художник стал продавать свои пейзажи на тротуарах Латинского квартала. 73 лет от роду поселился в старческом доме, но иногда еще ездил в Париж продавать свою живопись на парижских улицах… При проверке документов вытаскивал свой особый паспорт – апатридский, нансеновский…

Любителей сладостных пейзажей приглашаю сделать на пути к Понтуазу совсем небольшой крюк и отклониться на несколько километров к западу от дороги. Мы окажемся на высоком берегу Сены, в местечке Фрет-сюр-Сен (La Frettesur-Seine), на склоне цветущего холма, и перед нами откроется панорама леса Сен-Жермен-ан-Лэ. Французские художники и писатели хорошо знали эти места. В доме № 30 на набережной Сены (в местечке Фрет-сюр-Сен) восемь лет прожил художник Альбер Марке. Что до Мопассана, то он, конечно же, и здесь жил, ибо он облазил все берега Сены и писал об этих местах непрестанно. В его рассказах – восторженный гимн здешнему прибрежью и самой матушке Сене:

«В течение десяти лет Сена была моей единственной, всепоглощающей страстью. О, чудная, спокойная, зловонная река, полная разнообразия, миражей и нечистот! Я так любил ее потому, что она, казалось мне, открыла мне смысл жизни. И как я наслаждался видом цветущих берегов, лягушек, дремавших, ища животом прохлады, на листьях кувшинок, водяных лилий, нежных и кокетливых, красовавшихся среди тонких, высоких трав. О, как я любил все это, любил той бессознательной любовью, которая охватывала все мое существо глубокой, безыскусственной радостью!

Как сохраняются воспоминания о ночах любви, так я сохранил воспоминания о восходах солнца в утреннем тумане, над носившимися по всему горизонту бледными, словно мертвецы, пара́ми, принимавшими розовые восхитительные оттенки при первом солнечном луче, который падал на равнину. Я сохранил также воспоминания о лунных ночах, об отражавшемся в быстрой, трепещущей реке серебристом свете, который погружал душу в мир очаровательных грез. И все это – о, символ вечной иллюзии! – возбуждала во мне гниющая вода, уносившая к морю все нечистоты Парижа». (Рассказ «Муха». Пер. М. Лихтенштадт, 1896.)

Завершив прогулку мопассановским гимном Сене, можно вернуться на большую дорогу, которая вскоре приведет нас к тому месту, где сливаются Сена с Уазой. Здесь и стоит крупнейший центр речного пароходства Конфлан-Сент-Онорин (Conflans-Sainte-Honorine). «Конфлан» (точнее, «конфлюан») значит «слияние рек», а реликвии святой Онорины перенесли сюда беглые монахи из Нормандии. Святая Онорина снимает цепи и облегчает ношу узников. У нее просили защиты и помощи беременные женщины, а также те, кого замучило бесплодие или жалость к своим чахлым, больным детям. А в XI веке, когда святой Ансельм освящал церковь Святой Онорины в Конфлане, случилось чудо. Прибыло судно с паломниками, которое спаслось в бурю. С тех пор святую Онорину стали почитать моряки, речники, все, как говорили когда-то мои друзья-матросы, «водоплавающие». Корпорации «водоплавающих» подносили святой на праздники дары в форме речных судов.

Рака с реликвиями святой Онорины стоит в крипте часовни слева от хоров церкви Сен-Маклу, а с высокого берега за дворцом Аббатства (хотя само здание это XIX века, оно изукрашено всеми красотами раннего ренессанса) открывается великолепная панорама реки. Здесь же – уникальный музей речного судоходства. А уж пристаней и причалов в этом речном порту – не счесть; близ них многие десятки, да что там – сотни самоходных барж, лихтеров, шаланд, сухогрузов, толкачей и буксиров…

– Ну что тебе в том Конфлане? – спросила меня парижская соседка Ася Вишневская (родилась-то она в Париже, но больше полжизни прожила – в перипетиях родительского возвращенчества – в Харькове), одна из самых грамотных экскурсоводш Парижа.

Эх, долго объяснять, отчего так волнует меня речная баржа, неторопливо проплывающая под парижским мостом или мимо зеленого берега Сены… Вспоминается, как, «земную жизнь пройдя до половины», сбежал я, еще молоденький и вольнолюбивый, из редакции Московского радио и плавал (и год, и два, а в первый переход прошел аж 13 000 километров) матросом на речных судах перегонной экспедиции полярного капитана Наянова. Если вы еще не плавали (матросом или хоть пассажиром) на речной коробке (лучше на барже или лихтере) по бесконечным речным дорогам России, то у вас все радости жизни еще впереди…

Ну а в самом Конфлане, кроме XI–XIX веков собора с XIV века надгробием адмирала Матьё де Монморанси, кроме «кладбища барж», где живут матросские семьи, кроме «пещерных домов» и речного берега с пристанями (и баржами, баржами, баржами), пожалуй, и правда ничего нет особенного, но тут уж до Понтуаза, исторической столицы Французского Вексена (а позднее района Валь-д’Уаз), рукой подать. Он ведь лежит всего в каких-нибудь тридцати километрах севернее Парижа, у слияния реки Уаза и реки Вионь.

Люди обитали на этом речном перекрестке еще в эпоху неолита. Для галлов, селившихся здесь в древности, полезны были здешняя скала (для целей обороны) и брод через речку. Первое дошедшее до нас галльское название этого города так и расшифровывают – «брод через реку Исара». У культурных римлян уже появился мост, «понт», так что город назывался Понтисара. Ну а теперь здесь уж мост через Уазу – город Понтуаз, как ни крути, город с понтом. Впрочем, бродом римляне и позже продолжали пользоваться на пути из Лютеции в Ротомагус (то бишь в Руан). Город этот рано стал важным перевалочным пунктом, но, чтобы отбиваться от воинственных норманнов, пришлось строить вокруг города укрепления. И только после заключения мира (то есть в 911 году) стало здесь поспокойнее. В городе появилось много всяких священнослужителей, а в 1090 году аббат Готье основал здесь бенедиктинское аббатство Сен-Мартен. Аббатство пережило за тысячу лет немало всяких невзгод, но зато нынче в помещениях, которые и после этих невзгод уцелели, размещаются коллеж и частный лицей, имеющий международный престиж, – не все потеряно. Людовик VI (он же Людовик Толстый) построил тут могучий замок, а в регентство Бланш Кастильской Понтуаз стал чуть не политической столицей Франции, и регентша основала в городе еще один монастырь. Здесь слабый здоровьем Людовик Святой собрался с духом и дал клятву отправиться в крестовый поход. Потом были чума, англичане, Религиозные войны, другие войны, и даже в 1940 и 1944 годах город претерпел бомбежки и разрушения, а все же много в нем уцелело таких реликвий, что приводят на память грамотным людям великое прошлое Понтуаза. Ну, скажем, XII века грандиозный кафедральный собор Сен-Маклу. Конечно, не все в нем идет от XII века, скажем, великолепный, в стиле «пламенеющей» готики тройной портал с 45-метровой высоты башней построен был в первой половине XV века, но тоже ведь не новостройка. Неф собора воздвигнут уже в эпоху поздней готики и носит следы ренессанса, а сооружение южного входа и лестницы приписывают великому здешнему мастеру Никола Лемерсье (1566 год). В интерьере собора – пилястры XV века и орган одного из величайших органных мастеров Франции Кавайе-Коля. Что же до произведений искусства XVI, XVII и XVIII веков в интерьере собора, то перечень их задержал бы нас слишком надолго, а вы и без того догадались, что один собор стоит поездки в Понтуаз, но ведь в городе этом есть еще и конца XVI века замечательная церковь Богоматери (напоминающая соборы Богоматери в Шартре и в Париже), есть начала XVII века кармелитский монастырь, есть XVI века монастырь кордельеров, где с удобством разместилась нынче городская мэрия, есть XV века редкостный, в стиле «пламенеющей» готики, дворец на улице Лемерсье (в нем нынче разместился музей Таве со всеми своими редкостями и шедеврами старины). Только музею художника Писсарро (который 15 лет прожил в городе Понтуазе) пришлось по бедности довольствоваться почти новеньким замком XIX века, построенным на месте того старинного, шедшего еще от Людовика Толстого, но зато вид на долину Уазы от замка открывается замечательный, да и полотна самого Писсарро немалого стоят.

Старинный Понтуаз окружен деревнями, замками, монастырями и старинными церквами. В Вореале (Vauréal), что в четырех километрах юго-западнее города, стоят замок XVIII века и церковь Успения Богородицы XVI века. Еще в двух километрах отсюда, в деревушке Жуи-ле-Мутье (Jouy-le-Moutier), где обитают виноградари и садовники, сохранилась замечательная XII–XVI веков церковь Богоматери с ее XII века колокольней и каменной статуей Богородицы XVI века.

В каком-нибудь километре юго-восточнее Понтуаза, в Сент-Уан-ль’Омоне (Saint-Ouen-l’Aumône), можно увидеть остатки церкви, которая строилась аж в XI веке. Сохранившийся западный ее портал относится к XII веку, а неф – к XIII веку.

