Нагиб Махфуз

Дети нашей улицы

Предисловие

Перед вами история нашей улицы, а точнее, ее предания. Я был свидетелем не всех событий, а только той их части, что пришлась на мой век. Я сложил воедино все, что рассказывали, а рассказчиков было не счесть. Каждый на нашей улице пересказывает эти сюжеты либо как услышал их в кофейне рядом с домом, либо как сами истории дошли до него через поколения, но других источников, кроме этих, у меня не было. А сколько находится причин, чтобы повторять эти предания! Когда у кого-то тяжело на сердце, когда кто-то страдает от притеснений и унижения, он указывает на Большой Дом в начале улицы со стороны пустыни и с болью произносит: «Это дом нашего предка. Все мы от плоти его. Мы его законные наследники. Почему же нам суждено страдать от голода и обид?». Затем он начинает рассказывать по памяти о жизни Адхама, Габаля, Рифаа, Касема и других славных сыновей нашей улицы.

Дед наш — та еще загадка! Он прожил дольше, чем мог желать или представить себе человек, и благодаря своему долголетию стал притчей во языцех. Уже давно состарившись, он уединился в своих покоях, и с тех пор его никто не видел. Возраст деда и его затворничество будоражат умы, но здесь наверняка не обошлось без фантазий и кривотолков. Как бы там ни было, зовут его аль-Габаляуи, и наша улица носит его имя. Он хозяин этой земли, каждого кустика на ней и всех прилегающих пустынных наделов, сдаваемых в аренду. Однажды я слышал, как кто-то говорил о нем: «От него пошла наша улица, а от нашей улицы Египет — Мать мира. Он жил здесь один, когда еще на этом месте была голая пустыня. Затем он завладел ею силой, воспользовавшись расположением тогдашнего наместника. Редко рождается человек такой мощи и характера, что звери дрожат от страха при одном упоминании его имени». Другой рассказывал: «Он был и правда крут. Но не как остальные. Никогда не брал дань силой, не хвалился своим имением, был милостив к слабым». По прошествии времени нашлись и те, кто отзывался о нем плохо, несмотря на его положение и могущество. Но так уж устроен мир!

Сегодня, как и раньше, я вижу, что рассказ о нем вызывает живой интерес. Это не раз заставляло меня прогуливаться вокруг Большого Дома в надежде удостоиться взгляда деда, но напрасно. А сколько раз я стоял перед огромной дверью, над которой висело чучело крокодила! Как часто я сидел в пустыне аль-Мукаттам вблизи глухой стены, окружавшей Дом, но увидеть я смог только верхушки тутовника, смоковниц и пальм, растущих вокруг Дома, да закрытые окна, за которыми не было признаков жизни. Разве это не трагедия и для него, и для нас — иметь такого деда и не видеться с ним? Не странно ли, что он скрывается в просторном особняке, а мы живем на помойке? Если вы спросите, как он, да и мы, дошли до такой жизни, то непременно услышите истории, в которых встречаются имена Адхама, Габаля, Рифаа и Касема, но в ответ не получите ничего вразумительного. Как я уже сказал, с тех пор как он заперся в доме, его никто не видел. Но этот факт никого не волновал, больше интересовались его имуществом и пресловутыми десятью условиями его завещания. С момента основания нашей улицы начались распри, которые накалялись с каждым поколением вплоть до сегодняшнего дня, а завтра станет еще хуже. Поэтому упоминание о родстве, связывающем жителей улицы, вызывает лишь горькую усмешку. Однако по сей день мы остаемся одной семьей, в которую чужому не войти. Каждый из нас знает всех мужчин и женщин улицы. И несмотря на это, такой яростной вражды нет ни в каком другом месте. Никакие разногласия не разъединяют людей так, как наши. А любое доброе начинание встречает сопротивление десятка бандитов, размахивающих дубинками и готовых броситься в драку. Так что народ привык покупать себе спокойствие деньгами, а безопасность заслуживать подчинением и покорностью. За малейшую провинность на словах или в поступках или даже за подобную мысль, отразившуюся на лице, нас настигает суровое наказание. И самое удивительное, что люди в ближайших от нас кварталах, таких как аль-Атуф, Кафар аль-Загари, аль-Дарраса, аль-Хусейния, завидуют нашим владениям и нашим суровым мужчинам. «Вот счастливцы! — говорят они. — У них и земли богатые, и мужчины богатыри». Все это верно. Только им неведомо, что мы стали нищими, как попрошайки, живем на помойках среди мух и вшей, довольствуемся крохами и ходим в рванье. Они видят, как наши мужчины бьют себя в грудь с гордостью, и это вызывает у них восхищение, но они забывают, что когда мужчины так поступают, нам ничего не остается, как подойти к Большому Дому и произнести сквозь боль и печаль: «Здесь живет аль-Габаляуи, владелец земли. Он наш дед, а мы его внуки».

Я стал свидетелем последних лет жизни нашей улицы. На моих глазах произошли события, виновником которых стал любимый сын улицы Арафа. Заслуга того, что я смог изложить на бумаге историю улицы, принадлежит одному из его приятелей, который однажды обратился ко мне: «Ты один из немногих, кто умеет писать. Почему бы тебе не записать предания нашей улицы?.. Их рассказывают беспорядочно и каждый на свой лад, в зависимости от пристрастий. Будет полезнее, если ты соберешь их в одно целое. Так будет интереснее. А я расскажу тебе все новости и тайны, которых ты еще не знаешь». И я приступил к выполнению этой задачи, с одной стороны, убежденный в значительности нашей истории, а с другой — исполненный любви к тем, кто ее творил. Я был первым на нашей улице, кто превратил писательство в ремесло, вопреки всем насмешкам и презрению, которые оно навлекало на меня. Моей обязанностью было записывать петиции и жалобы нуждающихся и обиженных. Но несмотря на многочисленность просителей нашей улицы, потоком приходивших ко мне, моя работа не сделала меня выше этих нищих. Зато я узнал столько людских тайн и печалей, что они сдавливают мне грудь и болью отдаются в сердце. Однако стоп! Я пишу не о себе и не о своих бедах, которые ничто по сравнению с трагедиями улицы. Наша удивительная улица с ее невероятными событиями. Как она создавалась? Что здесь происходило? И кто они, сыновья нашей улицы?

АДХАМ

1

Место, где пролегла улица, было пустошью, продолжением пустыни, которая брала начало у подножия аль-Мукаттама и уходила за горизонт. Здесь не было ничего, кроме Большого Дома, воздвигнутого аль-Габаляуи будто для того, чтобы бросить вызов страху, одиночеству и бандитам. Высокая толстая стена дома огораживала большой надел земли, в западной части которого был разбит сад, а в восточной построен трехэтажный дом. И вот однажды владелец всего этого пригласил своих сыновей в нижний зал, откуда открывался выход в сад. Все его дети — Идрис, Аббас, Радван, Джалиль и Адхам — пришли в шелковых галабеях[1] и встали перед ним, не смея из почтения взглянуть на него, разве что украдкой. Он приказал им сесть, и они опустились вокруг него. Отец быстро бросил на них острый, как у орла, взгляд, затем встал и направился в сторону сада. На пороге у громадной двери он застыл и вгляделся куда-то вглубь, где густо росли деревья тутовника, смоковницы и пальмы, обвитые лавсонией[2] и жасмином, а в их ветвях чирикали птицы. Сад гудел, наполненный пением, в то время как в зале зависла тишина. Братьям даже почудилось, что владелец забыл про них. Исполинского роста, с широкими плечами, он казался сверхчеловеком, спустившимся с другой планеты. Они вопрошающе переглянулись. Он был хозяином положения, и им не давало покоя, что они были ничто по сравнению с ним, с его властью на этой части земли. Он обернулся к ним, не сходя с места, и произнес уверенным глубоким голосом, отдавшимся эхом в углах зала со шторами и коврами на высоких стенах:

— Я думаю, будет лучше, если кто-то станет вести дела вместо меня…

Он еще раз вгляделся в их лица. Но они ничего не выражали. Управление имуществом не прельщало его сыновей, любивших пустое времяпрепровождение. И потом, ведь Идрис, старший сын, — первый кандидат на наследство. Поэтому никто из них не удивлялся происходящему. Идрис же про себя подумал: «Только этого не хватало! Бесконечные заботы и эти назойливые арендаторы!»

Аль-Габаляуи продолжал:

— Свой выбор я остановил на вашем брате Адхаме. Под моим надзором он будет управлять имуществом…

От неожиданности на лицах появилась растерянность. Братья мгновенно обменялись встревоженными взглядами. Только стеснительный Адхам смущенно опустил глаза. Аль-Габаляуи повернулся к ним спиной и беспристрастно закончил:

— Вот зачем я вас пригласил…

Идриса охватила ярость, казалось, он опьянел от возмущения. Братья недоуменно смотрели на него. Каждого из них, кроме Адхама, естественно, одолевала злоба за ущемленную честь. Это был молчаливый протест против того, что обошли Идриса, а также их самих. Что касается Идриса, то он произнес спокойным, но будто не своим голосом:

— Но, отец…

Аль-Габаляуи резко прервал его, развернувшись в их сторону:

— Что «но»?!

И все потупили взгляды, опасаясь, что он прочитает что-то в их глазах. Идрис же проявил характер.

— Я же старший…

— Мне ли не знать этого, ведь я породил тебя! — ответил аль-Габаляуи с сарказмом.

И тут Идрис потерял самообладание:

— Все права у старшего сына! Только я сам могу отказаться…

Отец долго и пристально смотрел на него, словно предоставляя шанс одуматься, потом сказал:

— Уверяю вас, что, делая выбор, я соблюдал интересы всех…

Идрис получил пощечину, переполнившую чашу его терпения. Он знал, что отец не приемлет возражений и что, если он будет упорствовать, то получит еще более резкий отказ. Однако ярость мешала ему думать о последствиях, и он набросился на Адхама. Приблизившись к брату, Идрис напыжился как индюк, демонстрируя всем разницу в сложении, цвете кожи и статности между ними. Он не сдержался, как невозможно было бы жаждущему сдержать текущую слюну:

— Я и мои братья — мы дети уважаемой женщины, а этот — да он же от черной рабыни…

Изменившись в лице, Адхам не шелохнулся. Аль-Габаляуи взмахнул руками и угрожающе произнес:

— Имей уважение, Идрис!

Однако Идриса уже охватила буря эмоций, в том числе безумный гнев, он кричал:

— Он к тому же младше нас! В чем причина?! Почему не я?! Или пришли времена слуг и рабов?!

— Прикуси язык или пеняй на себя!

— Лучше лишиться головы, чем сносить такой позор!

Радван поднял голову и сказал отцу с мягкой улыбкой:

— Мы все твои дети. И мы вправе огорчаться, если видим, что ты нами недоволен. Ты господин, все в твоих руках… Но мы по крайней мере имеем право знать…

Едва сдерживая гнев, аль-Габаляуи повернулся от Идриса к Радвану:

— Адхаму знакомы нравы арендаторов, многих из них он помнит по именам, и потом, он умеет писать и считать…

Идрис так же, как и остальные братья, растерялся от слов отца. С каких это пор знакомство со всяким сбродом считается достоинством и влияет на предпочтение одного человека другому? И причем тут начальная школа?! Разве мать Адхама послала бы его учиться, если бы не отчаялась в том, что ее сын сможет преуспеть в мире сильных? Идрис спросил, насупившись:

— Этого недостаточно, чтобы объяснить, почему ты хочешь меня унизить!

— Такова моя воля! — ответил аль-Габаляуи, раздраженно. — А ты должен лишь выслушать и подчиниться!

— Что скажете? — резко обратился он к братьям с вопросом.

Аббас не выдержал взгляда отца и, бледнея, произнес:

— Слушаюсь и повинуюсь!

Джалиль тут же опустил глаза со словами:

— Как прикажешь, отец.

— Будет как скажешь, — ответил Радван, сглотнув слюну.

На это Идрис злобно расхохотался, черты его исказились настолько, что лицо стало уродливым, и он закричал:

— Трусы! Ничего другого от вас и не ждал, только унизительного поражения. Из-за вашей слабости вами будет командовать сын черной рабыни.

Аль-Габаляуи нахмурился, глаза гневно сверкали:

— Идрис!

Однако злоба лишила того остатков разума.

— Какой же ты отец?! Всевышний сотворил тебя сильным и дерзким. И ты ничего не хочешь признавать, кроме своей силы и власти. С нами, родными детьми, ты поступаешь, как со своими многочисленными жертвами.

Аль-Габаляуи сделал в его сторону два медленных шага и произнес низким голосом, при этом от негодования лоб его покрылся морщинами:

— Попридержи язык!

Однако Идрис не унимался:

— Я не боюсь! Ты знаешь, я не из пугливых. Если ты решил поставить сына рабыни выше меня, не буду слушаться, не покорюсь!

— Ты понимаешь, что последует за этим неповиновением, ничтожный?!

— Сын рабыни — вот кто истинно ничтожен.

Отец, срывая голос, прохрипел:

— Она моя жена, негодяй! Имей уважение, или я от тебя мокрого места не оставлю!

Братья, и в первую очередь Адхам, зная жесткость отца, пришли в ужас. Но Идрис уже настолько не помнил себя от злобы, что не чувствовал опасности и как безумный бросался на огонь.

— Ненавидишь меня?! — орал он. — Вот не думал! Ты ненавидишь меня без зазрения совести. Может, это рабыня настроила тебя против нас? Господин пустыни, владелец имения, грозный богатырь! А рабыня смогла вертеть тобой. Уже завтра о тебе будут сплетничать люди, властелин округи!

— Сказал же тебе, держи язык за зубами, негодяй!

— Не унижай меня из-за Адхама! Как только земля тебя носит?! Ты будешь проклят! Твой выбор сделает нас всеобщим посмешищем.

— Долой с глаз моих! — закричал аль-Габаляуи так, что было слышно и в саду, и в гареме.

— Это мой дом. Здесь моя мать. Она полноправная хозяйка здесь.

— Тебя здесь больше не увидят. Никогда!

Лицо аль-Габаляуи помрачнело, как чернеет Нил в пик разлива. Сжав огромные кулаки, он глыбой двинулся на сына. В это мгновение всем стало ясно, что Идрису пришел конец и что это будет еще одна трагедия, молчаливым свидетелем которых стал этот дом. Сколько раз лишь одно слово здесь превращало беспечную госпожу в несчастную бродяжку! А сколько мужчин, прослужив долгие годы, покидали этот дом, еле держась на ногах, со следами ударов кнута, концы которого утяжелял свинец, с текущей по спине и из носа кровью. Когда хозяин дома благодушен, каждый обласкан им, но как он страшен в ярости! Поэтому все поняли, что Идрис пропал. Хотя он был первенцем аль-Габаляуи и ровней отцу по силе и стати, ему было несдобровать. Аль-Габаляуи подошел ближе со словами:

— Ты мне не сын, я тебе не отец, и это не твой дом! Нет у тебя больше здесь ни матери, ни братьев, ни слуг. Вот перед тобой порог. Иди! Пусть тебя везде преследуют мой гнев и мое проклятье! Жизнь проучит тебя. Посмотрим, как ты проживешь без участия отца и его покровительства!

Идрис топнул ногой по персидскому ковру и завопил:

— Это мой дом! Я отсюда — никуда!

Не успел он и глазом моргнуть, как отец схватил его, словно клещами, и стал выталкивать вон. Идрис отступал, сопротивляясь. Они переступили через порог в сад, спустились по лестнице. Идрис спотыкался. Отец протащил его по дорожке, обсаженной кустами роз и лавсонии с жасмином, до главных ворот, вышвырнул наружу и грохнул засовом. Аль-Габаляуи крикнул так громко, чтобы каждый в доме слышал:

— Смерть тому, кто впустит его или поможет! — он повернул голову к зашторенным окнам гарема: — Разведусь с той, которая на это осмелится!

2

С того трагичного дня Адхам каждое утро отправлялся в контору, находившуюся в гостиной справа от входа в дом. Он старательно собирал плату за аренду, распределял доходы между претендентами и предоставлял счета отцу. В обращении с клиентами он проявлял любезность и дипломатичность. И те были довольны им, какими бы неприятными и грубыми людьми ни были. Условия наследования оставались тайной, кроме отца о них никто не знал. Поэтому выбор Адхама в качестве управляющего посеял страх, что это было началом его вступления в права наследства. По правде говоря, до этого дня отец одинаково относился ко всем своим детям. Благодаря его великодушию и справедливости братья жили в согласии друг с другом. Даже Идрис, несмотря на силу, красоту и ветреность, оставался доброжелательным ко всем своим братьям. Он был щедр, ласков в обхождении, приветлив и вызывал лишь восхищение. И хотя четверка братьев наверняка ощущала разницу между собой и Адхамом, они не выказывали это ни словом, ни жестом, ни поступком. Возможно, Адхам не меньше их понимал эти различия, сравнивая светлый оттенок их кожи со своей смуглостью, их крепкое сложение со своей хрупкостью, высокомерие их матери с безропотностью собственной. Скорее всего, глубоко в душе он страдал и мучился, однако дом, наполненный ароматом душистого базилика, подчиняющийся силе и мудрости отца, не давал укорениться злу в его душе, и он рос с открытым сердцем.

