Мари-Од Мюрай

Oh, Boy!

Юмор — это декларация достоинства, утверждение превосходства человека над тем, что с ним случается.

Роман Гари Даниэль Бюиссанс

Глава первая,

в которой дети Морлеван узнают, что оказались на попечении у государства

В Париже, на улице Меркер, в доме 12, два года проживала семья Морлеван. В первый год — трое детей и двое взрослых. Во второй год — трое детей и один взрослый. А с этого утра — только трое детей. Симеон, Моргана и Венеция — четырнадцати, восьми и пяти лет.

— Дадим клятву, — предложила Моргана. — Что нас никто не разлучит. А, Симеон?

Венеция подняла руку, готовая клясться. Но Симеон, старший из Морлеванов, так и сидел на ковре, прислонясь к стенке, весь уйдя в свои мысли. У него оставалось только… взгляд на часы… только четверть часа, чтобы спасти положение. Сотрудница социальной службы вот-вот должна была вернуться. Она обещала Симеону «окончательное решение». Пока что ей на ум приходили только временные: няня Венеции, соседка снизу, консьержка из дома напротив. Но все эти доброжелательницы слишком боялись, что на них полностью спихнут трех сирот. Итог: они сидели в своей квартире и ждали «социаленную сотрудницу», как называла ее Венеция.

— Она отправит нас в приют, — предрек Симеон.

Потому что у них не было никакой родни — ни бабушек, ни дедушек, ни дядьев, ни теток, даже крестных не было. Семья Морлеван состояла теперь из трех детей, и все. Венеция вопросительно взглянула на сестру.

— Приют, — объяснила Моргана, — это такая гостиница для детей, у которых нет родителей.

— А, ну ладно, — сказала Венеция.

Со вчерашнего дня они были детьми-у-которых-нет-родителей. Венеция приняла это как данность. Людям ведь незачем было ее обманывать. И в то же время все это ровно ничего не значило. Мама, может, и умерла, но в понедельник она должна отвести Венецию на танцы, потому что дама, которая ведет занятия, не любит, когда пропускают.

Симеон взглянул на часы: десять минут. У него осталось десять минут. Чуть выше ремешка часов он увидел красное пятно, которое появилось вчера и расползалось по руке. Он одернул рукав.

— Папа не умер, он ушел, — задумчиво сказал Симеон. — Они будут пытаться найти его.

Но его уже искали, чтобы заставить платить алименты. И все, что тогда удалось узнать, это что он уже был женат в ранней молодости и бросил жену, и…

— Есть! — вскричал Симеон, щелкнув худыми пальцами.

Вот оно, решение. Он нашел! Женщина, на которой был женат их отец? Нет, конечно. Это все равно что консьержка или няня Венеции. Едва ей подкинут под дверь трех сирот, она тут же займет позицию временного решения. Нет, окончательное решение — это дети от того брака.

— У нас… у нас с ними один… один отец. Мы… мы одной… одной крови.

Симеон говорил заторможенно, ошеломленный своим открытием. У них есть родственники. Да, они никогда не видели этих людей, он сам впервые о них вспомнил… Но они носят ту же фамилию.

— Морлеваны! Они тоже Морлеваны, как мы. Мы не единственные, кто носит эту дурацкую фамилию! — горячился Симеон.

Пять минут. Через пять минут надо будет убедительно изложить свои соображения социальной сотруднице. Симеон сжал кулаки. Венеция спросила:

— Так мы клянемся или нет?

— Клянемся, — сказал брат. — Слушайте, девочки. На свете есть еще Морлеваны кроме нас, не знаю сколько. Наши сводные братья и сестры. Они родились раньше нас. Они уже взрослые, понимаете? Нас должны отдать им на воспитание.

Венеция зажмурилась и представила, как откуда ни возьмись встают стеной юноши со шпагами наголо: гвардия Морлеванов. Более реалистически мыслящий Симеон уже задавался вопросом, обязаны ли по закону старшие братья и сестры брать на себя заботу об осиротевших младших. Мальчик выбросил вперед кулак и произнес со всей серьезностью:

— Морлеван или смерть.

Моргана поставила на его кулак свой, а Венеция завершила пирамиду, повторив:

— Морлеван или смерть, — и добавила: — Что это у тебя на руке?

Рукав опять задрался. Симеон одернул его, буркнув:

— Ничего. Стукнулся.

Они услышали, как хлопнула входная дверь. Это была Бенедикт Оро, сотрудница социальной службы.

— Ну вот, дети, — сказала она, еле переводя дух после обивания всевозможных порогов, — у меня есть для вас решение!

— У нас тоже, — ответил Симеон.

— Ага, у нас целый полк братьев! — подтвердила Венеция, выписывая воображаемой шпагой знак Зорро — Z.

Моргана внесла ясность:

— Только сводные, от первого брака папы. Но это все равно считается. У меня в школе средняя оценка 9,5, а у Лексаны 9. Я ее обгоняю по баллам.

Видя недоумение социальной сотрудницы, Моргана постаралась объяснить доходчивее:

— Моя подружка Лексана, она китаянка. У нее ненастоящие родители, потому что она приемная дочь. Но она считает, это лучше чем ничего. Так и сводные братья — это лучше чем вообще никаких.

«У них стресс», — подумала Бенедикт, которой необходимо было придерживаться привычных понятий.

— Так вот, — сказала она, — я нашла вам место в приюте Фоли-Мерикур. Это очень удобно, потому что вы сможете оттуда ходить в вашу прежнюю школу и…

— Вы не поняли, — перебил ее Симеон.

— Ну да, мы хотим к нашим братьям! — пискнула Венеция (она явно отдавала предпочтение мужчинам).

— Или мы покончим с собой, — добавила Моргана, просто делясь информацией.

Эта последняя фраза встревожила Бенедикт. Детям Морлеван не сказали всей правды, чтобы не травмировать их еще больше. Им сказали, что их мать погибла вследствие несчастного случая, упав с лестницы. На самом деле она выпила жидкость для чистки ванн. Потом, не вынеся начавшихся болей, выбежала из квартиры, чтобы позвать на помощь. И упала с лестницы. Это было самоубийство.

— Послушайте, дети…

— Нет, это вы послушайте, — перебил Симеон. — У нас есть родственники, и их надо известить. У отца до нас уже были дети.

Симеон не знал ни сколько их, ни какого они пола. Он этим никогда не интересовался. Только однажды у матери в какую-то горькую минуту сорвалось: «Гад бесстыжий! Не первый раз уже детей бросает!»

— Морлеван не такая уж распространенная фамилия. Их, наверное, можно найти, — настаивал Симеон.

Бенедикт неопределенно повела головой, что не означало ни да, ни нет.

— Пока что я провожу вас в приют. Это прежде всего.

— Нет, — сказал Симеон. — Прежде всего надо выяснить, передаются ли дети-сироты на попечение сводных братьев или сестер, если те достигли совершеннолетия. Вы не могли бы достать мне Гражданский кодекс?

Бенедикт смотрела на Симеона и не могла вымолвить ни слова. У нее был опыт работы с подростками. Ни один на ее памяти так не разговаривал.

— Я особо одаренный, — пояснил Симеон чуть ли не извиняющимся тоном.

Г-н Мерио, директор приюта Фоли-Мерикур, сначала отказывался принять братство Морлеван. В его заведении содержались только мальчики с двенадцати до восемнадцати лет. Он мог взять Симеона, но без сестер.

— У них стресс, — уговаривала директора Бенедикт. — Если их разлучить, это будет глубочайшая психологическая травма. Я буду искать им приемную семью, но пока…

Она говорила и осматривалась, чтобы составить мнение о здешних условиях. За ее спиной подростки играли в настольный футбол, слышались традиционные: «Блин!» и «Ща я тебя сделаю!»

— Дети Морлеван жили практически в изоляции, — гнула свое Бенедикт. — Им будет очень полезно оказаться среди сверстников.

— Пять и восемь лет, — заметил г-н Мерио, все еще не убежденный, — нельзя сказать, что это дети подросткового возраста!

Бенедикт решила пойти с другой карты и бить на жалость:

— Их положение действительно трагично. Отец исчез в неизвестном направлении, а мать впала в депрессию и вот на днях покончила с собой, выпив «Сортирного Крота».

Директор болезненно поморщился. Угрозы и оскорбления на заднем плане стихли. Там прислушивались.

— Ладно, приводите, — сдался г-н Мерио. — Постараюсь вам помочь.

Моргане и Венеции в виде исключения выделили крохотную комнатушку в приюте Фоли-Мерикур. Можно было подумать, что ради них опустошили чулан для метел. Единственное окно выходило на глухой дворик, где из прохудившейся трубы лила вода, раздражающе барабаня об асфальт. Брата поселили по сравнению с ними роскошно — в светлой просторной комнате. К сожалению, Симеону приходилось делить ее с товарищем — сверстником по имени Тони. Каждый вечер Тони присоединялся к остальным в игровой комнате, и Симеон благославлял того, кто изобрел настольный футбол. Только тогда Симеон мог достать учебники, которые прятал на самом дне своего чемодана. Он усвоил уже давно — с яслей, если точно, — что в его же интересах скрывать от сверстников свои способности.

«Могут быть освобождены от опекунских обязанностей те, для кого возраст, болезнь, территориальная удаленность, исключительные обстоятельства профессионального или семейного характера делают такую нагрузку чрезмерно затруднительной…»

Сидя на полу спиной к стене, Симеон взвешивал каждое слово Гражданского кодекса, который взял в библиотеке своего лицея. Получалось, что по закону трудно отказаться от опеки над несовершеннолетнем сиротой, если приходишься ему дедушкой или бабушкой. Насчет братьев и сестер ничего определенного не говорилось. А тем более насчет сводных. В дверь заскреблись, отрывая Симеона от чтения. Сестры прошмыгнули к нему в комнату.

— Ну как? — почтительно осведомилась Моргана.

— Продвигаюсь, — ответил Симеон, захлопывая Гражданский кодекс. — Потом надо будет порыться в Уголовном кодексе, выяснить, сколько лет мне могут дать за убийство Кролика.

Кроликом прозвали Тони из-за длинных передних зубов.

— Вам-то хорошо, — сказал Симеон. — Вы на ночь остаетесь вместе.

Он видел их кровати, стоящие впритык. Как бы ему хотелось спать там же, хотя бы у них в ногах, вместе с плюшевыми игрушками.

— Да-а, только Моргана не так хорошо рассказывает сказки, как мама, — пожаловалась Венеция.

Тихий ангел пролетел над детьми Морлеван. Немой ангел горя.

— Ну ладно, — подвел черту Симеон. Голос у него был немного хриплый. — Во вторник у нас встреча с судьей.

— За что нас судить? — возмутилась Венеция. — Мама же не из-за нас убилась на лестнице!

Симеон кивнул средней сестре:

— Объясни ей.

— Это не такой судья, который наказывает, — начала Моргана. — Это чтобы решить, куда нас отправят после приюта…

— Объяснишь потом, — оборвал Симеон, указывая на дверь. — Мне надо еще поразмыслить.

Девочки послушно вышли. Размышления Симеона — это святое. Мальчик взглянул на часы. Было 21:15. Красное пятно повыше часов понемногу синело. На другой руке тоже появилось такое. Он не хотел об этом думать.

— 21:15, — сказал он вслух, чтобы сосредоточиться на чем-нибудь другом.

В 21:30 вернется Кролик. Значит, остается сколько? Четверть часа. Четверть часа, чтобы поплакать.

«Все это, — думал Симеон, глуша всхлипывания подушкой, — все это вопрос са-мо-дис-ци-пли-ны».

Объятия ночи сомкнулись над ним.

— Мама, — вздохнул он, засыпая.

На следующее утро Симеон столкнулся в коридоре с двумя парнями из старших классов, которых знал только в лицо. Они преградили ему путь.

— Это правда — то, что Кролик рассказывал про твою мать вчера в игровой?

Симеон оценивал положение. В коридоре больше никого. Этих двое, и они на голову выше его. Нельзя было ни отступать, ни нарываться.

— Не знаю, о чем вы говорите, — ответил он самым бесстрастным тоном.

— Что твоя мать покончила с собой, хлебнув «Сортирного Крота».

Боль пронзила худое тело Симеона. Ему стали, наконец, понятны эти взгляды — смесь ужаса и жалости, — которыми его провожали, эти шепотки, стихавшие, когда он входил в комнату. Он изобразил улыбку, давая себе время собраться, и ответил:

— Вранье! Это был «Блеск».

Приют Фоли-Мерикур был скопищем подростковых бед. Но такое — такое впечатляло. Парни притихли и прижались к стенкам, пропуская Симеона. Он вошел в столовую и сразу заметил, что сестры, уже сидевшие за завтраком, только что плакали.

— Что случилось? — спросил он, усаживаясь перед своей кружкой.

— Это все Кролик, — сказала Моргана. — Он говорит, что мама умерла, потому что вып… что выпи… выпила…

Она разрыдалась и не смогла договорить. Симеон повернулся к младшей, и та сообщила шепотом, словно какой-то позорный секрет:

— Потому что выпила «Сортирного Крота».

Симеон снова натянуто улыбнулся, давая себе время собраться. Такой у него был прием, чтобы подготовить ответ, когда его захватывали врасплох.

— Вранье, — уверенно сказал он. — У нас дома никогда не держали «Сортирного Крота».

— А, ну ладно, — облегченно вздохнула Венеция, совершенно успокоенная.

Глава вторая,

в которой дети Морлеван ждут волхва

Судья по делам несовершеннолетних, г-жа Лоранс Дешан, была энергичная миловидная женщина, склонная к полноте, и работала на черном шоколаде. Плитки шоколада «Нестле», 52 % какао, горького и сладкого, твердого и мягкого, всегда лежали у нее в ящике стола. Досье детей Морлеван выглядело таким сухим и бесплодным, что г-жа судья решила позволить себе два кусочка самого твердого, самого черного шоколада. Она откусила прямо от плитки, оставив на ней след своих крепких зубов.

В дверь постучали.

— Входите! — отозвалась она немного смущенно.

Г-жа судья поспешно задвинула ящик и вытерла мизинцем уголки губ. У нее была навязчивая мысль — как бы кто-нибудь не увидел у нее шоколадных усов и не узнал про ее тайную слабость. В кабинет вошла Бенедикт Оро, молодая сотрудница социальной службы. Они с судьей работали вместе недавно и плохо знали друг друга.

— Садитесь, — сказала Лоранс. Рот у нее еще был набит шоколадом, и она постаралась компенсировать это величественным видом.

Оробевшая Бенедикт присела на краешек стула.

— Я пригласила вас по поводу детей Морлеван, — сказала судья. — Прежде всего, хорошо ли им в том приюте, куда вы их поместили?

За сухой официальностью тона Бенедикт почудился упрек. Она уставилась на судью, пытаясь сообразить, что ответить. «У меня шоколадные усы», — сделала ошибочный вывод Лоранс и потерла уголки губ с видом скорбного раздумья.

— Какова их реакция?

— Ну, я… У них стресс, — сказала Бенедикт, цепляясь за свою излюбленную формулировку.

— Разумеется. Старший… Мальчик, кажется?

— Да. Симеон.

— Четырнадцать лет, если не ошибаюсь?

— Да.

— Замкнутый или скорее агрессивный?

— Н-н-нет, — замялась Бенедикт, которая, по правде говоря, не знала что и думать об этом мальчике.

— Он хоть разговаривает? — допытывалась судья. — Он в шоке?

— Вообще-то… вообще-то нет.

Судья раздраженно листала досье.

— Невероятно! — сказала она. — Как в пустыне живут! Ни родных, ни друзей. Никого. Социальный вакуум! Не представляю, как тут назначать опекуна или организовывать семейный совет.

— Есть приходящая няня Венеции. Она готова заботиться о девочке, пока ей не подыщут приемную семью.

— Н-да, — вздохнула Лоранс Дешан. — Жаль было бы разлучать брата и сестер. Мальчику четырнадцать? Он… в четвертом,[1] так?

— В выпускном, — пролепетала социальная сотрудница.

— Нет. Не в четырнадцать же лет, — отрезала судья, точно иначе и быть не может.

И озадаченно нахмурилась, потому что наткнулась в досье на строчку: «Симеон Морлеван, 14 лет, выпускной класс „S“ в частном лицее Св. Клотильды».

— Да он же феномен! — воскликнула Лоранс.

— Это уж будьте уверены! — поспешила облегчить душу социальная сотрудница, которой с Симеоном всегда было не по себе. — Он не похож на нормальных детей. И вообще, считает себя особо одаренным.

— Так оно и есть, — заметила Лоранс.

Дело Морлеванов неожиданно становилось захватывающим. В руках судьи — судьба юного дарования. Симеон Морлеван, само имя звучало интригующе. Романтично. Прекрасный нелюдимый отрок… Лоранс таила в себе неутолимую потребность любить, которую шоколад не мог полностью компенсировать. Окружить заботой одаренного мальчика, помочь ему обрести душевное равновесие, найти свой путь… Она дала волю этим мыслям, или смутным мечтам, повторяя про себя: «Симеон Морлеван».

— Вы что-то сказали? — встрепенулась она.

Пока судья витала в мечтах, социальная сотрудница, оказывается, что-то говорила.

— Да насчет этих сводных братьев или сестер…

— Каких сводных братьев? — удивилась Лоранс.

— По-видимому, есть еще какие-то Морлеваны. Отец уже был раньше женат, и от этого брака должны быть дети.

— В досье ничего подобного не указано.

— Это только со слов мальчика.

Бенедикт не забыла, как покоробили ее манеры Симеона, когда он обратился к ней с этим заявлением.

— Если эти Морлеваны существуют, — сказала судья, — это очень важно. Фамилия, безусловно, редкая. Надо бы посмотреть…

Без лишних слов Лоранс повернулась на своем вертящемся стуле к компьютеру. Она быстро открыла базу данных адресной службы и набрала в строке поиска: «Морлеван Париж 75». На экране появилось два адреса. Один принадлежал д-ру Жозиане Морлеван, другой — некоему Бартельми Морлевану. Судья сохранила оба адреса, потом на всякий случай задала поиск фамилии Морлеван по всей Франции. Но больше никого не нашла.

Лоранс заглянула в свой ежедневник. Так, встреча с детьми Морлеван назначена на вторник следующей недели, а сейчас уже пятница. Ей надо было провести свое маленькое расследование по-быстрому. Д-р Жозиана Морлеван проживала недалеко от офиса судьи. Вот с нее завтра же и надо будет начать.

В субботу утром Лоранс стояла у подъезда фешенебельного дома в районе парка Монсури. Д-р Морлеван оказалась офтальмологом. Дама не первой молодости, дородная, как не без удовольствия отметила судья, торжественно отворила дверь.

— Вам назначено?

— Нет. Я — г-жа Лоранс Дешан, судья по делам несовершеннолетних.

Лоранс знала, что ее должность никаких определенных ассоциаций у людей не вызывает, но обычно бывает достаточно слова «судья», чтобы собеседник струхнул. В самом деле, секретарша д-ра Морлеван прижала руку к пышной груди, словно желая проверить, как бьется сердце.

— Что случилось? — выдохнула она.

— Ничего страшного, — ответила судья, вспомнила о сиротах и добавила: — Во всяком случае, ничего страшного для д-ра Морлеван. Я хотела бы поговорить с ней о ее отце, г-не Жорже Морлеване.

— Да он же ей не отец! — воскликнула дама. — Моя дочь… Д-р Морлеван — моя дочь…

Судья кивнула в знак того, что поняла.

— Мой бывший муж признал ее и дал ей свою фамилию. Вот и все.

Итак, Жозиана Морлеван была внебрачным ребенком, которого Жорж Морлеван усыновил. Никакие кровные узы не связывали ее с тремя маленькими Морлеванами.

— Жорж, наверное, умер? — спросила дама, и в глубине ее зрачков загорелся огонек.

Судья улыбнулась, спеша развеять иллюзию.

— Речь идет не о наследстве, мадам. Или, если угодно, о наследстве, которое непросто принять. Г-н Морлеван оставил трех несовершеннолетних детей, которых кто-то должен растить.

Дама отпрянула назад, словно с потолка что-то рухнуло, чуть не раздавив ее.

— О! Да ведь я же вам сказала, не так ли? Моя дочь не родня Жоржу Морлевану. Она ему никто. И я тоже.

Голос у нее стал пронзительным, почти визгливым. Лоранс почувствовала, как в ней закипает ярость. Хорошо, что Симеон, одаренный ребенок, не связан узами родства с этой мегерой!

— Она носит его фамилию, — сказала тем не менее Лоранс. — Я хотела бы, чтобы ваша дочь пришла ко мне в офис во вторник, 13 декабря, в одиннадцать часов. Возможно, она проявит большую заинтересованность, чем вы.

Уже на улице Лоранс с неудовольствием сообразила, что забыла задать единственный все еще актуальный вопрос: был ли Бартельми Морлеван тоже незаконным ребенком, которому Жорж Морлеван дал свою фамилию? Если это так, дети Морлеван могут распрощаться с последней надеждой обрести семью. Они окажутся на попечении государства, обреченные мотаться по приютам и интернатам в ожидании очень маловероятного усыновления.

Бартельми Морлеван жил в квартале Марэ, на шестом этаже без лифта. Это открытие, сделанное у подножия крутой лестницы, так расстроило судью, что она тут же полезла к себе в сумку. Одним движением пальцев — крак! — отломила кусочек шоколадки и воровато сунула его в рот. Поскольку впереди у Лоранс было целых пять этажей, она решила не жевать шоколад, а рассасывать. Это было такое наслаждение — позволить шоколадной массе таять на языке, обволакивать небо и десны; но и такая пытка — не позволять себе впиться зубами в твердую сердцевину кусочка. Но нет, нельзя. Размякший квадратик перекатывался во рту, так и не смятый зубами. На пятом этаже Лоранс не выдержала и смолотила все, что осталось от кусочка.

— Г-н Бартельми Морлеван?

В приоткрытую дверь выглядывал молодой человек, весь в веснушках и довольно противный.

— Не. Я Лео.

— Лоранс Дешан, судья по делам несовершеннолетних. Мне надо поговорить с г-ном Морлеваном.

— Нет его. А че надо?

Парень говорил нарочито невнятно, комкая слова.

— Это по поводу его отца, Жоржа Морлевана.

Молодой человек, который стоял, томно изогнувшись, правым бедром вперед, резко переменил позу, выставив на этот раз левое, и крикнул:

— Барт ч’хать х’тел н’ ев’о папашу!

— Возможно, — сказала Лоранс. — Но решать это не вам. Я хочу видеть г-на Морлевана у себя во вторник, тринадцатого, в одиннадцать часов. Вот моя карточка. Вы не забудете? Во вторник, явка обязательна. Закон есть закон.

Парень не сказал, что ему «ч’хать» на этот закон, но взгляд его, стрелявший куда угодно, только не в глаза молодой женщине, говорил это за него.

Лоранс вернулась домой с ощущением, что зря потратила утро. Кто же добровольно возьмет на себя заботу о трех сиротах? Потом повторила про себя имя одаренного мальчика: «Симеон Морлеван», и улыбнулась. Она сама о нем позаботится.

Но в планы Симеона это не входило. Взяв в оборот социальную сотрудницу, мальчик узнал все, что она выяснила о других Морлеванах по своим каналам. В понедельник вечером в комнате девочек он держал с сестрами совет — они называли это «пау-вау». В лучших традициях индейских племен все трое завернулись в одеяла и, сидя по-турецки на полу, приступили к обсуждению. Раньше, когда дети еще жили дома, они пускали во время пау-вау по кругу зажженную трубку. Жорж, их отец, считал, что это очень забавно. Он поощрял все их чудачества. «До чего ж ты безответственный», — говорила мама. Она говорила это так часто, что в конце концов он подтвердил ее правоту. Взял и ушел.

— Слушайте, девочки, — говорил Симеон, сидя по-турецки и драпируясь в одеяло. — Вот в каком мы положении. На свете есть еще двое Морлеванов.

— Мальчики или девочки? — спросила Венеция, для которой этот вопрос был самым важным.

— Одна из них женщина, она офтальмолог.

Венеция даже не успела попросить у сестры объяснений. Моргана тут же, как будто она была Симеонова копия с субтитрами, сказала:

— Доктор, который лечит глаза.

— Ее зовут Жозиана. Вообще-то она не настоящая Морлеван. У нее та же фамилия, что у нас, потому что папа ее признал.

— Где признал? — спросила Венеция.

Симеон кивнул сестре. Моргана лишь на миг задумалась.

— Это значит, он ее взял в приемные дочки. Как Лексану, мою школьную подружку.

— А, ну ладно, — покладисто кивнула сестренка.

— Другой — настоящий Морлеван. Он наш сводный брат. Он работает в антикварном магазине.

Говорить «продавцом» Симеону не хотелось. Продавец — значит ничтожество, безмозглый тип. Зато лучшее он приберег под конец:

— Его зовут Бартельми.

— Ух ты! — вскричали сестры.

— Прямо как волхва, — восхитилась Венеция.

Моргана и Симеон с улыбкой переглянулись. Оба знали, что сестренка перепутала с Бальтазаром. Но образ старшего брата, который приедет на верблюде, им тоже понравился. Долгая пауза была насыщена магией. При всем своем уме, Симеон даже предположить не мог, что старший брат, может быть, «ч’хал» на них…

Г-жа судья, ожидая во вторник утром всех Морлеванов, не тешила себя подобными иллюзиями. Перед встречей они с социальной сотрудницей уточняли последние детали.

— Г-же Жозиане Морлеван тридцать семь лет, — докладывала Бенедикт Оро. — На самом деле ее фамилия должна быть Пон. Ей было пять лет, когда Жорж Морлеван удочерил ее. Да и теперь она не должна бы зваться Морлеван.

— Почему? — удивилась Лоранс.

— Она уже три года замужем за неким г-ном Танпье. Просто не захотела менять фамилию из-за врачебной практики.

Безусловно, связь офтальмолога с детьми Морлеван была очень косвенной.

— Жаль, — вздохнула судья. — Врач из престижного района, идеальный был бы вариант.

Женщины обменялись улыбками. Обе они, каждая по-своему, принимали близко к сердцу дело Морлеванов, и это их сближало.

— Бартельми Морлеван — тому всего двадцать шесть, — вернулась к своему докладу Бенедикт.

— Вы его видели?

— Нет. Ни его, ни офтальмолога. Вот он действительно сын Жоржа Морлевана, но отца никогда не видел.

— Сводный брат, — задумчиво протянула судья.

Можно ли взвалить на молодого парня такой неподъемный груз — ответственность за трех детей? И должна ли она, судья, грозить ему законными карами, если он откажется иметь дело с братом и сестрами?

— Да, войдите!

Лоранс глянула на часы. Было только 10:50.

— Г-жа Жозиана Морлеван, — объявила секретарша, приоткрыв дверь.

— Ну-ну, — пробормотала себе под нос судья. — Значит, врач из престижного района.

Социальная сотрудница вытянулась в струнку на своем стуле. Лицо у нее сделалось напряженным от любопытства. Положение детей Морлеван было таким отчаянным, что поневоле хотелось, чтобы появился Зорро. В данном случае Зорро был в строгом английском костюме светло-серого цвета и пуловере от Родье.

— Добрый день. Г-жа Дешан? С вашего разрешения, должна сказать, что сегодняшний вызов поставил меня в крайне неловкое положение. Сегодня ровно в одиннадцать я должна была оперировать пожилую даму по поводу катаракты. У врача время расписано, нельзя им так произвольно распоряжаться.

Жозиана Морлеван говорила подчеркнуто холодно. Она не какая-нибудь простушка, и надо дать это понять с самого начала.

— Сожалею, что нарушила ваши планы, — парировала Лоранс, у которой без шоколада начиналась ломка. — В самом деле, ведь речь-то всего о трех детях, у которых отец ушел, а мать умерла.

— Спасибо за нравоучение, — съязвила офтальмолог, усаживаясь. — Теперь, если можно, факты. Бабушек и дедушек у этих детей, значит, нет?

— Никаких родственников, кроме вас и…

— Они мне не родственники, — отрезала Жозиана.

— Вы Морлеван по усыновлению.

— Ну, если хорошенько разобраться, мы все окажемся родственниками, — не удержалась от колкости Жозиана. — Сколько лет этим детям?

— Четырнадцать, восемь и пять.

— Пять лет… Это мальчик?

— Девочка.

— Девочка… Ну, если уж никак иначе… — протянула докторша с видом покупателя, который, так уж и быть, поддается на уговоры. — Она хоть хорошенькая?

— Не знаю. Я ее еще не видела.

Бенедикт и Лоранс обменялись возмущенными взглядами. Они не знали, что г-жа офтальмолог три года безуспешно старалась забеременеть, а три неудачные попытки искусственного оплодотворения едва не довели ее до депрессии. Так что уже готовая пятилетняя девочка, если она еще хорошенькая и умненькая, — почему бы и нет, в самом деле? К тому же Жозиана слышала, что некоторым удавалось забеременеть после того, как они брали приемного ребенка.

— Разумеется, остальные двое — это уж увольте, — добавила она, одним взмахом руки отметая Моргану и Симеона. — Они слишком большие.

— Мы стараемся не разлучать братьев и сестер, — вмешалась социальная сотрудница.

— Это что, лот? — осведомилась Жозиана с иронией, совсем не вязавшейся с ситуацией. — Желаю выигравшему получить массу удовольствия.

Три робких удара в дверь прервали разговор.

— Дети пришли, — объявила секретарша жалостливым голосом, который сочла наиболее подходящим к случаю.

Судью словно что-то толкнуло в сердце. Сейчас она увидит своего одаренного мальчика. Сама того не сознавая, она много думала о нем. Она тоже мысленно уже отделила одного из детей Морлеван от остальных.

И вот они вошли в кабинет. Брат подталкивал перед собой сестренок, и судья с офтальмологом сразу поняли, что перед ними единое целое. Чтобы отделить одного или другого, пришлось бы воспользоваться электропилой. При виде Симеона Лоранс не удержалась и разочарованно охнула. «Прекрасный отрок» оказался тощим парнишкой в круглых очках, из-под которых он недоверчиво щурился на присутствующих. Средняя, Моргана, тоже имела все права на кличку «очкарик»: очки в красной оправе на вздернутом носу и оттопыренные уши, заботливо подчеркнутые стягивающим волосы обручем.

— А судья тут кто? — спросила Венеция.

Ее голосок мгновенно вызвал улыбки у всех трех женщин.

— Прелесть, — чуть слышно вырвалось у Жозианы.

Венеция была как раз такая девочка, какую могла пожелать себе дама, носящая пуловеры от Родье. Волосы теплого золотистого цвета, лучистые голубые глаза — ну прямо куколка, к которой невольно тянешь руки со словами: «Хочу вот эту!» Однако Жозиана сдержалась, потому что Симеон, почувствовав что-то, положил руку на плечо сестренке.

— Судья тут я, — сказала Лоранс. — Но ты не бойся, я просто хочу вам помочь. Садитесь, все садитесь.

Лоранс краем глаза наблюдала за Симеоном. Он сел, откинувшись на спинку стула, и скрестил руки на груди. Судья решила представить всех друг другу.

— Бенедикт вы уже знаете, она ваша социальная сотрудница. А это Жозиана Морлеван…

— Почему-то здесь все девушки красивые, — удивилась маленькая Венеция.

Замечание было настолько же верным, насколько и неожиданным. Женщины рассмеялись.

— Жозиана Морлеван носит ту же фамилию, что и вы, — продолжала судья, обращаясь в основном к девочкам. — Но она вам не совсем родственница. Она, как бы это сказать…

Лоранс на секунду задумалась. Нетерпеливый Симеон не выдержал:

— Она сводная сестра нашего сводного брата, — сформулировал он.

Судья с этой точки зрения вопрос еще не рассматривала.

— Ну да, можно и так сказать. У вас очень развито логическое мышление, Симеон.

Мальчику понравилось, что к нему обращаются на «вы». Он слегка наклонил голову в знак признательности.

— Вам удалось нагнать пропущенное в школе? — спросила его Лоранс.

— За последнюю контрольную по физике у меня 19. Это, думаю, как раз не проблема.

Не успев договорить, Симеон понял, что допустил промах. Выставил себя зазнайкой. И, как это с ним часто бывало, он не сказал того, что рвалось из души. Ему надо было бы ответить: «Мне все равно, что там со школой. Я хочу видеть Бартельми. Я хочу, чтобы у меня был старший брат. Он мне очень нужен». В его глазах за круглыми очками стояли слезы.