Близ исчезнувшего уже замка стоит до сих пор голубятня XVII века с 16 500 ячейками для птиц, а замковый парк проектировал и начинал разбивать сам Ле Нотр.

Но, конечно, самым примечательным памятником старины в окрестностях Понтуаза было (и остается) бенедиктинское аббатство Мобюиссон (Maubuisson), основанное Бланш Кастильской в 1236 году и освященное архиепископом Париж-ским в 1244-м. Это было огромное скопление зданий (выдержанное в устоявшемся стиле бенедиктинских аббатств), где, кроме длинной (60-метровой) церкви с ее захоронениями французских королей, кроме жилого корпуса, монастырской приемной, прогулочного двора, залы монашеских собраний и дома для паломников, был еще и королевский дворец, ибо короли (начиная с Людовика Святого) имели обыкновение останавливаться здесь со свитой. Из самых редких и наиболее любопытных строений этого женского монастыря сохранились здание туалетов над ручьем и огромный XIII века амбар с двумя рядами колонн и тремя нефами, да еще крытый мост Понсо, по которому аббатиса могла никем не замеченной переходить в покои святых сестер.

Королевский этот монастырь за полтысячи лет пережил множество событий, времена взлета и упадка, добрых или неистовых аббатис, умеренных или осатанелых королей вроде Филиппа Красивого, которому в старые годы пришлось пережить здесь тяжкие минуты (еще, впрочем, до того, как он сжег тамплиеров и был проклят их гроссмейстером). Это здесь, в Мобюиссоне (в «проклятых зарослях», где некогда водились разбойники), узнал он о беспутстве своих невесток в Нельской башне. И ежели трех принцесс в занавешенных повозках свезли в темницы Шато-Гайяр, то их «соблазнителей» пытали, кромсали и замучили до смерти здесь же, на публичной площади Понтуаза: Филипп Красивый был палач знатный.

Уже и к началу варварской здешней Революции монастырь пришел в полный упадок, и главное здание его было продано в 1797 году с молотка на стройматериалы…

От столичного Понтуаза мы и двинемся на северо-запад, по дороге замков и рыцарей, по берегам двух знаменитых рек Французского Острова.

В стране замков

Деревушка Темерикур Гири-ан-Вексен • Ветёй • Руины грозного Рош-Гийона • Нинон де Ланкло • Вилер-ан-Арти • Сен-Клер-сюр-Эпт

На северо-запад из Понтуаза можно отправиться по 14-й госдороге, с тем чтобы близ Бордо-де-Виньи (le Bord’Haut de Vigny) свернуть к городку Виньи (Vigny), уже на подъезде к которому откроется панорама впадины ль’Обет (l’Aubette). Замок XVI века в Виньи был изнутри очень усовершенствован в XIX веке его новым владельцем, графом Витали, так что со своим французским садом, витыми башенками, поделенными пополам окошками он выдает некую старательную подделку под ренессанс. Зато в просторных залах этого «почти настоящего» замка киношникам оказалось удобным крутить фильмы, что не могло не способствовать успеху этого сооружения среди широкой публики. Церковь здесь тоже носит следы поздней переделки, однако все вместе (в том числе и парк со старинным домом в его гуще) не лишено прелести, и, уж можете довериться массовому вкусу киношников, путешествие по замкам публика начинает именно здесь.

Зато чуть дальше к северо-западу, в Темерикуре (Thémé-ri-court), находится церковь Богоматери, пусть менее картинная, но XII–XVI веков, и колокольня здесь очень старая, и фрески XIII века, а каменные статуи – XVI века. Рядом с церковью – сурового вида усадебный дом XV века с четырьмя башнями, принадлежащий не кому иному, как дурной славы Жан-Клоду Дювалье, бывшему президенту Гаити, носившему кличку «Бебе-Док» и заклейменному Грэмом Грином в его гаитянском романе.

Напротив дома бывшего диктатора стоят XVII века десятинный амбар, красивые фермы и каменные корыта для стирки белья.

Темерикур, стоящий на древнеримской дороге, способен увести нас в глубь веков, а чем дальше по этой дороге, тем памятники будут древнее, подлинней и романтичней. В соседнем Аверне (Avernes), скажем, есть церковь Сен-Люсьен XII–XV веков. Над ее романским порталом сохранилась выгравированная в незабываемые дни революционного разгула надпись, вполне демагогическая, – «Свобода, равенство и братство»: равенство, как очень скоро выяснилось, не предусмотрено было природой, так что «более равные» братья, захватив власть, только и думают, как им отличиться от менее преуспевших братьев, потеснив их свободу. Историческая эта надпись над местным порталом была сделана в те дни, когда французский агитпроп пытался заменить христианскую религию Культом Разума. В Париже на исполнение роли Богини Разума была выбрана профессионалка, глупенькая актриса. Кто исполнял эту патетическую роль в глухой вексенской провинции, не знаю.

В деревушке этой любил отдыхать довольно известный французский писатель, член Академии Жозеф Кессель. Родился он в еврейском поселении в Аргентине, матушка его была родом с Урала, папа – доктор из Белоруссии, но в парижских модных кабаках его любили называть «русский медведь». Он и правда был большой, неуклюжий, побывал в России не раз и даже писал про нее, но главное – он был не дурак выпить и дружил с русскими цыганами. Жизнь он прожил вполне счастливо, был знаменит, но думается, привычка пить в дурной компании (а может, вдобавок еще и на халяву) бросала на его доброе имя не всегда добрую тень. В одной из дурных компаний он сошелся с мошенником Стависким и даже брал у него в долг. В другой компании он регулярно пил с видным коммунистом и защитником парижской мафии адвокатом Анри Торесом. Самым крупным успехом Тореса (тоже достигнутым не без помощи мафии и мафий) было оправдание убийцы Симона Петлюры, агента ГПУ, назвавшегося Шварцбартом (вряд ли опытный агент стал бы раскрывать свое настоящее имя). Кессель влез и в эту историю по дружбе. Судя по всему, это он сочинял для арестованного убийцы его «легенду», это он готовил поддержку французской прессы и еврейского лобби бедняге-убийце. Бедняге, потому что «Шварцбарт» сгинул сразу по выходе («оправданным») из зала суда: такие проколы заказчики не прощают, да и вообще он «слишком много знал».

Неподалеку от разросшегося ныне дачного Аверна видна прекрасная квадратная (с восьмиугольным шпилем) колокольня церкви Святого Мартина, украшающая деревушку Гаданкур (Gadancourt). К церкви этой ведет от авернского замка обсаженная деревьями аллея, а напротив церкви стоят XV века распятие и прекрасный старинный дом. Есть рядом с церковью и замок XVIII века, построенный на месте того средневекового усадебного дома, в котором Кальвин писал свою книгу «Наставление в христианской вере». Утверждают, что именно в Гаданкуре, а также в соседних с ним деревнях, Кальвин и читал впервые свои реформатские проповеди. Нет сомнения, что те, кого волнуют эти ведомственные тонкости, рады будут посетить Гаданкур. Но и менее просвещенным христианам (равно как и иноверцам) в этих местах есть на что посмотреть.

Едва мы двинемся из Гаданкура к северу, как угодим в прекрасный Гири-ан-Вексен (Guiry-en-Vexin). He ломясь в закрытые ворота, мы прямо с улицы, через решетку, можем в подробностях разглядеть здесь фасад замка XVII века, построенного самим Жюлем Ардуэн-Мансаром и высоко ценимого знатоками французской архитектуры.

Более того, в деревушке сохранилась XIV–XVI веков церковь Святого Николая, украшенная великолепными каменными статуями XIV века.

В деревне этой есть также аллея памятников эпохи неолита и археологический музей, где собраны находки вексенского Центра археологии (начиная с эпохи палеолита – в общей сложности за 3000 веков). Наиболее ценные экспонаты были обнаружены в нескольких километрах от Гири, у Женэнвиля, где с 1960 года археологи вели раскопки близ древнего храма и святилища над ручьем… У здешнего музея есть поклонники во всей Франции, которые настоятельно рекомендуют посетить зал № 7, где выставлена знаменитая бронзовая голова с костяными и стеклянными глазами. Впрочем, чтобы описать все, что здесь удалось откопать, нам определенно не хватит времени, ибо путешествие предстоит серьезное, и уже в двух шагах отсюда лежит деревня, увидав которую сам король Генрих IV (уж на что человек был избалованный) и тот воскликнул: «Ах, что за чудная деревушка!» Деревня и носит замысловатое название, отражающее эти королевские восторги: Уи-ди-Жоли-Вилаж (Wy-dit-Joli-Village – Ну Что, грит, За Красивая Деревушка).