Отправляясь в контору, Адхам сказал матери:

— Благослови, мама! Возложенное на меня дело — трудное испытание для нас обоих.

— Пусть тебе сопутствует удача, сынок! — ответила мать. — Ты хороший мальчик, а такие достойны награды.

Под пристальными взглядами, устремленными на него из зала, сада и из окон, Адхам прошел в гостиную, сел в кресло управляющего и приступил к работе, которая считалась самой опасной в этой пустынной местности между аль-Мукаттамом и Старым Каиром. Он избрал своим девизом честность и стал первым, кто регистрировал в журнале каждый грош. Адхам вручал братьям их долю с таким уважением, что те забывали затаенную обиду, затем со всеми оставшимися доходами он направлялся к отцу. Однажды отец спросил его:

— Как тебе твои новые обязанности, Адхам?

— Поскольку работа поручена мне, я считаю ее своим долгом, — ответил Адхам с почтением.

Лицо отца просияло. Хотя он и отличался суровым нравом, слова лести были ему приятны. Адхам любил сидеть напротив него, бросая украдкой взгляды, полные восхищения и любви. А как ему нравилось слушать, когда отец рассказывал им с братьями о делах давно минувших дней и приключениях своей отчаянной молодости, когда он ходил по округе, устрашающе размахивая дубинкой, завоевывая так каждую пядь, на которую ступала его нога!

После изгнания Идриса Аббас, Радван и Джалиль по-прежнему собирались на крыше дома, ели, пили и резались в азартные игры. Адхаму же по душе было только сидеть в саду. Он давно полюбил проводить время здесь за игрой на свирели. И это вошло у него в привычку, как только он взял на себя обязанности управляющего, хотя уже и не распоряжался своим временем. Как только он заканчивал дела, расстилал у ручья коврик, прислонялся спиной к пальме или смоковнице либо устраивался под кустом жасмина и прислушивался к пению птичек, которых здесь было множество, порой наблюдал за голубями. Как красивы они были! Он прикасался к инструменту и подражал их щебетанию, воркованию и переливам. И у него получалось! Иногда устремлял взгляд сквозь ветви к прекрасному небу. Как раз в такой момент мимо него прошел Радван. Брат уставился на него и усмехнулся:

— Это так ты управляешь имением?

— Передать бы твои слова отцу, только не хочется его расстраивать, — ответил Адхам, улыбаясь.

— Слава Всевышнему, что у нас полно свободного времени!

— На здоровье!

— А не хочешь снова стать как мы? — прикрыл раздражение улыбкой Радван.

— Нет ничего прекраснее жизни в саду под звуки свирели!

— А Идрис хотел работать! — желчно сказал Радван.

Адхам отвел взгляд.

— У Идриса не было времени для работы. Он вспылил по другой причине. Настоящее счастье найдешь только здесь, в саду.

После ухода Радвана Адхам подумал: «Сад, его щебечущие обитатели, вода, небо и я, опьяненный, — вот в чем истинное существование. Но все же я как будто ищу чего-то еще. Чего именно? Кажется, свирель вот-вот наиграет ответ. Но вопрос остается без ответа. Если бы эта птица могла заговорить человеческим языком, я бы воочию узрел собственное сердце. И яркие звезды тоже что-то нашептывают. А что касается сбора аренды, то это только вносит разлад в общую мелодию».

Однажды Адхам остановился, разглядывая собственную тень на дорожке среди розовых кустов. Вдруг он заметил, как из его тени вырастает другая, предупреждая, что из-за поворота сзади появится человек. Новая тень будто отделилась от его ребер. Он повернулся и увидел смуглую девушку, которая, заметив его присутствие, попятилась. Он жестом попросил ее остаться, и она замерла.

— Кто ты? — ласково спросил он.

— Умайма… — ответила она, запинаясь.

Он вспомнил это имя. Оно принадлежало родственнице его матери, такой же рабыни, какой и его мать до того, как отец взял ее в жены. Ему хотелось поговорить с ней еще, и он спросил:

— Что привело тебя в сад?

— Я думала, здесь никого нет, — ответила она, опустив взгляд.

— Но ведь запрещено!

— Это моя вина, господин, — пробормотала она еле слышно.

И девушка, отступив назад, скрылась за поворотом. Он слышал только шум ее быстрых шагов, «Как хороша!» — взволнованно прошептал он. Адхам внезапно почувствовал, что вновь стал частью сада, что розы, жасмин, гвоздика, голуби, певчие птицы и он сам — все слилось в одну музыку. Он произнес про себя: «Умайма прекрасна! Ее полные губы бесподобны. Все братья женаты, кроме гордеца Идриса. А у нее такой же цвет кожи, как у меня. Как удивительна была ее тень, отделяющаяся от моей, будто она часть моего тела, обуреваемого желаниями! Отец не высмеет мой выбор. Иначе как бы он взял в жены мать?!»

3

Как в тумане, но с прекрасным чувством в душе, Адхам вернулся в контору. Он несколько раз пытался просмотреть сегодняшние счета, но не видел перед собой ничего, кроме образа смуглой девушки. Неудивительно, что он впервые встретил Умайму только сейчас. Гарем в этом доме был подобен внутренним органам человека: благодаря им их обладатель живет, он знает об их существовании, но не видит их. Адхам предался было розовым мечтам, как вдруг его прервал прозвучавший рядом, как гром среди ясного неба, голос. Вопль будто разорвал тишину гостиной: «Я здесь, аль-Габаляуи, в пустыне! Будьте вы все прокляты! Проклятья на ваши головы, мужчины и женщины! Я еще припомню всем, кто не согласен со мной. Слышишь, аль-Габаляуи?!» Адхам воскликнул: «Идрис!» Вышел из гостиной в сад и столкнулся с Радваном, который спешил к нему с нескрываемым волнением. Не дав произнести и слова, Радван выпалил:

— Идрис пьян! Я видел в окно, он не стоит на ногах. Какой еще позор обрушится на нашу семью?!

— Сердце разрывается от жалости, брат, — проговорил с болью Адхам.

— Что же делать? На нас надвигается катастрофа.

— Не кажется ли тебе, что нужно поговорить с отцом?

Радван нахмурился.

— Разве можно пойти с этим к отцу? Вид Идриса только разозлит его.

— Напасти преследуют нас, — печально заключил Адхам.

— Да, женщины в гареме плачут, Аббас и Джалиль боятся людям на глаза показаться. Отец закрылся у себя, никто не смеет и близко подойти к его комнате…

Понимая, что разговор заходит в тупик, Адхам озабоченно сказал:

— Мы должны что-то предпринять!

— Похоже, здесь каждый сам за себя. Ничто так не мешает личному спокойствию, как стремление добиться его любой ценой. Я не буду рисковать, даже если небеса разверзнутся. А что касается чести семьи, то Идрис сейчас вывалял ее в грязи, как собственную одежду.

Зачем же он тогда пришел к Адхаму?

— Моей вины здесь нет. Но сидеть сложа руки я не могу…

Собравшись уходить, Радван бросил:

— Есть причина, чтобы это сделал именно ты!

Он ушел. Адхам остался стоять один, а в ушах звенела фраза: «Есть причина…». Да, он не может оставаться безразличным, несмотря на то что ни в чем не виноват, как не виноват кувшин, свалившийся кому-то на голову от порыва ветра. Тем не менее когда Идрису сочувствовали, Адхаму казалось, что проклинают его самого. Он направился к воротам, неслышно открыл их и выглянул. Идрис топтался неподалеку на одном месте, пошатываясь, и водил туда-сюда косящими глазами. Голова взъерошена, из-под разорванного ворота галабеи торчат волосы. Как только его взгляд остановился на Адхаме, он сперва ринулся, словно кошка, заметившая мышь, но, обессилев от хмеля, свалился на землю. Идрис загреб кулаком горсть земли и швырнул в Адхама. Комок попал тому в грудь и соскользнул по накидке.

— Брат! — ласково позвал его Адхам.

Идрис зарычал, качаясь:

— Заткнись, собака, сукин сын! Ты мне не брат, а отец твой мне не отец. Пусть этот дом рухнет на ваши головы.

Адхам ласково обратился к нему:

— Ты же самый достойный из этого дома, самый благородный.

— Зачем пришел, сын рабыни? — притворно расхохотался Идрис. — Иди к своей матери и спусти ее в подвал к слугам.

Адхам отвечал все с той же благожелательностью:

— Не поддавайся злобе! Не отворачивайся от того, кто желает тебе добра!

Идрис, полный эмоций, замахал руками и закричал:

— Будь проклят этот дом, где спокойно могут чувствовать себя только трусы, которые, поджав хвост, жуют кусок хлеба, макая его в похлебку. Я живу в пустыне, из которой вышел он. Я стал бандитом, каким был он, безбожником, катящимся по кривой дорожке, как он когда-то. Теперь, где бы я ни появился, на меня с позором будут показывать пальцем и говорить: «Сын аль-Габаляуи!» Я смешаю ваше имя с грязью, вас, воров, которые возомнили себя господами.

Адхам умолял его:

— Брат, образумься! Что ты говоришь?! Ведь потом будешь раскаиваться за каждое слово. Ты сам своими руками лишаешь себя возможности все исправить. Обещаю тебе, что все останется по-прежнему, все будет хорошо.

Идрис с трудом, будто преодолевая сопротивление ветра, сделал шаг в его сторону.

— Разве в твоих силах вернуть меня, сын рабыни?

Адхам посмотрел на него и осторожно произнес:

— Это под силу братскому родству.

— Братскому родству?! Я забыл о нем, выкинул в первую же попавшуюся мне выгребную яму.

Превозмогая обиду, Адхам сказал:

— Раньше я слышал от тебя только добрые слова.

— Тирания твоего отца заставила меня говорить правду.

— Я не хочу, чтобы в таком виде ты попался людям на глаза.

Идрис издевательски засмеялся:

— Каждый день они будут видеть меня еще и не таким. Я сделаю так, что позор и стыд будут преследовать вас. Твой отец выгнал меня без зазрения совести. Пусть теперь расплачивается.

Он бросился на Адхама, но тот увернулся. Идрис не удержался на ногах, и если бы не стена, упал. Он тяжело задышал, разглядывая землю в поисках камня. Адхам тем временем проскользнул к воротам и скрылся за ними. От горя его глаза наполнились слезами. Крики Идриса не умолкали. Адхам невольно обернулся в сторону дома и увидел, как через зал идет отец. Не зная зачем, он пошел ему навстречу, подавляя свой страх и печаль. Аль-Габаляуи взглянул на него ничего не выражающим взглядом. Статная фигура отца с широкими плечами застыла на фоне михраба[3] высеченного в стене за его спиной. Адхам склонил голову:

— Мир вам, отец!

Аль-Габаляуи бросил на него пронзающий насквозь взгляд и сказал голосом, идущим откуда-то из глубины:

— Докладывай, зачем пришел!

— Отец, брат Идрис… — шепотом начал Адхам.

Аль-Габаляуи прервал его, словно рубанул топором по камню:

— Даже имени его не упоминай при мне! — потом добавил, удаляясь к себе: — Иди работать!

4

День сменялся ночью на этом клочке пустыни, а Идрис катился дальше по наклонной плоскости. Каждый день он совершал новую глупость. Он слонялся вокруг дома, поливая его обитателей самой грязной бранью, садился у ворот в чем мать родила, будто загорал, и начинал горланить непристойные песни. Или же бродил по соседству в бандитских местах, бросал на каждого встречного вызывающие взгляды и цеплялся ко всем, кто попадался ему на пути. Люди молча обходили его стороной, но перешептывались: «Сын аль-Габаляуи!» Пропитание не было для него проблемой, рука его тянулась ко всему, что он находил в харчевне или на прилавках. Он наедался до отвала и уходил без слов благодарности. Счета ему не выставляли. А когда ему хотелось поразвлечься, то сворачивал в первое же попавшееся заведение, где ему наливали пива, пока он не пьянел. Тут же у него развязывался язык, и он выбалтывал все семейные секреты и тайны, высмеивал привычки домочадцев, трусость родственников и хвастался тем, что восстал против отца, властелина всей улицы. Затем, заливаясь хохотом, он принимался складывать стихи. Мог и спеть, и пуститься в пляс. Пределом его веселья было, когда вечер заканчивался дракой и под всеобщее ликование он уходил победителем. О таком его поведении знали уже все и остерегались, мирясь как с неизбежной напастью. Семье сильно досталось из-за него. Сраженную горем мать Идриса разбил паралич. Когда она лежала на смертном одре, аль-Габаляуи пришел с ней проститься. Она же рукой, которой могла еще пошевелить, отстранилась от него и испустила дух в горе и ненависти. Скорбь окутала семью как паутина. Братья перестали устраивать посиделки на крыше, в саду уже не слышалась свирель Адхама.

Жертвой очередного приступа гнева аль-Габаляуи стала одна из женщин дома. Он кричал во весь голос, проклиная служанку Наргис. Наргис выставили вон в тот же день, как стало известно о ее беременности, которую женщина не могла больше скрывать. Только позже выяснилось, что Идрис взял ее силой за день до того, как его самого изгнали. Наргис покинула дом, плача и хлеща себя по щекам. Целый день она скиталась, пока ей не встретился Идрис и, не сказав ни доброго, ни худого слова, взял к себе, посчитав, что она может еще пригодиться.

Однако любое горе, сколь бы сильным оно ни было, постепенно забывается. Жизнь в Большом Доме стала входить в привычное русло — так бежавшие от землетрясения возвращаются в свои дома. Радван, Аббас и Джалиль вновь собирались на крыше, а Адхам отводил душу в саду со свирелью. Мысль об Умайме не выходила у него из головы и грела его, когда он вспоминал ее отчетливую тень, как бы вышедшую из объятий его собственной. Войдя в комнату матери, Адхам застал ее за вышивкой шали. Он открылся ей, заключив:

— Это Умайма, мама, твоя родственница.

На лице матери появилась слабая улыбка: она не в силах была превозмочь болезнь, даже услышав такую счастливую новость.

— Да, сынок, — сказала она, — Умайма хорошая девушка. Вы подходите друг другу. Даст Бог, она сделает тебя счастливым.

Увидев, как от радости порозовело лицо сына, она добавила:

— Однако не следует баловать ее, сынок, не порть себе жизнь. Я переговорю с отцом. Дай Бог, увижу твоих детей до того, как меня заберет смерть.

Когда аль-Габаляуи пригласил Адхама к себе, он был полон благодушия. «Ничто не сравнится с жестокостью отца, кроме его милости», — подумал он про себя. Отец сказал:

— Вот ты уже и женишься, Адхам. Как быстротечно время! В этом доме презирают тех, кто ниже, но твой выбор — знак уважения к матери. Да пошлет тебе Бог здоровое потомство! Аббас и Джалиль бесплодны, у Радвана младенцы умирают. Все они ничего не унаследовали от меня, кроме высокомерного нрава. Пусть дом наполнится твоими детьми, иначе жизнь моя пройдет бесследно.

Такой свадьбы, как у Адхама, на нашей улице еще не было. По сей день о ней рассказывают как о знаменательном событии. В ту ночь на деревьях и на стенах развесили фонари, превратившие дом в островок света посреди унылой пустыни. На крышах разбили шатры для певцов, столы с едой и напитками растянулись из зала в сад и оттуда через ворота на улицу. Сразу после полуночи свадебная процессия пришла в движение, выйдя из аль-Гамалии. В ней участвовали и те, кто любил аль-Габаляуи, и те, кто его побаивался. Адхам в шелковой галабее и расшитой повязке на голове шагал между Аббасом и Джалилем. Радван шел чуть впереди. Слева и справа люди несли свечи и розы. Во главе этой свадебной процессии выступали певцы и танцоры. Громко раздавалась песня, люди подхватывали ее и восторженно поздравляли аль-Габаляуи и Адхама. Квартал не спал, звучали радостные песни. От аль-Гамалии прошли через аль-Атуф, Кафар аль-Загари и аль-Мабиду. Даже бандиты приветствовали свадьбу, кто песнями, кто танцами. В харчевнях бесплатно разливали пиво, и даже юнцы захмелели. Во всех курильнях гуляющим бесплатно раздавали кальяны, и воздух наполнился запахом гашиша и индийского табака.

Внезапно в конце улицы, словно отколовшись от тьмы, возник Идрис. Он нарисовался у поворота, ведущего в пустыню, в свете фонарей, которые несли во главе шествия. Державшие светильники остановились, по рядам шепотом пронеслось имя Идриса. Увидев его, танцоры застыли на месте, тотчас стихли дудки и онемели барабаны. Веселье кончилось. Люди задались вопросом: как поступить? Смолчать? Тогда не избежишь беды. Побить его? Так ведь это же сын аль-Габаляуи, как-никак.

— Чья это свадьба, подлые трусы? — закричал Идрис, размахивая дубинкой.

Никто не ответил, все вытянули шеи в сторону Адхама и братьев.

— С каких это пор вы стали друзьями сына рабыни и его отца?