— А где Бартельми? — спросила Моргана, которая служила брату переводчицей, даже когда он ничего не говорил.

— Опаздывает, — сказала Лоранс.

— Сложности с парковкой верблюда, — шепотом предположил Симеон.

Сестренки прыснули.

— И вы вообразили, что он явится? — бросила Жозиана. — Не знаете вы Бартельми. Он только о себе и думает. И вообще, он го…

Тук-тук-тук. Секретарша объявила:

— Г-н Морлеван.

Трое детей вскочили, не усидев, — слишком они были взволнованы. С тех пор как они узнали о существовании брата, они ни о чем другом думать не могли. Венеция уже нарисовала ему четыре картинки. Бартельми вошел, несколько запыхавшись, — последнюю часть пути он бежал.

— К судье сюда? — выдохнул он, озираясь, словно свалился с луны.

Лоранс и Бенедикт смотрели на него, чуть ли не разинув рты. Прекрасный принц! Наконец-то! Судья, однако, отметила кое-какие настораживающие детали: серьгу в ухе, безупречный загар в середине декабря и мелированные волосы.

— Где моя картинка? Ну, скорей, давай, ту, где я дом нарисовала, — ныла Венеция.

Симеон никак не мог нашарить рисунок.

Появление старшего брата потрясло его. В мечтах он рисовал себе Бартельми двухметровым гигантом, который войдет и гаркнет: «Все, ребята, нечего нам тут торчать. Айда в Австралию!»

— Я что-то не понял, чего от меня хотят, но я, ей-богу, невиновен, — сказал Бартельми каким-то странным, жеманным голосом. — Oh, boy! И ты тут, Жозиана?

Его сводная сестра даже не потрудилась ответить.

— Г-н Морлеван, — довольно торжественно обратилась к нему судья, — здесь перед вами ваш сводный брат и ваши сводные сестры: Симеон, Моргана и Венеция Морлеван.

— Мои сво… мои… — у Бартельми отнялся язык.

Венеция наконец отыскала свой рисунок и теперь протягивала его брату.

— Я тебе нарисовала дом, — объяснила она. — Это где мы будем с тобой жить. Вот тут моя кровать, а вот холодильник.

Бартельми наклонился пониже, стараясь вникнуть в пояснения девочки. На каждую новую подробность он отзывался беспомощным: «Oh, boy!»

— Я нарисовала около твоего имени три сердца, потому что я тебя вот как люблю: немножко, очень и безумно.

Они смотрели друг на друга, почти нос к носу, и Венеция задала самый главный вопрос — тест, позволяющий провести первое деление на хороших и плохих:

— Тебя поцеловать?

Бартельми удивленно улыбнулся, от чего на щеках у него образовались две ямочки. Венеция обняла его за шею и чмокнула в то место, которое выбрала бы и г-жа судья, — прямо в ямочку на щеке. Симеон знал, что младшая сестренка инстинктивно делает именно то, что надо. И все-таки ощутил укол ревности. Жозиана Морлеван заерзала на стуле. Да что же это, неужели малютку доверят Бартельми! Ни мораль, ни здравый смысл такого не допускали.

— Садитесь, г-н Морлеван, — сказала судья.

Свободного стула не оказалось.

— Ничего, — сказала Венеция.

Она устроилась на коленях у старшего брата, и, глядя на них, каждый из присутствующих изнывал от зависти. Такие красивые, и тот и другая, как с картинки к волшебной сказке с идиотским названием «Сестричка и братик». В генетической лотерее не всем везет. «Глаз голубенький, всем любенький» — это было про Венецию и Бартельми. А «Глаз карий — харя харей» — это про Моргану и Симеона.

— Г-н Морлеван, — сказала судья, — ваши сводные брат и сестры, которых вы здесь видите, остались без семьи: их отец, Жорж Морлеван, исчез, а мать, Катрин Дюфур, скончалась.

— Да, плохо дело, — признал Бартельми, поскольку судья явно ожидала от него какой-то реакции.

Прекрасный принц что-то слишком уж туго соображал, и Лоранс решила его подстегнуть.

— Поскольку вы их старший брат, мы думаем доверить вам опеку над ними.

— Вы что, не видите, он же совершенно не подходит, — вскинулась Жозиана.

— Смотря для чего, — обиделся Бартельми. — А что это за фишка такая, опека?

Г-жа судья, не в восторге от «фишки», ответила довольно раздраженно, цитируя Гражданский кодекс:

— Опекун, г-н Морлеван, отвечает за воспитание и образование вверенных ему детей. Он представляет их интересы в гражданской жизни и заботится об их благополучии, как хороший отец.

— Да это же нелепо, в конце-то концов! — взорвалась Жозиана, которую вся эта сцена раздражала донельзя. — Как хороший отец! Вы же сами видите, что Барт — го…

— Горячее сердце! — чуть ли не рявкнула судья, чтобы не дать ей договорить.

— Даже три сердца, — ввернула Венеция.

— Не правда ли, г-н Морлеван? — окликнула его Лоранс.

— Ну да, только я не понял. Что это за фишка-то, опека?

— Oh, boy! — тихо передразнил его Симеон, возведя глаза к потолку.

Глава третья,

в которой говорится, как трудно быть Любимой

Симеон не выносил жизни в коллективе. В хорошие дни он шутил про себя, что если после смерти попадет в ад, то особой разницы не заметит. Другие мальчишки сразу взяли его на заметку, потому что он вел себя не как все. Он не интересовался ни настольным футболом, ни сортирным юмором, а забивался в комнатушку сестер и сидел там на полу, подпирая стенку. «Б’таник» — так определило его общественное мнение. Кролик стал при нем придворным мучителем. Имя Симеон он переделал в Симону, и мальчик шагу не мог ступить, чтобы ему не заорали в ухо: «Симона, карета подана!»[2]

Вдобавок Тони обшарил-таки чемодан Симеона и открыл невероятную, возмутительную истину: в четырнадцать лет — в выпускном классе! Нет, да что ж это такое, что он из себя строит, этот ботаник? Кролик наклеил в учебнике философии фотографии голых красоток. Потом стянул тетради с домашними заданиями, где все оценки были 18—20 баллов, оценки переправил на нули, а поля исписал всякой похабщиной.

Бывали вечера, когда Симеон с 21:15 до 21:30 стоял в туалете, вцепившись обеими руками в края раковины. Он думал о матери, о «Сортирном Кроте», и рыдания сотрясали все его тело. Нет, этого он никогда не сделает. Однако он стоял вот так над раковиной, словно над бездной, и у подступающих слез был привкус крови.

— Я нарисовала Бартельми еще одну картинку, — почти каждое утро объявляла Венеция.

Малышка боготворила своего взрослого брата — мимолетное видение в кабинете судьи. Но Симеона встреча скорее разочаровала.

— Смотри, сколько сердец я нарисовала для Бартельми!

Венеция растравляла ему душу. Почему Бартельми заслужил у нее три сердца, а сам он только два? Симеон ловил себя на мелочности. В это утро сердец было целых пять, розовых, как кукла Барби, и все для Бартельми. Симеон язвительно усмехнулся. Ткнул пальцем в первое сердце:

— Люблю.

И принялся отсчитывать дальше:

— Немножко, очень, безумно, нисколечко.

— Я просто не так посчитала! — закричала Венеция, закрывая последнее сердце ладошкой.

— Все, уже поздно, — издевался Симеон.

Венеция убежала и через несколько минут вернулась с новым рисунком.

— На, это тебе. Иди к черту в пекло!

Симеон грустно улыбнулся, рассматривая смешного рогатого человечка с вилами. Потом соленые слезы обожгли ему глаза. В эту ночь Симеон спал с чертиком под подушкой.

27 декабря Бенедикт принесла в приют Фоли-Мерикур две хорошие новости. Она собрала детей Морлеван в кабинете директора и объявила им:

— Бартельми приготовил вам рождественский подарок. Он согласился быть вашим опекуном.

Она умолчала о том, сколько пришлось судье донимать, упрашивать, улещивать, стращать Барта, чтобы добиться такого результата.

— А вторая хорошая новость, — продолжала Бенедикт, радуясь их улыбкам, — в воскресенье вы идете к Бартельми!

— Пойду собирать вещи, — загорелась Венеция.

Социальной сотруднице пришлось охладить ее пыл. Они приглашены просто в гости.

— Почему так? — удивилась девочка.

Бенедикт слишком долго подыскивала нужные слова, и Симеон ответил за нее.

— Опекун, это не значит, что мы у него будем жить. Чтобы жить вместе, надо посмотреть, подойдем ли мы друг другу. В воскресенье и проверим.

Он вопросительно глянул на Бенедикт, ища подтверждения.

— Ну да, в общем, примерно так, — промямлила она.

На самом деле Бартельми не выразил никакого желания взять детей к себе. Опекать — ладно. Но на расстоянии. Так что Бенедикт продолжала искать детям Морлеван приемную семью.

В воскресенье, второго января, с утра начались великие сборы. Венеция собрала все тридцать два рисунка, которые приготовила для Бартельми.

— Пау-вау, — объявил Симеон.

Дети уселись на пол.

— Кто хочет жить в приюте Фоли-Мерикур? — спросил Симеон. — Поднимите руки.

— Ноль, — сосчитала Моргана.

— Кто хочет жить у Бартельми?

Поднялись три руки.

— Единогласно, — подвел итог Симеон. — Но до этого еще далеко. Слушайте, девочки: Бартельми вовсе не хочет, чтобы мы у него жили.

Младшая сестренка открыла было рот, чтобы возразить.

— Нет, Венеция, нет, — остановил ее Симеон, правильно истолковавший замешательство социальной сотрудницы. — Мы должны сделать так, чтобы Бартельми захотел взять нас к себе.

Венеция завозилась, выпутываясь из одеяла.

— Пойду нарисую ему еще картинку.

Старшие с улыбкой переглянулись. Их восхищала наивность сестренки.

— Еще целовать можно, — подсказала Венеция, снова усаживаясь.

— Это для тебя подходит, а для нас нет, — ответил Симеон.

— Почему? — спросила Венеция.

— Потому что ты маленькая и хорошенькая.

— А вы…

— Большие и некрасивые, — беспристрастно оценил Симеон.

Он уже понял там, у судьи, что Венеция всегда найдет желающих приютить ее и полюбить. Это даже представляло некоторую опасность.

— Дадим еще одну клятву, — решил он.

— Что нас не разлучат? — спросила Венеция.

— Что мы не захотим, чтобы нас разлучали.

Симеон выставил кулак и сказал:

— Морлеван или смерть.

Открылась дверь.

— Дети, вы готовы? — окликнула их Бенедикт с несколько наигранной веселостью.

Пирамида распалась.

— Идем, — прошептал Симеон с таким выражением, словно скомандовал: «На приступ!».

Бартельми в это воскресное утро и впрямь ощущал себя осажденной крепостью. Трое детей. Oh, boy! Что ж с ними делать? Социальная сотрудница составила для него программу действий. Видя его растерянность, она даже записала все на бумаге. Барт перечитал шпаргалку: «10 часов. Показать квартиру».

— Показать квартиру, — повторил Барт, стоя посреди гостиной и поворачиваясь на сто восемьдесят градусов.

На столике валялся журнал сомнительного содержания, он убрал его с глаз долой. Потом снова заглянул в шпаргалку: «10:30, угостить оранжадом. Побеседовать, познакомиться. 11:30, сходить в ближайший „Макдональдс“. Прогулка по окрестностям». Во второй половине дня Бенедикт предлагала сводить детей в кино на «Мой друг Джо». В 18:00 ее возвращение должно было положить конец мучениям Барта.

— Купите фломастеры, — подсказала она в числе прочего. — Малышка обожает рисовать.

Бартельми купил целых три набора. На нервной почве он всегда становился расточительным.

В девять часов зазвонил телефон, и Барт украдкой скрестил пальцы. Вдруг, на его счастье, кто-то из детей подцепил грипп?

— Барт? Че се’нь дел’шь?

Бартельми онемел.

— Але, Барт!

— Да-да, привет, Лео! А ты вроде собирался съездить поздравить родителей с Новым годом?

— Че я там н’в’дел. Ну т’к?

— Ну, я… ну… — растерялся Барт, безуспешно ища вдохновение в шпаргалке Бенедикт.

— Ждешь к’го? — в голосе Лео уже звучало подозрение.

— Нет-нет, — успокоил его Бартельми.

Плюс ко всему его угораздило связаться с ревнивцем. Этого социальная сотрудница, дура такая, в программе не предусмотрела.

— Т’к я п’двалю? — настаивал Лео, в голосе которого появились угрожающие нотки.

— Да, конечно. После обе…

Барт совсем растерялся. Придется как-то вклинить Лео между «Макдональдсом» и Уолтом Диснеем. А ребят куда же тогда?

— Мрак, — сказал он своему телефону, вешая трубку. — Полный мрак.

Как человеку легковозбудимому, Барту не много было надо, чтобы сбросить напряжение. Он решил, что небольшая пробежка поможет. Часок попотеть — показалось ему наилучшим выходом. Когда он вернулся, весь взмокший, несмотря на январь, они уже стояли у дверей с этой заразой, социальной сотрудницей. Все трое, полный комплект: блондиночка, которая сейчас полезет целоваться, несмеяна с этими своими ушами, которых уже достаточно, чтобы осрамить его на весь квартал, и заморыш со взглядом как рентген. Вот радость-то.

— Уже десять? — осведомился Барт, словно его пытались заставить работать сверхурочно.

— Без пяти, — ответила Бенедикт, взглянув на часы. — Мы как раз собирались войти.

— Поцеловать! — потребовала Венеция, ухватив Барта за свитер.

— Через пять минут, — заупрямился он.

Бенедикт ушла, пожелав им хорошо провести время и изрядно в этом сомневаясь. Ну почему детям Морлеван так не везет? Барт, не оглядываясь на них, взбежал по лестнице. Симеону два последних этажа дались с трудом, пришлось постоять держась за перила: закружилась голова. Войдя в квартиру, дети сбились кучкой посреди гостиной; такие неприкаянные, что Барт смягчился:

— Ладно, я пока в душ, а вы тут осмотритесь. Не тушуйтесь, будьте как дома.

Он прошел в спальню и сбросил пропотевшую одежду.

— Это твоя спальня? — послышался нежный голосок.

Барт зарычал и схватил подушку, чтобы прикрыться.

— Ты что тут делаешь?

— Ты сказал, осмотритесь, — напомнила Венеция.

Она нежно улыбнулась ему, как родному.

— У тебя есть писька?

Барт покраснел.

— Ну… как у всех. Во дети пошли! Ладно, кыш, кыш отсюда.

Как будто он выгоняет какую-то зверушку. Венецию это рассмешило, однако она все-таки сочла своим долгом просветить старшего брата:

— А у меня писька не такая.

Тут еще вошел и Симеон.

— А, вот ты где, — сказал он Венеции, совершенно игнорируя голого Барта.

— Куда вы делись? — крикнула из коридора Моргана.

— Мы тут! — отозвались Симеон и Венеция.

Моргана вошла и увидела Барта с подушкой вместо фигового листка.

— Это твоя спальня? Красивая какая. Нет, наша не такая, наша малюсенькая и уродская.

Бартельми рухнул на кровать, по мере возможности прикрывая свое мужское достоинство.

— Пошли, мы мешаем, — догадался наконец Симеон.

После душа Бартельми вышел в гостиную почти в хорошем расположении духа и обнаружил, что дети уже вполне освоились. Венеция расставила всех своих кукол Барби и возилась с ними, комментируя происходящее исключительно в прошедшем времени:

— Шелли взяла, открыла шампанское и все выпила. Вот Барби разозлилась и сказала: «Кто все вино выпил?»

— Это не я! — пропищал Барт тоненьким голоском Шелли.

— Хочешь поиграть?

— Нет, спасибо, — отказался Бартельми.

Однако присел на корточки, взял одну Барби в облегающем боди и пробормотал: «Надо же, какие буфера».

Венеция нажала на груди Барби, они забавно зачпокали. Брат и сестренка рассмеялись. У них явно был общий круг интересов. Позади них кашлянул Симеон. Барт обернулся. Средние брат с сестрой сидели рядышком на диване и читали: Моргана — «Домик в прерии», Симеон — «Общественный договор».

— Вы оба, что ли, особо одаренные? — спросил Барт. — Или только Симеон?

— Я один класс перескочила, — сказала Моргана. — И по всем предметам первая.

— Кроме физкультуры, — услужливо напомнила Венеция.

— Спорт для дураков, — отрезал Симеон.

— А я спортом много занимаюсь, — закинул пробный шар Бартельми.

— Значит, ты дурак, — прыснула Венеция.

— Смейся-смейся, — проворчал Барт. — А ты не заметила, что у нас в семье получается двое на двое? Вот Симеон и Моргана, жуть до чего умные — и страшные как не знаю что, а вот мы с тобой, дураки дураками…

— И очень красивые, — заключила Венеция без всякой задней мысли.

Моргана заметила, что это совсем как в сказке «Рике с хохолком»:

— Рике, он страшный урод и очень умный. А принцесса — красавица, но дурочка.

— А чем кончается? — поинтересовался Бартельми.

— Они поженились, и у них было много детей, — ответила Венеция.

— Oh, boy! — простонал Барт. — Значит, оба дураки.

Дети расхохотались. Барт, насвистывая, пошел за оранжадом. Почему у него вдруг стало так хорошо на душе? Это сделалось как-то само собой, когда он увидел детей, устроившихся у него в гостиной. Он был старший в братстве Морлеван, и это было здорово.

— А какой фильм вы хотите посмотреть? — спросил он, поставив стаканы на журнальный столик. — Разговор был про «Мой друг Джо»…

И не договорил. Только сейчас он вспомнил про Лео. Тот скоро должен был появиться.

— Симеон, мне с тобой надо поговорить как мужчина с мужчиной, — заявил Барт, знаком приглашая брата следовать за ним.

Они уединились на кухне. Симеон, чувствуя какую-то непонятную усталость, оперся о раковину.

— У меня есть друг, он должен скоро зайти, — начал Барт, разглаживая воротничок рубашки младшего брата. — Понимаешь? Ну, дружок мой, приятель то есть.

Симеон не сводил глаз с выбоины в плитке на полу.

— Тут понимаешь, какая проблема: Лео жуткий собственник, из тех, кто приревнует к свитеру, если ты его носишь слишком часто.

Симеон выразительно вздохнул и поднял глаза к потолку. Барт все разглаживал ему воротничок.

— Боюсь, ему не понравится вся эта история, ну, что я ваш опекун, — продолжал Бартельми. — Может, скажем ему, что вы дети моей соседки, а? У меня тут соседка есть. Наверху. Мы с ней знакомы. Бедная такая дуреха, муж ее бьет.

Барт криво усмехнулся в знак сострадания.

— Я скажу, что она оставила вас у меня, пока пройдется по магазинам, а?

— Не в воскресенье же, — сказал Симеон, резко отбрасывая руку брата.

— Да, в воскресенье не катит, — признал Барт. — Соображаешь, одаренный. Тогда скажем, что вы не можете войти в квартиру. Во, самое то! Соседка сверху потеряла ключи. А вторые — у ее матери, а мать живет в Жювизи. Во, самое то! Соседка оставила вас у меня и поехала в Жювизи за ключами… У тебя с рубашкой что-то не так, слушай. Воротник все время загибается.

— Ты уверен, что не так только с рубашкой? — через силу выговорил Симеон.

Взгляды братьев пересеклись.

— Я стараюсь, — сказал Бартельми. — И ты постарайся, ладно?

Губы у Симеона судорожно подрагивали. Он закусил нижнюю.

— Пойду объясню все девочкам, — сказал он, отстраняя Барта.

— Что объяснишь? — спросил старший, поймав его за рубашку.

— Что они дочки соседки сверху, — невесело усмехнулся Симеон.

После этого во рту у него появился какой-то странный привкус, и этот привкус был у всего: у оранжада, у гамбургера, у мороженого. Привкус крови.

Лео явился как раз к кофе и попятился, увидев в гостиной детей Морлеван.

— Чой-то?

— Это дети моей соседки, — поспешил объяснить Барт.

Венеция решила показать, что хорошо усвоила легенду:

— Соседка сверху потеряла ключи и оставила своих детей у Барта. Потом она съездит за ключами к своей матери в Жювизи и вернется и заберет своих детей.

— Будешь кофе, Лео? — непринужденно предложил Барт, словно все происходящее было вполне в порядке вещей.

— Че, они д’ночи тут бу’т т’рчать? — спросил Лео, отвечая на недобрый взгляд Симеона точно таким же.

— До шести часов, — сказал Барт.

— Д’ эт’ж к’шмар! — закричал Лео, срываясь на визг. — Ваще баба р’хнулась! А ты х’рош, нет чт’б…

В дверь позвонили. Молодые люди переглянулись.

— Мож’, з’брать пр’шла св’их сопляков, — пробурчал Лео.

— Это бы меня очень удивило, — пробормотал Барт себе под нос.

Венеция прошмыгнула к дверям. На пороге стояла какая-то женщина и прижимала руку ко лбу.

— Здравствуй, милая, — сказала она тихо, словно боялась, что ее услышат. — А г-н Морлеван дома? Я его соседка сверху…

Запутавшись между вымыслом и реальностью, Венеция осведомилась:

— Ты уже нашла ключи?

Молодая женщина явно удивилась. Она убрала руку ото лба.

— Я как раз насчет этого и пришла. Муж заперся в квартире, а у меня нет ключей.

— Они у твоей мамы в Жювизи, — напомнила Венеция.

— У меня нет мамы, — пролепетала соседка, все больше недоумевая.

— У меня тоже, — сообщила Венеция с лучезарной улыбкой, словно такое совпадение не могло не радовать. — А что у тебя на лбу?

Женщина уклонилась от ответа:

— Мне бы г-на Морлевана. Он дома?

Гордая возложенной на нее миссией вестницы, Венеция распахнула дверь гостиной и объявила:

— Пришла соседка, только у нее все равно нет ключей!

— П’скай р’бят з’бира’т, — прошипел Лео, — х’ть ско’ка п’быть как люди.

Но семейная сцена как-то не складывалась. Моргана и Симеон смотрели на соседку, не понимая, что происходит.

— Oh, boy! — выдохнул Барт, окончательно теряя способность соображать.

— Я не знала, что у вас гости, г-н Морлеван, — извинялась бедная женщина.

Симеон дал себе три секунды, чтобы собраться. Один… два…

— Мама! — воскликнул он. — Что это с тобой? Опять ударилась на кухне о вытяжку? Пошли лед приложим.

Он подхватил соседку под руку и потащил в коридор. Она почти не сопротивлялась и дала увести себя на кухню.

— Вот слушайте, история совершенно идиотская, — сказал Симеон. — Бартельми запутался в собственном вранье, пытаясь убедить своего дружка, что мы ваши дети.

Сжато и предельно ясно Симеон обрисовал ситуацию и успокоил молодую женщину. Потом спросил:

— Что это у вас на лбу?

— О, ничего. Я просто ударилась…

— О вытяжку? — подсказал Симеон. — Нет, эту выдумку вы уж оставьте мне.

Соседка внимательно посмотрела на странного мальчика. В глазах за круглыми очками было столько сострадания, что она закрыла лицо руками и расплакалась.

— Не плачьте, не надо, — попросил Симеон, сам чуть не плача.

Столько раз он наблюдал, как плачет мать, думая, что он не видит.

— Он меня выставил за дверь, — всхлипывала несчастная женщина. — Сказал, вали отсюда, иди на панель, там тебе самое место. Я не знаю, куда идти.

— Идите в комиссариат.

— Ой, нет, он меня убьет!

Женщина нервно утирала слезы.

— Вы еще совсем ребенок, — сказала она. — Не надо вам в это вникать.

— Как вас зовут?

— Эме.[3]

Симеон невольно улыбнулся.

— Да, конечно, звучит смешно, — всхлипывая, признала Эме.

— А меня зовут Симеон. Хотите, пойдем в комиссариат вместе?

Эме уставилась на удивительного мальчика.

— Нет-нет, — наотрез отказалась она. — Это мои проблемы.

Потом, видя, как болезненно реагирует Симеон на ее синяк, погладила его по плечу.

— Да вы не расстраивайтесь так. Не первый раз ссоримся. Все образуется.

Ему хотелось сказать: «Только не пейте „Крота“!» Но он не решился и просто кивнул ей.

— Эме, можно, я попрошу вас об одной услуге? — сказал он. — Сделайте вид, что вы наша мать, и уведите нас. Надо выручать Барта.

Немного погодя Эме вернулась в гостиную, прикладывая ко лбу резиновую перчатку со льдом и мило улыбаясь.

— Ну вот, — сказала она, — теперь уже лучше. Ох эта вытяжка, надо будет ее перевесить. Извините за беспокойство, г-н Морлеван.

— А ключи? — спросила Венеция, которой нужно было, чтобы история имела конец.

— Да ты ничего не поняла! Мама их нашла, завалились за подкладку пальто, — не растерялся Симеон, которого сейчас никто не смог бы застать врасплох. — Пошли, девочки!

— Куда? — в один голос спросили сестры.

— В кино! — ответил Симеон и сделал им страшные глаза.

Моргана повернулась к Эме и очень натурально взвизгнула:

— Ой, супер! Спасибо, мамочка!

Симеон по праву гордился сестрой.

Дети Морлеван в самом деле пошли в кино. Симеон выбрал старый недублированный фильм с братьями Маркс. Моргана весь фильм вслух читала сестренке субтитры на радость взрослым зрителям. Когда они вернулись к Бартельми, было почти шесть вечера и Лео уже ушел. На кухне Барт снова поймал брата за рубашку.

— Слушай, вы не рассказывайте социальной сотруднице, что сегодня было, ладно? Настучит ведь. Доложит судье, а та… знаю я ее. С виду милая такая, а сама зверь. Будет на меня ругаться.

Инфантильность старшего брата лишила Симеона дара речи.

— Что это с тобой? — вдруг вскрикнул Барт, испуганно отшатнувшись.

У Симеона пошла носом кровь. Ни с того ни с сего.

— Oh, boy, я не выношу вида крови, — простонал Барт, бессильно привалясь к стене. — Сейчас в обморок упаду.

Симеон достал из кармана платок и зажал нос, чтобы остановить кровь. Ему было немного стыдно. Такое с ним случалось иногда с тех пор как… Ну, с тех пор.

— Перестало? — спросил Барт умирающим голосом через некоторое время.

Братья снова стояли лицом к лицу.

— Извини, — буркнул Симеон.

— Да нет, это ты меня извини…

Барт неуверенно протянул руку, чтобы последний раз разгладить Симеону воротник. И только тут заметил, какой у его брата изможденный вид.

— Тебе не кажется, что у тебя проблемы? — заикнулся было он.

— Нет. Это у тебя проблемы.

Глава четвертая,

в которой братству угрожает опасность

Образ Венеции теперь неотступно преследовал ее. Вот маленькая девочка входит в кабинет судьи, вот обвивает ручками шею Бартельми, целует его. Каждый раз те же кадры, и каждый раз та же мука. Эта девочка — это была ее малышка, та, в которой жизнь отказала ей. Жозиана хотела ее. Хотела всем нутром.

— Так что вы решили с опекой? — спросила она у Лоранс, стараясь не дать голосу дрогнуть.

В этот четверг, 20 января, Жозиана Морлеван сама попросила судью о встрече. По тому же адресу, в том же кабинете. Только вот она была уже не та.

— На данный момент мы предложили стать опекуном Бартельми, и он, кажется, склонен согласиться.

«Она называет его Бартельми», — немедленно отметила Жозиана. Жало ревности впилось ей в сердце. Почему все так любят Бартельми?

— Уверены ли вы, что это наилучший выбор? — голос у Жозианы предательски задрожал.

— Проблема в том, что выбора-то нет, — призналась Лоранс.

— А если бы я предложила себя?

Судья подняла брови. Глядите-ка, врач из престижного района передумала. Скоро у детей Морлеван отбоя не будет от опекунов. Однако Лоранс не забыла особый интерес Жозианы к маленькой Венеции.

— Вариант с разлучением детей даже не рассматривается, — напомнила она. — Они на редкость дружны.

— Это и меня чрезвычайно тронуло, — солгала Жозиана. — Хотя сначала меня пленила в основном маленькая Венеция, она такая…

Ей снова представилась Венеция на коленях у Бартельми, и дыхание перехватило от боли.

— …такая непосредственная, — закончила она, взяв себя в руки. — Но старшие зато показались мне очень…

Она отчаянно искала какого-нибудь лестного определения. Показались-то они ей невзрачными и нелепыми.

— …очень своеобразными, — заключила она твердо.

— Симеон — особо одаренный, — сказала судья с такой гордостью, словно это была и ее заслуга. — Я виделась с директором его лицея, г-ном Филиппом. Он уверен, что Симеон получит степень бакалавра с отличием. И это в четырнадцать лет!

— Удивительно! — восхитилась Жозиана, догадавшись, что г-жа судья неравнодушна к интеллектуальным достижениям. — А средняя сестра?

— Моргана? Она выводит из терпения свою учительницу, постоянно поправляя ошибки, которые та делает на доске.

Жозиана Морлеван рассмеялась, и смех разрядил атмосферу. Почувствовав это, г-жа офтальмолог решила пойти ва-банк: довериться судье как женщине.

— Я должна признаться вам, г-жа судья. У меня такое чувство, что само провидение послало мне этих детей. Вот уже три года мы с мужем пытаемся завести ребенка. Даже прибегли к искусственному оплодотворению. Но увы…

Лоранс склонила голову над досье. Ей-то беременность не грозила, не от шоколада же «Нестле».

— Мне тридцать семь лет, — продолжала Жозиана. — Время уходит…

Лоранс было тридцать пять.

— Понимаю, — холодно сказала она. — Но Барт более близкий родственник детям.

«Барт, она называет его Бартом!» Жозиана чуть ногами не затопала. Почему все больше любят брата? Так было с самого детства, с тех пор, как он влез между нею и матерью. Мать тоже его больше любила. Он всегда был всеобщим любимцем.

— А все-таки, г-жа судья, вы достаточно хорошо себе представляете, что такое Бартельми?

Давняя злость прорвала плотину, унося куда-то далеко пуловеры от Родье и хорошие манеры.

— Он ведь педераст, который снимает себе дружков в ночных клубах! Вы отдаете себе отчет, какой это пример для детей?

Лоранс все более непреклонно поджимала губы. Никто не смеет навязывать ей решения.

— Мадам, — ледяным тоном отрезала она, — я руководствуюсь интересами детей Морлеван. Ничего другого я не принимаю во внимание.

— Ну-ну, а вы не думали о том, что Бартельми попросту опасен для несовершеннолетних?

Намек был гнусный.

— Не говорите потом, что я вас не предупреждала, — заключила Жозиана. — Я, со своей стороны, тоже руководствуюсь интересами детей.

Она вышла, оставив судью, все это время не притрагивавшуюся к шоколаду, в состоянии жесточайшей ломки.

Но встреча ничего не дала. Она только настроила против себя судью. Оставалась социальная сотрудница.

— Я, должно быть, произвела на вас плохое впечатление при нашей первой встрече, — сказала Жозиана Морлеван, усаживаясь напротив Бенедикт.

Они договорились встретиться в одном из ресторанчиков XI округа.

— Да-да, знаю, я бываю невыносимой, — продолжала Жозиана. — Но у меня было чувство, что на меня оказывают давление. Я по натуре очень независима.

Бенедикт кивнула. Она и сама была такая.

— Но я не бесчувственная. Эта ужасная трагедия, которую сейчас переживают дети, глубоко меня взволновала, — добавила Жозиана. — Мне бы хотелось им как-то помочь.

Бенедикт попалась в ловушку. Добрые чувства — это была ее епархия. Она улыбнулась Жозиане.

— Нам действительно очень нужны люди, желающие помочь, чтобы составить семейный совет. Но Морлеваны вели такой уединенный образ жизни, что я пока никого не нашла, кроме няни маленькой Венеции. А эта женщина и читать-то едва умеет…

Жозиана не слушала, но выражение лица у нее было самое заинтересованное.

— Послушайте, а вам не кажется странным доверять детей такому человеку, как Бартельми?

— А? — отозвалась Бенедикт. — Да, я понимаю, что вы имеете в виду…

С судьей она не решилась поднимать этот вопрос. А сейчас попыталась укрыться за общими рассуждениями:

— Знаете, общество развивается, взгляды становятся шире. Есть уже PACS,[4] а скоро, по-видимому, гомосексуальные пары получат право на усыновление.