Вдобавок к топонимической легенде о восторженном короле деревня славится еще и музеем старинных кузнечных инструментов. Четверть века тому назад молодой местный кузнец по имени Клод Пижар решил открыть в своей средневековой кузне, размещавшейся за церковью, музей инструментов, которыми пользовались кузнецы в Средние века. Начав копаться у кузни за церковью, предприимчивый кузнец не только вырыл инструменты, но и раскопал там великолепно сохранившийся древнеримский бальнеологический курорт со всеми его водолечебными отделениями. Лично меня такая культурно-археологическая инициатива молодого кузнеца нисколько не удивляет. Некоторые из моих соседей-фермеров в юго-восточном углу Шампани усердно ищут в поле доисторические каменные ножи, наконечники стрел, коллекционируют орудия труда XIX века, устраивают музейчики у себя в амбарах. Вполне достойная мысль: «Не вчера же мы, французы, появились на свет…»

Что касается упомянутой выше деревенской церкви Нотр-Дам-де-Сен-Ромен, то она построена была в XI веке, хотя с той поры неоднократно перестраивалась. Хоры в ней – XII века, а резные статуи из камня – XIII и XVI веков. У входа – распятие XV века. К источнику ль’Обет, который, как сообщают, начал бить по знаку святого Ромена, регулярно приходят паломники. Но местное кладбище тут протестантское (Кальвин не зря в этих местах проповедовал).

От местечка Арти (Arthies) дорога наша повернет к югу, к долине Сены. В самом Арти тоже есть на что посмотреть. Замок здесь XV–XVII веков, а церковь Сент-Эньян идет аж из самого XI века, хотя и не дошла до нас в полной нетронутости.

Следующую остановку можно сделать на берегу Сены, в городке Ветёй (Vetheuil), где красуется XII–XVII веков церковь Богоматери (Нотр-Дам) с ее великолепным южным порталом, к которому ведет внушительная лестница, также с ренессанс-ными боковыми порталами, создание которых приписывают самому Грапену, и со столь неожиданными в этих краях чертами итальянской архитектуры. Внимательный турист отметит здесь крестильную купель XIII века, замечательные полихромные скульптуры XIV, XV и XVI веков и еще многое другое, достойное внимания…

Местные гиды с сожалением признаются, что неизвестно, на какой из этих живописных улочек прожил целых три года (с 1878-го до 1881-й) Клод Моне, написавший тут полторы сотни картин и прославивший даже за океаном эту замечательную церковь Нотр-Дам. Местный гид еще крикнет вдогонку, что здесь обитал также французский писатель Виктор Маргерит, но заокеанский турист, не внимая ему, уже врубит третью скорость: где нынче еще читают французских писателей (и где, кроме Франции, скорости еще переводят вручную?)…

Церковь Успения Богородицы (Notre-Dame-de-l’Assomption), врубленная в скалу, еще задержит нас на изгибе Сены в местечке От-Иль (Haute-Isle, то бишь «высокий остров»). Вам расскажут здесь, что такая врубленная в скалу церковь одна на весь Французский Остров и что построена она была по заказу родного племянника самого Буало. Впрочем, даже эти увлекательные подробности не смогут задержать нас здесь надолго, ибо мы уже на подъезде к прославленному Рош-Гийону (la Roche-Guyon).

Остатки могучей крепости Рош-Гийон XII века и ее знаменитая башня переносят нас в атмосферу рыцарских сражений, звона мечей и ржания боевых коней, в те времена, когда пограничный Вексен жил в состоянии чуть не вечной обороны, когда главная башня (донжон) этой крепости на хребте над берегом (прототип еще более знаменитого Шато-Гайяра) наводила страх на врагов, ибо отсюда стреляли по плато прямой наводкой, почти горизонтально (правда, смехотворными тогдашними ядрами, но сеявшими, однако, смерть, а жизнь-то была так же дорога, как нынче, и птицы так же упоительно пели в густой листве над берегом, и стройные нормандские Ярославны ждали возвращения героев, в нетерпении теребя «пояса целомудрия»). 72 ступени, вырубленные в скале, тогда, как и ныне, вели вниз, к замку, но, чтобы по ним спуститься, надо было еще отбить настырных врагов, надо было еще выжить… Впрочем, разве мы думаем о живых людях, гуляя средь романтических руин великого прошлого? Думаем лишь (на манер какого-нибудь К. Леонтьева) о его, прошлого, несравненном величии или о предстоящем нам после прогулки прекрасном обеде…

Многократно воспетый Рош-Гийон был главным звеном (наряду с Жизором) в цепи обороны нормандских герцогов, а отсюда еще и вид на Сену открывается такой, что даже у нас, некурящих и непьющих, дух захватывает. А какой здесь замок! Нижний замок, куда вели (может, еще ведут и сегодня) выбитые в скале ступени, он и сам был первоначально вырезан в прибрежной скале со всеми своими бойницами, башнями, машикулями, ныне, впрочем, отчасти прикрытыми более поздними строениями (поздними – это не значит хрущобами, это значит строениями XV и XVI веков, «а все-таки жаль…»). Но сохранились еще целых три часовни, выдолбленные в скале…

С XVII до XIX века замок был в приличных руках. В 1659 году Жанна дю Плесси-Лианкур принесла его в приданое своему мужу Франсуа VII де ла Рошфуко (или Ларошфуко), тому самому знаменитому Ларошфуко, что написал «Максимы». В XVIII веке архитектор Вилар, нанятый герцогом Александром, добавил еще корпус, монументальную лестницу, изящную решетку, конюшни и деревенский фонтан. Хуже пришлось замку в первой четверти XIX века, когда он перешел в руки герцога де Роана. Несмотря на принадлежность к ордену, герцог устраивал в замке весьма легкомысленные сборища и столь же легкомысленно подошел к сбережению замка. Зато весь французский «романтический век» перебывал у него в гостях.

В 1944 году нацистский маршал Роммель устроил здесь свой штаб (в странной удаленности от парижских борделей, еще ублажавших в ту пору победителей). Этот выбор, конечно, мало способствовал сохранности замка в разгар бомбежки.

Надо сказать, что в живописную деревню Рош-Гийон могут завлечь не только замок, но и старинные дома на ее улочках (вроде дворца Габель XVI века), пещерные (как тут их зовут, «троглодитские») дома, выбитые в скалах, и XV–XVII веков церковь Святого Самсона. На Бычьем острове (l’île aux Boeufs) неутомимый любитель старины найдет следы стоянок викингов или следы каналов, прорытых норманнами. Следы галло-романских и даже неолитических поселений видны на дорожках, что ведут вдоль гребня хребта. С хребта открывается путнику панорама долин Сены и Эпта.

ГРОЗНАЯ КРЕПОСТЬ НАД СЕНОЙ, ВОИНСТВЕННЫЙ РОШ-ГИЙОН, ГДЕ С XIV ВЕКА БУШЕВАЛИ БИТВЫ…

Конечно, Рош-Гийон – один из самых волнующих моментов нашего путешествия по Французскому Вексену, но было бы грех завершить на этом нашу прогулку. Двигаясь к северу, в направлении Шосси (Chaussy), мы обнаружим в каких-нибудь двух километрах от этой деревни поместье Виларсо, где размещался основанный еще Людовиком VII бенедиктинский монастырь. Правда, монастырский замок XII века был разобран еще в 1797 году его владельцем Лаканалем, зато за тем, что осталось от замка, высится башня Нинон-де-Ланкло, соединенная с крылом главного здания того, что было некогда усадьбой Нинон де Ланкло (нынче тут ресторан и залы для приемов). Об этой прославленной красавице XVII века написано очень много, да и сама Нинон оставила немало исписанных страниц – нашлось бы время читать. Люди, которым читать некогда, просто повторяют здесь вслед за гидами, что воды прудов замка Виларсо до сих пор безутешны, потому что не отражают более ее стройную фигуру…

Сохранилось множество рассказов о любовных победах этой былой ветреницы, причем называют в связи с ее любовными победами имена Колиньи и Севинье, маршала д’Эстре и Великого Конде, а также самого Ларошфуко. При этом, как пишут, Нинон ухитрялась сохранять добрые отношения с друзьями даже после их отдаления.

Любопытно, что по мере ее приближения ко двору будущая мадам де Ментенон (тогда еще «вдова Скаррон») старалась отдалиться от Нинон (настоящее имя которой было Анна), хотя они были когда-то довольно близки, ибо мадемуазель Ланкло (Lenclos) была усердной посетительницей скарроновского салона. Мужчины, впрочем, проявляли меньшую щепетильность и осмотрительность, и Великий Конде, например, прилюдно снимал шляпу, встречая красавицу на прогулке.

Пишут, что мадемуазель де Ланкло (дочь аристократа из окружения герцога д’Эльбёфа) была одарена музыкальными способностями, начитанна в философии и остра на язык. Передают, например, что о подруге своей, бывшей мадам Скаррон, она так высказалась однажды: «Мадам де Ментенон в юности была нравственной по причине робости своего ума; я хотела ее исцелить, но она слишком боялась Господа». Мадемуазель Ланкло, впрочем, намекала, что однажды ей доводилось уступать свою комнату подруге с маркизом Виларсо (затрудняюсь сказать, было ли такое на самом деле). С именем упомянутого маркиза связана, кстати, вполне печальная история, которую рассказывают о мадемуазель де Ланкло. У нее самой была некогда связь с маркизом Виларсо, от которого она родила мальчика (здешние дворцы и замки взращивали изрядное количество бастардов). Мальчик не знал, кто его мать, и, возмужав, безумно влюбился в несравненную Нинон. Узнав правду о своем рождении, он покончил жизнь самоубийством…

Рассказывают, впрочем, и более оптимистичную историю о щедрости и великой проницательности мадемуазель де Ланкло. Разговорившись однажды с малолетним сыном своего нотариуса, мадемуазель де Ланкло была поражена способностями подростка и перевела на его имя две тысячи ливров, оговорив, что деньги эти должны пойти на покупку книг. Пожелание благодетельницы было исполнено, книги были куплены, мальчик вырос блестяще образованным и остроумным. Звали его Франсуа-Мари Аруэ, но читающей публике он более известен как Вольтер. Не жалейте денег на добрые дела и на покупку книг, господа!