Тогда Радван сделал шаг вперед и громко сказал:

— Брат! Лучше тебе пропустить свадьбу. Так будет мудрее..

— Кто бы говорил, Радван! — насупился Идрис. — Ты брат-предатель и трусливый, пресмыкающийся сын, продавший честь и братство за лепешку.

Радван продолжал уговаривать его:

— При чем тут люди, если ссора между нами?

— Людям известно о вашем позоре, — загоготал Идрис. — Если бы их не съедал страх, на эту свадьбу ни один музыкант или певец не явился бы.

— Отец вверил нам брата, и мы будем защищать его, — решительно сказал Радван.

— Ты за себя-то можешь постоять, защитник сына рабыни? — снова загоготал Идрис.

— Где твое благоразумие, брат? Только оно может помочь тебе вернуться домой.

— Ты врешь и знаешь об этом.

Радван грустно ответил:

— Я прощаю тебе то, как ты разговариваешь со мной. Дай свадьбе спокойно пройти!

В ответ Идрис замахнулся дубинкой и бросился в толпу как разъяренный бык, разбивая фонари, ломая барабаны и разбрасывая букеты. Пришедших в ужас гостей разметало в разные стороны, как песок в бурю. Радван, Аббас и Джалиль встали плечом к плечу, заслонив Адхама. Это еще больше взбесило Идриса.

— Подонки! Защищаете того, кого ненавидите, из боязни лишиться жрачки?

Он бросился на них. Они, стараясь не задеть его, сдерживали удары своими дубинками и отступали назад. Внезапно Идрис попытался протиснуться между ними, пробиваясь к Адхаму. Из окон послышался визг. Адхам, приготовясь защищаться, выкрикнул:

— Идрис, я не враг тебе! Опомнись!

Идрис замахнулся, как вдруг кто-то воскликнул: «Аль-Габаляуи!»

— Отец идет! — обратился к Идрису Радван.

Идрис отскочил с дороги в сторону, развернулся в полоборота и увидел аль-Габаляуи, приближающегося в окружении слуг с факелами. Скрипнув зубами, Идрис ехидно прокричал:

— Скоро подарю тебе внучка от шлюхи. Вот ты порадуешься! — и устремился по направлению к аль-Гамалии. Народ расступался перед ним, пока он не скрылся в темноте. Отец подошел к братьям. Пытаясь казаться спокойным под взглядами устремленных на него тысяч глаз, приказным тоном он произнес:

— Продолжаем!

Фонарщики встали по местам, забили барабаны, заиграли дудки, в музыку влился голос певца, все это дополнилось танцем, и шествие возобновилось. Большой Дом не спал до утра: люди пили, ели, веселились.

Когда Адхам вошел в свою комнату, окна которой были обращены к аль-Мукаттаму, он застал Умайму перед зеркалом со все еще опущенной на лицо белой вуалью. Адхам был опьянен и одурманен до такой степени, что еле стоял на ногах. Он приблизился к ней, сделав огромное усилие, чтобы сдержаться, и снял с нее вуаль: в этот момент ее лицо показалось ему еще прекраснее. Он склонился, чтобы поцеловать ее в полные губы, и сказал заплетающимся языком:

— По сравнению с этим все неприятности — ничто!

Неровным шагом он направился к кровати и свалился поперек, не раздевшись. Умайма смотрела на его отражение в зеркале и улыбалась с сочувствием и нежностью.

5

С Умаймой Адхам обрел счастье, которого никогда не знал, и по простоте душевной делился этим со всеми, пока братья не стали над ним подшучивать. Заканчивая каждую молитву, он простирал руки со словами: «Слава Всевышнему за милость отца, за любовь жены, слава Ему за то положение, которого я удостоился в отличие от многих достойных, за сад-сказку и подругу-свирель, слава Ему!». Все женщины Большого Дома говорили, что Умайма заботливая жена, оберегающая своего мужа как дитя, ласковая со свекровью, угождающая ей во всем ради ее расположения, заботящаяся о доме, как о себе самой. Раньше дела в конторе отнимали у Адхама часть его невинных забав в саду, сейчас же любовь занимала у него весь остаток дня. Он утонул в любви с головой до забытья. Вереницей потекли счастливые дни, и они не кончались, несмотря на насмешки Радвана, Аббаса и Джалиля. Однако постепенно эйфория стала угасать, как потоки водопада, бурля и пенясь вначале, выливаются в спокойную реку. К Адхаму вернулись прежние мысли, время для него стало идти размеренно, и он вновь ощутил смену дня и ночи. Ибо, продолжаясь бесконечно, счастье теряет всякий смысл. Свою старую отдушину — сад — он не должен был забывать. Однако это не означало, что он остыл к Умайме, она по-прежнему была у него в сердце. Чтобы понять логику таких вещей, человек должен прочувствовать их на собственном опыте. Адхам вернулся на любимое место у ручья и окинул взглядом цветы, птиц, выражая им свою признательность и прося у них прощения. Сияющая от счастья Умайма присоединилась к нему. Устраиваясь рядышком, она сказала:

— Я выглянула в окошко, чтобы посмотреть, что тебя задержало. Почему ты не позвал меня с собой?

— Я боялся утомить тебя.

— Ты? Утомить меня? Я всегда любила этот сад. Помнишь, как мы первый раз здесь встретились?

Он вложил ее руку в свою, склонил голову к стволу пальмы и направил взгляд сквозь ветви в небо. Она продолжала доказывать ему свою любовь к этому саду, и чем больше он молчал, тем сильнее она распалялась, потому что ненавидела молчание так же сильно, как любила этот сад. Сначала она рассказала, чем занималась сама, потом перешла к важнейшим событиям в доме, подробнее остановилась на том, что касалось жен Радвана, Аббаса и Джалиля. Затем голос ее изменился, и она с упреком проговорила:

— Ты со мной, Адхам?

Он улыбнулся ей:

— Конечно, душа моя!

— Но ты меня не слушаешь!

Так оно и было. Он не радовался ее приходу, хотя и не тяготился ее присутствием. Если б она решила уйти, он удержал бы ее. Правдой было и то, что он ощущал ее частью себя. Чувствуя вину, он признался:

— Я так люблю этот сад. В моей прежней жизни не было ничего более приятного, чем сидеть тут. Цветущие деревья, журчащие воды и щебечущие птицы так же близки мне, как и я им. Я хочу, чтобы ты разделила эту мою любовь. Ты наблюдала когда-нибудь небо сквозь эти ветви?

Она на секунду подняла глаза вверх, потом посмотрела на него с улыбкой и сказала:

— Действительно, оно прекрасно, достойно того, чтобы стать любовью твоей жизни.

В ее словах слышался скрытый укор, и он поспешил объяснить:

— Так было до того, как я встретил тебя.

— А теперь?

Он сжал ее руку, склонился и сказал:

— Без тебя эта красота несовершенна.

Она посмотрела на него пристальнее:

— Мне повезло, что сад не ревнует, когда ты уходишь от него ко мне.

Адхам рассмеялся, притянул ее к себе, и губы коснулись ее щеки.

— Разве эти цветы не более достойны нашего внимания, чем болтовня жен братьев? — спросил он.

Умайма, посерьезнев, ответила:

— Цветы прекрасны, но женщины не перестают судачить о тебе, о конторе, постоянно говорят о твоих делах, о том, что отец тебе доверяет, и тому подобное.

Адхам нахмурился, забыв о саде, и озабоченно спросил:

— И чего им только не хватает?

— Я, правда, боюсь за тебя.

— Будь проклято это имение! — рассердился Адхам. — Я устал от него, оно настроило всех против меня, лишило покоя. Пропади оно пропадом!

Она приложила палец к его губам:

— Но это же благо, Адхам! Это такое важное дело, которое может принести тебе огромную пользу, о которой ты и не мечтаешь.

— До сих пор это приносило мне лишь неприятности… Начиная с истории с Идрисом.

Она улыбнулась, но в ее улыбке не было радости, а в глазах промелькнула озабоченность.

— Взгляни на наше будущее так же, — сказала она, — как ты смотришь на это небо, деревья и птиц.

С тех пор Умайма всегда сидела рядом с ним в саду, редко при этом сохраняя молчание. Однако Адхам привык к ней, привык слушать ее вполуха или совсем не обращать на нее внимания; иногда брал свирель и наигрывал то, что соответствовало его настроению. Положа руку на сердце, он мог поклясться, что все идет прекрасно. Даже с беспутством Идриса смирились. Но болезнь матери становилась все тяжелее. Она мучилась страшной болью, и сердце его от этого сжималось. Она часто звала его к себе и горячо благословляла. Однажды она стала умолять его: «Молись Господу, чтобы он уберег тебя от зла и наставил на праведный путь». В тот день она долго не отпускала его от себя. То стонала, то звала его, то напоминала свой завет, пока не испустила дух у него на руках. Адхам и Умайма горько заплакали. Пришел аль-Габаляуи, пристально посмотрел в лицо покойной и с уважением накрыл ее тело саваном. Его острые глаза стали печальными и наполнились тоской.

Как только жизнь Адхама начала возвращаться в привычную колею, он столкнулся с ничем не объяснимой переменой в поведении Умаймы. Жена больше не выходила с ним в сад. Ему это не нравилось, хотя раньше было бы наоборот. На его вопрос о причине она отговорилась занятостью и усталостью. Он заметил, что она охладела к нему, а если и позволяла дотронуться до себя, то настоящей страсти с ее стороны он не встречал, как будто она делала ему одолжение, превозмогая себя. Он задавался вопросом: в чем дело? Однако его любовь была настолько сильной, что возобладала над всеми другими чувствами. Он думал, что мог бы быть с ней строже, и иногда ему хотелось вести себя с ней именно так, но бледный и разбитый вид жены, ее чрезмерная уступчивость останавливали его. Порой она казалась расстроенной, порой растерянной, а однажды он неожиданно увидел в ее глазах отвращение, и это одновременно разозлило и напугало его. Про себя он сказал: «Потерплю еще немного, а если она не образумится, пусть убирается на все четыре стороны!»

Едва он сел перед отцом в его покоях, чтобы отчитаться за прошедший месяц, как тот, не слушая, пристально посмотрел на него и спросил:

— Что с тобой?

Адхам поднял голову, удивившись:

— Ничего, отец.

Отец прищурился и пробормотал:

— Есть новости у Умаймы?

Под проницательным взглядом отца он опустил глаза:

— С ней все хорошо, все в порядке.

— Говори правду! Что с тобой? — раздраженно бросил аль-Габаляуи.

Адхам упорно молчал, но, смирившись с тем, что от отца ничего не скроешь, признался:

— Она сильно переменилась, как будто стала чуждаться меня.

Глаза отца загорелись странным блеском.

— Между вами размолвка?

— Совсем нет.

Улыбнувшись, довольный, отец произнес:

— Дурак! Будь с ней помягче. Не дотрагивайся до нее, пока она сама тебя не позовет. Скоро ты станешь отцом!

6

Адхам сидел в конторе, принимая одного за другим новых арендаторов, выстроившихся в очередь, которая растянулась до самого выхода. Когда подошел черед последнего, в спешке и раздраженно, не отрывая головы от тетради, он спросил:

— Имя, уважаемый?

— Идрис аль-Габаляуи, — прозвучал ответ.

Адхам испуганно поднял голову и увидел перед собой брата. Ожидая нападения с его стороны, он вскочил, готовый защищаться. Но Идрис предстал совсем другим: тихий, смиренный, поистрепавшийся, словно намокшая накрахмаленная рубаха. Его не стоило бояться, новый образ его был печальным. Несмотря на то, что вид брата погасил в сердце Адхама старые обиды, он не мог в это окончательно поверить и сказал осторожно, будто вопрошая:

— Идрис?!

Идрис склонил голову и ответил неожиданно мягко:

— Не бойся: я лишь твой гость в этом доме, если ты будешь милостив ко мне.

Неужели эти покорные слова исходят из уст Идриса? Или его так изменили страдания? Но кротость Идриса так же огорчает, как гордыня. Не станет ли прием Идриса в доме вызовом отцу? Ведь он пришел без приглашения. Но Адхам уже указывал брату рукой присесть на стул рядом с ним. Они уселись, удивленно обвели друг друга взглядом, и Идрис сказал:

— Я проник сюда с толпой арендаторов, чтобы поговорить с тобой с глазу на глаз.

— Тебя никто не заметил? — с тревогой спросил Адхам.

— Из домашних меня никто не видел. Будь уверен! Я пришел не для того, чтобы навредить тебе. Мне нужна твоя милостивая помощь.

От волнения Адхам отвел глаза, кровь прилила к лицу.

— Ты, наверное, удивлен, как я изменился, — продолжил Идрис. — И спрашиваешь: куда подевались его высокомерие и заносчивость? Так знай: мне выпало столько страданий, что врагу не пожелаешь. Но несмотря на это, я пришел к тебе в таком виде, потому что такие, как я, забывают о гордости перед лицом доброты.

— Да поможет тебе Всевышний, как и всем нам! — пробормотал Адхам. — Как же мне горько слышать о твоей судьбе!

— Я должен был предвидеть все с самого начала, но гнев лишил меня разума. Я пропил свою честь, а бродяжничество и вымогательство лишили меня человеческого облика. Мог ли ты предположить такую низость в своем старшем брате?

— Что ты! Ты был самым лучшим, благороднейшим из братьев.

Мучаясь, Идрис произнес:

— Я раскаялся в содеянном. Теперь я потерянный человек. Я скитаюсь по пустыне с беременной женой, и меня отовсюду гонят. Приходится добывать еду хитростью или отнимать.

— Ты разрываешь мне сердце, брат!

— Прости, Адхам! Я всегда знал, что у тебя добрая душа. Не я ли носил тебя младенцем на руках? Не я ли был свидетелем того, как ты взрослел? Я видел, насколько ты благороден и щедр. Будь проклят гнев, где бы он ни разразился!

— Да проклянет его Всевышний, брат!

Идрис вздохнул и продолжил, будто обращаясь к себе:

— Как я был несправедлив к тебе! Всеми несчастьями, которые постигли меня и еще постигнут, мне не искупить греха.

— Да облегчит твою участь Всевышний! Знаешь, я не терял надежды, что ты вернешься. Даже когда отец был зол, думал попытаться поговорить с ним о тебе.

Идрис улыбнулся, обнажив желтые гнилые зубы.

— Я знал об этом, я говорил себе: если просить отца, то только с твоей помощью.

Глаза Адхама заблестели.

— Я вижу, ты на истинном пути. Думаю, пришло время поговорить с отцом.

Идрис замотал лохматой головой в знак отчаяния.

— Тот, кто старше тебя на день, опытнее — на год. Я же старше тебя на десять лет. Отец ни за что не простит унижения. После того, что я сделал, он не пощадит меня. Нет у меня надежды на возвращение в Большой Дом.

Слова Идриса были правдой, и это заставило Адхама почувствовать неловкость и замешательство. Он пробормотал, расстроенный:

— Что я могу для тебя сделать?

Идрис снова улыбнулся.

— Не вздумай помогать деньгами! Я уверен в твоей честности как управляющего, а значит, если ты протянешь мне руку помощи, она будет из твоего собственного кармана, а я не приму этого. Сегодня у тебя жена, завтра будет ребенок. Я пришел к тебе, гонимый не нищетой. Я пришел, чтобы сообщить тебе о своем раскаянии, о том, что я был не прав, пришел в надежде вернуть твою дружбу. А еще у меня к тебе просьба.

Адхам внимательно посмотрел на брата.

— Говори, брат! В чем заключается твоя просьба?

Идрис склонился к нему, будто опасаясь, что и у стен есть уши, и сказал:

— Я хочу быть уверенным в своем будущем, ведь настоящего я лишился. Скоро я тоже стану отцом. Какова судьба моих детей?

— Я сделаю все возможное, вот увидишь.

Идрис в знак признательности похлопал его по плечу.

— Мне надо знать, лишил ли меня отец права на наследство.

— Я этого не знаю. Но если тебя интересует мое мнение, то…

— Меня интересует, — нервно прервал его Идрис, — не твое мнение, а мнение отца.

— Ты же знаешь, он ни с кем не делится тем, что у него на уме.

— Но ведь он высказал свою волю в завещании.

Не промолвив ни слова, Адхам закачал головой. Идрис не унимался:

— В этой бумаге все написано.

— Я понятия о ней не имею. Ты знаешь, в доме об этом никто ничего не знает. Дела я веду под строгим надзором отца.

Идрис грустно посмотрел на него.

— Бумага в огромной переплетенной книге. Однажды в детстве я ее видел. Я поинтересовался у отца, что там. Тогда он души во мне не чаял. Он сказал, что там все о нас написано. Мы больше не возвращались к этому разговору, я даже не посмел спросить, что именно там записано. Нет сомнений, сегодня от этого зависит моя судьба.

Понимая, что загнан в угол, Адхам произнес:

— Только Всевышнему все ведомо!

— Книга в кладовке, примыкающей к покоям отца. Ты же видел вечно запертую дверку в левой стене его комнаты. Ключ он хранит в серебряной шкатулке в ящике ближайшего к постели столика. Так вот, книга лежит на столе в той кладовке.