— Я тоже придерживаюсь широких взглядов, — поспешила заверить ее Жозиана. — И вообще, личная жизнь Бартельми никого кроме него не касается.

Бенедикт, окончательно очарованная, только утвердительно кивала. Терпимость, права всех и всяческих меньшинств — это был ее катехизис. Так что следующие слова Жозианы резко вернули ее с небес на землю:

— Проблема в том, что Бартельми заводит случайные знакомства в ночных клубах и водит к себе кого попало. Вы представляете, как это может повлиять на детей? На маленькую Венецию?

Расстроенная Бенедикт теперь качала головой отрицательно.

— Не надо сгущать краски, — пролепетала она. — Барт ведет себя с детьми вполне нормально. В воскресенье водил их на Диснея. Очень хорошо все прошло.

«И она называет его Бартом», — отметила Жозиана, закипая. Но она не дала воли ярости и приняла озабоченный вид.

— Дай-то бог, чтобы вы оказались правы, — она вздохнула. — Никогда не задумывалась, насколько щекотливое положение у социальных работников. Ведь, в сущности, случись что с детьми — моральная ответственность ляжет на вас.

После этого ободряющего замечания Жозиана расплатилась за кофе и предложила взять на выходные Венецию.

— У меня вилла в Довиле. Девочке хорошо бы проветриться.

Она совсем заморочила Бенедикт голову, и та пообещала поговорить с малышкой.

Дети Морлеван не подозревали об опасности, угрожающей братству. Они узнали только, что Жозиана собирается пригласить Венецию в гости. В субботу директору приюта Фоли-Мерикур позвонил Барт. Венеция забыла у него одну Барби, а Симеон — «Общественный договор». Барт предложил занести их в приют.

— Поцеловать! — приветствовала его Венеция, вскинув руки как ведущая актриса на подмостках.

Все трое Морлеванов набились в каморку девочек, чтобы без помех пообщаться со старшим братом.

— Ничего так семейный склеп, — пошутил Барт. — Держи, одаренный, вот твой талмуд.

Симеон по своему обыкновению сидел на полу спиной к стене. Он протянул руку за книгой. Бартельми уселся на кровать, отодвинув плюшевые игрушки. На другой кровати по-турецки сидела Моргана и пыталась делать уроки. На подоконнике Венеция разложила пятерых Барби.

— Держи, дурилка, вот твоя Барби, — сказал Барт и кинул куклу Венеции.

— Спасибо, — девочка поймала ее на лету. — Она будет заниматься любовью вот с этой, которая без пары.

— Oh, boy! — воскликнул Бартельми, только сейчас заметив, что все Барби лежат парочками. — Ну вы, девчонки, не теряетесь!

— Кена-то у меня нет, — объяснила Венеция.

— Что ты можешь сказать о сестре? — спросил Барта Симеон.

Тот улыбнулся своей чарующей улыбкой с ямочками. Ему ужасно нравилась Венеция.

— Симпотная, — сказал он.

— Я спрашиваю про твою сестру Жозиану, — уточнил Симеон.

— Не симпотная, — припечатал Барт.

— Она хочет взять Венецию на выходные в Довиль.

— Стремно, — поморщился Барт.

— Ты можешь хоть иногда говорить по-человечески? — прикрикнул на него Симеон.

— Есть, босс. Жозиана просила у Деда Мороза мужа, телик с плазменным экраном, виллу в Довиле и белокурую дочурку. А Дед Мороз список не дочитал.

Жозиана терпеть не могла брата, и Барт платил ей тем же.

— От нее и киднеппинга можно ожидать, — предрек Барт, который был не таким идиотом, как могло показаться.

— А что такое киднеппинг? — спросила Венеция.

Моргана подняла глаза от тетрадки.

— Это когда детей похищают и держат в плену.

Венеция заревела:

— Не хочу в Довиль!

Симеон понял, что пора брать дело в свои руки.

— Пау-вау, — объявил он.

Все трое тут же уселись на ковер, заворачиваясь в одеяла.

— Что это вы делаете? — удивился Барт.

Моргана объяснила:

— Мы так принимаем решения.

— Класс, — одобрил Барт. — А меня возьмете?

— Да, — сказал Симеон. — Только дураки высказываются последними.

— Спасибо, что предупредил, — буркнул Барт, съезжая с кровати на пол.

Симеон начал с фактов:

— Жозиана Морлеван была признана нашим отцом.

— Где? — не подумав, ляпнула Венеция.

— Тебе уже объясняли! — в один голос прикрикнули двое старших.

Малышка обеими руками зажала рот, чтобы снова не оплошать.

— Т-т-т, ну до чего же некоторые бывают глупыми, — соболезнующе заметил Барт.

— Ну ты! — шикнула Венеция, делая ему знак заткнуться.

— Так что Жозиана — наша сводная сестра по усыновлению, — продолжал Симеон. — Она не станет похищать Венецию. Это было бы безрассудством.

— Глупостью, — перевела Моргана.

— Но мне лично не нравится, что она приглашает Венецию, а нас не приглашает.

Бартельми поднял руку, как в школе.

— Жозиана сноб. Ей совсем не гордо гулять по Довилю с тобой и Морганой, когда у вас уши как у Дамбо и носы как кувшинное рыло.

— А если бы ты нас не стыдился, — парировал Симеон, — то не выдавал бы нас за детей соседки. Ты сам сноб.

Взгляды братьев пересеклись, как это уже случалось однажды.

— Симеон, не говори плохо про Барта, — захныкала Венеция, — а то я нарисую тебе черта.

— Нарисуй, так ему и надо, — подначил ее Барт тоном обиженного ребенка.

Венеция вскочила, готовая повиноваться старшему брату. Симеону невыносимо захотелось плакать. Он стиснул руки, изо всех сил сдерживаясь.

— Да ты чего, я пошутил! — опомнился Барт.

Он хлопнул Симеона по плечу.

— Ты так все близко к сердцу принимаешь… Что, уж и пошутить нельзя?

В ответ Симеон ткнул его кулаком в грудь. Себе он сделал больнее, чем брату, но Барт согнулся пополам, как будто из него дух вышибли. Венеция кинулась ему на помощь и принялась дубасить Симеона. Моргана же горько заплакала.

— Кхм-кхм, извините… Извините, — повторил чей-то голос.

Это оказалась г-жа судья. Симеон снова откинулся к стенке. Бартельми сгреб Венецию в охапку, чтобы она прекратила брыкаться. Но Моргана продолжала рыдать.

— У тебя что-нибудь болит? — испугалась судья.

— У меня, у… у меня… у… — всхлипывала Моргана.

— Перестань, — шепнул ей Симеон.

— Уши как у Да-а-мбо! — провыла девочка.

— А Симеон стукнул Барта, — наябедничала Венеция.

— Барт, он… Барт гадкий! — плакала ее сестра.

Г-жа судья повернулась к старшему брату.

— Может быть, вы объясните мне, что происходит, г-н Морлеван?

Барт спрятал руки за спину, как нашкодивший ребенок, и весь его вид говорил о крайней растерянности. Симеон предпочел взять объяснения на себя.

— Ничего страшного, — сказал он, приняв немного виноватый вид. — Мы с Морганой поссорились, Бартельми вмешался, и я его стукнул.

Братство Морлеван подтвердило ложь Симеона почтительным молчанием.

— Нехорошо, — мягко укорила Лоранс, подумав, что у одаренных детей, видимо, рок такой — иметь плохой характер. — Раз уж вы здесь, Бартельми, я хотела бы и с вами тоже поговорить.

Г-н Морлеван снова превратился для судьи в Бартельми. Все уладилось. Барт воспользовался этим, чтобы подмигнуть Лоранс, но она сделала вид, что не заметила.

— Пойдемте, Симеон, — позвала она.

Все перешли в кабинет директора.

— Симеон, — начала судья, — я зашла сообщить вам, что у нас уже два потенциальных опекуна для вас и ваших сестер. Этому можно только порадоваться: чем больше доброжелателей, тем лучше.

Она улыбнулась братьям, которые отреагировали на удивление одинаково, — скрестили руки на груди и сдвинули брови.

— Что это еще за фигня? — проворчал Барт. — Какой еще другой опекун?

— Ваша сестра.

— Ой, я вас умоляю! — взорвался Барт. — Всю жизнь она так, с тех пор как я родился. Только у меня заведется новая игрушка — сразу ей надо именно ее! Но опекун ведь я. Правда же, я?

Симеон и судья беспомощно переглянулись.

— Нет, погодите-ка, — вдруг забеспокоился Барт. — Что-то я не врубаюсь. Это ведь мой брат, мои сестры.

— Никто этого и не оспаривает, — сказала Лоранс. — Но опека — это большая нагрузка, можно поделить обязанности. Закон предусматривает такую возможность: бывает опекун и опекун-надзиратель.

— Это надо мной, значит, надзирать? — взвизгнул Барт. — Oh, boy! Ну вот, опять Жозиана будет командовать.

Г-жа судья кое-как успокоила Бартельми. Никто не может лишить его статуса старшего брата. Что касается опеки, то ничего пока не решено, и пожелания детей тоже будут учитываться. Потом Лоранс зашла к Моргане и объяснила ей, что забирать волосы в тугой обруч за ушами, может быть, не лучший для нее вариант. Потом похвалила чертика, которого нарисовала Венеция, не заостряя внимания на корявой подписи: «Симеон жопа». И на последок посоветовала Симеону сходить к врачу. Вид у него был действительно неважный.

Выйдя на улицу, Лоранс подумала: а может, это и хорошо, что у нее нет ни детей, ни братьев, ни сестер. Плитка шоколада — тут хоть сразу видно, где начало, где конец; а семейные дела…

Жозиана Морлеван не замедлила объявиться. Уже в понедельник вечером, когда в приюте ужинали, она позвонила и пригласила Венецию в Довиль. Малышка, весьма польщенная персональным приглашением, вернулась к столу и объявила старшим:

— Я поеду с Жозианой смотреть море.

— Это хорошо, — сказал Симеон. — Но если ты будешь слишком милой, она захочет, чтобы ты все время была с ней. И мы тебя больше не увидим.

Венеция чуть не заплакала. Ей хотелось увидеть море и не хотелось, чтобы ее похитили. Она нашла выход:

— Я буду немножко милой.

Но Венеции было всего пять лет. Поцелуи и нежности восторжествовали над ее решимостью, а может быть, и красивый автомобиль, и вилла, и сад… Что касается Жозианы, то ей открылось, что такое счастье: гулять по улицам Довиля с маленькой девочкой, держащейся за ее руку. Все оглядывались на Венецию, любуясь ее разрумянившимися на ветру щечками, сияющими при виде каруселей глазами, ее позами маленькой кинозвезды.

— Какая она прелесть, — говорила Жозиана мужу. — Правда, Франсуа?

Поначалу Франсуа Танпье отнесся к девочке более чем сдержанно. Он не ожидал ничего хорошего от Морлеванов. Бартельми со своей серьгой, жеманным голосом и идиотскими выражениями был для него настоящим воплощением кошмара. Но когда Венеция вручила Франсуа нарисованное сердце (потому что я тебя люблю), бедняга не устоял перед голубоглазой чаровницей. К вечеру субботы малышка порхала между месье и мадам, по возможности поровну раздавая поцелуи. У Жозианы сердце кровью обливалось, когда пришлось везти девочку обратно в приют.

— Бедняжка моя! В это ужасное место! — Жозиану даже дрожь пробрала.

По дороге, пока Венеция мирно дремала, Жозиана с мужем обсуждали вопросы опекунства и усыновления. Когда речь зашла о Бартельми, девочка прислушалась, не открывая глаз…

— До свидания, мое сокровище, — шептала Жозиана сквозь слезы. — Я приеду за тобой в следующие выходные. Будь умницей и хорошо кушай!

Франсуа Танпье, окончательно потеряв голову, назвал ее: «Моя розовая принцесса».

— Поцеловать, — сонно потребовала Венеция.

Она рада была вновь оказаться в своем закутке с сестрой.

— Ну как? — спросила Моргана. — Понравилось море?

— Угу, — сонно промычала Венеция.

Она начала раздеваться, как вдруг, полуголая, села на постели.

— Что такое педик?

Моргана не была уверена, что знает ответ.

— Спроси Симеона.

За завтраком Венеция представила брату и сестре подробный отчет о своем уик-энде.

— На следующие выходные я опять туда поеду, — сказала она в заключение.

Симеон озабоченно покачал головой.

— Вот видишь, Жозиана начинает нас разлучать. Ты была слишком милой.

— Но я же нарисовала Франсуа только одно сердце, — оправдывалась Венеция.

Симеон и Моргана обменялись мрачными взглядами. Наивность сестренки уже не забавляла их. Взрослые начинали расшатывать братство Морлеван.

— Это правда, что Бартельми педик? — вдруг спросила Венеция своим звонким голоском.

— Тс-с, — сказал Симеон, оглянувшись на соседние столики. — Где ты это слышала?

— В машине. Жозиана говорила.

Судя по всему, девочка мало что поняла из услышанного.

— А это что такое, педик? — шепотом спросила она.

Симеон думал дольше обычного. Наконец нашелся:

— Это парень, который носит серьгу в ухе.

В светлой головке Венеции все сразу же встало по своим местам.

— А, понятно, — сказала она. — Жозиана не любит серьги.

Глава пятая,

в которой Бартельми делится с соседкой своими кулинарными рецептами

Барт свел знакомство с Лео, когда искал работу. В витрине антикварного магазинчика висело объявление: «Нужен продавец с опытом». У Бартельми какого только опыта не было, в том числе по части выступления на роликах в Гей-Параде или охоты на динозавров с Ларой Крофт. Так что он предложил свою кандидатуру владельцу магазина. Тот оказался бледным веснушчатым парнем с узкими плечами и еще более узким кругозором. Это и был Лео.

У Барта квартира была больше. Поэтому Лео должен был в ближайшее время переселиться к нему, и в это февральское утро Барт стоял один-одинешенек среди груды коробок, которые надо было разбирать. Вздыхая, он начал распаковывать первую. В дверь позвонили. Это оказалась г-жа судья, которая явно приняла близко к сердцу дело Морлеванов. Когда в дверях, сияя улыбкой, появился Барт, лакомке Лоранс захотелось добавить ему еще пару ямочек на щеках. Зубами.

— Я не помешала?

Барт провел ее в гостиную и, придерживаясь принципа, что всегда лучше соврать, чем сказать правду, объяснил, указывая на коробки, что накупил всякого старья на барахолке.

— А, понятно, — сказала судья, снимая пальто. — Ну да, вы ведь работаете с антиквариатом…

Она повесила пальто на стул, и Барт сделал поразительное открытие. У г-жи судьи в облегающем пуловере оказались такие же роскошные формы, как и у Барби в боди. С этого момента он уже не слушал ее и только вставлял «а-а» и «гм-м», чтобы не попасть в немилость. Лоранс что-то говорила про Симеона, про Довиль, про выходные, а Барт созерцал ее телодвижения, бездумно поддакивая. Он придвинулся к ней так близко, как только позволяли приличия, и ему хотелось мурлыкать, зарывшись в эти материнские округлости.

— Значит, вы согласны? — спросила судья.

— Да-да, никаких проблем.

У него горели уши, ему хотелось ласки.

— Тогда Бенедикт приведет к вам Моргану и Симеона в субботу около одиннадцати.

Барт очнулся:

— Что?

— Так будет лучше всего, — заверила Лоранс. — А в воскресенье вечером проводите их обратно в приют.

Бартельми понял, что дал навязать себе старших детей Морлеван на все выходные. Лео ему голову оторвет. Но, провожая судью до двери, он успокоился, вспомнив, что для Лео дети Морлеван по-прежнему дети соседки. Вот пусть ими и остаются.

В этот же вечер Эме сама дала о себе знать. Все началось с грозных раскатов мужского голоса, потом послышался звон бьющейся посуды, потом какие-то глухие удары. Наверху хлопнула дверь, кто-то начал сбегать по лестнице.

— О, как раз кстати, — обрадовался Бартельми.

Он открыл дверь и перехватил соседку.

— Э-гм… Эме? Я хотел попросить вас о небольшой услуге…

Молодая женщина ухватилась за перила, едва удержавшись, чтобы не вскрикнуть от неожиданности.

— Ой, да у нее кровь! — ахнул Барт, попятившись. И добавил с упреком: — Я этого не выношу.

— Он хотел меня убить, — сказала молодая женщина, лицо которой было залито слезами и кровью.

— Видно, у него среда плохой день, — заметил Барт. — Вы бы подсыпали ему в суп «Теместы».

Эме вошла в квартиру, опасливо оглянувшись на верхнюю площадку.

— Я так всегда делаю, когда меня достает Лео. Немножко транквилизатора в кофе — и все, тишь да гладь.

— Вы что, серьезно, г-н Морлеван? — с сомнением спросила Эме.

— Вы мне тут все кровью закапаете, — вскрикнул Барт. — Боже, какая гадость. Идите скорее в ванную.

Эме умылась. У нее была довольно глубоко рассечена левая скула.

— Он швырнул в меня крышкой от кастрюли, — пояснила она.

— А вы замените все крышки летающими тарелочками, они легкие и края не острые, — невозмутимо посоветовал Барт.

Эме подставила руки под холодную воду. На них были видны отчетливые следы зубьев вилки. Бартельми содрогнулся от отвращения, но заговорил игриво:

— Между прочим, тут в субботу опять придут ваши детки.

— Мои дети? — переспросила Эме. — О! Вы не сказали г-ну Лео?

Барт помотал головой.

— Но что плохого в том, что вы опекун своего брата и сестер? — удивилась Эме. — Почему вы это скрываете?

— Вы не знаете Лео. Он ненавидит все, что я люблю. Герани мои жжет сигаретами.

Такое поведение показалось Эме почти нормальным. Ее муж, например, рвал книги, которые она читала.

— Я прошу вас немножко мне помочь, Эме, — заискивающе сказал Барт.

Он принялся разглаживать замявшийся воротничок ее блузки.

— Лео в субботу придет ко мне обедать. Надо бы сказать, к нам, — поправился Барт, стыдливо потупившись. — Потому что он переселяется сюда.

— Вы уверены? — тихонько спросила молодая женщина.

— Что он ко мне переезжает?

— Нет. Что это будет хорошо?

Бартельми только отмахнулся манерным беззаботным жестом. Потом снова принялся за ее воротничок.

— Так вот, понимаете… Будьте душечкой, Эме, приведите мне ребят так эдак в половине первого, вроде как у вас беда. Позвоните в дверь с этим вашим выражением жертвы семейного насилия…

Он придирчиво изучал лицо бедняжки.

— До субботы ведь это не слишком заживет, а? Вы скажете…

Он в совершенстве воспроизвел затравленный взгляд и интонации Эме:

— Он хотел меня убить. У него приступ буйства. Г-н Морлеван, пусть дети побудут у вас. Не надо им этого видеть!

Испуг, недоумение, смех прошли по лицу Эме, как тени облаков по лугу.

— Попробуйте, скажите так. — Барт хотел провести репетицию. — Еще можно руки ломать, если у вас получится.

Вместо этого Эме перехватила руки Барта и, удерживая их, сказала:

— Вы сумасшедший.

Лицо молодого человека помрачнело.

— Знаю, — сказал он.

А потом, подражая своей младшей сестренке:

— Эме, ну пожалуйста, ладно?

Губы молодой женщины дрогнули. Барт счел это за знак согласия. Он поцеловал ее в щечку и шепнул на ухо:

— Спасибо.

Оставшиеся до выходных дни он провел в свое удовольствие, даже и не думая, какова будет реакция младшего брата.

— Веди нас обратно в приют, — сказал Симеон, когда Барт изложил ему свой план.

— Да почему? — удивился Бартельми. — Все отлично устроится. Я буду прятать вас от злого мужа весь уикэнд, а в воскресенье вечером якобы верну матери.

Симеон пожал плечами; он был в бешенстве. Все это был бред какой-то. И с Бартом, видимо, так будет всегда. А тем временем Жозиана Морлеван прибирает к рукам малышку Венецию. Моргана тихонько сидела в гостиной на диване. Надувшись, братья отвернулись друг от друга и теперь смотрели на нее.

— Что это ты сделала со своими ушами? — спросил ее Бартельми.

Девочка больше не носила обруч. Она обеими руками приподняла волосы.

— Прикрыла, — с удовольствием объяснила она.

Бартельми обернулся к брату.

— Вот видишь, и я так делаю! Все шито-крыто.

— Морока с тобой, — проворчал Симеон. — Лео же догадается. Разве только он еще глупее тебя.

— Не исключено, — согласился Бартельми.

Короче говоря, Барт как всегда добился своего. Он все продумал. Симеон и Моргана должны ждать в сквере около качелей до двенадцати двадцати. Соседка, возвращаясь из магазина, заберет их и приведет к Барту. Разыграет свою сценку и поспешит домой встречать мужа, который возвращается после боулинга в час дня.

Лео пришел ровно в полдень. Настроение у него было преотвратное. Всю неделю ему пришлось управляться в магазине одному.

— Да чем ты, блин, занимался все это время? — заорал Лео, пнув ногой ближайшую коробку.

Бартельми практически ничего не распаковал.

— Никак не удавалось пройти на следующий уровень в «Ларе Крофт», — озабоченно сообщил Барт.

— Этот тип меня с ума сведёт! — взвизгнул Лео, призывая в свидетели некую невидимую аудиторию.

— Не понимаю, что ты имеешь против Лары Крофт, — сказал Барт, рисуя себе в воздухе пышный бюст.

Это было неосмотрительно с его стороны. Следующий пинок пришелся по игровой приставке. Перед тем как сесть за стол, Барт завернул в ванную, открыл аптечку и протянул руку за «Рогипнолом», или «Теместой». Жребий пал на снотворное. Барт вернулся в гостиную и объявил:

— Прошу к столу, мадам! Я тебе приготовил тапенаду.[5]

— Чой-то за пакость? — проворчал Лео, которого нелегко было умаслить.

— На основе черных маслин. Немножко горчит, — предупредил Барт, всыпавший туда растолченную таблетку.

Лео, действительно, счел тапенаду слишком горькой.

— Ничем на тебя не угодишь, — заметил Барт. — Извини, звонят.

Это была соседка, которая по мере сил разыграла роль только что избитой жены. Симеон и Моргана угрюмо дожидались конца сцены.

— Знаете что, Эме? — перебил ее Бартельми. — Пускай ваши ребята побудут эти выходные у меня. Отсидятся в безопасности.

Лео чуть не подавился бутербродом с тапенадой. Но Барт так быстро все провернул, что он не успел вмешаться.

— Ладно, Эме, бегите. Постарайтесь успокоить вашего мужа.

Ну вот, все получилось. Барт ликовал. Но он не учел темперамента Лео. Тот буквально взорвался, отшвырнул свой бутерброд, обрушился на Барта с ругательствами и толкнул бедняжку Моргану. Симеон с сестрой удрали на кухню.

— Ничего, сейчас пройдет, — сказал Бартельми, заглянув к ним. — Он буйный, но не злой. Сейчас ему кофейку сварю. С «Рогипнолом».

— Противный у тебя кофе, — буркнул Лео. — Тебе не кажется?

— Нет, — твердо сказал Барт. — Пей.

Понемногу Лео расслабился. Очертания окружающего мира смягчились, расплылись. Горестная история Эме даже заставила его прослезиться. От смеха, к сожалению, потому что рассказывал-то ее Барт. Тем временем Моргана и Симеон, сидя на диване, уплетали тапенаду и читали: он — «Так говорил Заратустра», она — «Доктора Дулитла».

— Вырубаюсь я что-то, — сказал Лео, зевая.

Барт видел, что близок миг, когда Лео рухнет в постель и освободит ему остаток дня. Все шло по плану. Кроме одного: в дверь позвонили.

— Я открою! — сказала Моргана.

Лео и Барт переглянулись с удивлением. Они никого не ждали. Оказалось, что это соседка.

— Он хочет меня убить!

— Да нет, пока еще вряд ли! — попытался успокоить ее Бартельми.

— Он хотел заставить меня выпить «Антинакипин», — пролепетала Эме.

Симеон вздрогнул и вскочил с дивана. Он вспомнил «Сортирного Крота».

— Значит, у него суббота тоже плохой день, — заметил Барт, — среда и суббота.

— Ты что, совсем, что ли, дурак? — закричал на него Симеон. — Он правда хотел ее убить. Смотри, у нее синяки на шее!

— Он меня слегка придушил, — призналась Эме. — Не влезайте в это, Симеон. Вы еще ребенок.

Лео ошарашенно смотрел на них. Хотя сознание у него и затуманилось от снотворного, он все же понимал, что происходит нечто несуразное.

— Ты ваще кто? — спросил он, ткнув пальцем в сторону Симеона.

Симеон решил, что хватит подыгрывать брату.

— Я Симеон Морлеван. А это Моргана Морлеван. Мы сводные брат и сестра Бартельми.

— Че… Че… Чего?

Лео с трудом встал на ноги.

— Не психуй, — сказал Барт. — Все очень просто. Сейчас Симеон тебе объяснит.

Бартельми отпасовал мяч брату. Симеон в двух словах обрисовал ситуацию и заключил:

— Барт не хотел признаваться вам, что он наш опекун. Но поскольку он не опекун и никогда им не будет…

— Эт’ п’чему? — спросил Лео.

— Потому что он гомосексуалист. Судья по делам несовершеннолетних не разрешит.

— Это дискриминация! — завопил Лео. — Барта ущемляют в правах!

Это меняло все. Теперь Лео не только не возражал против опекунства Барта, но и требовал его.

— Напишем открытое письмо в «Либерасьон»! — горячился он.

— И дадим подписать аббату Пьеру, — подхватил Барт. — А прилечь не хочешь?

Лео признал, что у него была трудная неделя и он, пожалуй, не отказался бы немного вздремнуть. Когда он вышел из гостиной, Бартельми обернулся к брату.

— Ну вот. С ним на сегодня все. Можно идти в кино.

— Но надо же как-то помочь Эме, — сказал Симеон. — Позвони в полицию.

— Нет, нет-нет, — испуганно запротестовала Эме. Бартельми взялся за воротник брата.

— Я позабочусь об Эме, — сказал он, несколько переигрывая в роли настоящего мужчины.

Симеон открыл было рот, но Барт осадил его:

— Я тут старший. Понял, малыш?

Он кивнул на дверь соседке, которая все лепетала:

— Нет, только не полиция, нет, нет…

Барт вытолкнул молодую женщину в коридор и повел в ванную. Открыл аптечку и достал нераспечатанную упаковку «Теместы». Вручил ее Эме и поднял два пальца — V, знак победы.

— Две таблетки.

После чего изложил рецепт полностью:

— Растолочь, смешать с овощами. Развести бульоном. Добавить ложку сметаны. Посолить. Поперчить.

Уладив проблему с Эме, Бартельми вернулся в гостиную к детям. Симеон в кино не хотел, он лучше дочитает свою книгу.

— Ох уж мне эти одаренные! — вздохнул Барт, не догадываясь, что брат чувствует себя слишком усталым, чтобы снова куда-то идти по холоду.

От нечего делать Барт завалился на диван к детям и стал читать через плечо Симеона. Вдруг что-то на запястье брата привлекло его внимание. Он тихонько оттянул рукав.

— Oh, boy! — испуганно охнул он.

Красное пятно разрослось. Было видно, что мелкие кровеносные сосуды полопались. Симеон оттолкнул руку брата и одернул рукав. Оба молчали, делая вид, что читают. Но Барт успел разглядеть еще одно пятно — на шее, под воротником.

— Что это? — спросил он шепотом, чтобы не услышала Моргана, с головой ушедшая в книгу.

— Не знаю, — выговорил Симеон с трудом, словно ему не хватало воздуха.

— И еще есть?

— Да. Их становится все больше.

«К врачу. Надо идти к врачу». Барт повторял эти слова про себя и не мог произнести вслух. Произнести вслух — это значило связать себя; это значило крепко взять Симеона за руку, как старший брат. А такое было невозможно. Барт всегда чихать хотел на всех и вся.

— Симеон?

— Чего?

Нет, слова не шли с языка. Вновь воцарилось молчание.

— Да, я знаю, — выговорил наконец Симеон. — Мне следовало бы показаться врачу.

Но сам он не пойдет. Почему? Потому что ему всего четырнадцать лет и мужество вдруг ему изменило. Барт встал.

— Ты куда?

— Позвоню моему врачу. Нельзя так оставлять эту дрянь.

Д-р Шалон наблюдал Барта с детства. Так что секретарша сразу подозвала его.

— Не знал, что у тебя есть сводный брат, — заметил Д-р Шалон. — Ну так что там с ним? Я вообще-то по субботам на вызовы не хожу. Если ангина…

— Не думаю, — сказал Барт и с отвращением описал странные пятна на теле Симеона.

— Температура есть?

— Н-нет, — неуверенно ответил Барт.

— Усталость?

— Да, все время!

Прозрев задним числом, Барт увидел, как Симеон отдыхает на лестнице, вцепившись в перила, как приваливается к стене, опирается о раковину…

— Приводи его ко мне, — сказал д-р Шалон.

— В понедельник?

— Прямо сейчас.

Глава шестая,

когда «поднимается ветер, надо постараться жить»

Венеция начала мало-помалу открываться Жозиане с другой стороны. То была истинная Морлеван. Дочь этого человека, Жоржа Морлевана, который прошелся по жизни Жозианы и ее матери, посеяв бурю и оставив их пожинать Бартельми.

— А у меня есть Кен! — похвасталась Венеция, прибыв к Жозиане в эту февральскую субботу.

— Какой кен? — спросила Жозиана, больше имевшая дело с пожилыми дамами, страдающими катарактой, чем с пятилетними девочками.

Венеция вынула из своего рюкзачка куклу.

— Барт подарил. А то моим Барби не с кем заниматься любовью.

Жозиана вздрогнула, как от укуса насекомого.

— А ты занимаешься любовью с Франсуа? — прозвенел детский голосок.

— Э-э… ну… да, — признала Жозиана, не зная куда деваться.

Неужели уже поздно? Возможно ли еще выправить девочку разумным воспитанием? Кого-нибудь другого на месте Жозианы, у которой ужас перед порочностью брата превратился в навязчивую идею, только позабавила бы любознательность Венеции. Просто ребенок, оставшийся без родителей, задается вопросом: откуда я взялся, каким чудом? Но Жозиана уже рылась в памяти, стараясь вспомнить кого-нибудь из коллег-психологов, кому можно было бы показать девочку.

— А письки у Кена под штанами нет, не знаю, почему так, — рассуждала Венеция, раздевая куклу. — У всех ведь мальчиков есть письки, да? У Барта большая такая, я видела. А у Франсуа?

«Шапиро, Доротея Шапиро!» — Жозиана вспомнила фамилию психолога, и ей стало легче.

— Хочешь, солнышко, сыграем в лошадки? — предложила она с преувеличенным энтузиазмом.

Венеция отложила куклу:

— Извини, Кен, придется оставить тебя голеньким.

Она положила на него сверху одну из Барби с нежной улыбкой, снисходительной ко всей мужской половине человечества.

— Чтобы ему тепло было, — объяснила она Жозиане.

Молодая женщина ответила ей бледной улыбкой и бросила кубики:

— О, мне везет! Шесть очков!

Играя, Венеция считала выпавшие очки и то и дело переключалась на другие подсчеты. В частности, принялась пересчитывать по пальцам всех известных ей Морлеванов:

— Барт, ты, Симеон, Моргана, я. Пять, смотри!

— Да, пять, — согласилась Жозиана, отметив про себя, что отца в списке не было.

Малышка, должно быть, уже не помнила Жоржа Морлевана. А вот Жозиана, стоило ей закрыть глаза и подумать о нем, видела его как живого. Высокий, сильный, шумный. И красивый. Прежде всего, красивый. Барт и Венеция пошли в него. Но он-то был мужчина — Мужчина с большой буквы. Он играл на пианино в барах, курил сигары, иногда мог всю ночь куролесить, а утром валился пьяный. Из-за него у Жозианы развился страх перед мужчинами — так празднично гулял он в их доме, растаптывая ее сердце. А потом ушел, взял и исчез, словно оборвав швартовы. Оставил ее и беременную мать. Тут Жозиана заметила, что Венеция что-то ей говорит.

— Ты что-то сказала, солнышко?

— Почему тебе не нравятся серьги?

В то время как Жозиана терялась от реплик Венеции, Барт сидел в приемной доктора Шалона. Или, точнее, сидел как на иголках в приемной д-ра Шалона, то листая, то откладывая журналы, барабаня пальцами по подлокотникам кресла, вскакивая и снова садясь. Как затравленный. А на Симеона снизошел покой. Облегчение. Наконец-то он мог поделиться тем, что скрывал столько недель. Открылась дверь, и врач выглянул в приемную. Барт привстал было с кресла, но за братом в кабинет не пошел. Через четверть часа дверь снова открылась.