Что же касается всех упомянутых и не упомянутых мною здесь изысканных французских дам XVII века (и мадемуазель де Ланкло, и мадам де Ментенон, и мадам де Севинье), то французские историки высоко оценивают роль, которую эти дамы сыграли в просвещении французского общества, в его похвальной «феминизации», в развитии философии, литературы, искусств и ремесел. Написано обо всех этих дамах очень много, а что касается мадемуазель де Ланкло, то она, облагодетельствовав сына нотариуса, просто гарантировала себе особую полку в собрании этих жизнеописаний. Честно сказать, углубляясь в эти созданные Вольтером и прочими биографами жизнеописания, приходишь в конце концов к тому, что эта излюбленная гидами фраза о стройной фигуре мадемуазель, отраженной грустными прудами, слишком романтична и невразумительна, а книги о жизни и подвигах упомянутой мадемуазель де Ланкло кажутся не слишком надежными. Они полны бродячих сюжетов, легенд и расхожих анекдотов. В одном только биографы дружно согласны: мадемуазель была куртизанка. Однако, живо предупреждают они, мадемуазель не была проституткой (то есть никакой – ни сдельной, ни почасовой – оплаты, хотя вовсе-то уж без оплаты как обойтись девушке, как выжить?). Но главное в том, что мадемуазель подвизалась в очень высоких сферах (и вела свои дела весьма искусно). Существенно для историков то, что божественная Нинон состояла в связи с литераторами (хотя, впрочем, и с царедворцами тоже), что она была вольнодумной (то есть «передовой») женщиной, что она была безбожницей, не соблюдала постов и имела по поводу неизбежности разврата свою собственную философию (за это ее, похоже, и называют женщиной-философом). В общем, была она (не убоимся этого жуткого слова) одной из первых французских феминисток, а ныне слово это, так сказать, «овеяно». В общем, даже не была простой куртизанкой, потому что «делала это» (как выражалась набоковская Марфинька) не только из финансовых или карьерных соображений, но и «по любви» или, на худой конец, «по любовям». Русское слово «шлюха» по чисто лингвистическим причинам здешним авторам не приходит в голову, так что можно, не противореча традиции, говорить в данном случае о «куртизанке особого типа», много сделавшей для французского Просвещения. Понятное дело, что уже и гении эпохи Просвещения не прошли мимо ее открытий. Вольтер (тот самый сын нотариуса) приписывает Нинон де Ланкло знаменитую молитву: «О Боже, сотвори меня порядочным мужчиной, но ни за что не делай меня порядочной женщиной». Еще более почтительные современные французские авторы-феминисты настаивают на несомненной порядочности прославленной куртизанки. Другое дело, что «порядочность» и «честь» – понятия переменчивые и неуловимые. Уже в 1735 году один из почтенных биографов этой куртизанки, аббат Шатонёф, восхищался тем, как рано поняла Нинон, что «у женщины и мужчины не может быть одинаковой нравственности». И хотя в ту пору мракобесия она не могла еще себе ничего путного пришить на причинное место (в ту пору и отрезать-то толком ничего не умели), она все же боролась за женское равноправие и вела себя в любви как настоящий мужчина. Может, именно поэтому сегодня, когда права женщин стали могучим инструментом предвыборной борьбы, мифическую мадемуазель вспоминают во Франции даже чаще, чем она этого заслуживает. С другой стороны, левый французский исторический агитпроп (всегда недопустимо отстававший от московского) не успел наклепать у себя героинь хлопка, сахарной свеклы, метростроя, ткачества и стукачества (ни тебе Мамлакат, ни Марии Демченко, ни Лидии Тимашук), вот и приходится цепляться в отчаянье за предприимчивую куртизанку, проповедовавшую в постели безбожие и даже кормившую любовников салом во время Великого поста.

Только что вышла новым, дополненным изданием в солидном «Файяре» биография Нинон, созданная биографом-лауреатом Роже Дюшеном, который прямо указывает, что приведенную мной выше знаменитую молитву Нинон, записанную (или придуманную) самим Вольтером, могли бы повторить и Колетт, и Симона де Бовуар (а обе литературные дамы ведь были чемпионками сексуальной борьбы). Конечно, Роже Дюшен написал все же вполне солидную книгу, которая, в конечном счете, ставит романтическую уроженку Вексена на ее законное место, ибо при всем удовольствии, извлекаемом ею из небезызвестного процесса, речь шла о ремесле и промысле (жить-то надо, на одну одежу изведешь кучу денег).

Из жизнеописаний этой Нинон любопытный путешественник может узнать, что девственности (была все же некогда девственность) ее лишил скуки ради (и по взаимному, конечно, согласию – сумма компенсации была заранее согласована) сам кардинал Ришелье (что поделать – опять католическая церковь!). Вольтер писал, что Нинон и в 65 лет все еще получала солидную компенсацию от семьи Ришелье за то, от чего (по словам того же Вольтера) «синьоры, капитаны давно освободили наши страны». Вряд ли в ту эпоху даже какой-нибудь прогрессивной куртизанке удалось сорвать так много уже на первом этапе овладения мастерством. Впрочем, в чем оно, это мастерство, из книги Дюшена, подзаголовок которой обещает раскрыть «изящный способ любви», мне узнать так и не удалось. Ну да, вела дама вольные разговоры о сексе. Иных это греет. Ну да, игра на лютне и пение (папенька обучил). Ну да, хамство, тоже многих заводит: она и самому принцу Конде выговаривала в постели, что он не резво шевелится. Ну, вот еще хваленое ее остроумие… Здесь, впрочем, не поручусь, что все знаменитые шутки Нинон не были придуманы ее жизнеописателями после ее кончины. Да их и немного. Вот, скажем, королева предлагает Нинон уйти в монастырь, замаливать грехи, и та выбирает самый распутный монастырь – мужской монастырь «больших кордельеров». Непременно больших. Королева рекомендует ей пойти в «Заведение для раскаявшихся девушек», а мадемуазель отвечает, что она, мол, уже не девушка и к тому же еще не раскаялась. В общем, шутки довольно однообразны, все про это дело…

Остается главное ее отличие от «публичных куртизанок», на котором настаивают все авторы: она зарабатывает (в постели) в процессе труда, а не трудится ради заработка. Сам Ильич не придумал бы лучшей формулировки.

Трудилась Нинон, по одним свидетельствам, до 80 лет, по другим – чуть меньше. И всегда были у нее молодые поклонники (а она ведь, строго говоря, и в юности не была красивой) – вот и пойми, в чем секрет. Думается, она была великий мастер саморекламы, мать маркетинга и моды. «Как, вы еще не спали с Нинон? Спешите, ей уже 78…»

Можно было бы подумать, что все это вообще легенда, все придумано и понаписано уже после ее смерти, но вот наткнулся я недавно в письмах мадам де Севинье на те же свидетельства. Нинон ведь была на три года старше мадам де Севинье, но эта Нинон соблазнила мадаминого сынка Шарля, как за четверть века до того соблазнила его папу – маркиза де Севинье. А потом она и сынку дала отставку, как раньше папеньке, – перевела в разряд «друзей дома».

Однако нам время уже расстаться с тенью прогрессивной куртизанки времен Просвещения и вернуться в покинутую нами ближнюю деревню Шосси. Над нею, на вершине холма, гордо высится XVIII века Новый замок с прудами и французским садом, отлично различимыми с дороги. Гуляя по здешнему раздолью, можно наткнуться также на руины замка Мере. Рассказывают, что королева Бланш Кастильская, владевшая некогда этим замком, была вынуждена продать его, ибо нужны были деньги, чтоб выкупить попавшего в плен Людовика Святого…

На живописной деревенской площади Шосси красуется мальтийский крест, а неподалеку – XI века церковь Сен-Крепен-э-Сен-Крепенен с колокольней (тоже XI века). Как видите, и деревня Шосси, и ее окрестности заслуживают нашего внимания, как, впрочем, и вся эта уникальная дорога, ведущая в долину Эпта. Первую остановку на этой дороге можно сделать в деревушке Вилер-ан-Арти (Villers-en-Arthies), где сохранилась XI–XV веков церковь Сен-Мартен со статуей святого, которую датируют 1588 годом.

При подъезде к деревне Модетур-ан-Вексен (Maudétour-en-Vexin) виден с дороги старинный укрепленный холм, а на выезде из деревни – XVIII века замок с парком, распланированным Ле Нотром. Я не случайно употребляю это «виден с дороги»: не все частные замки доступны для дотошного осмотра, впрочем, для дотошного осмотра всей этой цепи замков у нас с вами и времени может не хватить.