Адхам тревожно вздернул брови.

— Чего ты хочешь?

Вздохнув, Идрис ответил:

— Если и осталось мне в жизни утешение, то оно зависит от того, сможешь ли ты узнать, что говорится в бумаге по поводу меня.

Адхам испугался:

— Не лучше ли прямо спросить о десяти условиях?

— Он не скажет, только разгневается. Может, и ты впадешь в немилость. А может, за твоим вопросом он разглядит истинную его причину и тогда рассердится еще сильнее. Я не хочу, чтобы ты потерял доверие отца из-за того, что хотел сделать добро мне. Он ни за что не хочет раскрывать эти десять условий. Если бы хотел, уже все бы знали. Нет надежнее способа узнать, чем тот, о котором я тебе говорю. Вернее всего будет сделать это на рассвете, когда отец прогуливается по саду.

Адхам побледнел.

— То, на что ты меня толкаешь, брат, ужасно!

Идрис скрыл свое разочарование бледной улыбкой:

— Сыну посмотреть, что отец пишет о нем в завещании, — не преступление.

— Но ты же просишь выкрасть то, что отец желает сохранить в тайне.

Идрис тяжело вздохнул:

— Когда я решил прийти к тебе, я подумал: трудно будет убедить Адхама сделать то, что противно воле отца. Однако я тешил себя надеждой: он согласится, когда поймет, насколько мне это необходимо. В этом нет преступления.

Все получится. Ты вытащишь мою душу из ада, ничем не рискуя.

— Спаси Господи!

— Аминь. Я молю тебя избавить меня от этих страданий.

Испытывая страх и волнение, Адхам поднялся с места, Идрис встал за ним и улыбнулся так, словно показывал, что сдался отчаянию.

— Я сильно побеспокоил тебя, Адхам. Мое несчастье в том, что любому человеку встреча со мной так или иначе сулит неприятности. Имя Идриса стало нарицательным.

— Как я мучаюсь оттого, что не в силах помочь тебе! Идрис подошел ближе, мягко положил руку ему на плечо и с чувством поцеловал брата в лоб:

— Во всех своих неудачах виноват я сам. И не вправе требовать у тебя больше того, что ты способен сделать. Я оставляю тебя. И пусть будет, как пожелает Господь!

На этом Идрис ушел.

7

Впервые за последнее время лицо Умаймы оживилось. Она с интересом расспрашивала Адхама:

— Отец раньше тебе не говорил об этом документе? Адхам сидел на диване, поджав ноги, и смотрел через окно в пустыню, тонущую во мраке.

— Никто о нем не говорил, — ответил он.

— Но ты…

— Я лишь один из его многочисленных сыновей.

— Однако управлять имением он выбрал именно тебя, — едва заметно улыбнулась Умайма.

Он резко повернулся к ней.

— Я же сказал, он никому не рассказывал.

Она снова улыбнулась, будто чтобы смягчить его резкость, и хитро сказала:

— Не бери в голову. Идрис не заслуживает этого. И разве можно забыть, как он к тебе относился?

Адхам повернулся к окну и грустно сказал:

— Идрис, что приходил ко мне сегодня, не тот Идрис, который меня ненавидел. Его полные раскаяния глаза не дают мне покоя.

С явным удовлетворением она заключила:

— Я поняла это по твоему рассказу. Поэтому-то меня так волнует это дело. Но где твое великодушие? Ты всегда был благороден.

Он смотрел в непроглядную темноту ночи, голова шла кругом.

— Какой в этом смысл?

— Но твой раскаявшийся брат просит о помощи.

— Видит око, да зуб неймет.

— Твои с ним отношения, да и с другими братьями тоже, должны быть лучше. Иначе в один прекрасный день ты останешься в одиночестве и против всех.

— Ты беспокоишься о себе, а не об Идрисе.

Она качнула головой, будто сняла с себя маску, и сказала:

— Мое право заботиться о самой себе и о том, кого ношу в своем чреве.

Чего добивается жена? И как темно за окном! Тьма поглотила даже великий аль-Мукаттам. Он молчал. Тогда она спросила:

— А ты не помнишь, ты бывал в этой комнатке?

Прервав свое недолгое молчание, он ответил:

— Никогда. Мальчишкой меня манило туда войти, но отец запрещал. Мать и приближаться не позволяла.

— Если бы ты захотел туда войти, то несомненно…

Он рассказал ей все только для того, чтобы она отговорила его, а не толкала на преступление. Ему было необходимо, чтобы кто-то утвердил его в правильности избранного решения. Вместо этого он оказался в положении человека, кричащего во тьме «караул», на зов которого вышел бандит.

— А стол с серебряной шкатулкой тебе известен? — донимала его Умайма.

— О нем знают все, кто был у отца в покоях. Зачем ты спрашиваешь?

Встав со своего места, она подошла к Адхаму вплотную и стала искушать его:

— Клянись, что не хочешь знать, что в бумагах!

— Конечно, не хочу. С чего бы? — занервничал он.

— Неужели твоя воля сильнее желания узнать собственное будущее?

— Имеешь в виду твое будущее?

— Мое и твое, а также Идриса, о котором ты так сокрушаешься, забыв его выходки!

Жена говорила то же, что и его внутренний голос. И это злило Адхама. Он посмотрел в окно, будто надеясь сбежать, и сказал:

— Против воли отца не пойду!

Умайма вопросительно вздернула подведенные брови:

— А почему он прячет документ?

— Это его дело. Что-то ты сегодня задаешь много вопросов.

Она произнесла, будто обращаясь к самой себе:

— Будущее! Узнаем свою судьбу и сделаем благое дело для несчастного Идриса. И это всего лишь заглянув в бумажку. Никто и не узнает. Клянусь, ни друг, ни враг не смогут обвинить нас в том, что у нас были дурные намерения по отношению к отцу.

Адхам залюбовался самой яркой из звезд на небосклоне. Не обращая внимания на ее слова, он сказал:

— Как прекрасно небо! Если б не такая влажность сегодня, я разглядывал бы его сквозь ветви деревьев в саду.

— Не сомневаюсь, он выделил кого-то в завещании.

— Его расположение ко мне до сих пор приносило одни лишь проблемы.

— Умей я читать, пошла бы и открыла серебряный сундучок! — вздохнула жена.

Адхам желал именно этого. Он еще больше возненавидел себя и ее, но почувствовал, что капкан захлопнулся и дело уже решено. Он наклонился к ней, нахмурившись. В дрожащем от сквозняка свете лампы его лицо казалось мрачнее тучи.

— Будь я проклят, что поделился с тобой! — сказал он.

— Я не хочу навредить. Я люблю твоего отца так же, как и ты.

— Давай прекратим этот утомительный разговор! Уже поздно.

— Я чувствую, что не успокоюсь, пока это пустяковое дело не будет сделано.

— Боже! Верни ей разум! — выдохнул Адхам.

Она уставилась на него, готовая действовать, и спросила:

— Разве ты уже не пошел против отцовской воли, встретившись с Идрисом в доме?

От изумления его зрачки расширились.

— Он возник передо мной. Мне ничего не оставалось, как принять его.

— А ты сообщил отцу о его посещении?

— Ты невыносима сегодня, Умайма!

Она торжествующе продолжила:

— Если ты смог пойти против него, причиняя вред себе, почему не можешь сделать то же самое ради пользы себе и брату?

Если бы он захотел, этому разговору был бы положен конец. Но Адхам уже падал в пропасть. Ведь если бы часть его души не искала ее поддержки, он не позволил бы ей рассуждать. Он спросил, изображая гнев:

— Что ты имеешь в виду?

— Чтобы ты не спал до зари, а ждал, когда представится возможность.

— Я думал, беременность лишила тебя только чувственности, а она к тому же лишила тебя и разума, — отозвался он с отвращением.

— Ты согласен с тем, что я говорю, клянусь зарождающейся у меня под сердцем новой душой! Но ты боишься. Разве пристала тебе трусость?

Лицо его помрачнело, он снова напрягся, отгоняя то, что принесло бы мгновенное облегчение:

— Мы будем вспоминать эту ночь как ночь нашей первой ссоры.

С удивительной мягкостью она ответила:

— Адхам, давай серьезно подумаем об этом деле!

— Добром это не кончится.

— Это просто слова, но сам посмотришь…

Он увидел адское пламя, к которому стремительно приближался, и подумал про себя: «Если полыхнет, слезы не помогут потушить этот пожар». Адхам повернулся к окну и представил, как должны быть счастливы жители той яркой звезды лишь потому, что они далеки от этого дома. Слабым голосом он произнес:

— Никто не любит отца так сильно, как я.

— Ты же не сделаешь ему ничего плохого.

— Умайма! Иди спать!

— Из-за тебя я глаз сомкнуть не могу.

— Я надеялся услышать от тебя разумный совет.

— Ты его услышал.

— Я что, стремительно приближаю свою погибель?! — почти шепотом спросил он самого себя.

Она погладила его по руке, которую он положил на подлокотник дивана, и с упреком сказала:

— Какой ты бессердечный! У нас с тобой одна судьба.

Сдавшись, он произнес, как человек, уже принявший решение:

— Даже эта звезда не ведает, что со мной теперь будет!

— Об этом ты прочитаешь в документе! — воспрянула Умайма.

Он перевел взгляд на недремлющие звезды, чей мирный свет иногда застилали находящие на них тучи. Ему казалось, им известно о том, что он задумал. «Как красиво небо!» — прошептал он и услышал голос Умаймы, которая, заигрывая, сказала:

— Ты научил меня любить сад, так позволь мне отблагодарить тебя!

8

На рассвете отец вышел из своей комнаты и направился в сад. Адхам наблюдал за ним из самого дальнего угла зала. Умайма стояла в темноте позади, вцепившись в плечо мужа. Они прислушивались к тяжелой поступи отца, но не могли определить, в какую именно сторону он идет. Прогуливаться в этот час без фонаря и сопровождающего было привычкой аль-Габаляуи. Шум шагов смолк. Адхам обернулся и тихо спросил Умайму:

— Может, лучше вернуться?

Она подтолкнула его вперед, прошептав на ухо:

— Будь я проклята, если желаю зла хоть одной душе!

Сжав в кармане свечку, в мучительном волнении Адхам сделал несколько осторожных шагов. Он двигался на ощупь вдоль стены. Рука наткнулась на дверную ручку.

— Я останусь здесь и буду сторожить. Иди спокойно, — прошептала Умайма.

Он протянул руку, толкнул дверь, та поддалась, и он убрал руку. Неуверенно Адхам ступил внутрь и почувствовал, как в нос ударил резкий запах мускуса. Он прикрыл за собой дверь и застыл, всматриваясь в темноту, чтобы разглядеть, где окна, выходящие на пустыню. Из них едва брезжил свет. Адхам понимал, что преступление — если это было преступлением — уже свершилось, когда он вторгся в отцовские покои, и теперь ему не оставалось ничего, кроме как довершить начатое. Он пошел вдоль левой стены, спотыкаясь о стулья, миновал дверь в кладовку, дошел до конца и, оказавшись рядом со столом, выдвинул ящик, сунул в него руку и нащупал сундучок. Адхаму потребовалось время, чтобы перевести дух. Передохнув, он вернулся к двери в кладовку, отыскал скважину, вставил в нее ключ и повернул. Дверь открылась, и он проскользнул внутрь, куда до него никто, кроме отца, не смел войти. Прикрыв дверь, он достал свечу, зажег ее и увидел, что кладовка представляет собой квадратное помещение с высоким потолком. На полу небольшой ковер, по правой стороне изящный столик, на котором лежит огромная книга в переплете, прикрепленная к стене толстой цепочкой. Чтобы прогнать страх, пробежавший по всему телу и дрожащей руке со свечой, Адхам болезненно сглотнул слюну — от духоты сдавило горло. Он подошел к столику, чтобы рассмотреть украшенный золотым тиснением переплет, протянул руку и открыл книгу. Не в силах сосредоточиться, он попытался успокоиться. «Во имя Всевышнего…» — пробежал он написанное в книге персидским шрифтом.

Вдруг послышалось, как распахнулась дверь. От напряжения голова Адхама инстинктивно повернулась на шум, как будто кто-то дернул ее за веревочку. В мерцании свечи он увидел, что выход своей могучей фигурой преградил отец, который смотрел на него холодными, злыми глазами. Замерев и онемев, Адхам уставился на него. Он был не в состоянии даже думать.

— Выходи! — приказал аль-Габаляуи.

Адхам не мог сдвинуться с места. Он застыл как камень, с той лишь разницей, что камень не мог испытывать такого отчаяния.

— Выходи!!! — повторил отец.

Адхам еле очнулся от оцепенения. Отец дал ему пройти. Выйдя из кладовки со все еще горящей в руке свечой, он увидел посреди комнаты Умайму. Слезы одна за другой катились по ее щекам. Отец указал ему, чтобы он встал рядом с женой. Адхам повиновался.

— Ты должен отвечать на мои вопросы только правду, — строго обратился к нему аль-Габаляуи.

На лице Адхама читалась полная покорность.

— Кто рассказал тебе про книгу?

И из него выплеснулось все, как из лопнувшего сосуда:

— Идрис.

— Когда?

— Вчера утром.

— Как вы встретились?

— Он проскользнул в толпе новых арендаторов и дождался момента, чтобы остаться со мной наедине.

— Почему ты не выгнал его?

— Я не смог этого сделать, отец.

— Не называй меня отцом! — резко ответил аль-Габаляуи.

Адхам собрался с духом.

— Ты мне отец, несмотря на твой гнев и мою глупость.

— Это он склонил тебя?

Хотя вопрос был обращен не к ней, Умайма вмешалась:

— Да, господин.

— Молчи, насекомое! — бросил он и опять повернулся к Адхаму: — Отвечай!

— Он раскаивался, был опечален, хотел удостовериться в будущем своих детей.

— И ради него ты согласился?

— Нет. Я сказал, что не способен на такое.

— Что же заставило тебя изменить решение?

Адхам тяжело вздохнул и пробормотал:

— Шайтан!

Отец усмехнулся:

— Ты рассказывал жене о вашем разговоре?

Умайма разразилась плачем, аль-Габаляуи приказал ей замолкнуть, а Адхаму сделал знак отвечать.

— Да, — произнес Адхам.

— Что она сказала тебе?

Адхам молчал, глотая слюну.

— Отвечай, предатель! — закричал отец.

— Она хотела узнать, что написано в завещании. Она думала, это никому не навредит.

Отец посмотрел на него с презрением.

— Значит, ты предал того, кто возвысил тебя над достойными?

— Я не буду оправдывать себя. Милость твоя велика, — простонал Адхам.

— Ты снюхался с Идрисом, которого я прогнал из-за тебя?!

— Я не сговаривался с ним. Это было ошибкой. Только твоя милость спасет меня.

— Господин! — взмолилась Умайма.

— Молчать, насекомое! — не дал ей договорить аль-Габаляуи.

Он переводил мрачный взгляд с сына на невестку, пока не приказал страшным голосом:

— Вон из дома!

— Отец! — взмолился Адхам.

— Убирайтесь, пока вас не вышвырнули! — повторил он басом.

9

Ворота Большого Дома открылись, на этот раз, чтобы из них появились изгнанные Адхам и Умайма. Адхам вышел с узелком одежды, за ним следовала жена с наскоро собранными съестными припасами. Они выглядели униженными и отчаявшимися, из глаз текли слезы. Услышав, как захлопнулся засов, они громко разрыдались. Всхлипывая, Умайма проговорила:

— Лучше умереть!

— Первый раз в жизни ты права. Я бы тоже предпочел смерть, — дрожащим голосом ответил ей Адхам.

Не успели они отойти от ворот, как раздался пьяный злорадный смех. Они обернулись и увидели Идриса перед хижиной, которую тот сколотил из жестяных листов и досок. Его жена Наргис сидела и молча пряла. Идрис разрывался от хохота, обзывая их. От растерянности Адхам и Умайма, уставившиеся на него, остолбенели. Идрис танцевал, прищелкивая пальцами. Это стало раздражать Наргис, и она скрылась внутри хижины. Адхам взглянул на брата красными от гнева и слез глазами. Мгновенно он осознал все коварство Идриса, и ему открылась его подлая и низкая натура. Он понял также, что сам оказался наивен и глуп настолько, что теперь негодяй плясал от счастья. Вот он, Идрис, — воплощение зла! Кровь вскипела в жилах Адхама и ударила в голову. Он зачерпнул горсть земли и швырнул в Идриса, крикнув срывающимся от ненависти голосом:

— Подлец! Будь ты проклят! В скорпионе больше человеческого, чем в тебе.

Идрис отвечал ему, раскачивая головой налево-направо и поигрывая бровями. Адхам был вне себя от гнева:

— Что за низость! Такая подлость! Ничтожество, лгун, обманщик!

Идрис стал вилять бедрами, как танцовщица, а на губах играла злорадная усмешка. Не обращая внимания на Умайму, которая пыталась толчками заставить мужа идти дальше, Адхам кричал:

— Развратник! Грязная тварь!