— Барт! — с очень серьезным лицом позвал врач.

Когда Бартельми вошел, д-р Шалон положил ему руку на плечо как-то уж слишком крепко.

— Сядь.

Симеон одевался. Он был спокоен.

— Так значит, — обратился врач к Барту, — вы с братом только недавно познакомились?

Взгляд Барта упал на обнаженный торс Симеона.

Красные пятна, такие же как на руке, и несколько синих кровоподтеков. Барту вспомнилась соседка. Неужели Симеона тоже бьют? И если да, то кто? Он перевел вопросительный взгляд на врача. Д-р Шалон ответил короткой и довольно искусственной улыбкой.

— Ну так вот. Я осмотрел Симеона. Теперь нужно всестороннее обследование. И для начала — анализ крови.

— Я поговорю с социальной сотрудницей, — пообещал Барт, первым побуждением которого было переложить трудности на кого-нибудь другого.

— Это надо сделать уже в понедельник.

Симеон кончил одеваться.

— Подожди в приемной, ладно? — сказал ему д-р Шалон, постаравшись, чтобы просьба прозвучала вполне невинно. — У меня есть еще небольшое дело к твоему брату.

Симеон сдержал улыбку. Вот и этот не понимает, что такое одаренный ребенок. Когда дверь за ним закрылась, врач прокашлялся, взял листок бумаги и набросал на нем несколько слов.

— Вот тебе координаты моего коллеги в клинике Сент-Антуан. Симеона надо срочно госпитализировать.

— Чтобы сдать анализ крови?

— Чтобы сделать пункцию. Я не хотел пугать мальчика. Подготовишь его постепенно. Но с тобой я не стану так церемониться. По всей вероятности, у него лейкемия.

— Нет.

Барт замотал головой. Он не мог согласиться.

— Конечно, стопроцентной уверенности у меня нет. Я могу ошибаться. Но очень важно как можно скорее поставить диагноз.

Барт опустил голову. Нет. Это была не его жизнь. Не его дело. Пусть социальная сотрудница разбирается.

— Так что я тебе тут написал фамилию врача, он работает в Сент-Антуане. Блестящий специалист. Профессор Мойвуазен. Позвонишь ему, сошлешься на меня. Он на первый взгляд сухарь, но на самом деле душевный человек и по-настоящему борется за своих пациентов. Лечит как раз детей и подростков, больных лейкемией.

Барту казалось, что эти слова скользят мимо его сознания. Но они проникали ему в голову, под кожу. Сент-Антуан. Мойвуазен. Лейкемия. Были еще: «мужество», «воля» и, в заключение, «удачи!». Симеон, улыбаясь, ждал в приемной. Барту хотелось заорать: «У тебя лейкемия, парень! Тебе хана!»

В этой жизни каждому свое. Почему он, Барт, должен переживать? Если Симеону вздумалось портить себе кровь, так и пусть его. Он послал брату саркастическую усмешку.

— Карета подана, Симона, — бросил он.

Симеон пожал плечами и спросил, понизив голос:

— Ну, что он сказал?

— Это я у тебя должен спрашивать, — возразил Бартельми.

— Вроде бы анемия. А тебе он что сказал?

Симеон прекрасно понимал, что врач попросил его выйти, чтобы сказать всю правду старшему брату.

— Про тебя ничего, — заверил Барт. — Он меня спрашивал, не забываю ли я предохраняться от СПИДа.

Объяснение звучало правдоподобно. И Симеон, который, возможно, сам не хотел знать больше, им удовлетворился.

К их возвращению Лео проснулся, а у Морганы кончился «Доктор Дулитл». Лео встал с тяжелой головой и в дурном расположении духа. Его правозащитный пыл изрядно выдохся. Он увел Барта в сторонку:

— Слуш’й, на фиг они тут на весь уик-энд? Н’зя их от’слать в приют?

Можно было подумать, что речь идет о почтовой посылке. Бартельми свирепо зыркнул на него:

— Нет. Я обещал.

Лео хихикнул. Когда это Барта смущало какое-то обещание?

— Ла’но, ток см’ри, чтоб на тот уик-энд т’бе их не п’дкинули! — потребовал Лео.

— Буду заходить к ним в приют на неделе, и все. Такой вариант тебя устраивает?

Он будет заходить время от времени, справляясь о здоровье Симеона, и раз в месяц дарить сестренке очередную Барби. «Ну вот на том и порешим», — подумал он. Но приговор врача весь вечер не выходил у него из головы. Одно-единственное слово — «лейкемия» — оккупировало все жизненное пространство вокруг. Барт смотрел на Лео, усевшегося перед телевизором, и думал: «Вот он включил лейкемию». Готовя на кухне салат и шаря на полке в поисках уксуса, он бормотал про себя: «Куда это я задевал лейкемию?»

За ужином Лео всячески отравлял существование младшим Морлеванам.

— Мы их ’ще и корми, да? Эт’му вот скок’ж надо, вон какой тощой! М’лолетки, они зна’шь как жрать зд’ровы!

Бартельми сдерживался. Но пальцы у него нервно подрагивали. Лео начал цепляться к Симеону:

— Прям’ не вер’тся, что ты брат Барта! С т’кой-то рожей!

Бартельми вскочил.

— Ну ты, оставь парня в покое! У него лейкемия, понял? Лейкемия. Рак. У него нет ни отца ни матери. А теперь еще рак. В четырнадцать лет. Чем он провинился? За что ему такое? Он классный парень. Почему на него это свалилось?

Барт вопрошал Лео, или, может быть, самого Бога. Ответом ему было молчание, каменное молчание, придавившее всех за столом. Симеон смотрел в пустоту перед собой. Значит, вот что это за пятна. У него лейкемия. По его щеке поползла слеза. Он всхлипнул. Тут Барт понял, что натворил. Он обнял брата за плечи и повторил ему слова доктора: «мужество» и «воля».

— У тебя все шансы выздороветь, — говорил он. — Профессор Мойвуазен — гениальный врач. Вылечивает лейкемию у девяноста человек из ста. Девяносто процентов, представляешь?

Никогда еще вранье не давалось ему так легко.

— Я пойду с тобой сдавать анализ крови. Я все время буду с тобой. Вот увидишь, мы прорвемся.

И откуда только взялись у него эти слова, эти жесты? Он ласково трепал по плечу убитого брата, вытирал ему слезы. Он даже догадался взглянуть на Моргану: как она восприняла страшное известие? Девочка не сводила с него взгляда, полного отчаяния и обожания. В ее жизни, в этом океане горя, замаячил парус надежды. У нее есть замечательный старший брат, который их всех спасет.

Сострадание Лео оказалось недолговечным. Вечером в спальне он принялся запугивать Бартельми.

— Ты х’ть зна’шь, что с’брался на с’бя взв’лить?

Лейкемия — это значит химиотерапия, рвота, волосы выпадают. Мальчишка и так тощий, а будет вообще кожа да кости. Как из концлагеря.

— Ему не жить, — предсказывал Лео. — Но в ч’тырн’цть лет сердце зд’ровое, он долго бу’т помирать. Год, два. Пр’кинь, два года с ж’вым труп’м? И всю д’рогу анализы, п’р’ливания, морфин!

Он не говорил, а истерически кричал. Дверь спальни открылась. На пороге стоял Симеон.

— А нельзя ли потише? Я в курсе, что такое лейкемия, хотя, конечно, спасибо за информацию.

Лео обернулся к Барту:

— Т’перь он бу’т расп’ряжат’ся в моем доме?

— В твоем? С чего ты взял? — сказал Барт. — Ты сейчас в моем доме, и ты меня достал. И давай-ка вали отсюда.

Сказано это было очень жеманно, но и в высшей степени непререкаемо.

В воскресенье, пока Лео собирал свои пожитки, Барт повел детей в ресторан. Полночи он выслушивал угрозы и упреки и теперь двигался как на автопилоте.

— Мне очень жаль, — заикнулся Симеон, сам хорошенько не зная, о чем тут жалеть.

— Да хрен бы с ним, с Лео, — сухо возразил Барт, — с работой вот проблема.

Работу он потерял.

— Я там ничего не делал, а получал хорошо. Такое место не так-то легко найти.

«Да уж, — подумал Симеон, — и называется такая работа не слишком красиво». Он принялся насвистывать «I’m just a gigolo…»

— У меня теперь нет средств на ваше содержание, — буркнул Барт в качестве объяснения.

— Если бы тебе оформили над нами опеку, и мы жили бы у тебя, ты бы получал на нас социальную помощь. И мамиными деньгами распоряжался.

Симеон уже давно все обдумал.

— Все это очень мило, — ответил Барт. — Но судья не разрешит.

— Потому что ты педик? — спросила Моргана, полагавшая, что это вполне нормативное выражение.

Барт с шокированным видом закатил глаза:

— Oh, boy! Знаете что, Морлеваны? Вы очень трудные дети.

Но не выдержал и рассмеялся. Он тоже успел об этом подумать. Симеон, пожалуй, прав. Если бы он был официальным опекуном, ему причиталась бы материальная поддержка. Но чтобы претендовать на эту роль, надо производить впечатление типа с нормальной ориентацией. Может, приударить за пышечкой-судьей? А что, она милая. Но все-таки это стремно. Она может отнестись к его заигрываниям отрицательно… или слишком положительно. А если заставить всех поверить, что у него есть подружка? Барт просиял. Ну конечно же! За подружку сойдет Эме. Она то и дело к нему забегает.

Барт с аппетитом принялся за еду. В мыслях он уже все устроил наилучшим образом. Он сыграет роль гетеросексуала, станет законным опекуном детей, да еще найдет какую-нибудь непыльную работенку. Например, выгуливать собачек старых дам. Одно только омрачало эту картину: лейкемия. Но Барт столько раз повторял про себя это слово, что как-то привык к нему. Лейкемия. Лейкемия. «Ничего, это лечится», — решил он. У него и так уже суббота, считай, пропала. А сейчас было воскресенье, и ничто не мешало ему повзрывать всех динозавров в компании Лары Крофт.

В воскресенье вечером дети Морлеван снова собрались в полном составе в комнатушке девочек. Венецию всю задарили: плюшевые зверюшки, водяной пистолет, ожерелье из конфет…

— И серьги! — торжествующе объявила она, приподнимая свои пышные белокурые волосы.

Она растянулась на полу и принялась рисовать вереницу человечков, держащихся за руки.

— Это все Морлеваны, — объяснила она Моргане и Симеону.

И перечислила: Барт, Жозиана, Моргана, Симеон и Венеция. Оставался еще шестой, больше остальных.

— А это кто? — спросили двое старших.

— Это папа.

Не сговариваясь, дети взялись за руки как на рисунке. Симеон закрыл глаза и с силой повторил про себя: «Мужество и воля».

Глава седьмая,

в которой Лоранс оказывается на волосок от безумия, а Барт — от пропасти

Муж Эме работал коммивояжером в фирме, торгующей бельем. Уходил он рано, приходил поздно, иногда вообще несколько дней отсутствовал. Возвращался всегда без предупреждения, и горе Эме, если ее не оказывалось дома.

В понедельник утром Барт караулил у окна, дожидаясь, пока муж Эме уедет. Когда машина соседа скрылась за углом, Барт посмотрелся в зеркало. Пригладил волосы, остался недоволен, снова их растрепал. Распахнул пошире ворот рубашки и некоторое время оценивающе разглядывал свое отражение — волосы в художественном беспорядке, лицо слегка утомленное.

— Зашибись, — удовлетворенно решил он.

Барт поднялся этажом выше и позвонил в дверь. Соседка тут же открыла, вид у нее был испуганный.

— Ты что-нибудь забы… О, Барт!

— Ну как «Теместа», помогает? — спросил Бартельми, прислонясь к дверному косяку.

— Тс-с! Он только-только вышел.

— Я знаю. Послушайте, Эме, я хочу вас кое о чем попросить.

— О нет, — простонала молодая женщина. — Из этого никогда ничего не выходит.

Барт принялся разглаживать ее воротничок. Такая у него была привычка, когда он хотел умаслить собеседника.

— Ничего сложного, Эме. Просто вам надо будет сделать вид, что вы моя подружка.

— Никто не поверит, — категорически отрезала она.

— И вы туда же! Но мне надо обмануть судью по делам несовершеннолетних. Мне не отдадут детей, если я не буду выглядеть нормальным. Как ваш муж. Вот он считается нормальным. А я — нет.

Барт скрипнул зубами.

— Извините, Барт, можно я сяду, — вдруг сказала Эме. — Мне что-то дурно.

— Oh, boy! У вас-то хоть не лейкемия? — воскликнул Барт, которого треволнения жизни начали утомлять.

— Нет-нет, просто я…

Она понизила голос:

— Я беременна. Он еще не знает. Он прямо в бешенство приходит, если такое случается.

— Класс, — прокомментировал Барт. — Моя подружка беременна. Во, самое то, нормальней некуда. Только вам надо будет подложить подушку, а то так ничего не заметно.

Короче, Барт как всегда добился своего. Судья по делам несовершеннолетних должна была прийти ближе к вечеру. Эме откроет ей и будет вести себя как хозяйка.

— Вам придется говорить мне «ты», — сказал Барт перед уходом. — Попробуйте-ка.

— Не беспокойся. Буду говорить тебе «ты», — ответила Эме, и ее бледные щеки чуть-чуть порозовели.

— Может быть, неплохо бы вам еще называть меня «дорогой»? — задумчиво сказал Барт. — Давайте попробуем.

— Не стоит, — возразила Эме. — Люди, которые живут вместе, необязательно называют друг друга «дорогой».

— А швыряются вместо этого крышками от кастрюль? Я не могу полагаться на ваш опыт. Я считаю, что люди, которые живут вместе, — если они нормальные — говорят друг другу «дорогой».

— Совсем не обязательно.

— А по-моему, обязательно.

Оба уперлись на этом пункте, и дело чуть не дошло до ссоры.

— Ладно, замнем, — призвал к согласию Барт. — У меня не получается называть вас на «ты», а вы не хотите говорить мне «дорогой». Да-да, я же вижу. Так вот, я буду называть вас на «вы» и «дорогая», а вы будете говорить мне «ты» и называть «г-н Морлеван». Главное, чтобы мы выглядели гармоничной парой.

Эме рассмеялась. Только Барту и удавалось ее развеселить.

Поскольку не было гарантий, что Симеон придет в восторг от этого плана, Барт о нем умолчал.

— Жаль, что сегодня придется пропустить занятия в лицее, — сказал мальчик, когда Барт заехал за ним, чтобы отвезти в клинику на анализ. — Мне надо составлять конспект по философии.

— Слушай, тебе четырнадцать лет. Я вот, например, свою степень бакалавра получил в двадцать. У тебя вон сколько форы.

— Вынужден тебя огорчить, Барт, но ты для меня не образец.

Всякий раз, отпустив в адрес Бартельми какое-нибудь уничижительное замечание, Симеон жалел об этом. Он совсем не то хотел сказать. В это утро, несмотря на новую беду, свалившуюся на него, мальчику было хорошо. Ему было хорошо сидеть в машине рядом со старшим братом. Только беда и смогла так неожиданно их сблизить. Существует ли что-то такое — судьба, или провидение, или Бог — что-то или кто-то, кто переплетает нити наших жизней? Симеон, недавно открывший для себя философию, размышлял об этом, протягивая руку медсестре. Его мысли прервал какой-то крик. Зазвенели пробирки, разбиваясь о кафельный пол. При виде крови, набирающейся в шприц, Барт упал в обморок.

— Результаты будут завтра, — сказала секретарша лаборатории. — Ну как, месье, вам лучше?

Этот участливый вопрос был обращен, разумеется, к Барту. Симеон отрешенно улыбнулся про себя этой способности Бартельми неизменно оказываться в центре внимания, каковы бы ни были обстоятельства. На обратном пути Барт автоматическим жестом включил радио. Салон наполнился звуками буги-вуги, в такт которым он барабанил пальцами по рулю.

— Папа играл иногда похожий мотив, — сказал Симеон внезапно севшим голосом.

— Папа? — повторил Барт. — Ты хочешь сказать…

— Твой отец. Мой отец. Ты ведь знаешь, что он был композитором?

Тут Барту пришла в голову совершенно неожиданная мысль: Симеон ведь знал их отца и, наверное, хорошо его помнит. Ему стало как-то неуютно, словно брату известна какая-то тайна, касающаяся его, Барта.

— Ты был совсем маленький, когда он ушел? — спросил Симеон.

— Меня тогда еще считали не на годы, а на сантиметры.

— Ты еще не родился?

Барт промолчал, не было желания подтверждать. Жорж Морлеван бросил беременную жену. Для матери — драма, а для него, Бартельми, оскорбление. Был человек, для которого он оказался нежеланным. Он ненавидел этого человека.

— Ты на него похож, — сказал Симеон.

Под этот мотив буги-вуги, один мотив без слов, в памяти у него замелькали картины. Вот отец декламирует ему на сон грядущий «Манифест» Карла Маркса… вот кормит с ложечки маленького ежонка… отец, играющий среди ночи на пианино, отец, балансирующий на перилах балкона. Канатный плясун. Человек-сюрприз. Симеон заговорил. Он рассказывал. И как мать плакала, когда отец не приходил домой. И как кричала, когда он приходил.

— У тебя такие же глаза, как у него, — сказал Симеон. — Только он был близорукий, как я.

Он говорил, глядя вперед на дорогу. Вот так, под джаз, вспоминать этого загадочного человека было приятно. Если бы он посмотрел на брата, то увидел бы, что Барт стиснул зубы, намертво вцепившись в руль.

— Перестань про него говорить! — вдруг крикнул он.

— Но…

— Перестань, а то я его убью!

«Убью его призрак, убью воспоминания о нем — твои, ведь ты-то его знал. Из дробовика Лары Крофт». Барт отпустил руль и прицелился из воображаемого оружия.

— Сдурел, что ли! — заорал Симеон.

Взвизгнули тормоза. Мишень осталась не пораженной.

— Братья Морлеван гибнут в автокатастрофе, — пошутил Барт, делая вид, что читает газетную заметку. — Как ты думаешь, г-н Морлеван-отец пришел бы на наши похороны?

— Так ты думаешь, он все еще жив?

— Пока я его не пришиб, — сквозь зубы процедил Барт.

В этот понедельник дело детей Морлеван поставило г-жу судью перед новой проблемой (и она еще не знала, что в среду Симеона кладут в клинику). Всполошил судью звонок Жозианы Морлеван. По словам офтальмолога, Бартельми нанес малышке психологическую травму.

— Травму? — переспросила Лоранс.

— Барт, по-видимому, имеет обыкновение расхаживать у себя дома голым. Я бы предпочла не искать другого объяснения.

Жозиана домыслила «травму» от себя — Венеция-то говорила про «письку» Барта вполне непринужденно. Но надо же было как-то подтолкнуть судью, добиться, чтобы она запретила Барту брать детей к себе.

— Я как раз сейчас собиралась к г-ну Морлевану, — ответила Лоранс. — Я с этим разберусь.

Жозиана с удовлетворением отметила, что Бартельми снова превратился для судьи в «г-на Морлевана». Так, во всяком случае, было приличнее.

К удивлению судьи, на ее звонок дверь Барта открыла женщина.

— Вы к Барту насчет детей? — спросила Эме, всем своим видом показывая, что она в курсе дела. — Проходите, он ждет вас в гостиной.

Бартельми поспешно выключил игровую приставку и раскрыл «Фигаро» на странице объявлений. Он ощущал себя живым воплощением нормы.

— Вот, работу подыскиваю, — пояснил он, вставая. — Здравствуйте. Вы, кажется, знакомы с Эме? Нет?

Он изобразил удивление.

— Дорогая, — обратился он затем к соседке, — не принесешь ли нам кофе?

Чуть не добавил «без „Теместы“», но вовремя удержался. Лоранс была неприятно поражена. Откуда взялась эта девица? Похоже, она была старше Барта и какая-то поблекшая. Приглядевшись повнимательнее, судья заметила, что на скуле у Эме еще не заживший порез, а нижняя губа распухла.

— Это я на лестнице споткнулась, — сказала Эме, машинально прикрывшись ладонью.

«Так всегда говорят женщины, которых бьют мужья или любовники», — подумала судья, совершенно ошеломленная.

— Мне нужно поговорить с вами наедине, г-н Морлеван, — сухо сказала она.

Бартельми повернулся к Эме:

— Извини, дорогая. Ты не могла бы нас оставить ненадолго… а, дорогая?

Эме со вздохом кивнула. Изображающий нормального, Барт выглядел в сто раз ненормальнее, чем когда бы то ни было. Когда дверь за ней закрылась, Бартельми подошел к судье. К несчастью, у нее не было воротника, который он мог бы разглаживать. Только пуловер с V-образным вырезом, открывающим лощину с пропастью посередине.

— Г-н Морлеван, я должна задать вам вопрос, несколько… гм…

Лоранс замялась, положение было затруднительным.

— Ну в общем… видите ли, маленькая Венеция обвиняет вас в…

Услышав, что обожаемая сестренка обвиняет его, — в чем бы там ни состояло обвинение — Барт ошарашенно вытаращил глаза.

— Обвиняет в том, что… ну, вы понимаете, на своем детском жаргоне… что вы ей показывали… Вы, может быть, приверженец нудизма?

— Не понял, — признался Барт.

— Венеция сказала Жозиане Морлеван, что она видела вашу «письку». Вот.

Лоранс перевела дух. Барт пожал плечами.

— Ну да, было дело, — сказал он, словно не понимая, о чем тут столько говорить.

— Вот как? Значит, вы признаете, что…

Барт нахмурился. До него только сейчас дошло, какое над ним нависло обвинение.

— Oh, boy! — воскликнул он. — Да девчонка просто забрела ко мне в спальню! А я собирался в душ! У меня спальня не запирается.

Он был чуть ли не в панике.

— Послушайте… вы мне верите? Это вышло не нарочно! Хоть Симеона спросите, он там тоже был.

— О, так и он тоже? — удивилась судья.

— Ну да, и Моргана! Они все вперлись ко мне в спальню. Oh, boy! А я в душ собирался.

Он чуть не плакал.

— Ну конечно, я такой сякой, порочный, да? Вы не хотите доверить мне опеку! Я ведь вижу, что вы замышляете!

— Ничего я не замышляю, — возразила Лоранс. — Это ваша сводная сестра…

— Которая? Венеция или Жозиана?

У Лоранс голова пошла кругом. Острый приступ гипогликемии в конце рабочего дня. Ей необходимо было съесть немного шоколада.

— Подождите, дайте я сяду, — прошептала она.

— Ну вот, — буркнул Барт. — У вас-то что, беременность или лейкемия?

— Что вы несете? — возмутилась судья.

— Да так, ничего, — рассеянно отозвался Барт. — Просто Эме беременна, а у Симеона лейкемия.

— Что? У Симеона…

— А, вы не в курсе? — светским тоном обронил Барт. — Я сам только в субботу узнал.

— Не может быть! — отказывалась верить Лоранс. — Выдумываете сами не знаете что!

— Спросите у моего врача, д-ра Шалона. Все как с тем душем. Чистая правда. Я всегда говорю только правду.

Почувствовав угрызения совести, Барт уточнил:

— Не считая случая с Эме. Она правда беременна, но не от меня.

— Простите, — сказала Лоранс.

Она открыла сумочку, вынула плитку шоколада и впервые в жизни прилюдно уступила своей тайной слабости. Бартельми с интересом наблюдал за ее действиями.

— Я тоже больше черный люблю, — сказал он не без зависти.

— Хотите кусочек?

Она отломила два кусочка и протянула ему.

— Хороший сорт, — одобрил Барт, указывая на обертку.

— Давайте заново, все с начала, — попросила Лоранс, восстановив свои силы. — Итак, Венеция…

— …вошла без стука ко мне в спальню.

— Эме…

— …жена моего соседа сверху.

— Но почему вы называете ее «дорогая»? — подозрительно спросила Лоранс.

— Чтобы сойти за нормального.

Лоранс посмотрела на то, что осталось от шоколадки, и решила, что может себе позволить ее доесть.

— Симеон? — продолжила она.

— …болен лейкемией.

— О Господи!

Взывать к Богу с полным ртом было как-то дико.

— В первый момент это здорово шарахает, — сочувственно заметил Барт. — Надо повторять про себя это слово много-много раз: лейкемия, лейкемия, лейкемия. Постепенно привыкнете.

Лоранс явственно ощущала, как у нее едет крыша. Барт, чтобы успокоить ее, начал обводить пальцем лощинку вдоль V-образного выреза.

— Так уж оно есть, — сказал он ласково. — Это жизнь… дорогая.

И тут же схлопотал по рукам. Вот и будь после этого нормальным.

Глава восьмая,

в которой обращаются к помощи медицины

Венеция первым делом спросила психолога:

— А я зачем здесь?

— Поговорить, если тебе хочется, — ответила Доротея Шапиро. — Ну в общем, что тебе больше нравится: хочешь рисуй, хочешь лепи, можешь в куклы играть и всякое такое.

— Я люблю рисовать.

Психолог пододвинула к девочке стопку бумаги и фломастеры.

— А что рисовать? — спросила Венеция, у которой все это ассоциировалось со школой.

— Что хочешь.

— У меня черти хорошо получаются, — предложила девочка.

— Черти?

Доротея Шапиро старалась никак не комментировать высказывания своих маленьких пациентов. Она только повторяла их же слова с вопросительной интонацией.

— Я когда злюсь на Симеона, рисую ему черта, — поведала Венеция, рисуя забавного рогатого человечка. — Иногда еще пишу: «Симеон жопа».

— Симеон жопа?

Венеция захихикала, как хихикают маленькие девочки, когда знают, что сказали «гадкое слово». Она дорисовала чертика и написала под ним: «Симеон пед».

— Симеон пед? — прочла вслух Доротея.

— Это все равно что жопа.

— Ах, вот оно что!

Венеция с безошибочным чутьем пятилетнего ребенка сразу подошла к сути проблемы. Жозиана Морлеван уже пообщалась с психологом с глазу на глаз и много наговорила про своего брата-гомосексуалиста, который, того и гляди, станет опекуном малышки.

— А для Бартельми ты тоже рисуешь чертей? — невинно поинтересовалась Доротея.

— Не-е-т! — рявкнула Венеция. — Сердца!

— Сердца?

— Три. Потому что я его люблю до безумия. Три — это как для Зорро.

— Как для Зорро?

— Ну да, когда я вырасту, я женюсь или на Зорро, или на Бартельми.

— Женишься на Бартельми?

Венеция утомленно вздохнула.

— Ну да, я знаю, нельзя жениться на своем брате и всякая такая фигня. Но Барт такой красивый!

— Красивый? — изобразила удивление Доротея.

— Хочешь, я тебе его нарисую?

— Рисуй все, что тебе хочется, — напомнила психолог.

— А как рисовать, голого или одетого?

Доротее стоило большого труда не улыбнуться. Девочка прекрасно поняла, из-за чего всполошилась Жозиана Морлеван и зачем она, Венеция, здесь, в кабинете психолога.

— Как хочешь, — повторила Доротея.

Девочка задумалась. Потом скроила гримаску, словно отказываясь от первоначального намерения.

— Голого рисовать не буду, потому что я плохо его разглядела. Он мне сказал «кыш».

— Сказал тебе «кыш»?

— Чтобы я вышла из комнаты. Он был не рад, что я пришла. Я не постучалась.

— Ну теперь все понятно, — заключила Доротея, очарованная интуитивной находчивостью девочки.

Венеция совершенно дедраматизировала ситуацию. Барт вовсе не был эксгибиционистом. Это Венеция была любопытной пятилетней малышкой, лезущей без спросу куда заблагорассудится. Она нарисовала очень красивого Бартельми с короной на голове.

— Кто это, Прекрасный принц? — не удержалась от вопроса Доротея.

Венеция помотала головой.

— Один из трех царей, ну которые волхвы. Он везет мне подарок.

— Подарок?

Девочка улыбнулась психологу с неизъяснимым лукавством:

— Серьги, — сказала она.

Под конец Венеция снова пересчитала и нарисовала всех Морлеванов. На этот раз у нее их набралось семь. Барт, Жозиана, Симеон, Моргана, Венеция, папа и присоединившаяся, наконец, к клану мама-на-небесах.

«Не по годам развитый ребенок, — отметила про себя Доротея, — который сейчас на свой лад глубоко переживает утрату. Сексуальное любопытство нормально для ее возраста».

Жозиана засыпала психолога вопросами. Она хотела услышать подробный отчет и, если возможно (хотя она в этом не признавалась), четкие обвинения против Бартельми. Доротея уклонялась. Она не выдавала своих юных пациентов. Просто сказала:

— Венеция может продолжать встречаться со своим старшим братом, потому что, собственно говоря, никакой проблемы в общем нет.

— Но опека! — вскричала Жозиана. — Не может же судья доверить опеку Бартельми! Гомосексуалисту!

Психологу стало ясно, что если в семье Морлеванов и есть проблема, то ее надо искать в отношениях между Жозианой и Бартельми. Они теперь будут рвать детей друг у друга из рук. Ей не хотелось настраивать против себя Жозиану, слишком резко давая понять, что та не права. В конце концов, она ведь не знает Бартельми.

— Венеции хорошо было бы пройти курс психотерапии, — сказала она, — потому что она… ну в общем… горе, ужасные переживания и все такое. И, может быть, стоит подумать еще о семейной психотерапии, потому что… ну в общем… надо же разобраться в ваших отношениях с братом и все такое.

Насколько легко Доротея понимала других людей, настолько же трудно ей было с ними объясняться.

— Семейная психотерапия? — повторила Жозиана таким тоном, словно большей глупости в жизни не слышала. — Спасибо, но со мной все в порядке.

Вечером мужу Жозианы пришлось выслушать немало обличений. Эти психологи, с ними невозможно иметь дело! Выдумывают какие-то проблемы там где их нет, а когда им сообщают про извращенца, который носит серьгу в ухе, ходит виляя бедрами, дарит маленьким девочкам кукол мужского пола и разгуливает при них голым, — они, видите ли, не находят тут никаких проблем!

Барт и не подозревал, что стал объектом такого милого психологического анализа. Но в эту среду, едва миновав ворота клиники Сент-Антуан, он понял, что ему предстоит пережить не самый приятный момент в его жизни.

— Пошли спросим в справочной, где отделение… ну этой хрени…

Слово «лейкемия» не так легко ему давалось, когда рядом был Симеон.

— Незачем, — сказал младший брат, кивнув на указатель: «Отделение профессора Мойвуазена». — Нам туда.

Барт нервно взглянул на часы.

— Мы рано пришли. Можно в саду погулять…

— Пошли в приемную, — устало отозвался Симеон.

Барт предложил ему жевачку.

— Да успокойся ты, — сказал Симеон, отстраняя пакетик.

Когда они подошли к небольшому зданию из красного кирпича, Барт лихорадочно жевал, а Симеон, которого прошибал пот то ли от нервного напряжения, то ли от усталости, еле волочил ноги. У входа их встретила молоденькая медсестра.

— Симеон Морлеван? Профессор сейчас будет. Посидите пока.

Приемной, по сути дела, не было. Просто несколько кресел, расставленных полукругом, и три прошлогодних журнала на столике.

— Фу, как здесь пахнет, вот гадость, — выдавил Барт умирающим голосом.

Это был больничный запах — смесь эфира и дезинфицирующих средств, — который может на весь оставшийся день вогнать в депрессию.

— Успокойся, — повторил Симеон.

Профессор появился точно в назначенное время. Никола Мойвуазену было под сорок. Когда он был спокоен, ему можно было дать лет на десять меньше. Когда выходил из некоторых палат своей клиники — на десять больше. Он сам выбрал для себя коварный фронт, где победы были ненадежны, а поражения жестоки. Ведь все его пациенты только еще начинали жить.

— Симеон? — сказал он, остановившись перед мальчиком.

У него уже было на Морлевана целое досье. От д-ра Шалона он знал, что Симеон сирота и в четырнадцать лет учится в выпускном классе. Братья встали. Мойвуазен мельком взглянул на старшего и рассеянно ему кивнул.

— Меня зовут Никола Мойвуазен, — сказал врач, пожимая руку Симеону. — Я займусь тобой через десять минут. Мне надо позвонить. Ты уж извини, ладно?

— Да, месье… э-э… доктор.