Чуть севернее Модетура, в окрестностях деревни Женэнвиль, археологи, как я уже упоминал, откопали за последние десятилетия прошлого века остатки древнеримского театра и храма, а также руины римского святилища близ местного священного источника. Храм относят ко II веку нашей эры, и найденные здесь замечательные скульптуры находятся в музее в Гири. В самой деревне Женэнвиль можно увидеть старую (XII века) церковь и развалины старинного аббатства.

Продолжая путешествие, мы вскоре увидим живописнейшие старинные дома деревни Омервиль (Omerville) близ реки ль’Обет (l’Aubette). Надо сказать, что даже самые обыкновенные (старинные, а порой даже и не очень старые) сельские дома в трехстах странах, составивших нынешнюю Францию, конечно же, остановят внимание неравнодушного странника. Пересекая невидимые былые границы, этот неравнодушный странник, без сомнения, заметит, как меняется при этом облик сельского дома – от района к району. Архитектурный стиль деревенских домов формировался веками в зависимости от местных традиций, от наличия местных материалов, от миграции мастеров. Я вот живу большую часть года неподалеку от края Французского Острова, на границе Шампани и Бургундии, и, возвращаясь из Парижа к себе на хутор через Бургундию, неизменно отмечаю, что вот они кончаются, бургундские дома, и вот уже пошли «наши», шампанские (с узорами из глазурованных кирпичей). Так вот, традиционные вексенские дома тоже имеют свои, без труда различимые на глаз особенности. Их стены чаще всего из местного известняка, чуток «смазанного» штукатуркой, малозаметно закрепленные по углам большими камнями и дубовыми столбами; окна в старых домах – высокие, узкие, с украшениями по карнизу, а в очень старых домах – и с плавным переходом к кровле. Внимательный наблюдатель отметит также особенности здешних каминов, символы профессиональных занятий хозяина на стенах, особые наружные лестницы…

Что до деревни Омервиль, то в ней есть XV века усадебный дом с ренессансным фасадом. В доме этом доводилось жить Нинон де Ланкло.

Но понятно, что и старинная церковь в этой деревне есть тоже.

И церковь, и старинный замок (который многим приводит на память замок в Экуане), и остатки древнеримской стоянки мы обнаружим в недалеком уже Амблевиле (Ambleville).

Очень скоро дорога приведет нас в долину реки Эпт, где, оставив без внимания неолитическую стоянку в Монтрёй-сюр-Эпт, мы въедем наконец в Сен-Клер-сюр-Эпт (Saint-Clair-sur-Epte), ту самую деревню, где в 911 году король Карл Простой и нормандский вождь Роллон заключили наконец долгожданный мир и принесли покой истерзанному войнами Французскому Вексену (а заодно и Нормандскому). Конечно же, на этом знаменитом перекрестке дорог тоже можно отыскать и старинные нормандские дома с балками на фасаде (те, которые во Франции называют «maisons à colombage», а в Германии – домами с фахверке), и старинные руины (скажем, руины двух замков – XII и XV веков), и восстановленный скит XVIII века, и целебный источник, украшенный скульптурой XVII века, и старинную церковь Сен-Клер, построенную на месте древнеримского храма Вулкана (античного бога, который, если помните, по-своему, по-гефестовски жестоко, а не по-французски терпимо, обошелся с неверной Афродитой), и крытую аллею, хранящую от непогоды скелеты предков, и старинную часовню, и кладбище, где упокоился известный французский автор Анри Монье (его бюст установлен на могиле).

КЛОД МОНЕ РАЗВЕЛ ВОДНУЮ КРАСОТУ – ПРУДИКИ, РУЧЕЙКИ – БЛИЗ БЕРЕГОВ СКРОМНОЙ РЕЧУШКИ ЭПТ В ЖИВЕРНИ

Все это знает любой французский гид. Единственное, чего может не знать даже гид, – это то, что на кладбище памятного историкам Сен-Клер-сюр-Эпт похоронен русский художник (живописец, график, довольно известный портретист), который был вдобавок знатоком и коллекционером французского народного искусства. Звали его Давид Осипович Видгоф. Родился он в 1867 году в Одессе, где окончил рисовальную школу, после которой учился в Академии художеств в Мюнхене, а с 1890 года еще продолжал учение в Париже. Он посылал свои карикатуры в петербургский «Огонек» и в парижский «Courrier Français», создал карандашные портреты Немировича-Данченко, Амфитеатрова, Золя и Сары Бернар, много выставлялся во Франции и в других странах, писал пейзажи и натюрморты, делал эскизы для знаменитейших фабрик гобеленов, получил несколько наград (в том числе и орден Почетного легиона), а упокоился и был похоронен в 1933 году вот здесь, в малоизвестном просвещенному миру Сен-Клер-сюр-Эпт (прекрасное, между прочим, место – чтоб жить и умереть). После смерти Видгофа в Париже прошла выставка его коллекции французского народного искусства. Ну а теперь уж вспоминают его не часто, вспоминать некому, да вот нас с вами занесло в эту глушь, мы и помянули земляка: мир праху твоему, труженик Давид Осипыч…

От деревни этой ведет прямая дорога (а честно сказать, даже и две дороги – по правому и по левому берегу Эпта) в старинную столицу Нормандского Вексена, в чудесный городок Жизор (Gisors). Городок этот славится своим совершенно великолепным собором Сен-Жерве-э-Сен-Проте, своим XI века укрепленным замком (едва ли не главная была нормандская крепость на границе с Французским королевством) и живописнейшим своим местоположением у впадения двух притоков в славную речку Эпт. Одно только уязвимое место у этой нашей прогулки: хотя от самого Парижа до Жизора каких-нибудь 80 километров, а все же городок этот стоит в Нормандии, то есть за берегом нашего Французского Острова… Так что я, лишь намекнув, что экскурсия здешняя могла бы оказаться до крайности интересной, все же не буду сильно удаляться от островного берега и поверну к юго-востоку, где нас ждет очередное чудо Французского Вексена – деревня Сен-Жерве и церковь Сен-Жерве с ее романского стиля башней и шпилем конца XII века, с ее ренессансной, середины XVI века, папертью (создание которой приписывают знаменитым Роберу и Жану Грапенам), с ее укрытым в лесу замком Алэнкур (Alincourt) XV–XVII веков, который строил для себя главный финансовый гений короля Карла VIII…

Те, кто уже соскучился в деревенской глуши Французского Вексена по какому нибудь городу (хотя бы и очень маленькому), возможно, вздохнут с облегчением, завидев городок Маньи-ан-Вексен (Magny-en-Vexin). Это еще и в XVI веке была довольно важная станция на пути из Парижа в Руан, так что сохранились и от XVI, и от XVIII веков на здешних улицах дворцы, особняки и даже есть дом времен Генриха II (улица Карно, № 34).

Собор Нотр-Дам XII века поражает своим порталом XVI века (все тот же Жан Грапен) и многими своими XVI и XVII веков произведениями скульптуры и живописи.

В таком городке любой, самый взыскательный друг желудка найдет себе ресторан по вкусу, прежде чем двинуться в обратный путь – через Понтуаз на Париж… Но те, кто не слишком проголодался и не слишком соскучился по столице, могут побродить с нами еще по долине Сосерона, которой отдали должное и Сезанн, и Писсарро, и Ван Гог, и Коро, и Вламинк, и Ренуар, и многие другие художники, то есть те, кому всегда можно было отказать в деньгах, но никогда – в наличии вкуса…

Итак, приглашаю вас в путешествие еще по двум речным долинам Французского Вексена – по долинам Сосерона и Вионя. Впрочем, прежде чем отправиться в это новое путешествие, советую добраться по долине реки ль’Обет до недалекого Амблевиля, до него всего-то семь километров, чтобы осмотреть ренессансный замок, постройку которого приписывают Жану Грапену. Красивый замковый сад выдает неплохое знакомство с образцами итальянского ренессанса, а XVI века здешняя деревенская церковь хранит в интерьере старинные картины и статуи. Надеюсь, что именно за этим мы и отправились в путь…

В долинах Сосерона и Вионя

Овер-сюр-Уаз Добиньи и Коро • Писарро и Клод Моне. Знаменитый доктор Гаше •Сезанн • Винсент Ван-Гог • Нель-ла Валле

Путешествие по долине реки Сосерон можно начать в каких-нибудь шести километрах северо-восточнее Понтуаза с деревушки, которой судьба сулила стать не только бойким пригородом, но и местом почти неизбежного паломничества многих тысяч туристов. Так уж случилось, что именно здесь, в Овер-сюр-Уаз (Auvers-sur-Oise), в маленькой здешней гостиничке, насильственно оборвал течение своей мученической жизни гениальный художник-голландец Винсент Ван Гог. Позднее, как вы знаете, этот художник, его живопись и его трагическая судьба приобрели безмерную известность не только в нашей маленькой Европе, но и в просторных, вроде США, или в малюсеньких, вроде Японии, заокеанских странах. (Помнится, герой позднего американского романа Набокова изумленно отмечал, что чуть не во всяком доме университетского городка с неизбежностью висит на стенке репродукция знаменитых вангоговских «Подсолнухов».)