Идрис не переставал трясти бедрами, медленно вращаясь по кругу. Гнев ослепил Адхама, он бросил узел на землю, оттолкнул жену, которая пыталась унять его, и набросился на Идриса. Адхам схватил его за горло и сдавил изо всех сил. Идрису будто все было нипочем, он продолжал кривляться и извиваться. Адхам, обезумев, обрушился на Идриса с побоями, но тот только подначивал его:

— Попалась пташка в кошкины лапы! — гнусавил он.

Вдруг Идрис замер, взревел и ударил Адхама в грудь. Тот отлетел, зашатался, потерял равновесие и упал навзничь. Умайма подбежала к мужу с воплями, помогла подняться и принялась стряхивать с его одежды пыль, приговаривая:

— Не связывайся ты с этим животным! Будем держаться от него подальше.

Он молча подобрал свой узелок, Умайма взяла свой, и они пошли прочь к другому концу стены. Однако Адхам быстро устал, уронил узел и сказал, присев на него: «Давай передохнем немного!» Жена села напротив и опять заплакала. Громогласного же Идриса было слышно даже здесь. Он с вызовом посмотрел на Большой Дом и прокричал:

— Ты прогнал меня ради самого ничтожного из всех, кого породил. Видишь, чем он отплатил тебе?! Пришлось избавиться от него, как от отбросов. Что, получил за мое наказание?! Первый кнут зачинщику! Знай, что Идриса не сломить! Оставайся один со своими трусливыми бесплодными детьми! У тебя не будет внуков кроме тех, что копошатся в помоях и подбирают объедки, питаясь очистками. Потом любой из аль-Атуфа или Кафар аль-Загари будет провожать их пинками. Потом их кровь смешается со всяким сбродом. Ты же запрешься у себя в комнате, то и дело исправляя завещание в приступе гнева и отчаяния. На старости лет ты будешь страдать от одиночества, а когда за тобой придет смерть, тебя некому будет оплакивать.

Идрис повернулся в сторону Адхама и завопил как сумасшедший:

— А ты, ничтожество, как проживешь теперь один? Ты слабак, чтобы оставаться на плаву. Какой толк в этой пустыне от того, что ты умеешь читать и писать?! Ха-ха-ха…

Умайма все лила слезы, пока Адхам, не в силах этого вынести, не произнес строго:

— Хватит ныть!

— Как же мне не плакать, это моя вина, Адхам, — утираясь, ответила она.

— Я тоже виноват. Если бы не мое малодушие, ничего бы не произошло.

— Я одна виновата.

Рассердившись, он крикнул:

— Ты винишь себя только потому, что боишься, я стану тебя ругать.

Слезы ее тут же куда-то исчезли, и она опустила голову. Спустя некоторое время Умайма промолвила:

— Я не думала, что он так жесток.

— Я знал это, поэтому мне нет прощения.

— Как же я останусь здесь, беременная?! — спросила она с сомнением.

— Придется приспособиться к этой пустыне после Большого Дома. Слезами горю не поможешь. Нам не остается ничего, как поставить здесь хижину.

— Где?

Он посмотрел вокруг, задержал взгляд на лачуге Идриса и с тревогой сказал:

— Нельзя уходить далеко от Большого Дома. Либо обоснуемся поблизости от Идриса, либо сгинем в этой бескрайней пустыне.

Немного подумав, Умайма ответила, будто разделяя его мнение:

— Да. Останемся в поле его зрения. Может, сердце у него дрогнет.

— Горе мне! — вздохнул Адхам. — Если бы ты не разговаривала со мной, я бы подумал, что сплю и вижу кошмарный сон. Неужели его сердце очерствело для меня навеки? Я не буду задираться, как Идрис. Подумать только, я совсем другой, а он уготовил мне такую же судьбу.

— Есть ли где еще такой отец, как твой? — злобно проговорила Умайма.

Адхам бросил на нее острый взгляд:

— Когда же отсохнет твой язык?!

Она не успокаивалась:

— Богом клянусь, я не совершила никакого преступления, нет на мне греха! Если кому сказать, чем я поплатилась, спорю, от удивления у них глаза на лоб вылезут. Не видала я таких отцов!

— Потому что нет на свете человека, подобного ему. Эта гора и эта пустыня — свидетели. Такие, как он, теряют разум, если идешь им наперекор!

— С таким характером он всех разгонит.

— Мы были первыми, потому что мы совершили злой поступок.

— Это не так, — с обидой проговорила она.

— Не тебе судить!

Оба замолчали. В пустыне не было видно ни души, кроме редких прохожих у самого подножия. Яркое солнце посылало жгучие лучи с безоблачного неба, заливая своим светом бескрайние пески, в которых то здесь, то там поблескивали гладкие камни или осколки стекла. До горизонта простиралась пустыня. Виднелась только гора аль-Мукаттам, да с восточной стороны возвышалась огромная скала, застывшая словно голова человека, погребенного под песками. Рядом с Большим Домом стояла приземистая хижина Идриса, сколоченная на этом месте как вызов. Все вокруг вселяло отчаяние и страх.

— Ох и трудно нам тут придется! — тяжело вздохнула Умайма.

Адхам взглянул на Большой Дом:

— Мы вытерпим все ради того, чтобы двери этого дома снова открылись для нас.

10

Адхам и Умайма начали строить хижину с западной стороны от Большого Дома. Они носили камни с горы аль-Мукаттам, собирали листы жести у ее подножия, волокли доски из окрестностей аль-Атуфа, аль-Гамалии и Баб-аль-Насра. Но скоро стало ясно, что возведение лачуги займет гораздо больше времени, чем они думали. Одновременно заканчивалась продукты, которые Умайма захватила из дома, — сыр, яйца и медовая патока. Адхам был вынужден искать заработок, и он решил начать с продажи своей дорогой одежды. На вырученные деньги можно было купить тележку и торговать картошкой, горохом, огурцами и другими сезонными овощами. Как только он стал складывать свои вещи, Умайма не выдержала и разрыдалась. Не обращая внимания на ее причитания, он то ли с раздражением, то ли с насмешкой сказал:

— Такие наряды теперь не для нас. Ведь нелепо торговать картошкой в расшитой накидке из верблюжьей шерсти.

Вскоре он уже катил тележку по аль-Гамалии, где еще не забыли блеск его свадьбы. Сердце его сжималось, горло перехватывало. Тогда он прекращал зазывать покупателей, и глаза его наполнялись слезами. Он старался как можно быстрее оказаться в самых отдаленных кварталах, ходил там без отдыха, кричал с утра до вечера, пока не немели руки и не ломило суставы. Когда становилось невмоготу, он садился на землю и прислонялся к стене. Как тяжело ему было торговаться с женщинами! А как неловко было справлять нужду где-нибудь в уголке! Жизнь казалась какой-то нереальной. Сад, управление делами, покои с выходящими на аль-Мукаттам окнами вспоминались как сладкий сон. Он говорил себе: «В этой жизни нет ничего реального. Большой Дом, недостроенная лачуга, сад и тележка торговца. Вчера, сегодня, завтра. Я, наверное, правильно сделал, что решил обосноваться напротив Большого Дома. Так я хоть сохраню свое прошлое, в отличие от настоящего и будущего. Ведь и память можно потерять так же, как я потерял отца, как потерял самого себя». Под вечер он возвращался домой к Умайме, но не для того, чтобы отдохнуть, а чтобы продолжать строить хижину.

Однажды в полдень Адхам присел в квартале аль-Ватавит перевести дух и задремал. Внезапно он очнулся от шороха и, увидев, что мальчишки пытаются увести у него тележку, с криком вскочил. Один из них заметил это, свистнул своим подельникам, и те опрокинули тележку, которая должна была задержать преследователя. Огурцы рассыпались по земле, а мальчишки, как саранча, разбежались кто куда. Адхам рассердился на них так, что, забыв все приличия, выругался самой грязной бранью. Он нагнулся, чтобы собрать испачканный товар. Полный злости, он прокричал: «Почему твой гнев жесток, как испепеляющий огонь? Почему твое величие тебе дороже, чем собственные плоть и кровь? Как можешь ты наслаждаться жизнью, зная, что нас топчут, словно насекомых? О великий, есть ли в твоем Большом Доме место терпению, милости и прощению?» Он схватился за тележку и уже был готов зашагать с ней прочь от этого проклятого места, как вдруг услышал, как кто-то со смехом спросил:

— Почем огурчики, старина?

Перед ним стоял ехидно улыбающийся Идрис, одетый щеголем в яркую полосатую галабею, на голове у него красовалась белоснежная повязка. Адхам увидел улыбку Идриса и, хотя тот вел себя спокойно, у него потемнело в глазах. Он толкнул тележку, собираясь уйти, но Идрис преградил ему дорогу.

— Разве такой покупатель, как я, не заслуживает внимания? — удивленно спросил он.

Разволновавшись, Адхам вздернул голову:

— Оставь меня в покое!

Идрис продолжил издеваться:

— Разве таким тоном разговаривают со старшим братом?

Сдерживаясь из последних сил, Адхам проговорил:

— Идрис! Неужели тебе мало того, что ты со мной сделал? Я знать тебя не хочу.

— Как так?! Мы ж соседи!

— Мне претит соседство с тобой, но я решил остаться поблизости от дома, который…

— Из которого тебя выставили! — не дал договорить ему Идрис.

Адхам замолк, побледнев.

— Тянет туда, откуда изгнан. Да?

Адхам хранил молчание.

— Мечтаешь вернуться в дом, лис?! Ты слаб, но сколько в тебе хитрости! Так знай: я не допущу того, чтобы ты вернулся один. Даже если небеса рухнут на землю!

От обиды у Адхама раздулись ноздри:

— Разве мало того, что ты уже сделал со мной?

— А того, что сделал со мной ты, не мало? Меня выгнали из-за тебя, а ведь я был любимцем дома!

— Ты поплатился за свою заносчивость.

Идрис расхохотался:

— А ты за свою слабую душонку! В этом доме нет места ни слабости, ни силе. Лишь тирания отца. Он признает только собственную силу и прощает лишь собственные слабости. Он могущественен настолько, что погубил собственных детей, и слаб настолько, что женился на такой, как твоя мать.

Адхама это задело, его затрясло.

— Оставь меня! Цепляйся к равным себе.

— А твой отец не дает спуску ни сильным, ни слабым.

Адхам промолчал, лицо его стало еще мрачнее. Идрис продолжал насмехаться:

— Не собираешься отомстить ему?! Вот это хитрость! Все мечтаешь вернуться…

Он взял огурец, брезгливо взглянул на него и сказал:

— Торгуешь грязными огурцами! Не мог найти занятия достойнее?

— Меня устраивает эта работа!

— Это нужда тебя толкает. А твой отец в это время купается в роскоши. Подумай! Не лучше ли примкнуть ко мне?

— Такая жизнь не для меня! — разозлился Адхам.

— Посмотри, какая у меня галабея! Еще вчера в ней прогуливался ее недостойный хозяин.

В глазах у Адхама мелькнул вопрос, и он спросил:

— И как она тебе досталась?

— По праву силы!

— Украл или убил?!.. Мне не верится, что ты мой брат, Идрис, — печально заключил Адхам.

— Не удивляйся, я сын аль-Габаляуи! — захохотал тот в ответ.

Теряя терпение, Адхам крикнул:

— Дорогу! Отойди!

— Как будет угодно твоей глупости!

Он напихал в карманы огурцов, бросил на Адхама презрительный взгляд, плюнул в тележку и ушел.

Умайма стояла на пороге в ожидании, когда вернется Адхам. Тьма уже окутала пустыню. В хижине пылала одинокая свечка, словно ее держал в скрещенных на груди руках умирающий. Небо было усыпано звездами, и в их ярком свете Большой Дом казался огромным призраком. По молчанию мужа Умайма поняла, что лучше к нему не приставать. Она принесла ему таз с водой умыться и подала чистую галабею. Адхам вымыл лицо, ступни, переоделся, сел на пол и вытянул ноги. Она осторожно присела к нему поближе и виновато сказала:

— Если б я могла взять на себя часть твоей усталости!

Этим она только наступила на больное место, и он закричал:

— Замолчи! От тебя столько зла и несчастий!

Она отодвинулась от него подальше, и ее стало практически не видно.

— Ты напоминаешь мне о собственной глупости и беспечности! Да будет проклят тот день, когда я увидел тебя!

Услышав, как она зарыдала, он разозлился еще больше:

— Хватит слез! Это просится наружу твоя природная желчь!

— По сравнению с моими муками слова ничто! — донесся до него ее плачущий голос.

— Мне все равно, что ты говоришь! Видеть тебя не могу!

Он скомкал снятую одежду и швырнул в жену. Умайма застонала: «Живот!» Гнев его тотчас прошел, и он забеспокоился: не навредил ли? Уловив его настроение, она произнесла голосом, полным боли:

— Я уйду, если хочешь!

Умайма встала и заковыляла прочь.

— Не время капризничать! — закричал он и вскочил. — Вернись! Успокойся!

Он всматривался в темноту, пока не увидел ее возвращающийся силуэт, потом прислонился спиной к стене и поднял голову к небу. Ему хотелось удостовериться, что с ребенком все в порядке, но гордость не позволяла. Адхам решил, что сделает это чуть позже. Вместо этого он сказал:

— Помой огурцов на ужин!

11

Отдых имеет свою прелесть и здесь, где нет цветов и щебечущих на ветках птиц. Суровая земля пустыни ночью становится настолько загадочной, что внушает мечтателю все, что он может вообразить. Над ним небесный купол, усыпанный звездами, в хижине — женщина. Одиночество красноречиво. Печаль — как уголь, погребенный под слоем золы. Высокая стена дома манит истосковавшегося. Как же сделать так, чтобы мой стон дошел до слуха всевластного отца? Мудрее забыть о прошлом. Больше-то у нас ничего не осталось! Ненавижу свою слабость! Проклинаю свою низость! Я приму это наказание и подарю ему внуков. Птица, вольно порхающая по саду, куда счастливее меня. Глаза мои соскучились по воде, журчащей меж розовых кустов. Где же аромат лавсонии и жасмина? Где прежняя беззаботность и игра на свирели? О жестокосердный! Прошло уже полгода, а сердце твое — твердый лед.

Издалека послышалось, как Идрис гнусаво запел: «Чудеса, Аллах! Чудеса!» Идрис развел костер перед своей лачугой, огонь полыхнул как метеорит, рухнувший на землю. Его жена ходила взад-вперед, выпячивая живот, подавала ему то еду, то питье. Когда Идриса свалил хмель, он заорал в тишине, обернувшись к Большому Дому: «А, час мулухии[4] и жареных цыплят! Не забудьте добавить себе яду, домочадцы!» — и снова загорланил.

Адхам с сожалением отметил про себя: «Каждый раз, как я уединяюсь с наступлением ночи, приходит шайтан, разжигает свой костер, буянит и лишает меня покоя!» На пороге появилась Умайма. Оказывается, она еще не ложилась! Она выглядела болезненной из-за беременности и усталой от трудов и нищеты.

— Не спишь? — коротко спросила она.

— Дай хоть часок насладиться жизнью! — с раздражением бросил он.

— Но ты должен отдохнуть, ведь завтра на заре идти с тележкой.

— Только наедине с собой я чувствую, что я хоть в чем-то господин. Смотрю на небо и вспоминаю счастливые дни.

Она громко вздохнула:

— Только б застать, как твой отец будет выходить из дома или входить. Я брошусь к его ногам и буду умолять.

— Сколько раз говорил тебе: прекрати думать об этом! — испугался Адхам. — Этим жалости у него не вызовешь.

Она долго молчала, потом прошептала:

— Я думаю о судьбе ребенка, которого ношу под сердцем.

— Я тоже постоянно о нем думаю, но я уже превратился в скотину.

— Клянусь, ты лучший человек на свете, — с горечью проговорила она.

— Какой же я человек?! — рассмеялся Адхам. — Животное, занятое исключительно поиском пищи.

— Не отчаивайся! Знаешь, сколько тех, кто начинали также, а затем добивались достойной жизни, открывали лавки и строили дома!

— Беременность точно лишила тебя рассудка.

— Ты станешь знатным человеком. И наш мальчик будет расти в роскоши.

Адхам развел руками.

— Напиться пива или накуриться гашиша, чтобы во все это поверить?

— Надо трудиться, Адхам.

Он вспылил:

— Горбиться ради куска хлеба — настоящее наказание. Я беззаботно жил в саду: смотри себе на небо да дуй в свирель. А сейчас я — животное. День и ночь толкаю тележку, ради того чтобы вечером съесть какое-то дерьмо, чтобы были силы подняться утром. Надрываться за пропитание — худшее из наказаний. Настоящая жизнь — в Большом Доме, там не надо гнуть спину за кусок хлеба, там радость, красота и веселье.

Вдруг раздался голос Идриса:

— Правду говоришь, Адхам. Работа — это проклятье. Мы не опустимся до того, чтобы вкалывать. Я же предлагал, присоединяйся ко мне!

Адхам обернулся на голос и увидел фигуру Идриса, стоящего поблизости. В темноте он незаметно подкрался и встрял в разговор. Идрис поступал, как ему хочется.

— Возвращайся к себе в хижину! — Адхам привстал от волнения.