Симеон обычно не затруднялся в выборе слов. Но доктор произвел на него впечатление.

— Мои пациенты называют меня Никола, — сказал врач.

Симеон понял тонкий намек Мойвуазена. Он уже вошел в число пациентов отделения. Он улыбнулся, смиряясь с судьбой. Ровно через десять минут медсестра пригласила их войти.

Кабинет профессора Мойвуазена выглядел как нечто чужеродное в этом больничном мире. Он был просто-таки роскошен. Барт и Симеон устроились в черных кожаных креслах. Профессор отодвинул в сторону пышный букет живых цветов, бросавших вызов зиме, чтобы видеть обоих братьев. Но все его внимание было сосредоточено на Симеоне.

— Я получил результаты анализа крови. Диагноз д-ра Шалона подтвердился. Это лейкемия.

— Значит, я обречен? — спросил Симеон, стараясь держаться так, словно это ему безразлично.

Никола Мойвуазен еще отодвинул букет, как будто отстраняя вопрос.

— Я тоже, — сказал он. — Мы все обречены. На данный момент ты жив.

Он сказал это почти грубо, чтобы сразу преградить дорогу отчаянию.

— У тебя в крови, Симеон, завелись лейкемические клетки, которые вытесняют здоровые кровяные тельца и распространяются, как лесной пожар. У нас есть методы борьбы с этим. Но нужно, чтобы ты нам помогал.

Он вопросительно посмотрел на мальчика. Симеон прикрыл глаза в знак согласия.

— Мы с тобой вместе поставим перед собой цель и будем ее добиваться.

Мойвуазен всегда использовал эту тактику. Юный пациент намечал ближайшую цель — например, справить Рождество дома, — и если профессор признавал ее достижимой, все отделение билось плечом к плечу с больным за осуществление задуманного.

— Есть что-нибудь такое, что ты прежде всего хотел бы осуществить или заполучить? — с таким странным вопросом обратился к мальчику профессор.

— Хочу сдать экзамены на степень бакалавра, — не задумываясь, ответил Симеон.

— Хорошо. Сейчас у нас февраль. Экзамены в конце июня? Та-а-к… Значит, мы имеем в запасе… да, почти пять месяцев.

Профессор в задумчивости оттопырил губы. Он оценивал положение. Пока еще не было достаточно данных, чтобы судить, каковы реальные шансы Симеона. Он снова взглянул на молодого человека, который страшно раздражал его своим жеванием. От этого взгляда Барт окаменел и жевачка прилипла у него к небу.

— Вы сводный брат Симеона?

— М-м-м, — сказал Барт, у которого язык тоже прилип.

— Вы сможете поддержать его? Приносить ему в больницу школьные задания, не давать отстать в учебе?

Бартельми широко открыл глаза.

— Так ведь это он у нас особо одаренный, — сумел все-таки выговорить он, указывая на Симеона.

Профессор Мойвуазен откинулся на спинку кресла, вид у него был недовольный. Он нашарил на столе очки, надел их и устремил на Барта изучающий взгляд. Молодой человек залился краской, и врач отложил очки. Оценка заняла всего две-три секунды. Барт почувствовал себя отброшенным, как эти очки.

— Ну хорошо, — сказал Мойвуазен, больше уже ничем кроме Симеона не интересуясь. — Сейчас мы тебя госпитализируем и сделаем пункцию — возьмем пробу спинномозговой жидкости. С завтрашнего дня начнем лечение. Подробности я тогда и объясню. Соберем в твоей палате общий совет и посмотрим вместе с тобой, получится ли у тебя или нет сдать экзамены в июне.

Симеон улыбнулся, совершенно покоренный. Профессор Мойвуазен устраивает у себя в клинике пау-вау!

— Я еще не сейчас умру? — спросил он как бы в шутку.

— Ты хочешь жить? — спросил Мойвуазен.

— Да.

— До каких лет?

— До восьмидесяти девяти.

— Всего-то? Я думал, у тебя более высокие запросы.

Оба рассмеялись. Когда за Симеоном пришла медсестра, чтобы проводить его на второй этаж, в 117-ю палату, мальчик всем своим существом ощущал покой и доверие. Он разделся и лег, ожидая, когда его позовут делать пункцию.

— Как тебе доктор? — спросил он брата.

— Зашибись, — буркнул Барт.

— Дурак ты все-таки, — сказал Симеон, утомленно прикрыв глаза.

Но тут же снова их открыл.

— Принесешь мне завтра мои учебники? Они у меня в чемодане в приюте. И тетради, и пенал. И задания. И в школу сходи, ладно? Объяснишь все директору, г-ну Филиппу. О’кей?

— Есть, босс, — вздохнул Барт, заранее изнемогая.

Когда за Симеоном пришли, Барт заинтересовался вопросом, что же такое пункция. Потом, почувствовав, что сейчас ему станет дурно, выбросил из головы эти мысли. Симеону такой возможности не представилось. Молодая команда профессора Мойвуазена порой грешила чрезмерным просветительским рвением. Так что один из врачей, хоть и молодой, но уже лысеющий, не без энтузиазма объяснил Симеону, что сейчас у него будут брать пробу спинномозговой жидкости, для чего проткнут кость троакаром («это такой пробойник»), а потом вытянут шприцом немного жидкости.

— Меня усыпят? — спросил Симеон.

— Ни в коем случае, — жизнерадостно ответил врач. — Перед пункцией тебя намажут специальным кремом. Он должен облегчить боль. Если этого будет недостаточно, вдохнешь кислородно-азотную смесь вот из этой маски. Очень помогает.

На самом деле крем ничего не облегчал, а смесь нисколько не помогала. Но надо же было медикам как-то себя успокаивать при процедурах, болезненных для пациента.

— Мама! — заорал Симеон, когда игла Т-образного сечения проткнула кость.

И кусал себе руку, пока к игле подсоединяли шприц и набирали в него спинномозговую жидкость.

— Ну как оно, нормально? — спросил Барт, когда медсестра помогала Симеону лечь.

— Зашибись, — ответил мальчик. — Я пожалуй вздремну, Барт.

Бартельми присел на корточки, склонившись к самому лицу брата.

— До завтра, — шепнул он ему на ухо. — Я принесу твои книжки.

— Вы поосторожнее, месье, существует опасность заражения, — предупредила медсестра.

— А? Он заразный?

Барт поспешно отстранился. У Симеона вырвался слабый смешок.

— Да не я, болван. Ты!

Из-за лейкемии сопротивляемость к инфекциям у Симеона была очень низкой.

— Oh, boy! — облегченно вздохнул Барт.

Пау-вау состоялось на следующее утро прямо в палате. Профессор Мойвуазен, молодой врач, медсестра и санитарка, которым предстояло вплотную заниматься Симеоном, некоторое время просто болтали с ним.

— Ладно, — сказал наконец профессор, взглянув на часы. — Подытожим, что нам известно о твоем состоянии, Симеон. У тебя острая лимфобластная лейкемия. Пусть эти слова тебя не пугают. Чаще всего именно эту форму лейкемии мы здесь и лечим, и у нас очень высокий процент ремиссий. Однако мы стартуем в невыгодном положении, поскольку у тебя не такой уж большой запас сил.

— Вы имеете в виду мою худобу? Она как-то связана с лейкемией, или одно от другого не зависит? — спросил Симеон, не в первый раз удивляя медиков непринужденной грамотностью речи.

— Ты худой, потому что такая у тебя конституция. Но это не должно тебя смущать. У худых людей часто очень высокая сопротивляемость.

— Это точно, — подтвердила добродушная санитарка. — Вот мой Винсент уж до того тощий, а никогда не болеет. Даже насморка не бывает.

— Благодарю вас, Мария, — сказал Мойвуазен с не совсем искренней улыбкой. — Так вот, мы все это обсуждали с Жоффре…

Молодой лысеющий врач, который делал пункцию, кивнул Симеону.

— …и думаем, что ты, пожалуй, сможешь в этом году сдавать экзамены. Во всяком случае, мы — Жоффре, Эвелина, Мария и я — сделаем все, чтобы поставить тебя на ноги к середине июня.

У Симеона слезы навернулись на глаза. Однако он видел, что в этой оптимистической речи возможность окончательного выздоровления не рассматривается. Профессор Мойвуазен вообще избегал слова «выздоровление».

— Барт сегодня принесет мне книги, — сказал Симеон. — Здесь можно будет заниматься?

Мойвуазен и Жоффре переглянулись. Надо ли на данном этапе рассказывать о побочных эффектах лечения?

— В свободное от рвоты время, — с улыбкой уточнил Симеон.

Профессор одобрительно кивнул.

— Обидно будет, если ты не доживешь до восьмидесяти девяти лет.

С этими словами Мойвуазен пожал мальчику руку.

— Сегодня я должен сократить свой визит.

Он обернулся к Жоффре:

— Сейчас придут родители Филиппа, я буду с ними у себя в кабинете.

— А, того бедняжки, у которого рецидив, — проявила осведомленность Мария. — Принести им кофе?

Профессор крепко провел рукой по глазам и подумал, что сплоченный коллектив иногда бывает тяжелым испытанием для нервов.

— Хорошо, Мария, спасибо. Жоффре, ты объяснишь Симеону поподробнее, как мы будем его лечить?

— Без проблем, — заверил Жоффре со своим неизменным энтузиазмом.

Первые шесть недель — ударная химиотерапия. Жоффре, как гурман, сыпал названиями препаратов, одно другого головоломнее. Однако всем им, видимо, предпочитал Vinca rosea — экстракт барвинка.

— Это будет капельница? — спросил Симеон.

— Вот-вот. Поступает в кровь день и ночь. Тебе поставят капельницу завтра в два и снимут, когда ты выздоровеешь.

Жоффре улыбнулся. Он не боялся употреблять это слово. Он был молод и верил в то, что говорил.

В два часа дня профессор Мойвуазен сам пришел ставить Симеону капельницу — обычно он препоручал это медсестре. Симеон смотрел, как он вводит иглу в вену на локтевом сгибе. Профессор закрепил иглу пластырем. К ней была присоединена тонкая длинная трубочка, идущая от прозрачного пластикового мешка с какой-то жидкостью. Мешок был подвешен к высокому кронштейну на колесиках, который Симеон принял сначала за вешалку оригинального дизайна.

— Ты сможешь ходить несмотря на капельницу, толкая перед собой этот кронштейн, — объяснил Мойвуазен. — Так что свободу передвижения сохранишь.

Симеон с дружеским чувством смотрел на мешок с лекарством, которое должно было уничтожить злокачественные клетки.

— Вы мне поставили Vinca rosea? — спросил он.

— Наш любимый барвинок? Да, он там тоже есть. Видишь его? — спросил Никола, по примеру Симеона вглядываясь в прозрачную жидкость.

— У моей младшей сестренки глаза цвета барвинка.

— У старшего брата тоже, — заметил профессор. — Он, кажется, сегодня собирался принести тебе книги?

— Да. Наверное, скоро появится.

Однако скоро Барт не появился, и нескоро тоже. В пять часов вечера его все еще не было. Это мучило Симеона сильнее, чем начавшаяся мигрень, от которой голова просто раскалывалась. Если Барт уже подводит, то что же будет, когда начнется настоящая борьба? В шесть часов молодой человек ввалился в палату.

— Ты бы еще позже пришел! — встретил его упреком Симеон.

— А ты бы меня еще больше нагрузил! — огрызнулся Барт, с грохотом скинув на пол две огромные сумки книг.

Он побывал у директора лицея, и тот засыпал его инструкциями и наставлениями.

— Ему по фигу твоя лейкемия. Его одно волнует — чтобы ты получил степень бакалавра с отличием.

— Ну и правильно, — миролюбиво ответил Симеон. — Как там сестры? Что-нибудь про них знаешь?

— А как же! — раздраженно воскликнул Барт. — Новости лучше некуда. Моргана торчит одна-одинешенька в этой дыре, Фоли-как-его-там. Отказывается есть. Социальная сотрудница звонила. Такой мне пистон вставила!

Бенедикт упрекала его в том, что он забыл про Моргану.

— Венеция — что ж, как я и предсказывал, — продолжал Бартельми. — Жозиана ее заграбастала и не хочет отдавать. Судья звонила. Сказала, что Жозиана утверждает, будто у Венеции психологическая травма и ей надо пройти курс психотерапии. Виноват, разумеется, я. Я всегда кругом виноват. Аксиома номер один.

Барт был на грани срыва. Он чувствовал себя непонятым, преследуемым и жертвой эксплуатации.

— И это, конечно, очень мило, что меня просят заботиться о тебе и сестрах, только денег-то за это не платят. А я без работы остался. И куда мне теперь, на панель?

— Не ори так, Барт, — взмолился Симеон, болезненно морщась.

— О’кей, могу вообще отвалить.

— Я этого не говорил, — прошептал младший брат, вконец измученный.

Барт стоял в нерешительности, ни туда ни сюда. Его взгляд остановился на кронштейне.

— Что это за хрень?

— Капельница.

Симеон откинул простыню, демонстрируя свою руку. Барт увидел выходящую из-под пластыря трубку. Его передернуло.

— Закрой скорее. Гадость какая.

Он повалился на стул, тяжело вздохнул:

— Что за мрак, ну что за мрак! — и вытащил из сумки журнал, купленный по дороге.

— «Спиру»?[6] — Симеон не сумел скрыть удивление, увидев, что читает его брат.

— У них не было «Фрипуне», — буркнул Барт. — Ну да, я дурак! Даже когда ты этого не говоришь, я вижу, что ты хочешь сказать.

Он сунул в рот жевачку и уткнулся в свой комикс с таким сосредоточенным видом, как будто читал по меньшей мере Декарта.

— Ты мне не достанешь «Трактат о методике»? — тихо попросил Симеон.

Барт раздраженно вздохнул, словно его оторвали от важного дела. Перерыл сумки, безбожно разворошив конспекты и ксерокопии. Лежа на боку, Симеон смотрел на это и молча страдал.

— «Трактат о методике»… На, вот он. Тощий какой, — заметил Барт. — Про что там говорится?

— Трактуется про методику, — пошутил Симеон, пытаясь повернуться на спину.

Трубка капельницы пошевелилась, и он испугался, как бы она не сорвалась.

— Барт, ты… ты не помог бы мне приподняться?

— Да что ж это такое! — вскипел Барт. — Нельзя в кои-то веки почитать спокойно!

Он подошел к кровати, оперся коленом о матрас и довольно неловко подхватил брата под мышки. Симеон подтянулся, потом в изнеможении откинулся на подушку, вымотанный даже таким усилием. Барт увидел наконец то, что все это время старался не замечать: четырнадцатилетнего мальчика, который как умел цеплялся за жизнь. Он сел на кровать и уткнулся лбом в лоб брату.

— Я говно, — тихо сказал он. — Но мне хреново, знаешь как хреново. Я тебя не очень достал?

Симеон не мог ответить — в горле стоял ком. Скоро они уже мирно читали, каждый свое, во внушительном безмолвии больничного вечера. В 18:30 Мария принесла ужин: овощной суп, цыпленка с рисом, карамельный крем. Симеон пытался есть, но скоро почувствовал дурноту и отодвинул поднос.

— Невкусно? — спросил Барт.

Симеон выдавил слабую улыбку, вдруг превратившуюся в страдальческий оскал.

— Барт?

— М-м-м?

— У меня живот болит.

Старший брат никак на это не отреагировал. Симеон бледнел на глазах.

— Больно, — прошептал он.

Барт вылетел в коридор. Там было пусто.

— Кто-нибудь, помогите! — позвал он.

Никого. Только закрытые двери. 115. 116. Барт заорал:

— Помогите!

Одна из дверей открылась. Вышел профессор Мойвуазен.

— Что тако… А, это вы?

— Нет, Симеон, — пролепетал Барт. — Он умирает.

У него это как-то само сорвалось. Врач бросился в 117-ю палату. Симеона рвало. Когда все закончилось, Мойвуазен знаком подозвал Бартельми.

— Вы сейчас заставили меня исполнять обязанности санитара, г-н Морлеван, — сказал он, стараясь подавить раздражение. — Если возникают какие-то проблемы, у изголовья есть кнопка вызова. А пока санитарка не подойдет, вы сами можете подать судно и поддерживать брата, когда его рвет.

Барт с вежливым сожалением отклонил предложение:

— Нет, это я не могу.

У Никола даже ноздри затрепетали от сдерживаемой ярости.

— Не можете? — переспросил он лишенным всякого выражения голосом, все еще не давая воли гневу.

— Нет, не могу. Ну давайте, ругайте меня, — с видом фаталиста вздохнул Барт.

Глава девятая,

вы любите тапенаду?

Без Симеона Моргана была лишь тенью прежней девочки. А все этот ноль, который она сегодня получила в школе. Одна-одинешенька в своей каморке, Моргана рылась в портфеле, пока не нашла листок с домашним заданием. «Пусть мама подпишет», — велела учительница. Она не знала, что у Морганы больше нет мамы. Моргана ей не говорила об этом, а социальная сотрудница попросту забыла сообщить в школу. Потому что про Моргану вообще, как правило, все забывали.

— Да что с тобой такое? — выговаривала ей учительница, которая в глубине души недолюбливала эту дурнушку-отличницу. — Ты не выучила урок? Смотри, у Лексаны 10!

А теперь надо было, чтобы кто-то подписал этот ноль. Но кто? Моргана не знала телефона Бенедикт. Она понятия не имела, где живет Жозиана, которая отняла у нее младшую сестренку. Симеон был в клинике Сент-Антуан, но где эта клиника? А Бартельми? Разве есть адрес у сквозного ветерка.

Моргане пришло в голову, что она может сама подписаться, скопировав мамину подпись. Это, наверное, преступление, но что ей еще остается? А есть ли у нее образец подписи? Она снова стала рыться в портфеле и наконец нашла записку, которую когда-то учительница, прочитав, вернула ей.

В записке говорилось: «Будьте так добры, разрешите моей дочери Моргане сегодня, во вторник, 19 октября, не ходить в бассейн. Она немного простужена и кашляет. Заранее благодарю». И подпись: «Катрин Дюфур». Читая эту записку, страшную своей обыденностью, — немудрящую записку матери, у которой приболела дочка, — Моргана почувствовала, что сердце у нее вот-вот остановится. Все это было так близко, вот только что, вчера. Слова выглядели еще совсем живыми. Моргана обвела глазами комнату, как ребенок, которому что-то приснилось. Ее взгляд снова упал на домашнюю работу. Ноль. Моргана как сомнамбула взяла ручку и, сильно нажимая, недрогнувшей рукой подделала подпись.

— Ку-ку!

Это был Барт. Моргана поспешно перевернула листок, скрывая свой позор и свое преступление. Она встала, стиснув руки словно в мольбе.

— Что это с тобой, а? — спросил Барт с присущей ему дикарской бесцеремонностью.

— Я очень плохо сделала, — призналась девочка и разразилась рыданиями, не вмещающимися в ее маленькой груди.

— И что же ты такое сделала? Да перестань ты выть!

Моргана всхлипывала: «Я… я…», и больше ничего не могла выговорить. Барту хотелось пришибить ее портфелем.

— Я… я получила но-о-ль!

— Ну вот, приехали! — сказал Барт с наигранным негодованием. — Ты и так уже уродина. Если еще и дурой станешь…

Он уселся на кровать и проворчал:

— Да ладно тебе. Подумаешь, ноль, у меня вот одни нули и были по всем предметам! И видишь, это мне не помешало вырасти большим красивым круглым нулем!

— Это… это еще не самое плохое, — всхлипывала Моргана.

— А что еще? Ты кастрировала своего дружка за то, что он клеился к твоей лучшей подруге?

Моргана помотала головой: нет, не совсем так. Барт довольно сильно схватил девочку за локоть и притянул к себе.

— Иди-ка сюда, стрекоза.

Он усадил ее себе на колени.

— Ну давай, рассказывай. Обожаю про всякое плохое.

— Я подписалась.

— Подписалась?

— Под нулем.

Барт сначала даже не понял, потом лицо его прояснилось:

— Oh, boy! Да я всегда так делал. Подписывался и под нулями, и под замечаниями, и под табелями; и писал поддельные записки, почему не был в школе. И на уроках списывал, и врал учителям, и выворачивался, чтобы вместо меня наказывали других.

Моргана перестала плакать. Ее преступление совершенно померкло на фоне злодейств Барта.

— Но мы ведь не скажем Симеону про подпись? — сказала она.

— Я, конечно, дурак, но не до такой же степени, — успокоил ее Барт. — Ну а в остальном как жизнь?

— Да что ж, сам видишь, — сказала Моргана, обводя взглядом стены своей тюрьмы. — Иногда мне хочется, чтобы я уже умерла, как мама.

Барт знал, что социальная сотрудница ищет для Морганы другое пристанище. Возможно, девочку согласилась бы взять Жозиана. Это сразу повысило бы ее шансы на опекунство.

— Пошли, я тебя забираю, — решил Барт, ссадив Моргану с колен.

— Куда?

— К себе.

— Правда?

Моргана не могла опомниться. Значит, она не ошиблась? Парус на горизонте, замечательный старший брат, — все это есть на самом деле?

— Погоди так-то уж радоваться, — предупредил Барт. — Характер у меня не из легких, и потом, не знаю с какой дури я вчера наготовил тапенады недели на две. Надеюсь, ты любишь маслины?

Он сгреб пожитки Морганы в беспорядочную кучу и запихнул в две большие сумки. И, ни на секунду не задумаясь, похитил сестру из приюта.

В 19:30, когда рабочий день уже кончился, задержавшуюся у себя в кабинете Лоранс Дешан застиг панический звонок социальной сотрудницы.

— Моргана сбежала из приюта!

— Ах, этого следовало ожидать! — воскликнула судья, горько себя упрекая. — Ее совсем забросили!

— Столько всего сразу навалилось, — оправдывалась Бенедикт. — Я сообщила о побеге Жозиане Морлеван. Но до Бартельми никак не могу дозвониться.

И неудивительно: в это время Барт и Моргана сидели в кафе и уплетали банановое мороженое.

— Зайду к нему, — решила судья. — Если девочка ищет пристанище, его адрес — единственное, чем она располагает.

Моргана не только располагала адресом Бартельми, но даже открыла дверь на звонок судьи.

— Так ты здесь? — воскликнула Лоранс.

— Я играю с Бартом на приставке, — радостно сообщила девочка. — Он суперски играет в «Лару Крофт».

Судья начала подозревать, что весь этот переполох вызван очередной глупостью молодого человека.

— Кого я вижу! Мисс Лоранс, — приветствовал ее Барт, не выпуская джойстик из рук. — Смотрите, какой, я сейчас сделаю супербросок.

Лоранс села на диван.

— Что вы опять натворили? — проявляя чудеса выдержки, спросила она. — Почему не сообщили в приют, что Моргана сбежала к вам?

— Да она не сбежала, — успокоил ее Барт. — Это я ее увел. Уж больно там противно, в этом приюте.

Лоранс смотрела на него, потеряв дар речи.

— Вы знаете, что директор вызвал полицию?

— Зачем? — спросил Барт, оторвавшись наконец от экрана.

— Но, Бартельми, когда пропадает маленькая девочка, все ведь беспокоятся, с ума сходят. Всякий разумный человек сообщает в полицию!

Судья начала спокойно, но потом тормоза у нее отказали.

— Ну вот, приехали, — безнадежно простонал Барт. — Опять на меня ругаются. То ругаются, что я не забочусь о Моргане. Забочусь — тоже ругаются.

— Ну а что делать, чтобы заставить вас понять? — вскипела судья.

— Да все я понимаю! Вы хотите назначить опекуном Жозиану.

— Это у вас навязчивая идея, — констатировала Лоранс. — Разумеется, я скорее доверю девочек Жозиане! Вы совершенно безответственный человек.

— Вы говорите, как Жозиана! Это женский заговор! — заорал Барт.

Внезапно, словно автомобильная сигнализация, заревела Моргана.

— Я… я… я хочу остаться у Барта!

Лоранс кинулась утешать девочку.

— Ну конечно, моя маленькая, не плачь. Мы устроим все так, чтобы вам с Венецией было хорошо.

— Я люблю Ба-а-а-рта!

— Ну да, о’кей, любишь, все поняли, — сказал Бартельми, встряхивая ее за плечи. — Но если ты не вырубишь свою сирену, я тебя в окошко вышвырну!

Моргана еще раз-другой всхлипнула и затихла.

— Видали? Я нашел способ, как сделать, чтобы она перестала, — похвастался Барт. — Надо встряхивать.

— А с вами что надо сделать, чтобы вы перестали? — спросила судья.

Барт, казалось, всерьез задумался над вопросом. Лоранс воспользовалась моментом, чтобы позвонить Бенедикт.

— Я у Бартельми. Девочка, как я и думала, сбежала к нему…

Она лгала, чтобы выгородить Барта. Молодой человек неслышно подкрался к ней, пока она беседовала с социальной сотрудницей, шепнул ей на ухо: «Спасибо», и поцеловал в шею. Но все впустую. На следующий день Бенедикт пришла за девочкой, чтобы отвезти ее к Жозиане Морлеван. Г-жа офтальмолог согласилась приютить обеих сестер. Она знала, что это повышает ее шансы стать опекуншей.

Барт легко утешился в разлуке с Морганой. Теперь он мог свободно искать замену Лео. Он разработал нечто вроде отборочного теста, состоящего из нескольких пунктов, первым из которых был вопрос: «Вы любите тапенаду?».

— А вам не кажется, что стоило бы поискать работу? — намекнула однажды Эме во время очередной отлучки представителя бельевой фирмы.

— Кто ищет, тот ведь, чего доброго, найдет, — заметил Барт.

— Вы что, вообще не хотите нигде работать? — забеспокоилась соседка.

— Ну почему же вообще нигде, — возразил Барт. — Просто мне надо, чтобы работа была не бей лежачего. Например, испытывать компьютерные игры.

Он подумал и предусмотрительно добавил:

— На полставки.

Эме огорчилась. Она переживала за Бартельми.

— Вас так невесть куда занесет, Барт.

Молодой человек рассмеялся. Он щелкнул Эме по животу:

— А вас разнесет как бочку. Распространитель бюстгальтеров-то как, согласен?

— Он еще не знает. — Эме вздрогнула и прикрыла руками живот. — Этого я хочу сохранить.

Барт неодобрительно скривился. Хорошенькая же ей предстоит взбучка.

— Вы ему готовите супчик по моему рецепту?

— Тс-с…

Зазвонил телефон. Барт успокоил соседку:

— Это мне, насчет свидания сегодня вечером.

Но это была Жозиана.

— Oh, boy! — испугался Бартельми. — У девчонок ветрянка, и ты хочешь спихнуть их мне?

— Они совершенно здоровы. Спрашивают, можно ли им с тобой повидаться. Я сказала, что позвоню и спрошу.

— Повидаться?

— Да. С тобой, — раздраженно отчеканила Жозиана. — Ты, насколько я поняла, суперчемпион в какой-то, как ее там, то ли «Сара», то ли «Клара Лофт»…

Барт прыснул:

— «Лара Крофт»!

Жозиана умолчала о том, что уступила девочкам лишь после того, как Моргана включила на полную мощность свою сирену, а Венеция нарисовала целый легион чертей.

— Я привезу их к тебе в 18:00, а после ужина заберу, — объявила Жозиана с неосознанным деспотизмом старшей сестры. — Жди.

— Но… но…

Она повесила трубку, не дав Барту слова сказать, так что ему оставалось только срывать зло на своем телефоне:

— У меня же вечером свидание! Совсем баба оборзела!

— Так вы перенесите свидание, — посоветовала Эме.

— Это ж мужчина моей мечты, — в отчаянии сетовал Барт. — Высокий такой блондин. Швед. А может, американец. К тому же я не знаю, куда ему звонить. Я ничего не понял, что он мне говорил.

В 18:00 с военной точностью явилась Жозиана с девочками. Венеция кинулась к Барту на шею с криком: «Поцеловать!», в то время как Моргана, молитвенно сложив руки, смотрела на него с безмолвным обожанием. Жозиана острее чем когда-либо ощутила себя жертвой несправедливости.

— Привет, Эме! — закричали девочки, увидев в гостиной соседку.

Жозиана не стала вникать в эту новую загадку и поспешила удалиться.

— Играть, играть! — требовала Венеция.

Моргана потянула Барта за рукав:

— Ты был сегодня у Симеона?

— Да, у него все отлично! — ответил Барт, подражая энтузиазму Жоффре. — Как поест — блюет, но это хороший симптом. Значит, лечение действует. Когда помрет, тогда уж никаких симптомов.

— Барт, — тихонько одернула его Эме.

Сестренки смотрели на него, приоткрыв рты в горестном изумлении.

— Но доктор Жоффре дал мне название одного лекарства, чтобы я купил его Симеону в аптеке, — спохватился Бартельми. — Такая штука, от которой человек становится сильным как супермен. Это лекарство принимают велогонщики, чтобы победить в «Тур де Франс».

Венеция с трудом могла представить себе Симеона в роли велогонщика, но все-таки заулыбалась. Моргана смотрела в пол.

— Я, — тихо сказала она, поднимая голову, — половинка Симеона.

И показала раскрытую левую ладонь в подтверждение этих странных слов.

— Я хочу его видеть, — добавила она.

Ей не дали увидеть умершую мать. Теперь она хотела видеть живого Симеона.

— Увидишь, — пообещал Барт. — Я попрошу доктора Жоффре.

Жоффре не внушал ему такого страха, как профессор Мойвуазен. Однако он очень сомневался, что врач даст согласие. Детям вход в отделение был запрещен во избежание инфекции.

В 19:00 с такой же военной точностью явилось новое увлечение Барта. Им оказался блондин очень высокого роста, прямой как палка, с лицом, испещренным оспинами от подростковых прыщей.

— Хэлло, Джек! — приветствовал его Бартельми. — Девочки, это Джек. Мой приятель.

— God bless you! — провозгласил гость, и лицо его перечеркнула улыбка. — My name is Mike.

— По-моему, он не Джек, а Майк, — сообщила Моргана, изучавшая английский.

— Yes, Mike, — подтвердил молодой человек. — Я не много хорошо говорить француски.

— Мы уже поняли, — сказал Барт.

У гостя была с собой потертая кожаная торба. Он вытащил из нее пачку кричаще-ярких буклетов и сообщил:

— Бог, Он любить все люди.

— Не слишком-то Он разборчив, — заметил Барт, примерив сказанное к себе. — А это еще что?

Майк раздавал буклеты всем присутствующим. Эме перелистала свой.

— Он мормон, Барт. Хочет обратить вас в свою веру.

— Oh, boy! Надо сказать ему, что я уже обращен.

Он ткнул себя в грудь с самым убежденным видом:

— I am mormon, старик. Можешь не трудиться.

— Все люди есть брат, — начал Майк, обращаясь к двум сестрам. — Бог, Он любить все люди.

— Точно, — согласился Барт. — А ты, ты любишь тапенаду?

— Do you like the tapenade? — перевела Моргана.

Глава десятая,

что значит давать

Ученики выпускного класса не питали к Симеону особой симпатии. Им, как и многим другим, было как-то неуютно с не по годам умным мальчиком. Но когда на него обрушилась беда, они всем классом принялись помогать ему с учебой. Так что Барт без конца курсировал между Св. Клотильдой и Св. Антуаном, не сомневаясь, что теперь-то уж место в раю ему обеспечено. Он относил учителям письменные работы, которые Симеон выполнял лежа на больничной койке, а ему приносил ксерокопии заданий и конспекты уроков, составленные одноклассниками. В этот день директор, г-н Филипп, лично вручил Бартельми проверенные работы его младшего брата.

Молодой человек теперь уже был своим в клинике Сент-Антуан. Когда он появлялся в отделении Мойвуазена, сестры и санитарки приветствовали его веселым «Как жизнь, Барт?». Поначалу они посмеивались у него за спиной над его развинченной походкой и странными манерами. Но поскольку Барт не стеснялся быть таким как есть, все привыкли к нему и смеялись вместе с ним.

В 117-й палате Симеон ждал старшего брата. Он ждал его ночью, когда только приглушенный свет дежурной лампочки да боль составляли ему компанию. Ждал утром, не решаясь повернуться на другой бок, чтобы не затошнило. Ждал в обед, когда его мутило от одного вида пищи. Барт приходил в два. Симеон собирался с духом, и до вечера ему хватало мужества читать и делать домашние задания, пока Барт щелкал пультом телевизора.

— Я тебе принес все работы с оценками, — сказал Барт, входя в палату. — Плохо дело. По философии у тебя всего лишь 17. По математике и физике немного получше: 20.