Впрочем, добросовестность требует отметить, что свою популярность среди знаменитых живописцев (а стало быть, и право на почетное место в памяти поколений) маленький Овер-сюр-Уаз обрел задолго до краткого пребывания в нем Ван Гога (и его душераздирающей гибели).

Деревушка Овер-сюр-Уаз была в позапрошлом веке так же прелестна и немноголюдна, как другие вексенские деревни. Как и в наши дни, в ней стояла тогда замечательная XI–XIV веков церковь Успения с часовней и статуей Оверской Божьей Матери (XIV века), были в ней обширный парк с искусственным гротом и развалины поместья Людовика VI, были замок XVII века и живописные развалины еще одной старой часовни… Но как легко догадаться, разросшаяся ныне без меры пригородная деревня Овер-сюр-Уаз, как и все без меры разросшиеся пригороды больших городов, утратила за последнее столетие свой былой сельский шарм. А все же здесь встречаются еще красивые уголки, улочки, руины, тихие местечки у реки, помогающие представить себе то недавнее прошлое, когда прибрежная красота Уазы привлекла сюда и славных художников, и славных писателей Франции (к тому же железная дорога добралась сюда уже в 1849 году).

Первооткрывателем деревни был, как считают, довольно знаменитый в ту пору художник, представитель барбизонской школы и предтеча импрессионистов Шарль-Франсуа Добиньи (1817–1878), друг прославленного Камиля Коро. Добиньи знал эти места, его самого выкормила местная крестьянка (из деревни Вальмондуа). Впрочем, некоторые полагают, что завлек Добиньи в деревушку его великий друг Камиль Коро. В 1860 году Добиньи купил здесь земельный участок, а потом с помощью того же Коро и художника Удино построил и расписал дом. Стены в доме-мастерской были расписаны итальянскими пейзажами (причем сам Добиньи выполнял нижнюю часть стенописи), а комната дочки в жилом доме – картинами на сюжеты сказок Перро, Гримма и Лафонтена (и дом-мастерская, и сад ныне открыты для посетителей).

Шарль-Франсуа Добиньи был человек гостеприимный и добрый, друг Коро гостил у него каждое лето. Сам Коро был тоже человек безудержной щедрости, но при этом никогда не сидел без денег (счастливое сочетание!). В гости к Добиньи и Коро часто заглядывал их сосед и друг, знаменитый художник и график Оноре Домье. В отличие от самого Добиньи, который не мог налюбоваться на игру солнечных лучей над Уазой, на речные туманы и, конечно, писал их без конца, Домье был к природе равнодушен, он мог бы сидеть взаперти дома, да скучно ему было одному. К тому же он к старости потерял зрение, почти ослеп, да и обнищал вконец – жить стало негде, платить нечем. Щедрый Коро купил для бедняги-собрата домик в соседней деревушке Вальмондуа и подарил ему, вовсе не почитая свой поступок подвигом мецената. «Не надо никаких благодарностей, – написал он Домье. – Я сделал это, исключительно чтобы насолить вашему домовладельцу…» Где же, как не в ателье, среди стенописей, напоминавших хозяину дома его путешествия по Италии, вспомнить нам о добрых делах замечательного живописца Коро…

Во время войны 1870 года Добиньи встретил в Лондоне нуждавшихся в помощи соотечественников и собратьев по кисти – Писсарро и Моне. По возвращении Добиньи представил их молодому директору влиятельной парижской галереи месье Дюран-Рюэлю (уже покупавшему полотна Добиньи и Коро), и молодой директор стал главным покупателем полотен импрессионистов. «Если я и мои друзья не подохли в Лондоне от голоду, – вспоминал позднее Моне, – то лишь благодаря Добиньи».

Вернувшись во Францию, Писсарро поселился неподалеку от новых друзей, в Понтуазе.

В 1872 году парижский врач Поль Гаше, озабоченный нездоровьем своей супруги, купил себе огромный дом неподалеку от Добиньи и оборудовал в нем мастерские. Живший в то время в нищете молодой Поль Сезанн нашел приют у доброго доктора, и вскоре художники повалили сюда валом. В мастерской у доктора часто работал Камиль Писсарро, что же до Сезанна, то он вскоре снял поблизости маленький домик и прожил в нем добрых пять лет. Именно здесь он написал свой знаменитый «Дом повешенного».

Писатели тоже умели оценить красоту здешней природы, так что благодаря этим пейзажам, щедрому гостеприимству доктора и художника, а может, и сравнительной дешевизне тогдашней деревенской жизни, места эти почтили визитами, а то и жительством, не только Добиньи, Коро и Писсарро, но также Огюст Ренуар, Вламинк, Сезанн и такие писатели, как Бернарден де Сен-Пьер, Луи Шерон, Франсуа Коппе, Юсташ Дешан, Альфонс де Ламартин. Список великих людей Франции, посещающих в наши дни эту деревню, мог оказаться бы не менее внушительным, однако их все же чаще всего влечет сюда ныне исключительно память о трагической судьбе бедного, истерзанного душевной болезнью Винсента Ван Гога, потому что именно в Овере, в комнате гостинички «Раву», кончил он свои дни через двое суток после того, как пустил себе пулю в грудь 27 июля 1890 года. Он уже познал и психушку Арля, и приют Сен-Реми-де-Прованса, когда заботливый брат Тео (много ли в истории европейских семей найдешь примеров столь самоотверженной братской любви?) представил его доброму доктору Гаше. Это было в 1889 году, и очень многих людей в разных уголках планеты трогает сегодня трагическая судьба этого замечательного художника. Помню, как однажды мой московский друг-переводчик стал в одночасье и славен, и богат, переведя на русский язык вполне средний американский роман о жизни Ван Гога. Книгу было трудно достать, несмотря на огромный ее тираж: казалось, что всем русским без исключения хочется купить книгу про этого голландца и его брата…

В Овере, как раньше в Арле и Сен-Реми, больной Ван Гог продолжал заниматься живописью, писал портреты и пейзажи. В его последних картинах, по мнению многих, сочетание красок и извивающихся, подобно языкам пламени, мазков отражает смятенное состояние его духа. В Овере Ван Гог написал трагичнейшее полотно «Вороны над полем пшеницы» и один из своих шедевров – картину «Пейзаж в Овере после дождя», которую можно увидеть в Музее изобразительных искусств имени А.С. Пушкина в Москве…

После того, как Ван Гог выстрелил себе в грудь и умер через два дня от раны в комнате постоялого двора «Раву», брат Тео уехал в Голландию и умер там всего полгода спустя…

И вот сегодня не тысячи, а многие сотни тысяч посетителей приезжают в Овер, чтобы увидеть постоялый двор «Раву» с его вангоговским рестораном, погулять по парку, где стоит статуя Ван Гога, изваянная уроженцем Смоленска Осипом Цадкиным, знаменитым скульптором, которого, естественно, больше знают в Овере, Роттердаме, Париже, Антверпене или Эдинбурге, чем в Смоленске (а он так мечтал установить в России своего Пушкина).

Музеем постоялого двора (так называемого Дома Ван Гога), Обществом друзей Дома Ван Гога (четыре с половиной тысячи этих друзей живут в разных уголках нашей планеты), а также парижским Институтом Ван Гога занимается энтузиаст и подвижник Доминик-Шарль Жансан, которому лет пятнадцать тому назад пришла в голову замечательная мысль: открыть в комнате, где умер Ван Гог, выставку – и чтобы на стене висел последний шедевр художника, тот самый «Пейзаж в Овере после дождя», что сейчас в Москве. И вот прошло много лет, во Франции сменилось несколько министров культуры, и каждый из них был в восторге от этой идеи. Идею с энтузиазмом поддержала директриса и хранительница Музея изобразительных искусств имени А.С. Пушкина Ирина Антонова, выставка вот-вот должна была открыться, но никак не открывалась. Может, потому, что музей не государственный, но частный, а Франция, по самокритичному признанию французов, одна из самых бюрократических стран мира, так что в последний момент всегда не хватало одной подписи. Конечно, чаще всего проект спотыкается в Дирекции французских музеев. «В Бельгии или в США государственный и частный секторы как бы дополняют друг друга в сфере культуры. По всей видимости, у нас иначе. Так надо с этим бороться», – заявил журналистам Доминик-Шарль Жансан, который от надежды переходил к отчаянью. Наконец два великих человека подали ему надежду. Музей Ван Гога посетил бывший ветеринар, а ныне первый секретарь Французской компартии Робер Ю., который оказался поклонником импрессионистов. Весть о предстоящей выставке вызвала у него пылкий энтузиазм. Потом музей посетил бывший ректор Московского авиационного института, а позднее посол России во Франции Юрий Рыжов, обаятельный, светский, интеллигентный человек, сам учившийся когда-то живописи и так же мало похожий на дипломата советской школы, как я похож на десантника. Он тоже поддержал идею выставки. Все были «за», оставалось найти, кто в лабиринтах французской бюрократии был «против». Кажется, так и не нашли, но уж кто-нибудь да был…

Конечно, у Дирекции музеев был один вполне реальный аргумент против этой затеи. Московскую картину бедняка Ван Гога оценили в 350 миллионов франков, то есть около 50 миллионов долларов, было бы смешно, если б ее не попытались украсть. Из Лувра крадут все, даже алебарды, причем крадут с удручающей регулярностью. Но Друзья Дома Ван Гога не пожалели денег на разработку мер безопасности. Инженер Жан-Мишель Вильмот спроектировал, а мастера изготовили для московской картины непробиваемый, единый, напичканный камерами и электронными датчиками стеклянный ящик-сейф. Стены комнаты Ван Гога и даже крышу, на случай вертолетного покушения, сделали железобетонными. Выставка должна была вот-вот открыть двери. Оставалось собрать последние подписи в конторах Парижа… Но сколько в Париже контор?