Идрис ответил ему с напускной серьезностью:

— Я вот тоже говорю, что труд — проклятье, он не для благородного человека.

— Но ты зовешь меня заниматься грабежом. Это хуже, чем проклятье. Это мерзость.

— Если труд — проклятье, а грабеж — мерзость, как же быть?

Не желая продолжать разговор, Адхам замолчал. Идрис ждал от него ответа, но Адхам не собирался говорить. Тогда Идрис спросил:

— Хочешь получать деньги, не работая? Такое возможно только за счет других!

Адхам не произнес ни слова. Идрис продолжал:

— Может, тебе по вкусу получать денежки, не работая, и не причинять при этом никому вреда? — он ухмыльнулся. — Вот в чем загадка, сын рабыни!

— Ступай к себе в хижину и там шайтану загадки загадывай! — закричала Умайма.

Жена Идриса громко позвала его, и он ушел восвояси, напевая: «Чудеса, Аллах! Чудеса!»

— Не связывайся с ним ни в коем случае! — обратилась к мужу с мольбой Умайма.

— Он возник передо мной так неожиданно. Я не заметил, как он подкрался.

Они оба молчали, находя успокоение в тишине, пока Умайма не произнесла ласково:

— Сердце подсказывает мне, что я создам из этой лачуги дом, подобный тому, из которого нас выгнали. В нем обязательно будут и сад, и соловьи. В нем мы обретем покой и счастье.

Адхам поднялся с улыбкой на лице, которую она не могла разглядеть в полутьме, и, стряхивая пыль с галабеи, усмехнулся:

— Что за огурцы! Сахар, а не огурцы!.. По спине ручьем течет пот, мальчишки издеваются надо мной ради забавы, ноги стерлись. И все ради крох.

Он вошел в хижину, она последовала за ним со словами:

— Радость и благополучие придут и в наш дом.

— Работай ты, как я, не было бы у тебя времени мечтать.

Каждый улегся на свой тюфяк, набитый соломой. Она не успокаивалась:

— Разве Богу не под силу сделать из нашей хижины такой дом, как тот, откуда нас прогнали?

— Я надеюсь только на одно — что мы туда вернемся, — отозвался Адхам, зевая. Зевнув еще громче, он проговорил:

— Проклятая работа!

— Да. Но избавиться от этого проклятья можно только трудом, — прошептала она.

12

Однажды посреди ночи Адхам проснулся от тяжелого дыхания рядом. Еще не придя в себя ото сна, он прислушался и различил голос страдающей Умаймы, которая всхлипывала: «Спина! Боже, живот!» Он тут же повернулся в ее сторону и привстал.

— У тебя же все последние дни так: схватит, потом отпускает. Зажги свечку!

— Зажги сам. На этот раз серьезно.

Он бросился искать свечку среди кухонной утвари и, нащупав, укрепил ее на низком столике. В мерцающем свете он разглядел, что Умайма сидит, упершись обеими руками в пол, и стонет. Она запрокинула голову, грудь ее медленно поднималась и опускалась.

— Ты каждый раз так думаешь, когда подступает боль, — забеспокоился он.

Она поморщилась.

— На этот раз я уверена, что время пришло.

Адхам усадил ее так, чтобы спиной она прислонилась к стене.

— Да, срок подошел. Потерпи, я сбегаю в аль-Гамалию и приведу повитуху.

— Давай скорее! Который сейчас час?

Адхам высунулся из хижины и глянул на небо.

— Скоро рассвет. Я туда и обратно.

Он поспешил в аль-Гамалию и вернулся еще затемно, таща старую повитуху за руку, чтобы та не отставала. Подойдя ближе, он услышал разрывающий тишину крик Умаймы. Сердце заколотилось, он ускорил шаг и поторопил старуху. Они вошли в хижину. Женщина сбросила с головы покрывало и с улыбкой сказала Умайме:

— Какая радость! Потерпи, скоро все закончится.

— Как ты? — спросил Адхам.

— Сейчас умру от боли, тело разрывается, кости ломит. Не уходи! — простонала она.

— Жди спокойно снаружи, — попросила его женщина.

Адхам вышел на пустырь и заметил неподалеку тень.

Не успев как следует разглядеть человека, он уже понял, кто это. Сердце защемило. С притворной вежливостью Идрис сказал:

— Еще не разрешилась? Бедняжка! С моей то же самое было давеча, да ты знаешь. А эта боль — пройдет. Не успеешь моргнуть, все уже позади, и ты получишь свою судьбу из рук Всевышнего, как я получил Хинд. Очаровательная малышка! Все время писается да плачет. Имей терпение!

— Все в руках Всевышнего! — неохотно ответил Адхам.

Идрис грубо засмеялся:

— Ты привел ей повитуху из аль-Гамалии?

— Да.

— Дурная баба, жадная. Я тоже звал ее, но она столько запросила, что я ее прогнал. Теперь, как прохожу под ее окнами, она поливает меня бранью.

Немного подумав, Адхам сказал:

— Не следует так относиться к людям.

— О сын господина! Твой отец научил меня обращаться с людьми жестко и грубо.

Раздался громкий крик Умаймы, словно продолжение той боли, которая раздирала ей внутренности. Адхам собирался что-то сказать, но тут же сжал губы, с волнением подошел к хижине и прокричал:

— Крепись!

Ему громко вторил голос Идриса:

— Держись, жена брата!

Адхам испугался, что жена услышит голос Идриса, и скрывая свое недовольство, обратился к нему:

— Давай прогуляемся!

— Пойдем ко мне, напою тебя чаем. Посмотришь, как сладко спит Хинд.

Но Адхам не собирался к нему и просто отошел от своей хижины в сторону, в душе проклиная брата. Идрис преследовал его.

— Еще до восхода солнца ты станешь отцом. Произойдет чудо. Ты почувствуешь связь, которую отец с таким хладнокровием смог обрубить.

— Мне неприятен этот разговор, — выдохнул Адхам.

— Возможно. Но ведь именно это нас обоих лишило покоя.

Адхам помолчал в нерешительности, потом взмолился:

— Идрис, что ты меня преследуешь? Найди кого-нибудь другого.

— Малыш! — расхохотался Идрис. — У тебя нет совести. Меня разбудили вопли твоей женщины. А я так крепко спал. Но я не рассердился. Наоборот, пришел, чтобы предложить свою помощь, если потребуется. А отец, услышав стоны, просто повернется на другой бок, у него нет сердца.

Адхама это задело.

— Такова судьба. Ты можешь оставить меня в покое? Я же не вмешиваюсь в твою жизнь.

— Ты не любишь меня не потому, что я стал причиной твоего изгнания, а потому что я напоминаю тебе о твоей собственной слабости. Глядя на меня, ты понимаешь, что душа твоя грешная. Вот у меня есть причины ненавидеть тебя. Но так случилось, что сегодня ты мое мучение и моя отдушина. Не забывай — мы соседи! Мы первые, кто поселился на этом пустыре. Наши дети будут ползать здесь бок о бок.

— Тебе просто нравится издеваться надо мной.

Идрис надолго замолчал, и Адхам уже было подумал, что избавился от него, но тот, посерьезнев, опять спросил:

— Почему бы нам не помириться?

Адхам вздохнул:

— Я честный торговец, а ты зарабатываешь кулаками и насилием.

Снова раздался крик Умаймы, на этот раз громче. Адхам поднял глаза к небу с мольбой и увидел, что тьма уже рассеялась, а солнце восходит из-за горы.

— Какая ужасная боль! — воскликнул Адхам.

— А как прекрасно было наслаждение! — отозвался со смехом Идрис. — Эх, ты способен только распоряжаться имуществом и дуть в свирель.

— Радуешься, что мне плохо?!

— Нисколько! Я думал, это твоей жене плохо.

— Оставь меня в покое! — вскричал Адхам, не выдержав.

— Думал, так просто быть отцом? — с невозмутимым спокойствием спросил Идрис.

Адхам промолчал, вздохнув. Идрис проявил сочувствие:

— Ты умен. Я пришел предложить тебе работу, благодаря которой ты обеспечишь будущее своим детям. Это только первый твой отпрыск, будут еще. Ты ведь знаешь, самолюбие наше удовлетворено только, когда мы оставляем большое потомство. Что думаешь об этом?

— Светает. Шел бы ты к себе.

Вопли не прекращались. Адхам, не в силах их вынести, вернулся к хижине. Уже стало совсем светло. У порога он услышал глубокий вздох Умаймы, прозвучавший, как последняя нота печальной песни.

— Ну что?

— Обожди! — ответила повитуха.

У него отлегло от сердца, когда он уловил в ее голосе торжество. В этот момент старуха появилась на пороге:

— Всевышний послал тебе двух мальчиков!

— Двойня?!

— Да поможет тебе Бог воспитать обоих!

За спиной раздался смех, от которого у Адхама зазвенело в ушах:

— У Идриса дочь и уже два племянника!

Идрис направился к себе, напевая: «Время! Скажи мне, где счастье, где удача?» Повитуха вернулась.

— Мать желает назвать их Кадри и Хумам.

Вне себя от радости Адхам твердил:

— Кадри и Хумам. Кадри и Хумам.

13

Кадри предложил, утирая лицо полами галабеи:

— Давай покушаем!

Посмотрев на клонившееся к закату солнце, Хумам ответил:

— Да, не будем терять времени.

Они уселись на песок у подножия аль-Мукаттама. Хумам развязал узелок из красного полосатого платка, достал хлеб, фаляфель[5] и лук, и они принялись за еду, время от времени приглядывая за стадом, часть которого бродила неподалеку, а другая отдыхала, лежа. Братья были похожи друг на друга как две капли воды за исключением того, что в глазах Кадри чувствовался взгляд охотника, и это придавало его характеру резкости.

— Если б этот пустырь не надо было ни с кем делить, — с набитым ртом заговорил Кадри, — мы бы спокойно пасли здесь овец.

Хумам улыбнулся:

— Но сюда приходят пастухи из аль-Атуфа, Кафар аль-Загари и из аль-Хусейнии. Если подружиться с ними, то они не будут нам мешать.

Кадри издал нервный смешок, вместе с которым изо рта посыпались крошки:

— У жителей этих кварталов один ответ для тех, кто ищет их расположения, — побои.

— Но…

— Никаких «но». Знаю я один способ: как возьму за ворот и как бодну головой в лоб, чтоб грохнулся лицом вниз или навзничь.

— Вот поэтому у нас и не счесть врагов.

— А кто тебя заставляет их считать?

Хумам заметил, что козленок отделился от стада, и свистнул. Животное замерло и послушно повернуло назад. Он выудил стрелку лука, провел по ней пальцами и отправил в рот, причмокнув. Прожевав, он сказал:

— Вот поэтому мы одиноки. И молчим подолгу.

— А что толку говорить? Ты все время поешь.

Хумам посмотрел на брата в упор.

— Мне кажется, что и тебе иногда одиночество в тягость.

— Всегда найдется что-то, что будет меня тяготить. Одиночество или что другое.

Оба замолчали, было слышно только, как они жуют. Вдали показались пастухи, возвращающиеся в аль-Атуф с горы. Они шли и пели. Один затягивал, другие подхватывали.

— А ведь эта сторона пустыря — продолжение нашего участка. Пойти на юг или на север — конца-края не найдешь, — Кадри звонко рассмеялся. — Везде поджидают враги. Но меня-то никто не посмеет задеть.

Приглядывая за стадом, Хумам произнес:

— Да, ты смелый. Но не забывай, мы живем благодаря имени нашего деда и слухам о дяде, хотя и враждуем с ним.

Кадри в знак несогласия насупился, но ничего не ответил. Он обернулся к Большому Дому, одиноко стоящему неподалеку глыбой с расплывчатыми очертаниями, и сказал:

— Этот дом… Другого такого нет. Со всех сторон окружен пустыней. Совсем близко — улицы с дурной славой. Нет сомнения, его владелец велик. Дед, ни разу не видевший собственных внуков. А они тут, рядом, рукой подать.

Хумам взглянул на дом.

— Отец наш отзывается о нем не иначе, как с благоговением и почтением, — сказал он.

— А дядя так и осыпает проклятьями.

— Как бы там ни было, он наш дед.

— А что толку? Отец надрывается со своей тележкой. Мать работает весь день и полночи. Мы сидим здесь с козами и овцами, босые и полуголые. Он же укрылся за стенами. Бессердечный. Наслаждается всеми благами.

Они закончили кушать. Хумам отряхнул платок, свернул его и убрал в карман, затем лег, заложив руки за голову, и уставился в чистое небо, наблюдая за парящими в нем коршунами. Кадри поднялся и отошел в сторону, чтобы справить нужду.

— Отец рассказывает, — сказал он, — что дед раньше часто выходил из дома и проходил мимо. Но сейчас его никто не видит. Как будто он боится за себя.

— Как бы я хотел с ним встретиться! — отозвался, замечтавшись, Хумам.

— Не думай, что увидишь что-то особенное. Он похож на отца или на дядю, а может, на обоих разом. Я поражаюсь отцу, как он может упоминать о нем с таким подобострастием, когда тот его так обидел?!

— Очевидно, он к нему сильно привязан. Или верит в справедливость обрушившегося на него наказания.

— Или надеется на его прощение!

— Тебе не понять отца. Он добрый человек.

Кадри вернулся на место.

— Он мне не нравится. И ты мне не нравишься. Уверяю тебя, дед выжил из ума и его не за что уважать. Будь в нем хоть капля доброты разве бы он оставался таким черствым? Я думаю, дядя прав, он — настоящее проклятие.

— Наверное, самое ужасное в нем то, чем так кичишься ты: сила и жестокость, — произнес с улыбкой Хумам.

— Он получил эту землю даром, ничего для этого не сделав, — ответил резко Кадри. — Обосновался здесь и возвысился надо всеми.

— Ты противоречишь тому, что только сейчас сам доказывал. Ведь даже наместник не решился жить в этой пустыне.

— И что, ты находишь, что та услышанная нами история оправдывает гнев деда по отношению к нашим родителям?

— Да ты сам злишься на людей по малейшему поводу!

Кадри потянулся к кувшину с водой. Напившись, он сказал:

— В чем виноваты внуки? Он даже не представляет себе, что такое пасти скот. Черт с ним! Хотел бы я посмотреть, что там, в завещании, которое он нам уготовил.

Хумам вздохнул и задумался:

— Богатство зарабатывается нелегко, но оно дает человеку свободу, веселую беззаботную жизнь.

— Ты повторяешь слова отца. Барахтаешься на дне, мечтая о саде и свирели. Честно говоря, дядя мне более симпатичен, чем отец.

Хумам зевнул и, потянувшись, встал.

— В любом случае мы живы, у нас есть крыша, заработок, скот, который мы пасем. Мы продаем молоко, мясо, мать вяжет из шерсти.

— А свирель и сад?

Хумам не ответил. Кадри поднял с земли посох, брошенный у ног, и направился к стаду, но замер и, обращаясь к Большому Дому, отчаянно прокричал:

— Оставишь нам наследство или даже после смерти будешь мстить, как при жизни?! Отвечай, аль-Габаляуи!

«Отвечай, аль-Габаляуи!» — повторило эхо.

14

Издалека они увидели, что к ним кто-то направляется, но разобрать было трудно. Человек медленно приближался, и они узнали гостя. Кадри непроизвольно приосанился, глаза его загорелись радостным блеском. Хумам, заметив улыбку брата, перевел взгляд на овец и предупредил:

— Скоро стемнеет.

— Да пусть хоть рассветет! — пренебрежительно бросил Кадри и, помахав рукой, сделал несколько шагов навстречу девушке. Она шла не спеша, устав от долгой дороги, сандалии увязали в песке, но взгляд ее сиял, а в притягательных зеленых глазах играла смелость. Девушка была закутана в покрывало, только голова и шея оставались открытыми. Ветер играл ее косой. Резкие черты лица Кадри смягчились, и он радостно воскликнул:

— Привет, Хинд!

Она ответила тонким голосом:

— Привет! — и обратилась к Хумаму: — Добрый вечер, брат!

— Добрый вечер, сестра! Как дела?

Кадри взял ее за руку и повлек за собой к Большой Скале в нескольких десятках метров от их стоянки. Молодые люди зашли за скалу и остановились с той ее стороны, которая была обращена к аль-Мукаттаму: здесь их никто не мог видеть. Кадри притянул Хинд к себе, обнял и поцеловал в губы. Поцелуй был таким долгим, что девушка забылась, но, опомнившись, высвободилась из его объятий. Она перевела дух, поправила сбившееся покрывало и улыбкой ответила на взгляд, который Кадри не отводил от нее. Однако улыбка ее тут же погасла, и она задумалась. Недовольно скривив губы, Хинд сказала:

— Я пришла после очередного скандала. Так жить невозможно!

Кадри нахмурился, стараясь понять, что она имеет в виду, и резко сказал:

— Не думай ни о чем! Мы — жертвы глупости. Мой добряк-отец — полный дурак. Да и твой грозный папаша тоже лишен рассудка. Оба хотят, чтобы мы унаследовали их ненависть. Какая глупость!.. Скажи мне, легко было прийти?