Он так гордился братом, что разложил работы на самом видном месте — чтобы весь персонал мог полюбоваться.

— Ты представляешь? — начал Барт, усевшись. — У меня теперь дружок американец. Он мормон. Думаю, дело идет к тому, что мы поженимся и народим кучу маленьких мормончиков. У них цель такая — плодиться и размножаться. А еще, знаешь, кто плодится и размножается? Моя соседка сверху…

Бартельми был единственным, кто не обращал никакого внимания на состояние Симеона и мог битый час рассказывать ему всякие глупости. Это слегка опьяняло и очень успокаивало.

— Расскажи, как там сестры, — попросил Симеон.

— Ах да! С ними проблема, — вспомнил Барт. — Я обещал привести их повидаться с тобой.

— Запрещено, — с сожалением сказал Симеон.

Барт надул губы. Запретами его было не удивить.

— Погоди, вот потолкую с Жоффре.

Как только представился случай, Барт ухватил Жоффре за ворот халата. Молодой врач силился убедить себя, что Бартельми просто смешон, но на самом деле ему было очень не по себе рядом с ним.

— Нет-нет, — отбивался он. — Пять и восемь лет — нет, никак нельзя.

— Да ладно, ну будь лапочкой, — упрашивал Барт, разглаживая ворот его халата. — Всего на пять минут. Они хотят видеть Симеона. Посмотрят, и все. Мойвуазен и не узнает, мы потихоньку. Мария согласилась покараулить в коридоре. Если появится Мойвуазен, она будет насвистывать «Братца Якова». Она здорово свистит, я слышал. Я бы предпочел, чтобы она свистела «Отец нашел мне муженька», но она эту песню не знает.

Жоффре отмахивался от Барта, повторяя: «Нет, нет», и голова у него шла кругом.

— Пять минут. Ну на пять минут-то можно, а? Лучше всего часов в шесть, когда кончается время посещений. Спасибо, Жоффре.

— Нет, я же…

— Я тебя отблагодарю как-нибудь. Кстати, если любишь тапенаду, ты только скажи. У меня ее полный холодильник.

Прежде чем покинуть клинику, Барт приоткрыл дверь 117-й палаты.

— Договорился, — небрежно бросил он.

В клинику Сент-Антуан девочки входили в радостном возбуждении. Словно они шли в гости на день рождения. Венеция нарядилась в ярко-розовое, а-ля Барби. Она нарисовала Симеону три сердца. Моргана купила любимые пирожные брата. Барт объяснил им, что есть один доктор, профессор Мойвуазен, у которого аллергия на маленьких девочек, и надо не попасться ему на глаза. И на каждом шагу, завидев очередного человека в белом халате, девочки хихикали:

— Это он? Это он?

На самом деле Барту было не до смеха, потому что профессор Мойвуазен внушал ему прямо-таки панический страх. У него было такое ощущение, что судьба всех Морлеванов находится в руках этого человека. Наверное, из-за того, что это он лечил Симеона.

В коридоре девочек поджидали санитарка Мария и медсестра Эвелина.

— Ой, какая лапочка! — умилилась Мария при виде Венеции. — Ну прямо ваша копия, Барт.

— Лапочка, лапочка, — подтвердил Барт. — Ну хорошо. Вы, Мария, стойте здесь. Эвелина — в другом конце коридора. Эвелина, вы умеете свистеть «Отец нашел мне муженька»? Нет? Ну ничего. Пошли, девочки!

Он подтолкнул сестер к двери с номером 117 и с замиранием сердца вошел вслед за ними. Первым побуждением Венеции и Морганы было броситься брату на шею, но их пригвоздил к месту даже не приказ Барта: «Никаких поцелуев!» — а вид безвольно лежащего на кровати Симеона.

— Почему тебя привязали? — негодующе вскричала Венеция.

Симеон оглянулся на Барта.

— Ты им ничего не объяснил?

— А чего объяснять? — удивился тот.

Барту и в голову не приходило, что вид изможденного, лежащего под капельницей брата может испугать девочек. Симеон быстро расставил все по местам:

— По этой трубочке течет лекарство. Оно поступает мне прямо в кровь, потому что у меня болезнь крови.

— Оно ее очищает? — сообразила Моргана.

— Вот именно, — улыбнулся Симеон. — Но очистка крови — дело очень утомительное.

— А, вот почему ты лежишь, — сделала вывод Венеция.

Несмотря на объяснение, девочки были подавлены. Больничный запах, пугающая худоба Симеона, какая-то печаль, витающая надо всем… Барт так и стоял у приоткрытой двери, словно часовой.

— Ты не сядешь? — спросил младший брат, испугавшись, что Барт сейчас уйдет.

— Нет, нет. Вдруг не услышу, когда Мария засвистит «Братца Якова».

Симеон уставился на брата, не уверенный, что правильно понял.

— Это сигнал, если придет Твойвуазен, у которого аллергия на маленьких девочек, — объяснила ему Венеция. — Мария не знает «Отец нашел мне муженька». А я знаю. Хочешь, я ее научу?

Симеон уже стал специалистом по разоблачению Барта.

— Ты меня обманул? Тебе не разрешили привести девочек?

— Не то чтобы не разрешили… Но вот же они, Симеон. У нас всего несколько минут. Девочки, что-нибудь важное имеете сказать Симеону?

— Я тебя люблю в три сердца! — закричала Венеция.

Она протянула брату рисунок, изображающий Зорро. Симеон закрыл глаза. Чувствовать, что тебя любят, было почти больно.

— Симеон, — послышался дрожащий, очень несчастный голосок, — я получила ноль.

— Ох нет, Моргана, — запротестовал Барт, — не надо опять об этом!

— Нет, надо, — заупрямилась Моргана. — Я получила ноль.

— За что? — спросил Симеон.

— За средневековую фортификацию, — призналась Моргана.

— Это очень трудная тема, — утешил ее Бартельми. — Я часто получал нули за средневековую фортификацию.

Но девочка ждала вердикта Симеона.

— Ты должна быть первой по всем предметам, — напомнил ей брат.

— Да, — сказала Моргана, неотрывно глядя ему в глаза.

— Ни одной оценки ниже девяти, никогда. Поняла?

— Поняла.

Казалось, у нее с души свалилась огромная тяжесть. Чего нельзя было сказать о Барте, которому то и дело чудились первые такты «Братца Якова». С каждой минутой его страх возрастал в геометрической прогрессии.

— Ну все, девочки, пойдем!

— Уже? — закричали сестренки.

В отчаянном порыве души, слишком редко дающей себе волю, Моргана опустилась на колени и поцеловала правую руку Симеона, своей второй половинки. Но тут до Барта совершенно отчетливо донесся «Братец Яков». Профессор Мойвуазен иногда по вечерам обходил палаты своих пациентов, прощаясь с ними на ночь. К несчастью, Барт не успел определить, справа или слева прозвучал сигнал, и не знал, с какой стороны путь к отступлению свободен. Он приоткрыл дверь чуть пошире. Oh, boy! Профессор Мойвуазен был уже совсем близко. Вид у него был усталый и недовольный. Он взялся было за ручку двери напротив, словно собирался войти в 118-ю палату. Потом передумал, пересек коридор и открыл дверь 117-й. Барт попятился, сестры прижались к нему. Венеция даже зарылась лицом в куртку брата, как страус, прячущий голову в песок.

— Что это такое? — спросил профессор, почти не удивившись.

— Мои младшие сестры, — ответил Симеон, готовый взять все на себя.

— Очень неразумно, — огорченно сказал профессор.

Он был так чем-то озабочен, что даже забыл рассердиться. Рассеянно взглянул на Моргану. Ее некрасивое личико с горячими и умными черными глазами вызвало у него улыбку. Профессор мягко отцепил вторую девочку от Бартельми, чтобы рассмотреть и ее. Он с трудом сдержал вздох сострадания. Бедняжка, такая маленькая, такая хорошенькая!

— Давайте-ка все на выход, — коротко сказал он.

Барт не заставил себя долго упрашивать. Мойвуазен внушал ему все большее почтение. Словно отец — строгий, даже, пожалуй, грозный, которому надо нравиться, а главное — повиноваться. Направляясь с девочками к выходу, Барт услышал властный оклик:

— Бартельми!

Мойвуазен закрыл за собой дверь палаты и направлялся к Барту.

— Мне надо с вами поговорить. Без малышек. Оставьте их с Марией и приходите ко мне в кабинет.

Это было сказано тоном, не допускающим возражений. Барт беспрекословно подчинился. И вот он снова сидел в роскошном кабинете профессора. Цветы были уже другие, но движение, которым профессор отодвинул букет, то же.

— Я очень обеспокоен состоянием Симеона, — начал он без предисловий. — Лечение продолжается уже три недели, а улучшения нет. Мы с Жоффре посоветовались и решили сменить метод.

— Вот как? — отозвался Барт, сердце у которого тревожно сжалось.

— Да. Беда в том, что у Симеона опасный дефицит тромбоцитов, и велик риск геморрагии, — продолжал Мойвуазен на медицинском жаргоне, который обезличивает боль. — При таком положении дел мы не можем двигаться дальше.

— Не можете?

— Нет.

Мойвуазен взял со стола очки и, как и в первый раз, оценивающе посмотрел на Барта. С нескрываемым неудовольствием.

— Вы, я полагаю, часто меняете партнеров?

— Партнеров? — эхом повторил Барт, гадая, не снится ли это ему.

— Вы поняли мой вопрос?

— Да-да. Нет. Да, понял. Нет, не часто… ну, не так часто.

Барт ждал хоть какого-нибудь знака одобрения со стороны Мойвуазена. Губы профессора непроизвольно дрогнули, что было, скорее, признаком раздражения.

— Эта серьга у вас… как давно вы ее носите? Меньше полугода?

— Да это так, по детской дури. Мне тогда было всего шестнадцать.

— Я не прошу вас оправдываться, — сказал Мойвуазен, которого разговор начинал забавлять. — Заболевания, передающиеся половым путем, у вас когда-нибудь были? На СПИД регулярно проверяетесь? Наркотики употребляете?

Барт, словно оглушенный, только кивал или отрицательно мотал головой. Мойвуазен мысленно делал пометки в своем вопроснике.

— Татуировки в последнее время делали? Нет? Поездок в тропики не совершали? Нет? Сердечные проблемы возникали?

— О, сколько угодно!

— Я имею в виду, в кардиологическом плане.

— А, тогда нет, до этого еще не дошло, — поправился Барт.

— Вы понимаете, почему я задаю вам эти вопросы?

— А я должен что-то понимать?

— Я спрашиваю все это, потому что Симеону необходимо переливание тромбоцитов. Так что нужен донор. Здоровый.

— А, вон что!

— Да.

Как только тот или иной разговор принимал слишком серьезный оборот, у Барта заклинивало мозги. Как если бы он отказывался что-либо понимать. Не подозревая об этой особенности молодого человека, профессор Мойвуазен начал лекцию:

— Во избежание реакции отторжения, донора выбирают по признаку совместимости с реципиентом. Если я пошлю запрос в национальную картотеку доноров, у меня один шанс на шестьдесят тысяч найти подходящего, а если такой и найдется, он может оказаться недосягаем. Шансы найти совместимого донора значительно повышаются, если искать среди родственников. Вы понимаете, почему я в первую очередь обратился к вам?

— Да-да, — пробормотал Барт, совершенно сбитый с толку.

— Если тест на совместимость даст положительный результат, вы, полагаю, согласитесь стать донором?

Бартельми ответил жестом, который можно было истолковать как «без проблем».

— Прекрасно. Благодарю вас, — заключил Мойвуазен, вставая. — Сейчас я позову Эвелину, пойдете с ней, сдадите кровь на анализ.

— Что сдам?

Но Никола уже был за дверью и звал медсестру.

Кровь Барта в двадцать четыре часа проверили на все что только можно и не нашли у него ни герпеса, ни гепатита, ни СПИДа. Более того, можно было подумать, что тут вмешалось само провидение: тесты показали идеальную совместимость с кровью Симеона. Профессор Мойвуазен, в халате нараспашку, руки в карманах, поспешил к Жоффре.

— Мы сможем вытянуть Симеона! — объявил он.

— Есть, однако, небольшая проблема, — охладил его пыл Жоффре при всем своем врожденном оптимизме. — Дело в том, что «Барт» упал в обморок, когда у него брали кровь на анализ. По-видимому, он не выносит вида крови.

Говоря о Бартельми, Жоффре не мог скрыть своего к нему презрения. Мойвуазен нахмурился.

— Это было бы уж слишком глупо, — пробормотал он. — Когда он приходит, в два?

— Педик-то? Да.

Никола хотел было что-то сказать, но только шумно втянул носом воздух.

В два часа Барт прошмыгнул в 117-ю палату, не имея большого желания попадаться на глаза Мойвуазену. Обычно Симеон ждал его, полусидя в постели с подложенными за спину подушками. В этот раз он лежал и дремал с полузакрытыми глазами. Его лицо напоминало посмертную маску. Барт испуганно попятился к двери.

— А, вы уже здесь!

Позади него стоял Мойвуазен.

— Пойдемте, я провожу вас в центр переливания крови. Это тут, рядом.

Барт залепетал было: «Нет-нет, я не могу», но профессор крепко ухватил его за локоть и подтолкнул к кровати.

— Посмотрите на вашего брата, — сказал он, и отпустил Барта, брезгливо убрав руку. — Ну? Не можете, значит?

Мойвуазен понимал, что вышел за рамки профессиональной этики. Но, как говорится в проспектах центральной станции переливания крови, «донорство должно быть глубоко мотивированным даром».

Бартельми покорно последовал за Мойвуазеном. Он, никогда не считавшийся ни с чьим мнением, не хотел выглядеть чудовищем в глазах профессора.

— Только я теряю сознание, — предупредил он. — С этим я ничего не могу поделать.

— Ничего, приведу вас в чувство, — равнодушно отозвался Мойвуазен.

Они вошли в процедурную, где два донора уже сидели в специальных креслах, положив руки на подлокотники. Барт отпрянул назад, но натолкнулся на Мойвуазена.

— Осторожно, не сшибите, — мягко сказал Никола.

Профессор положил руку на плечо Барта и подвел его к свободному креслу.

— Я сам им займусь, — сказал он медсестре, которая с улыбкой направлялась к ним.

У Барта уже шумело в ушах. В глазах начинало темнеть. Он готов был упасть в обморок еще до укола. В полубессознательном состоянии он повалился в кресло. Мойвуазен, помог ему снять пиджак и закатал оба рукава выше локтя, не уточняя, что колют в обе руки.

— Нормально? — спросил он, неуловимым движением вонзив в вену первую толстую иглу.

Ответом ему был стон. Кровь, темно-темно красная, сразу же потекла в трубочку. Никола поднял глаза и увидел молодого человека, которого все отделение, смеясь, называло Бартом и которому сейчас было совсем не до смеха. Невольная жестокость пробудилась в нем, и, закрепляя вторую иглу, врач весело бросил:

— Вот так, это вам на два часа!

Барта тряхнуло, словно его кресло превратилось в электрический стул.

— Да вы не бойтесь, — сжалился Никола. — У вас не собираются все два часа выкачивать кровь. С помощью центрифуги отделяются одни тромбоциты, а остальная кровь возвращается к вам. Видите, через эту трубочку вытекает, а через эту втекает обратно, а по дороге из нее забирают тромбоциты для Симеона.

— Гадость какая, — прохрипел Барт.

— Снимаю жгут. Теперь кровь течет сама. Хотите послушать музыку? Могу одолжить вам плеер. Укрыть вас одеялом?

Лишенный возможности двигать руками, гипнотизируемый урчанием центрифуги, Барт чувствовал, как в нем нарастает животный страх. Собрав остатки воли, он рванулся было из кресла.

— Э, э, не двигайтесь, — приказал Никола, удержав его за плечи.

Барт поднял на него умоляющий взгляд.

— Все будет хорошо, — успокоил его Мойвуазен. — Эта процедура гораздо легче переносится, чем полномасштабный забор крови. Возьмите-ка в правую руку вот этот мячик. Так. Если аппарат даст звонок, несколько раз сожмете мячик, о’кей? Это ускоряет циркуляцию.

— Что-то он очень бледный, — заметила выглянувшая из-за спины Никола медсестра.

— Впечатлительный, — пояснил Мойвуазен и похлопал молодого человека по щекам. — Ничего, выдержит. Он это делает для брата.

— Ах, какой молодец, — восхитилась медсестра.

И, поскольку Мойвуазен возвышался над ним всем своим ростом и всем авторитетом, Барту волей-неволей пришлось сыграть роль героического брата до конца.

Глава одиннадцатая,

в которой ищут выход

— Это было неправильное решение, вот и все, — отрывисто сказал Мойвуазен.

Он сидел у себя в кабинете и вместе с Жоффре оценивал положение Симеона. Приступая к лечению, они оба согласились остановиться на щадящем варианте химиотерапии. С одной стороны, из-за общего состояния Симеона, слишком, на их взгляд, ослабленного, с другой — потому что в отношении собственно лейкемии прогноз был довольно обнадеживающим. Мойвуазен и Жоффре готовы были держать пари, что добьются ремиссии за считанные недели, не слишком изнуряя Симеона, а потом останется только периодически подкреплять успех поддерживающей терапией. Но все пошло не так, как предполагалось. Лейкемические клетки устояли против химиотерапии. Зато катастрофически разрушались здоровые тромбоциты. Это было поражение.

— Последние два дня ему лучше, — заметил Жоффре.

Переливание пошло Симеону на пользу, а то, что донором был Барт, словно вдохнуло в него новые силы. Мойвуазен давно уже заметил глубокую привязанность младшего брата к старшему. Он как раз и рассчитывал, что жест Барта, пусть даже вынужденный, благотворно подействует на душевное состояние Симеона. По ходу разбора ошибок Жоффре заметил:

— Рискованно было привлекать в качестве донора гомика.

Кровь Барта, разумеется, подвергли всем положенным анализам. Но поскольку существует временной промежуток между заражением СПИДом или гепатитом и моментом, когда инфекция может быть выявлена с помощью тестов, нельзя было полагаться на результаты со стопроцентной уверенностью.

— Дело не терпело отлагательств, — возразил Мойвуазен.

Но он был недоволен. Недоволен или огорчен.

— И «гомик» не обязательно означает безответственный! — добавил он довольно сердито.

Жоффре удивленно поднял брови: обычно за профессором не замечалось такой раздражительности.

— Нет, конечно, — признал он.

Затем он изложил новую программу, которую разработал для Симеона. На этот раз в дело должна была пойти, как он выражался, «тяжелая артиллерия». Вопрос был только в том, кого она доконает раньше, лейкемию или Симеона. Представив свой план, Жоффре умолк, ожидая решающего слова главного врача.

Никогда еще Мойвуазена так не мучили сомнения. Он знал, что привязанность к некоторым пациентам иногда лишает его трезвого взгляда на вещи, — слишком живо представлялись ему их страдания. До сих пор Симеон держался. Ему удавалось продолжать учебу и не терять из виду поставленную цель. Перейти к интенсивному лечению неизбежно означало уничтожить Симеона как яркую мыслящую личность, превратить его в одно страдающее тело. Мойвуазена передернуло.

— Приступайте, — сказал он.

Когда Жоффре вышел, Никола откинулся на спинку кресла. Ему хотелось сидеть вот так и думать о детях Морлеван, об этом особенном и гонимом судьбой братстве. Симеон. Надо, чтобы он получил свою степень бакалавра. Для Мойвуазена это стало чрезвычайно важным. Надо было довести его до этой победы. А дальше? Дальше… Никола знал, что бывают победы без будущего. Потом ему вспомнились две девочки, жмущиеся к Бартельми, и он ощутил какую-то потребность оберечь их, защитить. Моргана, восемь лет, СМ1[7]. Симеон рассказывал ему об этой своей сестренке, которая изо всех сил старалась идти за ним след в след. Венеция, пять лет, глаза голубые как барвинок. На нее оглядывались на улице. На Бартельми тоже… Дойдя до Барта, Мойвуазен еще раз передвинул букет и переключился на другие дела.

Барт чувствовал себя превосходно. Ему хватило двух суток, чтобы полностью оправиться после переливания. Правда, кошмары на эту тему все еще его преследовали. Однако он не держал зла на профессора Мойвуазена. Если это могло помочь Симеону, он даже рад был, что его заставили. В этот день Барт чувствовал себя особенно хорошо, потому что вечером ожидал к себе свое новое увлечение.

— Так с мормоном покончено? — спросила при встрече Эме, которую сердечные дела Барта чрезвычайно интриговали.

— Мне не удалось его обратить, — сказал Барт. — Но мне подвернулось кое-что получше. Я тут нашел общий язык с японцем, который изобрел тамагочи.

— Вы уверены? — усомнилась Эме. — Вы знаете японский?

— Нет, но я знаю тамагочи, это сближает… Эме, — глубокомысленно заметил Барт, — это неподходящий разговор для замужней женщины.

Он ласково поглядел на соседку.

— Как вы решили с ребенком? — спросил он, понизив голос.

— Я… я его оставила! Ну да, это пока не заметно. Я стараюсь поменьше есть.

— Что ж вы, семь месяцев будете держать голодовку?

Молодая женщина опустила голову. Если она признается, он ее убьет. Если сбежит, он ее отыщет.

— Я не могу найти выход.

— Четыре таблетки? — предложил Барт.

— Тс-с.

Два дня спустя после этого разговора Барт чувствовал себя далеко не так превосходно, и изобретатель тамагочи тут был ни при чем. Дело было в Симеоне. Ему начали новый курс химиотерапии. Когда Барт возвращался из клиники, в ушах у него звучали жалобы брата. Барт, я больше не могу. Я не выдержу. Барт, мне плохо. Не надо, пожалуйста, скажи им, Барт. Лучше пусть я умру. Жжет, ой, жжет. Больно. Барт, они меня мучают. Смотри, у меня волосы выпадают. Я стану уродом. Нет, нет, ну пожалуйста, не надо! Барт, помоги, скажи им… Приходя домой, Барт валился на кровать, зажимая уши. Крики все равно продолжали звучать. Пожалуйста, Барт…

— Нет, нет! Пожалуйста, не надо!

Барт вскочил. Это кричала Эме. Сосед сверху опять демонстрировал, что среда у него плохой день. Должно быть, он узнал про ребенка. Он будет бить ее, метить в живот, Барт был в этом уверен. Он выбежал из спальни. Над головой у него словно носился табун лошадей. Она уворачивалась, бегая от него вокруг стола. Слышался грохот, звон бьющегося стекла. Он швырял в нее всем, что попадалось под руку на накрытом столе.

— Так больше невозможно, — пробормотал Барт.

Он уже не мог прятаться за баррикадой своего циничного и эгоистического юмора. Как будто тарелки и стаканы летели и в него тоже. Чужая беда вламывалась ему в сердце сквозь брешь, пробитую детьми Морлеван. Вот-вот он схватит ее за волосы, повалит, будет бить ногами, убьет ребенка…

— Нет! Нет! Помогите!

Никогда еще она так не кричала. Обычно стыд заставлял ее сдерживаться.

— Барт! Барт!

Уж не почудилось ли ему? Нет, Эме звала именно его. Он кинулся к ящику с инструментами — новехонькому набору, которым он ни разу не пользовался. Схватил огромную отвертку и взбежал по лестнице. Сначала он звонил. Упорно, но безрезультатно. Потом попробовал высадить дверь плечом. Жеманными у Барта были только манеры, а так это был крепкий парень в хорошей спортивной форме. Используя лестничные перила как упор, он ударил в дверь обеими ногами. Потерпев неудачу, хотел было отжать отверткой язычок замка, но услышал, что его отпирают изнутри.

В дверях стоял он. Барт никогда до сих пор не видел его вблизи. Мужчина лет сорока с намечающимся брюшком. Воплощенная заурядность, если бы не дико выкаченные, налитые кровью глаза. Лицо его, обычно красное, как у большинства холериков, сейчас было темно-багровым.

— Осторожно, Барт! — крикнула Эме из комнаты. — У него нож!

Мужчина обернулся на ее голос.

— А, так это твой любовник? — взревел он.

И двинулся к ней, так что Барту стало видно, что у него в руке. Огромный кухонный нож, может быть, даже мясницкий тесак. Барт поспешил войти, воспользовавшись тем, что хозяин колебался в выборе между двумя мишенями. Но тот мигом обернулся и нацелился на Барта своим тесаком.

— Сначала тебя, — сказал он. — А потом и ей вспорю брюхо.

Он сразу же решил, что перед ним любовник жены, и это еще подогрело его параноидальное бешенство. Барт схватил стул и загородился им как щитом. Мужчина пытался ударить его ножом. Раз. Другой. Бартельми отражал удары, но это была лишь оборона, из которой он не знал, как выйти. Эме, уже раненая, прижималась к стене, прикрывая руками живот. Ее муж схватил другой стул и швырнул его в импровизированный щит Барта. Молодой человек от неожиданности выронил стул и остался без прикрытия. Мужчина свирепо расхохотался. У Барта, совсем не умевшего драться, оставалось только одно оружие: отвертка. Он метнул ее в лицо противнику со всей яростью, которую испытывал в тот момент. Мужчина пошатнулся. Барт, развивая успех, с незаурядным присутствием духа схватил со стола супницу и размахнулся, чтобы швырнуть ее в голову тому, кто столько раз проделывал то же самое с Эме. Мужчина как-то странно сгорбился и взялся за грудь. Глаза у него совсем вылезли из орбит, словно его душили. Супница угодила ему прямо в лицо, и он рухнул.

— Oh, boy! — воскликнул Барт, оперевшись на последний уцелевший стул.

Мужчина лежал неподвижно посреди усеянного обломками поля битвы. Из рассеченного лба текла кровь и смешивалась с еще не остывшим супом. Барт неуверенно приблизился к нему, ногой отшвырнул подальше выпавший из руки противника нож. Потом, преодолевая отвращение, присел на корточки. Мужчина не шевелился, глаза и рот у него были открыты.

— Он оглушен, — пробормотал Барт, убеждая в этом самого себя.

Двумя пальцами он приподнял за манжет тяжелую руку и отпустил: рука безжизненно упала.

— Вызовите скорую помощь, — велел он Эме.

Молодая женщина с опаской отошла от стены, обеими руками держась за живот. Стараясь не смотреть на поверженного мужа, опираясь на мебель и пошатываясь, она пошла к телефону. Барт намеренно удалил ее. Не уделяя больше внимания телу, он взял со стола две тарелки с супом и, не зная, последовала ли Эме его совету насчет «Теместы», на всякий случай вымыл обе.

Когда скорая помощь прибыла, врач констатировал смерть.

— Я швырнул ему в лицо супницу, — поспешил признаться Барт.

Он знал, что сердце у мужчины отказало еще до этого. Врач только проворчал:

— Покойнику это вряд ли бы помогло.

Потом он осмотрел Эме, которой Барт велел до прибытия скорой помощи лежать на боку, поджав ноги.

— Она беременна, — сказал Барт, не зная, следует ли это говорить в настоящем времени или уже в прошедшем.

Врач покачал головой с не слишком обнадеживающим видом:

— В больницу надо.

Двое санитаров помогли Эме встать и, поддерживая ее с двух сторон, повели в машину скорой помощи. Уходя, врач оглянулся на поле битвы, потом посмотрел на чудного парня, который, видимо, поиграл тут в Рэмбо.

— Следовало бы сообщить об этом в полицию, — сказал он, указывая на труп.

— Без проблем, — заверил Барт в прежней своей беззаботной манере, не слишком подходящей к ситуации.

У Бартельми взяли показания. Они полностью совпадали с тем, что рассказала полицейским в больнице Эме. Врач подписал свидетельство о смерти и разрешение на захоронение, и представитель бельевой фирмы покинул этот мир, оставив после себя больше бюстгальтеров, чем сожалений.

Позже Барт вернулся в квартиру соседки, чтобы привести все в порядок. Он выкинул сломанные стулья, убрал осколки супницы и битое стекло. Об один осколок даже порезался. «Фу, гадость», — разозлился Барт, увидев кровь.

Он пошел в ванную, открыл аптечку и, доставая пластырь, зацепил упаковку какого-то лекарства. Она упала в раковину. Это была «Теместа», которую он когда-то вручил Эме. У Барта мороз прошел по коже. Он открыл упаковку и с удивлением обнаружил, что все таблетки были на месте.

— Эме, Эме, — с облегчением выдохнул он.

Смерть ослабляла хватку. Чуть-чуть. Симеон чувствовал себя лучше. В этот день он смог немного посидеть, опираясь на подушки, и выпить полбутылочки витаминного концентрата. В окно заглядывало мартовское солнце. Барт принес ему цветы, целую охапку рисунков Венеции и дневник с последними оценками Морганы. Сплошные десятки и только одна девятка. Барт сообщил учительнице, что у девочки умерла мать, и та отменила ноль за фортификацию.

— Так что твоя сестра по-прежнему обгоняет Лексану, — сказал Барт. — Какое облегчение для семьи!

Барт болтал без умолку. Про то, что Эме не потеряла ребенка. Про японца, который оказался вьетнамцем и торговал дешевыми шмотками вместе со своими семнадцатью родичами. Симеон слушал, немного опьяненный, и не мог наслушаться. Иногда он терял нить разговора и откидывался на подушки с почти блаженным стоном.

— Может, им удалось подобрать правильное лечение? — робко предположил Барт.

Он никогда не говорил с Симеоном о его болезни. Слишком боялся выдать, как мало у него надежды. Да и смотреть на Симеона он едва мог заставить себя. Ему вспоминались слова Лео: «Как из концлагеря». Так оно и было. Безволосый череп; шея, как у ощипанного цыпленка; желтая кожа, обтягивающая кости; плечи, как у маленького старичка. И среди этого разрушения — глаза, которые становились все огромнее, глаза, в которых разум не хотел умирать.

— Мне надо будет поднажать с учебой, — сказал Симеон. — Завтра и начну.

Завтра. Не сегодня. Это хрупкое сегодня, когда им почти хорошо. В нескончаемых коридорах болезней то тут то там попадается окно. На одно из таких окон и облокотились братья, радуясь передышке и кусочку неба.

— Тук-тук, извините, если помешала! — сказала, входя в палату, медсестра.

Ее профессиональная веселость заставила обоих братьев поморщиться.

— Я за тобой, Симеон, пора на пункцию.

— Ох нет, — бессильно простонал мальчик.

— Но ведь ты же знаешь, назначено на сегодня, на 15:00, — напомнила медсестра. — Обычная процедура, ничего особенного.

— Сразу видно, что вы по другую сторону иглы! — крикнул Бартельми.

— Не психуй, Барт, — прошептал Симеон, вдруг почувствовав, что никаких сил у него больше нет.

Старшего брата тут осенило:

— Я пойду с тобой.

— Мне очень жаль, — сказала Эвелина, — но это невозможно.

— Возможно-возможно. Сейчас попрошу Жоффре. Хочешь, Симеон?

Перед Бартом, цепляясь за него взглядом, лежал уже не четырнадцатилетний подросток, а просто ребенок, который не в силах больше мучиться. Симеону не было необходимости отвечать. Барт отправился на поиски Жоффре и скоро отловил его в одном из коридоров.

— Жоффре, будь лапочкой…

Барт взялся за ворот его халата.

— Ну что еще? — рассердился молодой врач.

— Я хочу составить компанию Симеону, когда ему будут делать пункцию. Ему уже невмоготу, понимаешь? Если я буду с ним, это его поддержит.

Жоффре отрицательно покачал головой и твердо отстранил руки Барта. Ему казалось, что этот тип издевается над ним.

— Ну не будь злюкой, — упрашивал Барт, немного обескураженный.

— Что происходит? — послышался голос из-за поворота коридора.

К молодым людям приближался профессор Мойвуазен.

— Нет-нет, ничего, — стушевался Бартельми.

Никола вопросительно посмотрел на своего помощника.

— Он хочет сопровождать брата на пункцию, — объяснил Жоффре, кивком указывая на Барта.

— Да? Ну и в чем проблема? — спросил Мойвуазен.

Жоффре понял, что ему остается лишь отступить. Барту в отделении ни в чем не было отказа.

— Ну что ж, о’кей, — сказал он с досадой. — Может, Барту и пункцию сделать, раз уж на то пошло?

Бартельми остался с Симеоном и шутил, пока шла подготовка, и гладил безволосую голову, когда брату втыкали иглу в кость. Симеон вытерпел все не пикнув. Барт не упал в обморок. Это была их общая победа.