Мне довелось быть недавно в отделе при штабе Интерпола в Лионе, который борется с кражей картин. Мне показалось, что даже там не испытывают особого оптимизма по поводу возможностей этой борьбы…

И художники, и писатели объясняли некогда, что в долину Сосерона и в Овер их завлекли поиски «подлинных», «настоящих» пейзажей. Нашему с вами путешествию по их следам в долине мы можем дать (если не найдем других) то же самое оправдание. Хотя, на мой взгляд, благородная «охота к перемене мест» – в природе человека и не нуждается ни в каких оправданиях. Обеспокоить могут, скорее, нежелание отправиться в странствие, равнодушие, апатия…

СТРАДАЮЩИЙ СОБРАТ ВАН ГОГ РУССКОГО СКУЛЬПТОРА ОСИПА ЦАДКИНА.

Фото Б. Гесселя

Недолгое странствие по 4-й департаментской (местной) дороге приведет нас с восточной окраины Овера в деревушку Вальмондуа. Вы, может, помните, что здесь жил и умер в доме, подаренном ему Коро, Оноре Домье. Бюст его стоит нынче на площади Домье. В той же деревне жил и умер писатель Жорж Дюамель, заподозривший в конце жизни, что неспроста будущая супруга Ромена Роллана Майя, приставленная к нему в Москве в провожатые, вешала ему на уши лапшу… Впрочем, это случилось уже в XX веке, но и задолго до рождения одураченных полурусской дамой-гидом Дюамеля и Роллана один вполне профессиональный писатель, баснописец месье Лафонтен, сочинял в этой самой деревенской тиши Вальмондуа свою знаменитую басню «Мельник, мальчик и осел».

В деревне этой больше нет ни ослов, ни мельников, но кое-что еще сохранилось. Старинная (XII века) здешняя церковь Сен-Кентен сохранила неф и хоры XIII века. Есть в деревне замок XVIII века и парк, спланированный знаменитым инженером Альфандом (тем самым, что обустроил Булонский лес в Париже). Поклонники железных дорог смогут ознакомиться здесь с товарной станцией местного Музея транспорта. С возвышенного края деревушки открывается прекрасный вид на долину, отсюда уводят в глубь ее пешеходные тропы.

В соседнем с Вальмондуа Пармэне (Parmain) на улице Маршала Жоффра (дом № 84) сохранилась старинная (XVII века) голубятня на две тысячи ячеек. Напротив Пармэна, на правом берегу Уазы, лежит городок Ль’Иль-Адам (L’Isle-Adam), принадлежавший некогда герцогам Монморанси, чей род угас в 1642 году. Владение перешло тогда к Генриху II де Конде, и к концу XVII века принц Франсуа-Луи де ла Рош-Гийон (прозванный Великим Конде) построил на этом речном острове великолепный дворец, который был расширен его потомком Луи-Франсуа де Бурбоном и благополучно сбыт им злосчастному королю Людовику XVI. Заботливая Французская революция разобрала замок на стройматериалы, а королю отрезала голову. Герцог Луи-Франсуа де Бурбон-Конти умер, впрочем, своей смертью в 1814 году в Брюсселе, но не оставил потомства. Бальзак, побывавший в городке Ль’Иль-Адам (уже, конечно, лишившемся к тому времени замка), назвал его «земным раем»: острова посреди Сены, соединенные старинным мостом, огромный речной пляж, дубовый лес (иные из здешних дубов имеют до десяти метров в обхвате), а в лесу (площадь которого 1685 гектаров) – дорожки, старинное аббатство, монумент эпохи неолита. И если Революция мало что оставила своим благодарным детям от великолепного замка принцев де Бурбон-Конти, то все же уцелела в городке XV века церковь Сен-Мартен с ее блистательным ренессансным порталом, XVI века органом и скульптурами…

В здании музея XVIII века, что позади церкви, есть экспозиция, посвященная знаменитым людям, живавшим в Ль’Иль-Адаме, – Теодору Руссо, Вламинку, Бальзаку… Лес Прель (Presles) подступает к городку с востока, а за лесом высятся XVI века колокольня старинной церкви Сен-Жермен-ль’Оксеруа, феодальная ферма, замки, прелестная деревня Мафлиер (Maffliers), выросшая близ аббатства, основанного в 1163 году Ричардом V де Монморанси. Сохранились на этом месте и руины более позднего замка, в котором и жил, и писал в 1829 году свой роман «Дом кошки, играющей в мяч» великий Бальзак.

Замечательная XVI века церковь Сен-Мартен сохранилась в пяти километрах к юго-востоку от Мафлиера – в деревне Атенвиль… Не правда ли, удивительный край?..

Северо-западнее прелестного «Адамова Острова» лежит живописный городочек Нель-ла-Валле (Nesles-la-Vallée) с его XVII века могучими, почти крепостными зданиями ферм, крошечными домиками виноградарей и с XII века церковью Сен-Сенфорьен. А еще в десяти минутах езды – Лабевиль, Фрувиль, Бервиль, Валангужар и Эрувиль с их церквами XII, XIII или XV века, старинными фермами, замками, галло-романскими городищами… Если уж здесь не найдем мы «подлинной» старины и «подлинных» пейзажей, то где ж их искать на планете?

В столь же прекрасную глушь и старину уведет нас путешествие от Понтуаза к северо-западу, по долине реки Вионь. В первой же деревушке (Osny) нас встретят два старинных замка меровингской эпохи, кладбище и XII–XIII веков церковь Сен-Пьер-о-Льен. А дальше сплошь пойдут старинные церкви, усадьбы, замок XVII века и церковь XIII века в Монжеру (Montgeroult), очень старые и красивые церкви в деревнях Сантёй (Santeuil), Шар (Chars) и Эпиэ-Рюс (Epiais-Rhus)… Нетронутая глубинка и древность в каких-нибудь полуста километрах от шумной космополитической столицы Франции, в глуши Французского Вексена…