— День прошел как обычно, — вздохнула она. — Родители то и дело цапались. Отец пару раз влепил матери пощечину, она кричала, проклиная его, и в конце концов выместила свой гнев на кувшине, разбив его вдребезги. Сегодня она на этом остановилась. Обычно же хватает его за волосы и пытается врезать по лицу. Но если он пьян, держись от него подальше… Как часто у меня возникает желание сбежать! Как я тогда ненавижу эту жизнь! Облегчение приходит вместе со слезами. Глаза опухли до боли… Что было делать? Я подождала, пока отец оденется и уйдет, схватила покрывало, а тут мать преградила дорогу, как обычно запретила мне выходить, но я вырвалась.

Кадри взял ее ладони в свои и спросил:

— Она не догадывается, куда ты направилась?

— Не думаю. Да мне все равно. В любом случае отцу она пожаловаться не посмеет.

— Как думаешь, что он сделает, если узнает? — хмыкнул Кадри.

Она так же хмыкнула в ответ, но в голосе ее звучала растерянность:

— Хоть у него и крутой нрав, я его не боюсь. Скажу тебе, что я даже люблю его. А он любит меня такой наивной любовью, которая никак не соответствует его характеру одиночки. Он скрывает, что я самое ценное, что у него есть. Отсюда все мои беды.

Кадри присел на землю у скалы и пригласил ее сделать то же, похлопав по месту рядом с собой. Она опустилась, сбросив покрывало. Он склонился к ней и поцеловал в щеку.

— Похоже, характер моего родителя мягче, чем твоего. Но он теряет самообладание при малейшем упоминании о брате, не признает за ним ни одной хорошей черты.

Она рассмеялась в ответ, припомнив, как ее отец отзывается о дяде:

— Вот люди!.. То же и мой говорит о твоем.

Он с осуждением взглянул на нее. Она продолжала:

— Твой отец презирает моего за тяжелый характер, а мой никогда не признает добрый нрав твоего. Они так ни до чего не договорятся.

Кадри вскинул голову с вызовом:

— Мы же поступим так, как хотим!

Хинд посмотрела на него с сожалением:

— Мой отец всегда поступает, как ему вздумается.

— Я способен на многое. Чего хочет для тебя этот пьяница?

Она невольно засмеялась и возразила, но не без кокетства:

— Говори о моем отце с уважением! — и продолжила, ущипнув его за ухо: — Много раз я спрашивала себя, какую судьбу он мне готовит. Иногда кажется, что он ни за что не отдаст меня замуж.

В глазах Кадри появилось недоверие.

— Однажды я видела, как он бросил злобный взгляд на дом деда и сказал: «Неужели он не остановится на том, что унижены его дети и внуки? Неужели той же судьбы желает и внучке? Для Хинд нет места достойнее, чем этот дом. А однажды он сказал матери, что какой-то парень из Кафар аль-Загари хочет посвататься ко мне. Мать обрадовалась. А он, задыхаясь от возмущения, закричал на нее: «Бестолочь! Кто он такой, этот сопляк из Кафар аль-Загари?! Да последний слуга Большого Дома благороднее и чище его». Мать, расстроенная, спросила: «Кто же тогда ее достоин?» Он закричал: «Это знает тиран, прячущийся за стенами дома. Нет никого, кто был бы нам ровней! Я хочу для нее мужа такого, как я сам». «Хочешь сделать ее несчастной, как меня?!» — вырвалось у матери. Отец набросился на нее, как зверь, и пинал ногами, пока она не убежала из хижины.

— Он и правда ненормальный!

— Он ненавидит деда. Проклинает его каждый раз, как вспомнит. Но в глубине души гордится тем, что он его сын.

Кадри сжал кулак и ударил себя по бедру:

— Наверное, мы оказались бы счастливее, будь нашим дедом другой человек.

— Может быть, — произнесла Хинд с горечью.

Он прижал ее к груди так же решительно, как решительны были его слова, и крепко обнял. Она оставалась в его объятиях, то пребывая в неприятных раздумьях, то мечтая о ждущей их любви.

— Дай-ка сюда твои губы! — прошептал он.

На этом Хумам попятился с того места, где стоял за скалой, и бесшумно направился к овцам, смущенно и печально улыбаясь. Ему казалось, что воздух напоен любовью, а любовь предвещает беды… Про себя он подумал: «Какое светлое и доброе лицо! Таким он бывает, только когда уединяется за скалой. Есть ли у любви сила отвести от нас все неудачи?» Небеса померкли, словно уступая перед всепобеждающим чувством. Стихли порывы предзакатного ветерка. Хумам заметил, как козел вскакивает на козочку, и подумал: «Мать будет довольна, когда эта козочка принесет приплод. А вот рождение человека может обернуться несчастием. Проклятье висит над нашими головами с самого рождения. Эта вражда между братьями, как нелепо! Ей нет объяснения. Сколько же будем еще страдать, ненавидя?! Забыть прошлое — только так мы можем обрести радость в настоящем. Но мы продолжаем оглядываться на этот дом, в котором наше величие и из-за которого влачим жалкое существование. Его взгляд остановился на козле с козочкой, и он улыбнулся. Хумам начал обходить стадо, издавая свист и помахивая посохом, а когда повернулся лицом к молчаливой скале, у него промелькнула мысль: «Ей нет дела ни до чего на свете».

15

Умайма проснулась как обычно, когда на небе оставалась лишь одна звездочка. Она продолжала будить мужа, пока тот, вздыхая, не поднялся. Еще не придя в себя окончательно, Адхам вышел из комнаты во внешнюю пристройку, где спали Кадри и Хумам, и позвал детей. Их лачуга теперь была подлатана и имела вид домика с обнесенным стеной задним двором, где держали скот. По стене полз плющ, оживляющий картину. Все свидетельствовало о том, что Умайма, не отчаиваясь, шла к осуществлению своей заветной мечты и ухаживала за лачугой, как за Большим Домом. Мужчины собрались во дворе вокруг бидона с водой, умылись и переоделись в рабочую одежду. Из дома ветер доносил до них запах горелого дерева и детский плач. Наконец они уселись за столиком перед входом в хижину, на котором стояла кастрюля с фулем[6]. Осенний воздух был влажный, даже холодный в этот ранний час, но закаленным организмам он был не страшен. Вдалеке виднелась хижина Идриса. Она тоже выросла и вытянулась. Что касается Большого Дома, то он стоял в тишине, по-прежнему обращенный сам в себя, словно ничем не связанный с внешним миром. Умайма принесла парного молока, поставила на стол и села. Кадри ехидно спросил:

— Почему бы тебе не поставлять молоко в дом нашего почтенного деда?

— Ешь молча! — обернулся на него Адхам. — Тебя не спрашивают.

— Пора мариновать лимоны, оливки и зеленый перец, — сказала Умайма, пережевывая пищу. — Тебе, Кадри, всегда нравилось принимать в этом участие, особенно начинять лимоны.

— Мы были маленькими, тогда для радостей не нужно было искать повода, — с горечью ответил Кадри.

— Что же тебе сегодня мешает, Абу Зейд аль-Хиляли[7]? — спросил его Адхам, возвращая кувшин на место.

Кадри усмехнулся, ничего не ответив.

— Скоро ярмарка. Надо отобрать скот, — сказал Хумам.

Мать утвердительно закивала головой. Отец снова обратился к Кадри:

— Кадри, не будь таким грубым! Все соседи и так на тебя жалуются. Боюсь, ты пойдешь по стопам своего дяди.

— Или деда!

Глаза Адхама вспыхнули неодобрительным блеском:

— Не поминай деда плохим словом! Ты когда-нибудь слышал, чтобы я говорил что-нибудь подобное? И не думай так о нем отзываться! Разве он враг тебе?

— Он относится к нам так же, как к тебе! — презрительно отозвался Кадри.

— Замолчи, сделай одолжение!

— Это из-за него такая жизнь досталась нам и твоей племяннице.

Адхам нахмурился:

— Не сравнивай! Ее отец — настоящее чудовище.

— Я только хочу сказать: пока он жив, женщины нашего рода будут жить в пустыне и ходить в обносках. Какой мужчина женится на такой девушке? — выкрикнул Кадри.

— Да пусть хоть шайтан на ней женится! Какая нам разница? Она такая же непутевая, должно быть, как Идрис.

Адхам в поисках поддержки обернулся к жене. Умайма подтвердила:

— Да, точно как отец.

— Да будь она проклята вместе со своим отцом! — сплюнул Адхам.

— Вы аппетит себе не испортите? — вмешался Хумам.

— Не испортим, — ласково ответила ему Умайма. — Нет ничего лучше, чем наши посиделки за столом.

Послышался громовой голос Идриса, выкрикивающего проклятья и ругательства.

— Утренняя молитва началась! — с отвращением заметил Адхам.

Дожевав последний кусок хлеба, глава семьи встал, взял свою тележку и попрощался: «Счастливо оставаться!» «Доброго дня!» — ответили ему, и он зашагал в сторону аль-Гамалии. Через боковой вход Хумам вошел в загон. Тут же раздалось блеяние и топот копыт, овцы заполнили коридор. Кадри тоже поднялся, взял свой посох, помахал матери рукой и побежал догонять брата. Когда молодые люди поравнялись с хижиной Идриса, тот не дал им спокойно пройти и ядовито спросил:

— Почем за голову, ребята?

Кадри уставился на него с любопытством, в то время как Хумам отвел глаза в сторону. Идрис продолжил высокомерно:

— Что, никто не соизволит ответить, сыновья огуречного торговца?

— Хочешь покупать, иди на базар! — резко ответил Кадри.

— А если я решу забрать овцу? — захохотал Идрис.

— Отец! — раздался из хижины голос Хинд. — Не доводи до скандала!

— Занимайся своими делами, — ответил он ей ласково. — Я сам разберусь с отпрысками рабыни.

— Мы вам не мешаем, и вы нас не донимайте! — вступил в разговор Хумам.

— А, слышу голос Адхама! Чего прячешься за овцами? Не в стаде ли твое место?

Хумам вспылил:

— Отец наказал нам, чтобы мы не отвечали тебе, если ты будешь цепляться.

Идрис загоготал еще пуще:

— Слава Богу! А то мне несдобровать, — и грубо добавил: — Вы живете спокойно только благодаря моему имени. Будьте вы все прокляты! Убирайтесь!

Братья пошли своей дорогой, время от времени помахивая посохами. Хумам, бледный от волнения, обратился к Кадри:

— Вот мерзавец! Грязный тип! С утра от него уже несет выпивкой.

Они уходили за стадом вглубь пустыни.

— Он много болтает, но не сделает нам ничего плохого, — ответил Кадри.

— Он же крал у нас овец! — возразил Хумам.

— Он пьяница и, к сожалению, доводится нам дядей. От этого никуда не деться.

Ненадолго установилась тишина. Они шли по направлению к Большой Скале. В небе висели одинокие облачка, солнце посылало лучи на бескрайние пески. Хумам не выдержал:

— Ты сделаешь большую ошибку, если свяжешься с ним.

Глаза Кадри засверкали гневом:

— Не надо давать мне советов! Хватит с меня отца!

Еще не оправясь после унижений Идриса, Хумам ответил:

— У нас в жизни столько трудностей! Зачем нам еще и эти неприятности?!

— Да захлебнитесь вы в своих трудностях, которые сами себе устраиваете! — закричал Кадри. — Я волен поступать, как хочу.

Они добрались того места, где обычно пасли овец, Хумам повернулся к брату и спросил:

— Ты думаешь, избежишь последствий?

Кадри схватил его за плечо.

— Ты просто завидуешь!

Хумам удивился столь неожиданному ответу брата. Однако он уже привык ко всякого рода выходкам с его стороны. Он убрал с плеча руку Кадри и сказал:

— Да хранит нас Бог!

Кадри скрестил руки на груди и в насмешку покачал головой.

— Лучше я оставлю тебя. Ты скоро раскаешься, — сказал Хумам. — Но будет уже поздно.

Хумам повернулся к брату спиной и направился в тень скалы. Хмурый Кадри остался стоять под палящими лучами.

16

При слабом свете звезд семья Адхама ужинала во дворе, как вдруг произошло событие, невиданное в этой пустыне со времен изгнания. Ворота Большого Дома отворились, и оттуда вышел человек с фонарем в руках. Глаза с удивлением следили за несущим фонарь, языки онемели. Фонарь перемещался в темноте, словно звезда. Когда человек прошел уже половину расстояния от дома до хижины, Адхам напряг зрение и в свете фонаря различил: «Это же дядюшка Карим, привратник!» Когда стало понятно, что он идет к ним, изумление возросло до такой степени, что все привстали с мест, кто с куском в руке, а кто-то не дожевав. Дойдя до них, мужчина поднял руку и сказал:

— Доброго вечера, господин Адхам!

При этих словах Адхам задрожал: вот уже двадцать лет он не слышал голоса Карима. Тотчас из глубин память извлекла интонации отца, ароматы жасмина и лавсонии, тоску и боль. Земля поплыла у него под ногами. Еле сдерживая слезы, он проговорил:

— Добрый вечер, дядюшка Карим!

С нескрываемым волнением мужчина обратился к нему:

— Надеюсь, у тебя и твоей семьи все в порядке.

— Слава Богу, дядя Карим!

— Хотелось бы поговорить с тобой по душам, но мне поручено только сообщить, что господин немедленно зовет к себе твоего сына Хумама.

Зависла тишина. Домочадцы обменялись недоуменными взглядами. Вдруг раздался голос:

— Его одного?

Все с раздражением обернулись в сторону Идриса, который, как оказалось, подслушивал неподалеку. Однако Карим не ответил, он махнул рукой на прощание и пошел обратно в сторону Дома, оставив их в темноте. Идрис взбесился:

— Оставишь меня без ответа, подлец?

— А почему одного Хумама? — разозлился пришедший в себя Кадри.

— Да! Почему только его? — повторил Идрис.

Адхам, искавший выход своим смешавшимся чувствам, набросился на брата:

— Возвращайся к себе! Оставь нас в покое!

— В покое?! Буду стоять, где вздумается!

Хумам молча смотрел на Большой Дом. Сердце его забилось так, что ему казалось, будто его удары отдаются гулким эхом на аль-Мукаттаме.

— Ступай с Богом к своему деду, Хумам! — решительно сказал отец.

— А я? Разве я не твой сын? — грубо спросил повернувшийся к нему Кадри.

— Не надо быть таким, как Идрис, Кадри. Конечно, ты мой сын. За что упрекаешь меня? Не мне же решать!

— Однако в твоих силах пресечь предпочтение одного брата другому, — возразил Идрис.

— Тебя это не касается! — бросил ему Адхам и обратился к Хумаму — Нужно идти. Следующей будет очередь Кадри. Я уверен.

Собравшись уходить, Идрис высказал Адхаму:

— Ты такой же несправедливый отец, как твой! Несчастный Кадри! За что он наказан? Воистину проклятье в этой семье обрушивается в первую очередь на самых достойных. Да пропади пропадом эта ненормальная семья!

Он ушел, и темнота поглотила его.

— Ты несправедлив ко мне, отец! — выпалил Кадри.

— Не повторяй его слов! Не надо, Кадри! Хумам, иди!

Хумам колебался:

— Лучше бы брат пошел со мной.

— Он последует за тобой.

— Какая несправедливость! — вскрикнул Кадри от обиды. — Почему его предпочли мне? Дед не знает его так же, как и меня. Почему он выбрал его?

Адхам подтолкнул Хумама:

— Ступай!

Хумам собрался.

— Да хранит тебя Бог! — прошептала Умайма.

Со слезами она обняла Кадри, но он вдруг вырвался и пошел следом за братом.

— Вернись, Кадри! — прокричал ему Адхам. — Не следует ставить свое будущее под удар!

— Никакая сила не сможет меня остановить! — гневно ответил Кадри.

Умайма зарыдала во весь голос, дети в доме отозвались плачем. Ускорив шаг, Кадри нагнал брата. В отдалении он заметил в темноте тень Идриса, ведущего за руку Хинд. Когда они достигли Большого Дома, Идрис толкнул Кадри так, чтобы тот оказался слева от Хумама, а Хинд справа, и удалился, выкрикнув:

— Карим! Открывай! К деду пришли внуки.

Ворота открылись, и в них появился Карим с фонарем в руке.

— Прошу господина Хумама войти! — вежливо обратился он.

— Это его брат Кадри, — прокричал Идрис. — А это Хинд, как две капли воды похожая на мою скончавшуюся в горе мать.

Карим так же вежливо ответил:

— Вы знаете, господин Идрис, в дом попадет только тот, кому разрешили, — и он указал на Хумама.

Тот вошел. Кадри проскользнул за ним, таща за руку Хинд. Неожиданно со стороны сада строгий голос, который Идрис тотчас узнал, произнес:

— Вы двое! Вон отсюда! Бесстыжие!

Их так и пригвоздило к месту. Ворота захлопнулись. Идрис набросился на Кадри и Хинд, схватив их за плечи:

— Что он имел в виду?!