На следующий день Барт шел в клинику Сент-Антуан такой легкой походкой, какой давно уже не хаживал. Он заходил в лицей, взял конспекты последних уроков и новые задания. На вопрос директора ответил: «О, гораздо лучше». Теперь он спешил в 117-ю палату. Открыл дверь. Симеона рвало, Мария поддерживала его. Обычно Барт в таких случаях выходил и ждал в коридоре. Но сейчас он хотел показать брату, что не подведет в трудную минуту.

— Я знал, что больничная еда гадость, но не до такой же степени! — попытался он пошутить.

Все зря. Неудержимые спазмы сотрясали изможденное тело Симеона. Его рвало желчью. Барт невольно отвел взгляд.

— Ничего-ничего, это пройдет, — повторяла Мария.

— Больно, ой, больно, — стонал мальчик.

Для Барта это было слишком. Полный крах. Он выскочил в коридор, закрыл за собой дверь, уткнулся лбом в стену — и заплакал.

— Знаю, это тяжело, — раздался голос совсем рядом.

— Я больше не могу-у, — рыдал Барт, как могла бы рыдать маленькая Моргана.

— Главное, не терять веру, — вновь заговорил Мойвуазен. — Последние анализы дали обнадеживающие результаты. Ради этого мы с Жоффре и решились прибегнуть к сильнодействующим средствам. Теперь надо развивать успех.

Барт замотал головой. Он не верил ни единому слову. И не сразу заметил, что Никола положил ему руки на плечи. Не переставая говорить, врач принялся массировать ему спину между лопаток.

— Сейчас еще несколько дней придется очень тяжело. Симеон будет совсем никакой. Но мы ему сделаем переливание. Нет-нет, на этот раз ваши тромбоциты мы не тронем.

Он басисто хохотнул. Барт начинал успокаиваться.

— У Симеона больше нет сил бороться. Тем важнее, чтобы их не теряли вы. Главное — верить. Верить. Это единственный выход.

Он еще успокаивающе похлопал Барта по спине и заключил:

— Вот и все, — словно отпуская пациента после лечебной процедуры. — Пойдите погуляйте по саду и возвращайтесь, когда будете уверены, что сможете держать себя в руках.

И, чуть поколебавшись, воспользовался уменьшительным именем, которое давно уже было в ходу у всего отделения:

— Мужайтесь… Барт.

Молодой человек кивнул, последний раз всхлипнув, и пошел прочь. В конце коридора он остановился, пару секунд постоял, как в забытьи, потом оглянулся. Мойвуазен уже исчез.

Глава двенадцатая,

в которой Барт мечтает, чтоб все это прекратилось

— Так вы считаете, что это единственно возможное решение? — спросила Лоранс.

Бенедикт, социальная сотрудница, сидела в кабинете судьи. Обе в очередной раз обсуждали дело детей Морлеван.

— Я считаю, что так будет лучше всего, — сказала Бенедикт. — Поскольку обе девочки уже живут у Жозианы.

Жозиана настаивала на том, чтобы ее официально назначили опекуншей девочек Морлеван. Ни она, ни социальная сотрудница словно и не принимали в расчет Симеона, как будто смерть уже вынесла его за скобки.

— Это не совсем справедливо, — заметила Лоранс.

— Что?

— Бартельми тоже просится в опекуны детей Морлеван. У него больше на это прав, чем у его сводной сестры. И по отношению к брату он ведет себя, по словам профессора Мойвуазена, просто образцово.

Это было довольно неожиданно, но тем не менее было так.

— Д-да, разумеется, — протянула Бенедикт без особого убеждения. — Но речь-то сейчас о девочках, а образ жизни Бартельми…

Лоранс не поняла или сделала вид, что не поняла.

— Барт, конечно, не очень надежно обеспечен. Но сейчас он нашел работу в каком-то кафе. На полставки.

— Я не то имела в виду, — возразила Бенедикт.

Обе женщины до сих пор остерегались касаться основной проблемы Бартельми. Не из стыдливости, а из осторожности: ни одна из них не имела понятия, что думает на этот счет другая.

— Вы, возможно, заметили, что г-н Морлеван, э-э… гомосексуалист? — решилась Бенедикт.

— Возможно, заметила…

Обе прыснули, как девчонки.

— Конечно, теперь, когда есть PACS, — продолжала Бенедикт, демонстрируя широту взглядов, — все идет к тому, что гомосексуальные пары будут уравнены в правах со всеми остальными… Но Барт, то есть г-н Морлеван, кажется, не отличается постоянством. В этом-то и проблема. Судя по рассказам девочек, то у него мормон, то какой-то китаец…

— Разумеется, обстановка не совсем…

Лоранс не стала договаривать. Ей очень не хотелось выносить приговор. Однако она должна была действовать в интересах детей. А полноценную семью они могли обрести только у Жозианы и ее мужа.

— Ну хорошо, — сказала она. — Я постараюсь убедить Бартельми уступить опеку над девочками Жозиане. Насчет Симеона подождем решать.

Но главная заинтересованная сторона тоже имела свое мнение. У Морганы и Венеции было два брата, и девочки просились к ним по пять раз на дню. Чтобы они отстали, Жозиана пообещала, что в следующую среду отведет их к Барту. В восемь утра, перед работой, проводит их до подъезда и там же, у подъезда, заберет в семь вечера, избежав таким образом встречи с братом. До самого вторника Жозиана надеялась, что девочки забудут или передумают. Но во вторник вечером Моргана спросила:

— Так ты договорилась с Бартом?

— Как раз собираюсь, — ответила женщина, подавляя раздражение. — Но завтра можно было бы сходить в зоопарк, не хотите? Что вам там делать, у Барта? Слоняться по квартире и до одурения играть в компьютерные игры?

Моргана молчала с непроницаемым лицом.

— Барт не умеет занимать детей, — настаивала Жозиана.

Венеция подняла носик от рисунка и спокойно ответила:

— Ничего, будем ласкаться.

Это уж совсем не пришлось по вкусу Жозиане. Тем не менее, после ужина она позвонила брату и в приказном порядке изложила ему намеченную программу.

— А? Но я могу с ними быть только до двух!

— А я не могу забрать их раньше семи. Я, представь себе, работаю!

Барт понял этот тонкий намек на собственную праздность и, так как сестра уже бросила трубку, сообщил своему телефону:

— Добрая девочка.

Барт по-прежнему проводил вторую половину дня в клинике и знал, что еще раз привести туда сестер ему не позволят. Оставалось только одно.

— Ку-ку, Эме!

— О, Барт!

Она расцеловала молодого человека в обе щеки. На ее лице еще не сошли синяки, последние следы пребывания мужа на этом свете.

— Как там детка? — спросил Барт, положив ладонь на живот соседки.

— Все хорошо. Я смотрела эхограмму — так красиво, вы бы видели!

— Подожду, пока детка пришлет мне персональное приглашение.

Барт взялся за воротничок Эме. Она улыбнулась, догадавшись:

— Вы хотите меня о чем-то попросить…

Барышни Морлеван в назначенный день и час были доставлены к подъезду. Они взбежали по лестнице со скромностью стада слонят, с грацией молодых кенгуру попрыгали, дотягиваясь до звонка, и кинулись к брату на шею с бурным восторгом разыгравшихся щенков.

— Салют, сладкая парочка! — Приветствовал их Бартельми.

Утро прошло мирно и именно так, как предполагала Жозиана. Девочки играли на компьютере и поглащали конфеты. Потом Барт выложил на ковер стопку комиксов для Морганы, а Венеция тем временем выгрузила из рюкзачка свои сокровища.

— Ну и какие ты нам убоища принесла? — осведомился Барт.

— Барби, Барби и Барби, — перечислила Венеция, показывая кукол. — И еще Кен. Будешь играть?

Барт уселся на пол рядом с сестренкой.

— Папа тоже со мной играл, — сказала девочка.

Барт промычал что-то вроде «м-гм».

— Мой папа — то же самое, что твой папа, да?

— Ага, — подтвердил Барт без особого энтузиазма.

— Поэтому мы с тобой похожи.

Барт подумал, что Венеция имеет в виду их голубые глаза — бесспорное наследство Жоржа Морлевана. Но Венеция приподняла свои золотые локоны:

— Смотри, я тоже педик, как ты.

Барт подскочил.

— Что-о?

— Не видишь, что ли? У меня тоже сережки.

— Oh, boy!

А он-то испугался. Он покатился со смеху, повторяя: «Супер! Супер!». Догадавшись, что брат смеется над ней, Венеция стала передразнивать его и колотить куклой. Барт картинно рухнул, изображая жертву ее мощных ударов. Венеция навалилась на него и принялась щекотать. Моргана кинулась ей на подмогу.

— Я его держу! — кричала она. — Щекочи его, щекочи!

— Спасите! Помогите! Эме! — кричал Барт, задыхаясь от смеха.

Он поймал Моргану за ногу и повалил на Венецию. Трое Морлеванов образовали кучу-малу, сотрясаемую общим смехом.

— Вот бы Симеон был тут, — сказала Венеция.

Моргана посмотрела на брата с тревожным вопросом в глазах.

— Не сейчас, — тихо сказал ей Бартельми.

— Дадим клятву? — предложила Венеция.

— Что еще за клятву? — насторожился Бартельми.

— Сейчас мы тебя научим, — сказала Моргана. — Поставь кулак вот так.

Барт сжал руку в кулак. Моргана поставила сверху свой, а Венеция завершила пирамиду со словами:

— Морлеван или смерть.

Она убрала кулачок.

— Тебе понравилось?

— Зашибись. А что это значит?

— Что нас никто не разлучит, — объяснила Моргана.

Барт задумался, найдет ли эта клятва отклик у судьи по делам несовершеннолетних, и пришел к заключению, что не найдет. Братство Морлеван уже разлучили. Так оно и останется. Моргана вернулась к книжкам, а Венеция принялась раздевать Кена.

— Хорошо бы, — сказала она Барту, — чтобы ты мне подарил подарок.

— Здрасьте! Это почему же?

— Потому что ты меня любишь, — ответила девочка со своей нежной и дерзкой улыбкой.

— Типичная женская логика, — презрительно заметил Барт. — И какой же ты хочешь подарок?

— Кена.

— Э, не гони! Я тебе одного уже купил.

— Да, но он такой бедненький, — жалостливо объяснила Венеция. — У него нет мужа.

Барт, поперхнувшись, не сумел даже облегчить душу своим излюбленным восклицанием.

— Знаешь, какого Кена я хочу? — мечтательно добавила Венеция. — Прекрасного принца!

Барт по-новому, внимательно, посмотрел на сестренку и, подумав, признал:

— В сущности, и я хочу того же.

— Только надо, чтобы он любил детей, — посоветовала Моргана, которая не забыла кошмарного Лео.

— Я напишу объявление: «Требуется Прекрасный принц, который любит надоедливых маленьких девочек», — сказал Барт.

«…И повешу его в кабинете профессора Мойвуазена». Но этого Барт вслух не сказал.

Впрочем, Никола Мойвуазен последние несколько дней удерживал его на расстоянии. Кивал ему издалека, помахав рукой в знак приветствия, и вместо того чтобы подойти, исчезал. Барт строил всевозможные предположения, но объяснялось все просто: Никола не горел желанием обсуждать состояние Симеона с его старшим братом. Он знал, что лечение, на которое он дал добро, сродни русской рулетке. Чтобы мальчик не слишком мучился, они с Жоффре решили увеличить дозу морфина, который теперь поступал в кровь постоянно. Симеон большую часть времени проводил в полудреме, иногда проваливаясь в тяжелый нездоровый сон. Желудок у него уже ничего не принимал, и питание поступало только через капельницу. Когда Барт входил и закрывал за собой дверь 117-й палаты, в ней стояла такая тишина, словно он очутился в склепе.

В эту среду, еще не остыв от смеха и возни с сестренками, Барт надеялся, что у Симеона случится минута-другая просветления, и можно будет изобразить ему в лицах Венецию и Моргану. Но остаток дня неумолимо, минута за минутой, утекал в воронку песочных часов, а Симеон так и не открыл глаз. Вошла Эвелина, сменила мешок на капельнице, и снова потекла капля за каплей.

— Все это без толку, — угрюмо сказал Барт.

Медсестра только молча сжала ему руку. Сумерки накрыли больничный сад. Время посещений закончилось. Барт знал, что даже не сможет утешиться обществом сестренок: Эме, у которой он их оставил, уже передаст их Жозиане. Он медлил уйти, надеясь хотя бы на минутное улучшение. Все тело у него затекло, и он выбрался из единственного кресла. Присел на край кровати. Симеон ровно дышал, лицо у него было спокойным и расслабленным. Барт взял его за руку. Рука была ледяная. Этот холод пробрал Барта насквозь. «Он умирает».

— Братишка, — прошептал он.

Чудной это был подарок — на миг свалившееся на него братство; а теперь этот подарок уплывал из рук. С самого начала, еще до рождения, он уже все потерял.

— Вот и все, — сказал Барт и положил безвольную руку Симеона на постель.

Он встал, едва держась на ногах от горя. И пошел куда глаза глядят, чтобы совсем затеряться в ночи — блуждать по городу, пить, танцевать, подцепить кого-нибудь. Наутро он поспешно выставил за дверь парня, которого привел накануне, и оделся строже, чем обычно. Он зашел в лицей Св. Клотильды и сказал директору, что Симеону уже никогда не понадобятся ни конспекты, ни задания.

Известие огорчило г-на Филиппа до глубины души. Это он в свое время обратил внимание на необычайные способности одного из учеников и пошел на риск, дав ему возможность заниматься по программе старших классов. Он впервые увидел Бартельми, когда тот пришел сообщить о госпитализации Симеона, и был несколько удивлен специфическим обликом молодого человека. Но потом привык и даже проникся к нему дружескими чувствами.

— Вы уверены? — спросил он. — И нет никакой надежды?

— Он даже говорить уже не может, — прошептал Барт, с трудом сдерживая слезы.

— Его одноклассники составили для него целую картотеку, чтобы облегчить подготовку к экзаменам. Так старались, — вздохнул директор.

Ему редко доводилось видеть такое постоянство в товарищеской солидарности. У него душа болела за Симеона, за Барта, за всех этих ребят. Барт поднял голову — ему вдруг пришла неожиданная мысль:

— Я хотел бы их поблагодарить.

Он, который всегда пользовался людьми, а потом отбрасывал их, как сегодня утром своего случайного партнера, вдруг почувствовал желание сказать кому-то «спасибо». Директор с сомнением взглянул на молодого человека, но тут же устыдился своих опасений.

— Хорошо, — сказал он. — Они сейчас на философии.

Появление этого слишком красивого юноши вызвало сенсацию среди учеников выпускного класса. Когда Барт заговорил, у многих губы дрогнули в иронической улыбке. Но улыбки почти сразу исчезли.

— Я брат Симеона, — начал Барт. — Хочу поблагодарить вас от его имени за все, что вы для него сделали.

Барт не привык выступать перед публикой, так что сразу перешел к заключению:

— Но теперь все без толку… То есть, я хочу сказать, Симеон уже не в состоянии… не может заниматься. Так что экзамены и все такое…

Он сбился.

— …желаю вам всем хорошо сдать. И еще… Думайте о нем сегодня, ладно?

Класс потрясенно молчал.

— Мы будем думать о нем, и о вас тоже, — сказал Барту преподаватель философии.

Молодой человек почти выбежал из лицея и всю дорогу до дому бежал. Дома он повалился на кровать и заснул. И проспал до трех часов. Обычно в это время он уже был в палате № 117. Но теперь он не знал, зачем ему идти туда, если Симеон умирает или уже умер. Барт все же заставил себя выпить кофе, сменить рубашку и, волоча ноги, побрел в клинику. В коридоре ему встретились убитые горем родители маленького Филиппа. Они обменялись взглядами. Бесполезно было спрашивать, как дела. Барт толкнул дверь 117-й палаты.

— Ты чего так поздно?

Он так и подскочил, чуть не заорав от ужаса. Симеон воскрес!

— Так ты не умер? — вырвался у него глупейший вопрос.

— А ты на это рассчитывал? — засмеялся Симеон.

Глаза его лихорадочно блестели. В них снова горел огонь разума.

— Мне уменьшили дозу морфина, — объяснил Симеон. — И, думаю, прекращают химиотерапию.

Накануне вечером, вскоре после ухода Барта, Жоффре и Мойвуазен решили закончить курс химиотерапии. Теперь из капельницы поступали только питательные вещества и обезболивающее.

— Принес последние конспекты? — спросил Симеон.

Барт помотал головой, совершенно ошалелый.

— Какое там. Я же тебя уже похоронил.

Ему даже обрадоваться как-то не удавалось. Для этого надо было отмотать обратно ход событий, а его занесло уже так далеко, что он не мог так сразу вернуться. Позади него открылась дверь. Вошла санитарка Мария.

— А кто у нас сейчас попьет чего-то вкусненького? — жизнерадостно воскликнула она. — И с бисквитиком!

Она принесла липовый отвар и два бисквита. Барт уставился на поднос, как будто ничего более фантастического в жизни не видел.

— И он все это съест? — ужаснулся он.

Когда Симеон поднес ко рту первый бисквит, Барт закричал:

— Куда так много сразу! Половинку, не больше…

Но Симеон съел весь бисквит, а потом и второй, и глаза его смеялись. Барт, немного успокоившись, сел.

— Посплю немного, — сказал Симеон, устало отодвигая поднос.

Теперь Барт сидел и считал минуты… четверть часа… еще четверть часа… Он ждал, что вот-вот Симеон проснется со стоном, свесится над судном в приступе рвоты, плача от изнеможения. Но нет, мальчик спал. Барт, как накануне, присел к нему на кровать. Взял за руку. Рука была теплая, даже слишком теплая. У Симеона был жар. Дверь снова открылась и вошел Жоффре.

— У него жар, — вскочив с кровати, сообщил Барт.

Жоффре нахмурился и потрогал лоб Симеона.

— Ну вот, уж слишком все было хорошо, — буркнул он, ни к кому не обращаясь.

И, не вдаваясь в объяснения, вышел. Прижавшись к стене, Барт безмолвно следил за снующими в палату и из палаты сестрой, врачом, санитаркой. Термометр: 39,5. Анализ крови. Анализ мочи. Замена капельницы. Антибиотики. Про Барта все забыли, сумерки снова окутали больничный сад. Верить… Не верить… Снова верить… Снова не верить… Что за адская карусель! В душе у Барта назревал бунт. Остановить эту карусель! Пусть все это прекратится! По какому праву они мучают Симеона?

— Выйдите, пожалуйста, — профессиональным тоном сказала Эвелина.

В коридоре Барт увидел родителей маленького Филиппа — они плакали, обнявшись. Бунт истошно кричал в нем. Да бросьте же кто-нибудь бомбу на все это! Чтобы раз навсегда покончить со всей этой жизнью! По лестнице кто-то поднимался — халат нараспашку, руки в карманах. Мойвуазен. Барту хотелось обрушиться на него с проклятиями. Никола, заметив его, улыбнулся:

— Ну как, ведь лучше?

— Что-о? — задохнулся Барт, словно его ударили под ложечку.

— Симеон… Вы что, не заметили? — удивился Никола. — Мы прекратили химиотерапию. Лечение прошло успешно. Последние анализы дали прекрасные результаты.

— Да у него за тридцать девять! — заорал Барт. — С одним покончили, другое вылазит! Дерьмо вся ваша медицина!

— Жоффре мне сообщил, — сухо ответил Мойвуазен. — По всей вероятности, это инфекция мочевыводящих путей. Мы, знаете ли, и не с таким справлялись.

Они провели Симеона на волосок от смерти. Мойвуазен из-за него ночей не спал. И все ради того, чтобы выслушивать упреки от этого идиота. Профессор глубже засунул руки в карманы и пошел прочь, сердитый как никогда.

Глава тринадцатая,

которой нет, чтобы не накликать беду

Глава четырнадцатая,

в которой плывут наугад, но уже не тонут

Горизонт прояснялся.

— На этот раз решение было правильным, — торжествовал Жоффре.

В этот час врачи обменивались мнениями и подводили итоги. Мойвуазен хранил молчание. Он вспоминал пережитые дни и ночи. Это было глупо. Нельзя ломать себе жизнь из-за каждого больного, у которого случились осложнения.

— Температура спала окончательно? — спросил он.

— Сегодня утром — 37,1. Все в норме.

— Переливание?

— Нет необходимости. Лейкоциты восстановились. Остается анемия. Но он уже может есть.

Симеона больше не тошнило и не рвало. Тошноту вызывала не лейкемия, а химиотерапия. Барт смотрел и не мог насмотреться, как брат гуляет по коридору, толкая перед собой штатив с капельницей. Он приходил пораньше, чтобы посмотреть, как Симеон обедает. Задерживался попозже, чтобы увидеть, как он ужинает. Он никак не мог насытиться этим зрелищем: как его брат ест.

Через три дня после окончания химиотерапии Мойвуазен вошел в 117-ю палату. Барт вскочил так поспешно, словно его укололи в зад. Он не видел Никола с тех пор, как наорал на него на лестнице.

— Я… я прошу прощения за то, что случилось, — пролепетал он, заливаясь краской.

Мойвуазен кивнул в знак того, что все забыто. Он подошел к штативу, на котором еще висел мешок с прозрачной жидкостью. Встряхнул почти опустевшую емкость и наклонился к Симеону. Очень осторожно он отлепил пластырь, удерживавший трубочку. Потом еще более осторожным движением выдернул иглу.

— Все.

Врач и пациент пристально смотрели друг другу в глаза.

— Как насчет того, чтобы выйти отсюда в понедельник? — спросил Никола.

— Выйти… из клиники? — недоверчиво переспросил Симеон.

— А ты что, решил весь век сидеть у нас на шее? — притворно-ворчливо отозвался Никола.

Барт подошел ближе, сдвинул брови и скрестил руки на груди. Профессор искоса глянул на него.

— Куда он отправится? — спросил он о Симеоне.

— В свою крысиную нору, в Фоли-как-его-там.

Барт поскорее засмеялся, показывая, что пошутил.

— Ко мне, — сказал он просто.

Мойвуазен согласно кивнул. Тут пришла Эвелина навести порядок в палате, и Никола с Бартом вышли.

— Я хотел вас спросить…

Барт поймал Мойвуазена за рукав халата. Никола посмотрел на его руку, и Барт отдернул ее, словно обжегшись.

— Симеон выздоровел?

— Мы добились полной ремиссии.

Барт невольно снова коснулся локтя Мойвуазена. Чтобы не дать ему увильнуть.

— Бросьте этот ваш жаргон. Что это значит — ремиссия?

Он решительно сдвинул брови. Себе он тоже не даст увильнуть. Он должен выслушать все. Выслушать и понять.

— Бывает ремиссия и полная ремиссия, как в нашем случае, когда анализ крови и спинномозговой жидкости не показывает больше никакой патологии. Сейчас практически нет разницы между Симеоном и вами.

Барт скорчил гримасу.

— Волосы отрастут, — успокоил его Никола. — К нему возвращается аппетит, так что и вес он скоро наберет.

Кое-что все еще смущало Барта:

— Тогда почему вы говорите ремиссия, а не выздоровление?

— Потому что не знаем, — честно признался Никола. — На сегодня мы уничтожили все лейкемические клетки.

Барту, словно при вспышке молнии, представились родители маленького Филиппа, жмущиеся в коридоре.

— Может случиться рецидив, да?

— Вот именно, — сказал Мойвуазен. — Все это до сих пор довольно загадочно. Можно предположить, что какое-то количество лейкемических клеток, скорее всего, видоизменившихся, остается в заблокированном состоянии где-то в организме. Они как бы спят. Но что-то может их снова активизировать. Поэтому мы и будем делать Симеону поддерживающую терапию. Сначала каждый месяц, потом раз в два месяца, потом раз в квартал.

Он улыбнулся и потрепал Барта по плечу.

— Но перед экзаменами дадим ему передышку. Он хочет получить свою степень бакалавра. Мы все этого хотим. А теперь прошу меня извинить, у меня дела.

И Мойвуазен удалился, широко шагая и чувствуя спиной взгляд Барта.

И вот настал великий день — понедельник. Не только Жоффре, Эвелина и Мария — все отделение профессора Мойвуазена успело привязаться к двум братьям с такой необычной судьбой. И сейчас для всех в этом месте, где шла непрерывная изматывающая война с болезнью, словно выдалась светлая передышка. Пока они ждали санитарную машину, Симеон пожал не меньше десятка рук. Жоффре передал извинения профессора Мойвуазена: тот не мог оставить родителей маленького Филиппа, умершего в эту ночь. Барт почувствовал укол разочарования, которого тут же устыдился.

— Ох, бедные, — сказал он с искренним сочувствием.

Жоффре должен был исполнить еще одно поручение, и оно его изрядно смущало. Он достал из кармана халата запечатанный конверт.

— Профессор велел просил вам передать, — сказал он, протягивая его Барту. — Кое-какие медицинские советы, я полагаю.

В это очень мало верилось.

— Ну да, конечно, — ответил Барт, словно так они и договаривались с Мойвуазеном.

Он с безразличным видом сложил конверт и сунул в карман. Потом посмотрел на младшего брата, от которого болезнь оставила одну тень. На голове у него уже темнел легкий пушок.

— Ну что, цыпленок, пошли?

Машина уже стояла у крыльца. Симеон отказался от помощи санитарки и предпочел плечо старшего брата. И, поддерживаемый Бартом, сошел по ступеням, оставив кошмар позади.

У Барта была только одна спальня. Он хотел уступить ее брату, но Симеон отказался. Ему достаточно было дивана в гостиной и стола, чтобы разложить свои книги и тетради. Одежда так и осталась в чемодане.

— Не стоит и распаковывать, — сказал Симеон. — Все равно через три недели обратно в больницу.

Барт устроился в кресле, и взгляды братьев встретились. В них была одна и та же улыбка, в которой нежность сочеталась с насмешкой.

— Спасибо за все, — сказал Симеон.

— Спасибо за остальное.

«Спасибо за то, что вошел в мою жизнь не дав опомниться. За то, что изменил ее до неузнаваемости и заставил измениться меня». Но такое не скажешь вслух, если ты старший брат, и Барт не сказал. Симеон взялся за книгу.

— Ладно, отдыхай, — сказал Барт, которого ждала другая встреча.

У себя в спальне он достал из кармана конверт, повертел его в руках, помахал им как веером. Он пытался угадать, что там найдет. Приглашение на свидание? Объяснение? Барт распечатал конверт.

«Дорогой г-н Морлеван,

Сожалею, что не смог проводить Симеона. Разрешите же написать вам то, что я хотел бы сказать вам лично. Когда я впервые увидел вас в своем кабинете, я гроша ломаного не поставил бы на вашу братскую преданность. Надеюсь, я не обидел вас, признаваясь в этом теперь, когда события доказали мою неправоту. Через три недели жду Симеона в клинике и буду рад увидеться с вами.

Искренне расположенный к вам,

Никола Мойвуазен».

— Зашибись, — рассмеялся Барт и растянулся на кровати.

Не мог же он рассчитывать, что человек такого масштаба, как Мойвуазен, прям сразу и не устоит перед молокососом вроде него. Никола проявлял осторожность, и правильно делал. Потому что Барт был более чем ветренным. Летучим. В этот же вечер за ужином он осчастливил Симеона обществом своего дружка-вьетнамца. Причем это был даже не изобретатель тамагочи, а один из его семнадцати родичей.

Следующие две недели братья прилагали все усилия, чтобы не сталкиваться лбами. Когда Симеон поднимал глаза от Ницше и видел, что его брат перечитывает «Спиру», он позволял себе только ласково поинтересоваться:

— Ты с первого раза не все понял?

На что Барт не менее ласково отвечал:

— Иди в жопу.

Но, заметив, что Симеон не в восторге от его «увлечений», он теперь старался не приводить их домой, по крайней мере в такие часы, когда это стеснило бы брата. Так что совместная жизнь протекала вполне сносно. Барт нашел себе работу на полставки в одном кафе. А главное, была в их жизни среда — чудесная среда, когда Жозиана, скрепя сердце, доставила к подъезду обеих девочек.

— Смотри, Барт, я принесла тебе Прекрасного принца!

Венеция размахивала чудовищным Кеном, увенчанным короной.

— Нравится? Поцелуй его, поцелуй!

— Покраснел! — взвизгнула Моргана, не менее возбужденная, чем ее сестренка. — Он влюбился! Ну и ну!

Симеон, хоть и был стыдливее сестер, хохотал от души.

— Дураки вы, Морлеваны! — воскликнул Барт, вполне, впрочем, разделяя всеобщее веселье.

Это была ленивая среда, проведенная в четырех стенах, такая короткая и такая долгая среда, когда братство Морлеван смаковало счастье быть вчетвером.

— Два брата — две сестры, — сказала Венеция, показывая четыре пальца.

Это была среда без пау-вау. Для Морганы и Симеона берега детства остались далеко позади. Они очень повзрослели. Но им надо было отдохнуть душой, освежиться, и они долго сидели в обнимку на диване, глядя, как Барт и Венеция играют.

Это была среда без будущего, потому что Жозиана сделала все от нее зависящее, чтобы не допустить дальнейших свиданий.

За три дня до следующей госпитализации Барт отвел Симеона на анализ крови. В лаборатории их сразу узнали и скорее подставили стул… Барту. Результаты анализа представляли двойной интерес. Во-первых, они должны были показать, подтверждается ли ремиссия, а во-вторых — позволяет ли общее состояние Симеона, в частности, уровень лейкоцитов, провести недельный курс химиотерапии. На обратном пути Симеон почувствовал слабость, одышку — все-таки он быстро уставал. Его даже пару раз покачнуло. На переходе мальчик вдруг остановился посреди проезжей части.

— Подожди, — сказал он Барту.

Старший брат мог бы предложить взять его под руку. Но на людях, посреди улицы, Симеон отказался бы, и Барт прекрасно знал почему. Так что он просто стоял рядом, пока Симеон не оправился, а потом они пошли дальше.

Накануне госпитализации братья то и дело цапались из-за любой мелочи: невыстиранной рубашки, оказавшейся не на месте книги. Оба были на взводе. Когда зазвонил телефон, Барт даже вскрикнул.

— Добрый вечер. Профессор Мойвуазен. Это вы… Барт?

— Да, я… да…

— Жду вас завтра в девять утра. Результаты анализов хорошие. Можно действовать.

— А! Значит, ремиссия…

— Ремиссия подтвердилась, — бросил Никола тоном военного летчика.

Но в ход должна была снова пойти, как выражался Жоффре, «тяжелая артиллерия». Враг был отброшен, но неизвестно, уничтожен ли. Если лейкемия перейдет в контратаку, лекарства, которые одержали первую победу, больше не помогут. Так что в поддерживающей терапии безобидным было только название. Симеону поставили капельницу в десять утра, а уже с обеда его снова рвало. У Барта было желание выдернуть к чертям эту капельницу, сводившую на нет все его усилия откормить брата. Однако он удержался и ушел, сославшись на дела.

На следующий день случилась странная вещь. Как раз перед обедом г-н Филипп, директор лицея, пришел навестить своего ученика. Он беседовал с Симеоном, пока тот ел. Мальчика затошнило, но он удержался от рвоты. Сразу же после обеда в 117-ю палату явился преподаватель философии. Он принес Симеону превосходную книгу Конт-Спонвилля — «Настоящий кладезь цитат для экзаменационной работы!». До вечера у него успели побывать еще судья по делам несовершеннолетних и делегат от выпускного класса. На другой день пришла Эме показать свой округлившийся живот.

— Это девочка, — сообщила она Симеону. — Ваш брат очень доволен. Говорит: «Пусть только будет глупенькая и хорошенькая — и успех ей в жизни обеспечен!»

Симеон рассмеялся: в этом был весь Барт. Не успела уйти Эме, как вошли Бенедикт с Морганой и Венецией. Жоффре согласился их пустить, потому что Барту в отделении ни в чем не было отказа.

— Странное дело, сколько народу приходит, — заметил Симеон вечером. — Тебя это не удивляет, Барт?

— Еще бы не удивляло. Можно подумать, ты кому-то нужен!

У Барта, который и поднял всех на ноги, было меньше всего оснований удивляться. Неделя пролетела быстро, и, как выразился бы учитель философии, дух восторжествовал над материей; иначе говоря, у Симеона просто не оставалось времени блевать, как выразился Бартельми.

Глава пятнадцатая,

в которой Симеон держится до конца

— Я хочу к психологу, — заявила в одно прекрасное утро Моргана.

Жозиана собирала девочек в школу. Она вздрогнула от неожиданности.