Список имен и географических названий

Аверн (Avernes) 367

Авон (Avon) 39–42

Амблевиль (Ambleville) 380, 383

Ане (Anet) 197

Арагон Луи (Aragon Louis) 112–114, 126

Арманд И. 139, 163

Арпажон (Arpajon) 102, 106

Бальзак Оноре де (Balzac Honoré de) 250–251

Барбизон (Barbizon) 16, 22

Борегар в Сель-Сен-Клу (Beauregard – la Celle-Saint-Cloud) 273, 276

Бретёй (Breteuil) 151, 217

Брюйер-ле-Шатель (Bruyères-le-Châtel) 252

Буасси-ла-Ривьер (Boissy-la-Rivière) 76

Буживаль (Bougival) 278

Бур-ла-Рен (Bourg-la-Reine) 59, 136

Бурон-Марлот (Bourron-Marlotte) 51

Бутиньи-сюр-Эссон (Boutigny-sur-Essonnes) 65

Бьевр (Bièvres) 115

Бюк (Buc) 117

Бюр-сюр-Ивет (Bures-sur-Yvette) 152, 153

Вальмондуа (Valmondois) 384, 385

Ван Гог Винсент (Van Gogh Vincent) 386–388

Верещагин В.В. 350, 352

Версаль 225, 229, 232, 237, 305

Верьер-ле-Бюиссон (Verrières-le-Buisson) 120, 139

Ветёй (Vétheuil) 370

Виардо-Гарсия Полина (Viardot-Garcia Pauline) 222, 281

Виллер-Котре 261, 270

Виль-д’Аврэ (Ville-d’Avray) 220, 222

Вильжюиф (Villejuif) 125–126

Вионь (Viosne) 365

Вольтер (Voltaire) 133, 152, 346

Газеран (Gazeran) 189

Гири-ан-Вексен (Guiry-en-Vexin) 369

Гран-Соссэ (Grand Saussaye) 62

Гре-сюр-Луэн (Grez-sur-Loing) 51

Гурджиев Г. 41, 42

Гюго Виктор (Hugo Victor) 54, 117–120, 246

Дебюсси Клод (Debussy Claude) 312

Диана де Пуатье (Diane de Poitiers) 198, 200

Добиньи Шарль-Франсуа (Daubigny Charles-François) 384, 386

Дурдан (Dourdan) 104, 106

Дюма Александр, отец (Dumas Alexandre, père) 111, 259, 269, 270, 305

Дюма Александр, сын (Dumas Alexandre, fils) 270, 271, 307, 353

Жизор (Gisors) 382

Жильвуазен (Gillevoisin) 66

Жиф-сюр-Ивет (Gif-sur-Yvette) 141, 152

Жуи-ан-Жоза (Jouy-en-Josas) 117, 129

Жуи-ле-Мутье (Jouy-le-Moutier) 365

Жювизи-сюр-Орж (Juvisy-sur-Orge) 79

Золя Эмиль (Zola Emile) 208, 284

Иттевиль (Itteville) 62

Клерфонтен-ан-Ивлин (Clairefontaine-en-Yvelines) 186

Кокто Жан (Cocteau Jean) 35, 356

Конфлан-Сент-Онорин (Conflans-Sainte-Honorine) 363

Кормей-ан-Паризи (Cormeilles-en-Parisis) 359–360

Коро Камиль (Corot Camille) 23, 25, 384

Кремлен-Бисетр (Kremlin-Bicêtre) 125

Куранс (Courances) 29, 32–33

Лаи-ле-Роз (L’Haÿ-les-Roses) 124

Ланкло Нинон де (Lenclos Ninon de) 372, 375, 376

Ларди (Lardy) 67

Ларшан (Larchant) 56, 58

Леви-Сен-Ном (Lévis-Saint-Nom) 140, 149

Ле-Менюль (Les Mesnuls) 174

Лонжюмо (Longjumeau) 159, 161, 163

Лонпон-сюр-Орж (Longpont-sur-Orge) 101

Лувесьен (Louveciennes) 286–290

«Лягушатник» (Grenouillère) 279–280

Маковский К.Е. 353

Мант-ла-Жоли (Mantes-la-Jolie) 207–209

Маньи-ан-Вексен (Magny-en-Vexin) 382

Маре (Marais) 105

Марей-Марли (Mareil-Marly) 272

Маркусси (Marcoussis) 102

Марли-ле-Руа (Marly-le-Roi) 254, 257

Мафлиер (Maffliers) 391

Маяковский В. 114, 245, 329, 344

Медан 208

Мезон-Лаффит (Maisons-Laffitte) 350, 352, 354

Менеси (Mennecy) 59–60

Мениль-Вуазен (Mesnil-Voysin) 66

Мениль-Сен-Дени (Le Mesnil-Saint-Denis) 148, 251

Ментенон (Maintenon) 190, 194

Меревиль (Méréville) 76, 77

Мийи-ла-Форе (Milly-la-Forêt) 34, 35, 66

Милле Жан-Франсуа (Millet Jean-François) 23, 24

Мобюиссон (Maubuisson) 365

Модетур-ан-Вексен (Maudétour-en-Vexin) 378

Моне Клод (Monet Claude) 28, 50, 370, 385

Монлери (Montlhéry) 101

«Монте-Кристо», замок 257

Монтиньи-сюр-Луэн (Montigny-sur-Loing) 50

Монфор-ль’Амори (Monfort-l’Amory) 55, 169, 172, 176

Мопассан Ги де (Maupassant Guy de) 208, 279, 284

Море́-сюр-Луэн (Moret-sur-Loing) 42, 44, 49

Мочан Лев 154, 156

Мюссе Альфред де (Musset Alfred de) 220, 251, 286

Надар – наст. имя Феликс Турнашон (Nadar) 120, 129, 285

Немур (Nemours) 52, 53

Нотр-Дам-де-ла-Рош (Notre-Dame-de-la-Roche) 148, 149

Нёфль-ле-Шато (Neauphle-le-Château) 176

Овер-сюр-Уаз (Auvers-sur-Oise) 383, 384

Орли (Orly) 122

Орсэ (Orsay) 152

Палэзо (Palaiseau) 144, 159

Пармэн (Parmain) 390

Паскаль Блез (Pascal Blaise) 147

Поль В.И. 98

Понтуаз (Pontoise) 359, 361, 364

Поншартрен (Pontchartrain) 174, 176

Пор-Марли (Port-Marly) 257

Пор-Руаяль-де-Шан (Port-Royal-des-Champs) 142, 144

Пуасси (Poissy) 209

Рамбуйе (Rambouillet) 177, 178, 180

Расин Жан (Racine Jean) 142, 146, 148, 196

Рахманинов С.В. 99, 160, 187

Ренжис (Rungis) 123, 124

Ростан Эдмон (Rostand Edmond) 223

Рош-Гийон (la Roche-Guyon) 371, 372

Рюёй-Мальмезон (Rueil-Malmaison) 184, 290, 292

Саклас (Saclas) 76

Самуа-сюр-Сен (Samois-sur-Seine) 20-21

Севр (Sèvres) 223, 225

Сен-Врэн (Saint-Vrain) 61

Сен-Жермен-ан-Лэ (Saint-Germain-en-Laye) 66, 257, 259, 303

Сен-Клер-сюр-Эпт (Saint-Clair-sur-Epte) 380, 382

Сен-Клу (Saint-Cloud) 210, 212

Сен-Ламбер-де-Буа (Saint-Lambert-des-Bois) 144

Сен-Реми-ле-Шеврёз (Saint-Rémy-lèes-Chevreuse) 142

Сен-Сир (Saint-Cyr) 250

Сен-Сир-су-Дурдан (Saint-Cyr-sous-Dourdan) 105

Сен-Сюльпис-де-Фавьер (Saint-Sulpice-de-Favières) 106

Сен-Форже (Saint-Forget) 149

Сент-Арну-ан-Ивлин (Saint-Arnoult-en-Yvelines) 111

Сент-Женевьев-де-Буа (Sainte-Geneviève-des-Bois) 9, 80–82

Сент-Мем (Sainte-Mesme) 108, 111

Сернэ-ла-Виль (Cernay-la-Ville) 140

Сислей Альфред (Sisley Alfred) 24, 46, 50

Co (Sceaux) 134

Стивенсон Роберт Луис (Stevenson Robert Louis) 26

Темерикур (Théméricourt) 367

Тенишева М.К. 213, 214

Тиэ (Thiais) 124

Трамбле-сюр-Модр (Tremblay-sur-Mauldre) 175

Третьяков С.Н. 95

Триоле Эльза 112, 113

Тургенев И.С. 218, 223, 280

Тхоржевский И. И. 92

Удан (Houdan) 196

Уи-ди-Жоли-Вилаж (Wy-dit-Joli-Village) 369

Фезандри (la Faisandery) 328, 330

Ферте-Алэ (La Ferté-Alais) 62

Флёри-ан-Бьер (Fleury-en-Bière) 28

Фонтенбло (Fontainebleau), город 40

Фонтенбло (Fontainebleau), замок 29, 32, 36

Фонтенбло (Fontainebleau), лес 15, 16, 17

Фрет-сюр-Сен (La Frette-sur-Seine) 361

Цветаева Марина 47, 89, 174, 344

Шайи-ан-Бьер (Chailly-en-Bière) 28

Шало-Сен-Марс (Chalo-Saint-Mars) 77

Шамаранд (Chamarande) 67

Шатенэ-Малабри (Châtenay-Malabry) 129, 133

Шатобриан Франсуа Рене де (Châteaubriand François René de) 133, 134, 246

Шату (Chatou) 308

Шеврёз (Chevreuse) 139, 141

Шосси (Chaussy) 372

Шофур-лез-Этреши (Chauffour-les-Etréchy) 67

Шуазёль (Choiseul) 150

Эланкур (Elancourt) 174, 175

Эпернон (Epernon) 189

Этамп (Etampes) 67

Этреши (Etréchy) 67

Эфрон С.Я. 47, 90

Примечания

1

Далеко (фр.).

Content

Борис Носик
Вокруг Парижа с Борисом Носиком. В 2 т. Т. 2

Остров Сокровищ – Французский остров

На юг, на юг!

В самом знаменитом лесу Франции и вокруг него

Лес Фонтенбло

Барбизон – Бьер – Куранс – Мийи-ла-Форе

Королевский замок Фонтенбло

На восточной и южной окраине леса Фонтенбло – прогулка по берегу реки Луэн

К зеленым долинам, жирафам, бизонам, уцелевшим замкам и соборам

От Невы до Оржа

В кольце двух славных рек

В долине Бьевра

Прогулка от скромного дворца ссыльного поэта к нескромному замку борца против коррупции

Вдоль речки Ивет по долине Шеврёз

На ближнем западе и юго-западе

Королевские резиденции, замки, дворцы, таинственные дачи в лесу

От Монфор-ль’Амори до Рамбуйе

К юго-западу и северо-востоку от Рамбуйе

По дороге на Версаль

Королевский Версаль

Королевский Марли и его окрестности

Марли-король

Шале, купальни, церкви, старый лагерь и новый беспредел…

Рюёй-Мальмезон

Ле-Везине

Сен-Жермен-ан-Лэ

Мезон-Лаффит

На северо-запад, к границе Нормандии – в страну соборов, замков и рыцарей

Французский Вексен, одна из трехсот стран

Путешествие в стольный город Понтуаз

В стране замков

В долинах Сосерона и Вионя

Список имен и географических названий

Примечания