— К психологу? К которому ходит Венеция? Но зачем? Что-то не ладится в школе? Кто-нибудь из детей тебя обижает? Горюешь о маме?

Моргана смотрела на нее с непроницаемым выражением лица, к которому у Жозианы не было ключа.

Так и не добившись объяснений, молодая женщина предположила, что Моргана просто завидует Венеции, которая посещала сеансы психотерапии каждую субботу.

— Я узнаю, сможет ли г-жа Шапиро принять тебя, — пообещала Жозиана.

— Спасибо, — серьезно сказала Моргана.

Девочка страдала. Сестренка говорила ей, что психолог лечит от горя. Вот она и хотела, чтобы ее полечили тоже.

Доротея Шапиро согласилалсь принять ее в среду во второй половине дня. Она сказала девочке, что та может по своему желанию говорить, рисовать, лепить или играть в куклы. Моргана как будто удивилась.

— Я пришла поговорить. Вы не выдаете чужие секреты?

— Никогда!

— Тогда я скажу вам мой секрет.

Моргана говорила очень тихо, глядя в пол.

— Когда мама умерла, мы дали клятву — я, Венеция и Симеон.

— Клятву? — повторила Доротея.

— Да. Мы поклялись, что нас не смогут разлучить. — Моргана подняла голову и уточнила: — Клятва такая: «Морлеван или смерть».

— Морлеван или смерть? — эхом отозвалась психолог.

— Да. А нас разлучили.

— Разлучили?

— Мы с Венецией у Жозианы. А Симеон то у Барта, то в больнице. Мы изменили.

— Изменили своей клятве?

— Да.

Так вот почему эта странная девочка к ней попросилась. Перед кем она чувствовала себя изменницей? Перед матерью, перед самой собой, перед братством? В какой-то степени и то, и другое, и третье. Поскольку, видимо, девочка ничего другого говорить не собиралась, психологу пришлось против обыкновения взять инициативу в разговоре на себя:

— С кем бы ты хотела жить?

— С Симеоном и Венецией.

— Втроем, без взрослых?

Моргана рассмеялась.

— Нет. Еще с Бартом, — она на миг запнулась и добавила: — И с Жозианой.

Мужа Жозианы, Франсуа Танпье, она в расчет не брала. Доротея отметила про себя, что Моргана моделирует идеальную семью: отец, мать, трое детей. И все — Морлеваны.

— Знаешь, Моргана, жизнь… она ведь сложная. Дети не могут решить все проблемы, потому что… ну… решают-то большие.

Психолог никак не ожидала того, что последовало. Эта девочка, такая серьезная, такая взрослая, горько разрыдалась:

— Я же… я же… я давала кля-а-а-а-тву!

Доротея Шапиро не выдала секрет Морганы, но попросила Жозиану о встрече.

— Я знаю, что вы против, — начала она, — но мне кажется, сеанс семейной терапии мог бы… ну, по крайней мере… если собраться всей семьей и вместе обсудить проблему опеки и все такое… Надо бы, чтобы каждый высказал свое мнение, потому что… ну в общем… дети тоже имеют право сказать свое слово, даже если… ну… решать не им.

Жозиана колебалась. Моргана будет проситься к Симеону, а Венеция к Бартельми. С другой стороны, судья по делам несовершеннолетних тянула с решением. Сегодня говорила «да», завтра «нет». Если психолог увидит Барта, и если у нее нет ярко выраженного пристрастия к гомосексуалистам, она поймет, что парень не способен нести ответственность за воспитание трех детей. Так что семейное сборище может, пожалуй, укрепить ее позиции.

Судья по делам несовершеннолетних сочла, что это интересная идея. Посредничество психолога могло бы положить конец вражде между Бартом и Жозианой. Лоранс сама позвонила Бартельми и известила его о встрече у психолога. Барт сделал вид, что все понял, хотя на самом деле не понял ничего, и решил, что его хотят подвергнуть какому-то психологическому тестированию на вменяемость.

— Да нет же, — проворчал Симеон. — Все и так знают, что ты псих. Это семейная психотерапия, чтобы снять напряг между тобой и Жозианой.

Но Барт продолжал нервничать:

— Они меня лечить будут.

— У тебя, старик, паранойя, — отмахнулся Симеон.

Барт не слушал.

— Ну да, я педик. Таким уродился. И что, кому я мешаю?

— Мне, — сказал Симеон. — Не видишь, я зубрю?

Потому что, будь ты хоть какой угодно одаренный, но если пропускал уроки две трети года, то надо догонять. Симеон уже вышел на финишную прямую перед первым экзаменом на степень бакалавра — экзаменом по философии.

Семейное сборище, которое никто не хотел называть психотерапией, состоялось в среду. Барт шел туда как на эшафот, закомплексованный, чувствуя себя беззащитным и заранее признанным виновным. Он мрачно посмотрел на старшую сестру и даже не стал с ней здороваться. Поцеловал девочек и уставился на психолога с такой враждебностью, словно ждал, что она сейчас будет делать ему лоботомию. Венеция сосчитала стулья, которые Доротея расставила по кругу.

— Шесть! — крикнула она. — Барт, сядешь со мной?

Ей это представлялось чем-то вроде игры в музыкальные стулья, и девочка ожидала от сеанса массу удовольствия. Все уселись. Доротея окинула взглядом круг, отмечая про себя: Моргана устроилась рядом с Симеоном; Симеон при Бартельми, как защитник; Венеция по другую сторону Барта; Жозиана между Венецией и самой Доротеей; и опять Моргана, отправная точка этого собрания.

— Рисовать будем? — тут же спросила Венеция, имевшая уже опыт по части психотерапии.

— Мне не слишком удаются чертики, — попыталась сострить Жозиана. — Если не ошибаюсь, мы собрались поговорить?

Она взглянула на психолога.

— Вы хотите поговорить? — подхватила Доротея.

Жозиана забила отбой:

— Лично я — не особенно!

Симеон дал себе три секунды, чтобы собраться, и взял дело в свои руки:

— Я думаю, мы собрались, чтобы обсудить вопрос с нашей опекой. Он осложняется соперничеством между Жозианой и Бартельми. До сих пор судья по делам несовершеннолетних выслушивала в основном взрослых. Я думаю, что сегодня хорошо было бы выслушать и самых младших.

— Вот речь, достойная твоей репутации, — польстила ему Жозиана. — Однако мне хотелось бы кое-что уточнить. Я не считаю, что между мной и Бартельми существует какое-то соперничество.

— Да неужели? — вскинулся Барт. — Ты с самого рождения стараешься меня задавить, и никакого соперничества?

Симеон закрыл глаза, уже чувствуя смертельную усталость. Хорошенькое начало психотерапии.

— Да ты с самого рождения изображаешь из себя жертву, — парировала Жозиана. — Никто не заставлял тебя быть тем, кто ты есть.

— И кто же я есть, по-твоему? — заорал Барт.

— Мне больше нравится, когда рисуют, — плаксивым голосом сообщила Венеция.

Все замолчали.

— Во-первых, я не изображаю жертву, — надувшись, буркнул Барт. — Я и есть жертва.

— Вы жертва? — подхватила психолог, решив, что нащупала нужную нить.

— Меня отец бросил.

— Опять начинается! — вздохнула Жозиана. — Да нас тут всех отец бросил!

— Мне хуже, — уперся Барт. — Меня он вообще даже видеть не захотел.

— Естественно, — сказала Жозиана. — Он и не знал, что мама беременна, когда ушел.

— Что-о?

Барт уставился на нее округлившимися глазами. Всю жизнь он слышал, что Жорж Морлеван бросил беременную жену.

— Ну да, она была беременна тобой, но сама еще этого не знала, — пояснила Жозиана. — Твой отец исчез 31 декабря. Я это хорошо запомнила, потому что мы ждали его, чтобы встретить Новый год. А ты родился 23 сентября. Так что мама забеременела как раз перед тем, как муж ее бросил.

— Но значит, — голос Барта сорвался, — значит, он и не подозревает о моем существовании!

— Везет же некоторым, — пошутил Симеон.

Новость открывала перед Бартом такие перспективы, что он пропустил насмешку мимо ушей. Он всегда думал, и мать его не разубеждала, что Жорж Морлеван сознательно покинул жену беременной. И по детскому эгоцентризму сделал вывод, что отец ушел, потому что не хотел видеть его, Барта.

— Он не знает о моем существовании, — повторил он, как завороженный.

— Как бы то ни было, эту страницу давно пора перевернуть, — сказала Жозиана. — И был он изрядный негодяй.

— Мой отец? — пробормотал Симеон.

— Мне очень жаль, но так и есть. Этот человек бросил меня после того, как признал своей дочерью, бросил мою мать, вас всех бросил…

— Мне-то, оказывается, его не в чем упрекать, — хихикнул Барт.

— Мне тоже, — поддержал его Симеон. — Прежде всего, мы ведь не знаем, что с ним случилось. А потом, как говорил Гете: «Человек не может стать взрослым, пока не поймет своих родителей и не простит их».

— Запасаемся к экзаменам цитатами из классиков? — съязвила Жозиана.

Она никак не могла выбрать тон с Симеоном и сбивалась то на лесть, то на колкости.

— Я хотела сказать…

Моргана воспользовалась паузой, чтобы высказаться. Девочка, про которую все забывали, зажатая между братом-вундеркиндом и сестрой, так легко покоряющей все сердца.

— Я хочу сказать, я не хочу, чтобы меня разлучали с Симеоном, потому что Симеон — моя половинка. Если одну половинку разлучить с другой…

Моргана переводила взгляд с одной своей раскрытой ладони на другую. Она показала всем левую:

— …тогда эта половинка тоскует и живет только наполовину.

Это признание в любви было таким искренним и серьезным, что у психолога язык не повернулся подтолкнуть девочку к диалогу своим обычным способом.

— А знаешь, после того как я дал свою кровь Симеону, — сказал Барт, — мы с ним тоже теперь пополам-напополам.

— И ты тоже моя половинка, Моргана, — сказал Симеон.

— А я — всехняя половинка, — заявила Венеция, не желая остаться в стороне при дележке.

Жозиана и Бартельми искоса глянули друг на друга.

— А у меня… — начал Барт.

«Не пройдет номер», — подумал он, прочищая горло.

— …у меня… э-э… Жозиана — моя половинка.

Наступило молчание, которое словно чего-то ожидало. Жозиана смотрела на Бартельми с улыбкой, лишь слегка ироничной.

— Что-то я не поняла правила игры. Мне надо сказать, что я твоя половина, или что ты — моя?

— Как хочешь, так и говори, — буркнул Барт.

Доротея затаила дыхание. В семейной психотерапии бывают моменты магии, когда каждый может найти для себя верный путь.

— Я Барту наполовину сестра, — сказала Жозиана. — И с этого дня, 13 июня…

Она взглянула на часы.

— …с 15:32, я это принимаю.

Симеон обернулся к сестренке:

— Браво!

К сожалению, Моргана испортила эффект, внезапно разразившись рыданиями:

— Я хочу… хочу… чтобы все… все…

— Встряхните ее, — посоветовал Барт. — Ее надо встряхивать.

— Чтобы все друг друга люби-и-или!

Барт вскочил и начал трясти ее как грушу.

— Что ты делаешь, ужас какой! — закричала Жозиана.

Ошеломленная Доротея собиралась вмешаться, но всхлипывания Морганы уже стихали. Барт, довольный собой, оглянулся на старшую сестру:

— Видишь, ее надо встряхивать.

— Зашибись! — громогласно восхитилась младшая представительница семейства Морлеван.

Десять дней спустя Барт провожал брата на первый экзамен. По философии. Письменная работа на четыре часа. Симеон, бледный, наголо обритый, дышал часто и неровно.

— Справишься? — спросил Барт, нервничая, как самая полоумная мамаша.

Симеон улыбнулся. Если усталость или волнение не вызовут обморока, он справится. Через четыре часа Барт встречал его у выхода.

— Ну?

— «Можно ли причислить к правам человека право отличаться от других?»

Это была тема, которую он выбрал.

— Имеют ли педики право жить, или им надо нацепить розовый треугольник?[8] — развил тему Барт, приплясывая перед ним посреди тротуара.

Заметив, что брат привлекает всеобщее внимание, Симеон дал ему тычка.

— Ну-ка прекрати, а то я пожалею, что ответил «да».

В этот вечер Симеон засыпал уже за ужином. Он так устал, что все следующие экзамены сдавал как в каком-то тумане, так что не мог даже вспомнить потом, что у него спрашивали и доволен ли он своими ответами.

— А теперь другие экзамены, — сказал Симеон в следующую пятницу.

Его ждала знакомая дорога в клинику. Там профессор Мойвуазен встретил братьев неприятной новостью:

— Я не могу назначать сейчас химиотерапию — очень низкий гемоглобин. Надо сначала справиться с анемией, Симеон. Сделаем тебе переливание крови, а потом недели две отдыхай у… Барта.

Профессор улыбнулся, употребив это уменьшительное имя. Бартельми воспринял известие спокойно. Но когда они остались одни в 117-й палате, Симеон дал собственное толкование словам Мойвуазена:

— Анемия — это тебе ничего не напоминает? Именно так твой д-р Шалон назвал тогда мою лейкемию. У меня рецидив, вот что.

Барт питал глубочайшее уважение к умственным способностям младшего брата. Да и не знал ничего, что могло бы опровергнуть его подозрения.

После переливания крови Симеон вернулся домой, где изрядно отравлял жизнь старшему брату. Во всем он видел тревожные симптомы — заболит ли живот, заколет ли в боку, синяк ли появится. Он сердился, что Барт не замечает явных признаков рецидива. И не меньше сердился, что тот не разубеждает его в значении этих симптомов. Ко дню, на который назначен был анализ крови, братья так друг друга довели, что уже не разговаривали. А через два дня позвонил Никола.

— Барт? Все хорошо. Скажи брату, что можно лечиться дальше.

Барта звонок обрадовал вдвойне: никакого рецидива не оказалось, да еще Никола обратился к нему на «ты».

В клинике Жоффре предупредил Бартельми, что Симеона будут держать на морфине, чтобы «ударить по нему уроганным огнем» перед предстоящими каникулами.

— Ты не психуй, как в тот раз. Твой брат будет спать, но это не значит, что он вот-вот загнется.

Барт пожал плечами. Он уже начинал привыкать к этому особому миру, к его языку и ритму. Закалился. Когда Симеона снова стало рвать, поддерживал его над судном Барт. Рутина, что поделаешь, рутина.

Результаты экзаменов на степень бакалавра были обнародованы, когда Симеон еще находился в больнице. Бартельми, у которого коленки дрожали, решил вырядиться как лорд. Победа или поражение — все равно надо будет держать марку. Директор сказал ему, что списки вывесят перед главным входом лицея. А в одиннадцать часов в холле г-н Филипп будет поздравлять и приносить соболезнования ученикам и их родителям.

Когда Барт подошел к лицею, на улице перед входом уже собралась целая толпа. Он еще издали разглядел директора и преподавателя философии и, не подходя, кивнул обоим. За своей спиной он услышал:

— Это Барт. Брат Симеона.

Шепотки сопровождали его до самого крыльца. Весь выпускной класс был здесь. По улыбкам ребят Барт понял, что Симеон получил степень бакалавра. Люди, теснившиеся перед списками, расступились, выстроившись как в почетном карауле. Черным по белому было написано:

Морлеван Симеон — степень бакалавра с отличием.

— Oh, boy, — выдохнул Барт.

Какой-то миг он стоял как оглушенный. Потом обернулся, выбросил вверх кулак и заорал:

— Йес! Он сделал это!

Ответом был залп аплодисментов и смех. Г-н Филипп, сияя, подошел к Барту:

— Поразительно, правда?

И без лишних церемоний расцеловал юношу. Барт отошел, лопаясь от гордости, и на углу улицы, обернувшись ко всем, кто смотрел ему вслед, выбросил вверх оба кулака. Вся улица радостно грохнула.

В клинике Барт отфутболил к стенке дверь 117-й палаты и заорал:

— Есть бог на небесах, подаюсь в мормоны!

Симеон подскочил и ошарашенно уставился на брата. Он не знал даже, день сейчас или ночь. Барт присел на корточки у кровати.

— Победа, цыпленок. Степень с отличием. Прямо в яблочко. Ты понял?

Симеон поморгал, просыпаясь, потом улыбнулся.

— Одаренный, — пробормотал он в виде объяснения.

И снова уснул. Поздравления достались Барту. Все отделение перебывало в палате, чтобы порадоваться и посмеяться вместе с ним. Жоффре и Мойвуазен, услышав новость, взбежали друг за другом по лестнице, ведущей к 117-й палате. Барт ухватил Жоффре за воротник халата.

— Можешь не говорить, сам знаю, что я тебя достал, — поддразнил он его и расцеловал в обе щеки.

Мойвуазен наблюдал это, держа руки в карманах халата. Потом вынул одну и протянул Барту.

— Мы все очень рады, — сдержанно сказал он.

И ушел, чтобы уединиться у себя в кабинете. Радость переполняла его, даже слезы наворачивались на глаза. Это было глупо. Так ликовать… Но это ведь была и его победа. Победа над смертью. Возможно, у этой победы не было завтра. Но сегодня, сегодня… Позволив себе наконец расслабиться, Никола прикрыл глаза и вздохнул:

— Oh, boy…

Глава шестнадцатая,

в которой дом Морлеванов обретает крышу, а читатель должен признать, что жизнь — она такая

Перед офисом судьи по делам несовершеннолетних Барт притормозил и перебрал в уме наставления младшего брата: «Не строй из себя жертву, не приплетай к делу личную жизнь, не пори чушь ради красного словца, твердо стой на том, что мы с тобой решили».

— О’кей, — прошептал он, словно летчик после инструктажа.

Когда он вошел, Жозиана уже сидела в кабинете, без сомнения, вовсю перетягивая судью на свою сторону. Барт бросил на нее свирепый взгляд, но тут же поспешил загладить его самой очаровательной своей улыбкой с ямочками.

— Как жизнь, девочки? — спросил он почти галантно.

— Присаживайтесь, — пригласила Лоранс. — Нам предстоит многое решить.

Она посмотрела на Жозиану, потом на Бартельми. Переговоры обещали быть трудными.

— Наша сегодняшняя задача, — напомнила она, — назначить одного из вас опекуном Симеона Морлевана, пятнадцати лет, Морганы Морлеван, восьми лет, и Венеции Морлеван, шести лет.

— Шесть ей только вчера исполнилось, — встряла Жозиана. — Отпраздновали в кругу семьи.

Это был камешек в огород Барта. «В кругу семьи» означало в семье Морлеван — Танпье.

— В настоящее время, — продолжала судья, — Симеон живет у Бартельми и, насколько мне известно, у него все хорошо, так?

Вопрос был обращен к Барту, который ограничился утвердительным кивком.

— Моргана и Венеция сейчас у вас, и с ними тоже все в порядке?

Судья посмотрела на Жозиану.

— Все прекрасно, — заверила та.

Она несколько преувеличивала, чтобы не ударить в грязь лицом перед сводным братом. Венеция — та цвела, но Моргана по-прежнему оставалась отстраненной и замкнутой.

— Благодарю вас обоих за готовность взять на себя заботу об этих детях, — продолжила Лоранс, не забывшая, однако, с каким неприятием вначале пришлось столкнуться детям Морлеван.

— Теперь я хотела бы, чтобы каждый из вас высказал свои соображения относительно их дальнейшей судьбы.

Барт, вспомнив, что он мужчина, знаком предложил Жозиане говорить первой.

— Я прошу опеки над всеми троими, — сказала она, — с проживанием девочек у меня.

Барт заерзал на стуле. Лоранс сделала ему знак сидеть смирно.

— Я знаю, что Симеон очень сблизился с Бартом, — продолжала Жозиана, заставив себя улыбнуться брату. — Симеон уже почти взрослый, и если он хочет остаться с Бартом, я думаю, надо считаться с его выбором.

— Так и запишем, — сказала Лоранс, приятно удивленная таким миролюбием.

— Что же касается девочек… я совершенно не представляю, как Барт мог бы взять их к себе, принимая во внимание…

Барт уже готов был вскинуться: принимая во внимание что?

— …его жилищные условия.

Жозиана, по-видимому, тоже провела пау-вау со своим мужем на предмет огибания острых углов.

— В дальнейшем я собираюсь предпринять необходимые шаги для удочерения обеих девочек.

Она обернулась к брату:

— У меня никогда не будет детей, Барт. Последние обследования подтвердили это окончательно. А я больше всего на свете хотела быть матерью и иметь возможность дать детям то, чего у меня самой не было: настоящую семью.

Барт опустил голову и прокомментировал себе под нос: «Здорово сыграно». Потом не спеша поднялся и взглянул на судью:

— Теперь моя очередь?

— Прошу вас, Барт, — сказала Лоранс ободряющим тоном.

Жозиана вздрогнула. Судье был больше по душе Барт. Всегда всем больше по душе Барт.

— Я не претендую на опеку над братом и сестрами, — сказал Бартельми с печалью в голосе. — И я слишком молод, чтобы взять малышек. В материальном плане…

— Вы тогда получали бы материальную помощь, — напомнила судья.

— Знаю… Но, как сказала бы Жозиана, я такой безответственный…

Тут он осекся. «Не строй из себя жертву, это недостойно», говорил ему Симеон.

— Ну и потом, для маленьких девочек… — начал он.

Он собирался сказать: «Я неподходящий пример». Но опять вспомнил Симеона: «Не приплетай к делу свою личную жизнь. То, что ты гомосексуалист, никого кроме тебя не касается».

— …лучше, чтобы была мама, — вывернулся он.

— Спасибо, Барт, — расчувствовалась Жозиана.

— Э, погоди, — одернул ее брат, — я еще не закончил. Мои условия такие: ты мне, я тебе. Симеон остается со мной, это ты сама сказала. Девочки остаются с тобой, это я тебе говорю. Но я требую, чтобы они проводили у меня каждые вторые выходные и половину школьных каникул.

Как при разводе. Это и было компромиссное решение, которое они придумали. Теперь Барту надо было твердо стоять на своем. Потому что Жозиана сразу полезла в бутылку:

— Немыслимо! Это сломает всю семейную жизнь. У них будет две семьи!

— Будет, — признал Бартельми.

— И где ты их разместишь?

— Днем у себя. А ночевать будут у Эме, она им предоставляет одну комнату.

Он оглянулся на судью.

— Это моя соседка сверху, помните?

Лоранс сдержанно кивнула. О да! Еще бы ей не помнить комедию, которую Барт перед ней разыграл.

— Она уже родила, — сообщил Барт. — Девочку. Одри. Я ее крестный. С этим, правда, предстоят сложности из-за того, что я мормон.

«Не пори чушь ради красного словца», предостерегал его Симеон.

— Шутка, — поспешил объявить Барт. — То есть, что я мормон, а крестный я и вправду. И у Эме правда готова комната для девочек. Так что все устроено.

Жозиана безнадежно покачала головой. Она ревновала к Барту. Ее мучила мысль, что девочки больше любят его. Это было нечестно. Она делала для них все, а он только и умел что пичкать их конфетами и компьютерными играми. И они все равно любили больше его.

— Благодарю вас обоих за то, что вы приложили все усилия, чтобы выйти из тупика, — сказала судья. — Жозиана, ничто больше не препятствует вашему назначению опекуншей детей Морлеван. Бартельми, вы согласны, чтобы вас назначили исполняющим обязанности опекуна?

— Да мне, знаете, все эти звания…

Лоранс чуть нахмурилась, делая ему знак соглашаться.

— Ладно, — буркнул Барт, не слишком обрадованный перспективой оказаться под началом сестры.

— Позвольте выразить вам мое глубочайшее удовлетворение тем, что дело Морлеван можно закрыть, — сказала Лоранс не без торжественности. — Еще несколько месяцев назад эти дети могли рассчитывать только на себя и на общественную благотворительность. Сегодня же я имею удовольствие сообщить вам, что создан семейный совет, который будет блюсти их интересы и, не сомневаюсь, утвердит опекунство Жозианы. Совет составляют следующие лица: м-ль Бенедикт Оро, социальная сотрудница; г-н Антуан Филипп, директор лицея Св. Клотильды; г-н Жан Мерио, директор приюта Фоли-Мерикур; профессор Никола Мойвуазен, заведующий лейкемическим отделением клиники Сент-Антуан, и г-н Бартельми Морлеван, и. о. опекуна…

— …и официант в кафе, — закончил Барт.

Лоранс знала, что Жозиана не совсем удовлетворена решением. Сначала г-жа офтальмолог боялась все проиграть. Теперь ей было обидно, что она не все выиграла. Несмотря на это, она поцеловала брата на прощание и вышла.

Лоранс облегченно вздохнула. Она сделала все, чтобы защитить интересы Барта. Семейный совет, который она подобрала, будет на его стороне в случае конфликта со старшей сестрой. Она улыбнулась юноше.

— Трудно пришлось. Вы ни о чем не жалеете?

— Вы бы отдали мне сестренок?

— Честно говоря, нет.

Барт пожал плечами с видом фаталиста. Потом заговорщицки шепнул:

— У вас осталось еще?

Он показал, как ломают плитку шоколада.

— О! Да-да, конечно, — зардевшись, сказала Лоранс. — В ящике стола. У меня всегда есть. А вы никому не расскажете?

— Унесу вашу тайну в могилу. Только дайте кусочек. Мне надо подкрепить силы.

Лоранс достала плитку черного шоколада, уже наполовину съеденную. Она поровну разделила остаток. И на глазах у Барта непринужденно запустила зубы в твердую сердцевину шоколадки.

— Знаете, — пробормотал Барт с набитым ртом, — когда вы едите шоколад, вид у вас — просто зашибись!

Лоранс опять зарделась. Вот это комплимент!

— До чего же обидно, Барт, что вы по другой части.

— Да, не правда ли?

Выйдя от судьи, Барт направился в клинику Сент-Антуан. Симеона там уже не было. Но профессор Мойвуазен просил его зайти.

— Ну как твои семейные дела? — спросил он, — улаживаются?

Барт все рассказал ему, время от времени изображая в лицах. Мойвуазен не слишком одобрял дурачества Барта, но смеялся против воли.

— А с Симеоном как, — спросил Барт, снова становясь серьезным, — тоже улаживается?

— Последние анализы дали превосходные результаты. За лето он набрал вес. Поступил на философский факультет…

Барт все-таки решился задать вопрос, который его давно мучил.

— Ты считаешь, он окончательно выкарабкался?

— С этим типом лейкемии я добиваюсь выздоровления в восьмидесяти случаях из ста.

— Выздоровления? — переспросил Барт.

— Да.

— А у Симеона?

— Мне хотелось бы заверить тебя, что все позади. Что мы победили. Но я не знаю…

Барт понял, что придется довольствоваться этим. Быть и. о. опекуна и оставаться в неведении насчет Симеона. Жизнь — она такая. У него оставалась еще одна зыбкая надежда. Барт встал, чтобы попрощаться с Никола, и решился:

— У тебя, случайно, вечер сегодня не свободен?

— Нет.

Ответ был недвусмысленным. Почти резким. У Мойвуазена был усталый и недовольный вид, очень хорошо знакомый Барту.

— Ну ладно. Просто я сегодня как раз свободен, — пробормотал Барт, отступая.

Проиграл так проиграл, так уж оно повелось с самого начала. Однако на этот раз Барт было поверил… Мойвуазен надел очки и пристально поглядел на молодого человека.

— Вопрос требует рассмотрения, — пошутил он.

И осторожно отложил очки.

— Я бы мог… выкроить время… завтра в обед? — медленно проговорил он.

— Oh, boy! — огорчился Барт. — У меня как раз будут все Морлеваны. Давно уже договорились. Я веду их в «Макдональдс».

— Так это же прекрасно. Где этот твой «Макдональдс»?

На следующий день, в субботу, Жозиана привела девочек к Бартельми. Не к подъезду. Она поднялась с ними на шестой этаж, зашла, расспросила Симеона о его делах, немного поболтала с Бартом, потом передала ему два рюкзачка.

— Вот их пожитки, — сказала она брату. — Значит, в эти выходные они у тебя. А в следующие у меня.

— У тебя прямо мания какая-то распоряжаться моим временем, — проворчал Барт.

— А я принесла тебе Прекрасного принца, — поддразнила его Венеция. — Он у меня в рюкзаке.

В дверях Жозиана оглянулась. Она хотела сказать: «До завтра, мои хорошие!» Барт и Венеция затеяли возню, вырывая друг у друга Прекрасного принца. Моргана и Симеон уткнулись в книги: она — в «Путешествие к центру Земли», он — в «Бытие и небытие». Как будто Жозианы уже и в природе не существовало. С болью в сердце она вдруг поняла, что в гостиной что-то веет. Ветер рода Морлеван. Легкий бриз или тайфун, смотря по обстоятельствам. Эти четверо были детьми человека-вихря, опустошившего ее детство. Что-то объединяло их, что-то такое, что ей было недоступно. И, может быть, чтобы не разбить себе сердце, она должна просто принять это. Жозиана бесшумно, на цыпочках вышла.

В двенадцать часов дня все четверо отправились в «Макдональдс». Впереди шагали Моргана и Симеон, следом Барт вел за руку Венецию. Они выбрали столик и уселись. Барт заметно нервничал. Он то и дело поглядывал на входную дверь, на часы. Мойвуазен опаздывал. Или вообще передумал. Действительно, нельзя сказать, что это супер-пупер — свидание в «Макдональдсе» с кучей Морлеванов в нагрузку. Барт вздохнул и принялся за гамбургер.

— А я вон того дяденьку знаю, — вдруг сказала Венеция.

Все четверо оглянулись на дверь. Мойвуазен только что вошел и озирался, словно искал кого-то.

— Это твой Прекрасный принц? — спросила малышка.

Они с Морганой прыснули. Симеон закатил глаза. Мойвуазен заметил их и направился к их столику.

— Ты неизлечим, — упрекнул Симеон старшего брата.

— Да, в отличие от тебя, — весело парировал Барт, накрыв руку брата своей.

Моргана, осененная вдохновением, поставила сверху свой кулачок и произнесла слова клятвы:

— Морлеван или смерть.

Руки братьев тоже немедленно сжались в кулаки, а Венеция добавила свой. Мойвуазен посмотрел на хрупкое сооружение и улыбнулся:

— А мне можно? — спросил он.

И накрыл всю башню сложенными ладонями, словно надежной крышей.

Примечания

1

Во французской средней школе классы считаются в обратном порядке: шестой — третий (первые пять лет начальная школа). Потом лицей: второй, первый и выпускной классы.

2

Перефразированная строчка из популярной французской песни, посвященной Симоне Луизе Де Пине, которая в 1929 году получила водительские права и участвовала в известнейших автопробегах того времени.

3

Любимая (фр.)

4

PACS (le Pacte civil de solidarit) — контракт, узаконивающий отношения гомосексуальных пар. Дает таким парам примерно те же гражданские и имущественные права, что и брак, но без права на усыновление.

5

Тапенада — провансальское блюдо из каперсов, маслин и анчоусов.

6

«Спиру», «Фрипуне» — детские журналы с комиксами.

7

СМ1 — соответствует нашему третьему классу.

8

Нацисты обязывали мужчин и женщин с нетрадиционной сексуальной ориентацией носить розовый треугольник со стороной 17 сантиметров как опознавательный знак. С 1940 по 1944 год гомосексуалисты подвергались арестам, пыткам и депортации.

Content

Мари-Од Мюрай
Oh, Boy!

Глава первая, в которой дети Морлеван узнают, что оказались на попечении у государства

Глава вторая, в которой дети Морлеван ждут волхва

Глава третья, в которой говорится, как трудно быть Любимой

Глава четвертая, в которой братству угрожает опасность

Глава пятая, в которой Бартельми делится с соседкой своими кулинарными рецептами

Глава шестая, когда «поднимается ветер, надо постараться жить»

Глава седьмая, в которой Лоранс оказывается на волосок от безумия, а Барт — от пропасти

Глава восьмая, в которой обращаются к помощи медицины

Глава девятая, вы любите тапенаду?

Глава десятая, что значит давать

Глава одиннадцатая, в которой ищут выход

Глава двенадцатая, в которой Барт мечтает, чтоб все это прекратилось

Глава тринадцатая, которой нет, чтобы не накликать беду

Глава четырнадцатая, в которой плывут наугад, но уже не тонут

Глава пятнадцатая, в которой Симеон держится до конца

Глава шестнадцатая, в которой дом Морлеванов обретает крышу, а читатель должен признать, что жизнь — она такая

Примечания