Хинд запищала от боли. Кадри вывернулся и убрал руку Идриса с ее плеча. Освободившись, девушка бросилась наутек. Идрис медленно отступил назад, развернулся и ударил Кадри в лицо. Парень выдержал его тяжелый удар, дал сдачи еще сильнее, и они начали яростно молотить друг друга у стен Большого Дома.

— Я убью тебя, сын шлюхи! — орал Идрис.

— Не успеешь!

Они наносили друг другу удары, пока у Кадри из носа и уголков рта не потекла кровь.

— Оставь моего сына, Идрис! — завопил примчавшийся Адхам.

Идрис задыхался от злости:

— Я убью его за это!

— Я не дам тебе это сделать. Только посмей, и я сам тебя прикончу!

Прибежала мать Хинд. Она причитала:

— Хинд сбежала, Идрис! Надо догнать ее, пока ничего не случилось.

Адхам кинулся разнимать Идриса и Кадри:

— Приди в себя! — крикнул он брату. — Для драки нет повода. Хинд честная девушка. Ты напугал ее, и она убежала. Беги догонять ее от греха подальше.

Он забрал Кадри, и они спешно вернулись домой.

— Давай быстрей! Мать в полуобмороке.

Идрис же пустился в погоню, крича что было мочи: «Хинд! Хинд!»

17

Хумам шел следом за дядюшкой Каримом. Они миновали жасминовую аллею и вступили на мужскую половину дома. Ночь в саду стала для него настоящим открытием: мягкая, влажная, напоенная ароматами цветов и зеленых растений. Он был потрясен ее красотой. Всем сердцем он чувствовал и величие этого места, и необъяснимую тоску по нему, и скрытую к нему привязанность. Здесь через несколько мгновений решится его судьба. За ставнями окон он заметил светильники, а из открытой двери зала бил яркий свет, стелившийся по саду дорожкой. Его сердце забилось, когда он представил себе жизнь за этими окнами в этих покоях. Какая она? И кто они, обитатели этого дома? Сердце забилось еще быстрее, когда он осознал удивительную истину: он принадлежит роду этого дома, он часть этой жизни, и он пришел сюда босоногим, в простой голубой галабее и выцветшей шапочке, чтобы встретиться с ней лицом к лицу. Они поднялись по лестнице и повернули в правое крыло, прошли еще через дверь, уперлись в лестницу и в полной тишине поднялись по ней. Очутившись в длинном зале, освещенном светильником, свешивающимся с расписного потолка, они подошли к огромной двери в центре. Все больше волнуясь, Хумам подумал: «Может, именно на этом месте за лестницей двадцать лет назад стояла мать, наблюдая, как отец крадется в эту комнату… Ужасное воспоминание!» Карим постучал и, спросив разрешения, легонько толкнул дверь и отступил в сторону, пропуская Хумама. Юноша робко шагнул в комнату, не услышав, как за ним захлопнулась дверь. Он ничего не ощущал, кроме яркого света с потолка и из углов. Все его сознание устремилось в центр, где на диване сидел человек. Он никогда не видел деда, но не сомневался в том, кем именно был сидящий перед ним. Кем еще мог быть этот могучий мужчина, о котором слагали легенды? Он подошел ближе и встретил взгляд, заставивший его забыть обо всем. Но в то же время этот взгляд вселил в его сердце спокойствие и уверенность. Хумам склонился, почти коснувшись лбом дивана, протянул руку, дед подал ладонь, и он благоговейно поцеловал ее. С неожиданной смелостью он произнес:

— Добрый вечер, дедушка!

Громогласным, но не лишенным мягкости голосом дед ответил:

— Добро пожаловать, сынок! Садись!

Юноша сел на краешек кресла, стоящего справа от дивана.

— Усаживайся удобнее! — сказал аль-Габаляуи.

Прошептав слова благодарности, с трепещущим от счастья сердцем Хумам уселся поглубже. Наступила тишина. Ощущая на себе прямой взгляд деда, как мы чувствуем солнце, не поднимая к нему глаз, он не отрываясь рассматривал узоры на ковре. Только он непроизвольно бросил взгляд на комнатку по правой стене и со страхом и грустью посмотрел на дверь, как дед спросил его:

— Что тебе известно об этой двери?

У юноши затряслись поджилки. Он удивился тому, как дед все замечает, и покорно ответил:

— Я знаю, что эта дверь — начало всех наших бед.

— Что ты думал о своем деде, когда слушал эту историю?

Хумам открыл рот, но аль-Габаляуи не дал ему ответить:

— Говори мне правду!

Резкий тон деда привел его в смятение, и он сказал, стараясь казаться искренним:

— Поступок отца я считаю огромной ошибкой, а наказание, понесенное за него, не в меру суровым.

Аль-Габаляуи улыбнулся:

— Приблизительно так ты и думаешь. Я ненавижу ложь и вранье. Я прогнал из дома всех, кто замарал себя ими.

Глаза Хумама наполнились слезами.

— Мне кажется, ты чистый юноша. Поэтому я позвал тебя.

Глотая слезы, Хумам ответил:

— Спасибо, господин!

— Я решил дать шанс тебе, — спокойно продолжал дед, — и больше никому из тех, кто остался снаружи. Шанс перебраться сюда, обзавестись семьей и начать здесь новую жизнь.

Хумам один за другим слушал радостные удары своего сердца, ожидая последних нот, которыми должна была завершиться эта счастливая песня: так, обрадованный хорошей новостью, жаждет узнать продолжение. Но дед молчал. Немного помявшись, Хумам промолвил:

— Спасибо за вашу милость!

— Ты этого заслуживаешь.

Юноша, переводя взгляд с деда на ковер, тихо спросил:

— А моя семья?

— Я же ясно дал понять, — ответил с укором аль-Габаляуи.

— Они заслуживают вашего прощения и сочувствия, — взмолился Хумам.

Аль-Габаляуи холодно процедил:

— Ты не слышал, что я сказал?

— Да, но мать, отец, братья. Отец — человек…

— Ты не слышал, что я сказал? — повторил он раздраженно.

Хумам замолк. Показывая, что разговор окончен, дед заключил:

— Сходи к ним попрощаться и возвращайся!

Хумам встал, поцеловал деду руку и вышел. Дядюшка Карим ждал его, и Хумам молча последовал за ним. Когда они прошли мужскую половину дома и вышли в сад, Хумам заметил девушку. Она поспешила скрыться, но он разглядел ее плечи, шею и тонкий стан. В ушах зазвенели слова деда: «жить здесь и обзавестись семьей». С такой девушкой, как эта! Подобной жизнью жил отец. Как же жестоко обошлась с ним судьба! С каким чувством он теперь таскается с тележкой?! Это счастливый шанс! Как во сне! Об этом отец грезил двадцать лет. Но как тяжело на душе!

18

Вернувшись в хижину, Хумам обнаружил, что дома с нетерпением ждали его возвращения. Все с любопытством окружили его, и, сбивчиво дыша, Адхам спросил:

— Ну что, сынок?

Хумам заметил, что у Кадри подбит глаз, и склонился над братом, чтобы разглядеть поближе его лицо. Адхам с сожалением сообщил:

— Он не на шутку сцепился с этим типом, — и указал в сторону жилища Идриса, погруженное в безмолвную тьму.

— Это беспочвенные, мерзкие домыслы Большого Дома, — гневно отозвался Кадри.

Обернувшись в сторону хижины Идриса, Хумам обеспокоенно спросил:

— Что там происходит?

— Родители ищут сбежавшую Хинд, — грустно ответил Адхам.

— Кто в этом виноват, если не наш ужасный дед?!

— Тише! — взмолилась Умайма.

Но Кадри зашелся гневом:

— Чего ты боишься? У тебя нет ничего, кроме мечты о возвращении, которая никогда не сбудется… Поверь мне, ты не выберешься из этой лачуги до самой смерти.

— Хватит ныть! — вспылил Адхам. — Ты с ума сошел, клянусь Создателем! Может, ты решил последовать за сбежавшей девчонкой?

— Именно!

— Замолчи! Надоели твои глупости!

— С этого дня нам жизни не будет рядом с Идрисом, — горестно проговорила Умайма.

Адхам повернулся к Хумаму.

— Ну что?

Хумам ответил голосом, в котором не было и намека на радость:

— Дед пригласил меня жить в Большом Доме.

Адхам уставился на него, ожидая продолжения, но сын не промолвил больше ни слова, тогда, отчаявшись, он спросил:

— А мы? Что он сказал про нас?

Хумам печально покачал головой и прошептал:

— Ничего.

Смех Кадри обжег его, как жало скорпиона.

— Чего же ты явился? — спросил он Хумама с издевкой.

Да, зачем я пришел? Просто такие, как я, не созданы упиваться собственным счастьем в одиночку.

— Я столько раз говорил ему о вас, — печально произнес он.

— Вот спасибо! Почему же он тогда выбрал тебя?! — злился Кадри.

— Ты знаешь: я здесь ни при чем.

— Ты, Хумам, несомненно, лучший из нас, — вздохнул Адхам.

Кадри с обидой вскричал:

— А ты, отец, который и плохого слова о нем не сказал, ты оказался недостоин!

— Тебе не понять… — ответил Адхам.

— Этот человек большее чудовище, чем Идрис.

— Ты разбиваешь мне сердце. Не теряй надежды, — запричитала Умайма.

— Надежда осталась только на эту пустыню, — ответил Кадри с вызовом. — Поймите вы наконец и успокойтесь! Забудьте об этом проклятом доме! Я не боюсь этой пустыни. Даже Идриса не боюсь. Могу дать ему такой сдачи! Плюньте вы на этот дом и живите спокойно!

Адхам подумал: «Как ты можешь так поступать? Почему, отец, ты пробудил в нас любовь к себе, а потом не смог простить? Что может смягчить твое сердце, если до сих пор ничего его не тронуло? Что толку надеяться, если все перенесенные страдания не оправдали нас в глазах того, кого мы любим?» Не своим голосом он сказал вслух:

— Так что же, Хумам?

Хумам смутился.

— Он сказал мне, чтобы я простился и возвращался.

Темнота не скрыла неудачную попытку Умаймы сдержать рыдания.

— Что же тебя задерживает? — с презрением спросил Кадри.

— Иди, Хумам, с нашим благословением! — решительно сказал Адхам.

Кадри притворился серьезным:

— Иди, герой, не думай ни о ком!

— Не смейся над братом! — закричал на него Адхам.

Кадри усмехнулся:

— А он оказался не лучше нас!

— Если я и останусь, то не ради тебя! — ответил резко Хумам.

— Иди, не сомневайся! — твердо повторил Адхам.

Умайма проговорила сквозь слезы:

— Да… Ступай с миром!

— Нет, мама… Я не пойду.

— Ты с ума сошел? — удивился Адхам.

— Нет, отец. Тут нужно подумать и посоветоваться.

— Не нужно тебе думать. Не возьму я такой грех на душу.

Указывая на хижину Идриса, Хумам решительно сказал:

— Мне кажется, что-то случится.

— Мы в отличие от тебя способны защитить себя от зла, — съязвил Кадри.

— Самое мудрое — не отвечать на твои слова, — гордо ответил Хумам.

Адхам снова попросил его:

— Иди, Хумам!

Хумам направился к хижине.

— Я остаюсь с вами, — проговорил он.

19

От солнца оставалась лишь узкая полоска, редкие прохожие уже исчезли. Кадри и Хумам со стадом были в пустыне одни. За целый день братья не обменялись и словом, лишь по необходимости заводя разговор. Большую часть времени Кадри отсутствовал. Хумам, сидевший в одиночестве в тени скалы, догадывался, что тот пытается отыскать следы Хинд. Неожиданно Кадри спросил Хумама с вызовом:

— Скажи, какое решение ты принял, пойдешь к деду?

— Это мое личное дело, — проворчал Хумам.

Кровь Кадри вскипела от гнева, который проступил на его мрачном, как аль-Мукаттам в сумерках, лице.

— Чего тебе оставаться?.. Когда ты уже уйдешь?.. Когда наберешься смелости, чтобы объявить всем о своем решении?

— Я остался, чтобы разделить со всеми страдания, виновник которых — ты.

— Ты говоришь так, чтобы скрыть свою зависть, — хищно улыбнулся Кадри.

— Ты вызываешь жалость, а не зависть, — удивленно покачал головой Хумам.

Дрожа от злости, Кадри приблизился к нему и, задыхаясь, произнес:

— Как я ненавижу тебя, когда ты пытаешься умничать!

Хумам презрительно посмотрел на него, ничего не сказав.

— Сама жизнь должна краснеть от стыда, что такие, как ты, рождаются! — добавил Кадри.

Стойко выдержав испепеляющий взгляд брата, Хумам уверенно ответил:

— Знай, я тебя не боюсь!

— Этот старый бандит обещал тебе защиту?

— Злоба превращает тебя в ничтожество.

Внезапно Кадри ударил брата по лицу. Хумам стерпел удар и ответил тяжелой пощечиной.

— Перестань сходить с ума! — сказал он Кадри.

Кадри быстро нагнулся, подобрал с земли камень и со всей силы швырнул им в Хумама. Хумам попытался увернуться, но камень угодил ему прямо в лоб. Он ахнул и замер на месте. В глазах сверкнул и тут же угас гнев, словно огонь, потушенный песком. Взгляд его остекленел, казалось, что он устремлен куда-то внутрь. Хумам качнулся и рухнул лицом вниз. Кадри разом выпустил пар, как каленое железо, опущенное в холодную воду. Его гнев уступил место ужасу. Он ждал в надежде, что упавший встанет или хотя бы пошевелится. Напрасно. Кадри склонился над братом, дотронулся до него рукой и осторожно потряс. Ответа не было. Он перевернул брата на спину и стряхнул песок с его носа и рта. Хумам лежал с открытыми глазами без движения. Опустившись на колени, Кадри начал его теребить и разминать ему грудь руками. Он с ужасом смотрел на кровь, обильно струившуюся из раны. Кадри позвал брата, но ответа не было. Молчание было настолько глубоким, что, казалось, Хумам всегда был частью этого молчания. А его неподвижность была настолько странной, будто не могла принадлежать ни живому существу, ни мертвой материи. Безразличие, отрешенность, покой. Словно он был откуда-то заброшен сюда и не имел отношения к этой земле. Кадри понял, что это сама смерть. В отчаянии он стал рвать на себе волосы, испуганно огляделся вокруг, но рядом никого не было, кроме овец и насекомых, которым не было ни до чего дела. Скоро наступит ночь, и опустится темнота. Он решительно встал и зашагал с посохом к месту между скалой и аль-Мукаттамом. Кадри стал копать, загребая землю руками. Он продолжал бешено работать, обливаясь потом, ноги и руки дрожали. Потом поспешил к брату, потряс и позвал его в последний раз, уже не надеясь на ответ. Он обхватил его за ноги и поволок к яме, уложил тело, посмотрел, вздохнул, помедлил и начал засыпать песком. Кадри останавливался только, чтобы вытереть краем галабеи пот с лица. Стоило ему увидеть каплю крови на песке, как он тут же смешивал ее с пылью. Изможденный, он распластался на земле, чувствуя, как силы покидают его и подступают слезы, но он не смог заплакать. «Смерть победила меня!» — подумал он. Он не звал смерть и не желал ее, но она пришла, когда сама захотела. Если б он мог превратиться в барана, то затерялся бы в стаде. Если бы стал песчинкой, ушел бы в землю. Если я не могу вернуть жизнь, зачем было хвастаться силой? Теперь этот взгляд никогда не сотрется у меня из памяти. Тот, кого я похоронил, не принадлежит уже миру живых. И это дело моих рук!

20

Погоняя овец, Кадри вернулся домой. Тележки Адхама на месте еще не было. Из дома донесся голос матери, спрашивающей:

— Почему так опоздали?

Кадри загнал скот в стойло и сказал:

— Я заснул. А Хумам еще не вернулся?

Умайма ответила, пытаясь перекричать детей:

— Нет. Разве он не с тобой?

Кадри сглотнул.

— Он ушел после полудня и не сказал куда. Я думал, он вернулся домой.

В этот момент пришел Адхам. Поставив свою тележку во дворе, он спросил:

— А вы не поссорились?

— Нет, конечно.

— Мне кажется, он ушел из-за тебя. Но куда же он отправился?

Во дворе появилась Умайма. Кадри запер загон и подошел к тазу с водой умыться. Нужно пережить этот разговор. Что сделано — то сделано. Но отчаяние сильнее. Вытирая лицо краем галабеи, он вышел в темноте к родителям.

— Куда же делся Хумам? — спросила Умайма. — Никогда он так не задерживался.

— Конечно, — вторил ей Адхам. — Он бы нас предупредил, зачем и куда идет.

Сердце Кадри дрогнуло, когда он еще раз вспомнил случившееся.

— Я сидел в тени у скалы и случайно заметил, как он повернул в сторону дома. Я думал окликнуть его, но не стал.

— Если б ты позвал его, забыв обиду! — горестно сказала Умайма.

Адхам растерянно оглянулся в темноте, заметил тусклый свет в хижине Идриса, свидетельствующий о том, что жизнь там снова кипит, но не обратил на это внимания и остановил взгляд на Большом Доме.

— Не мог он пойти к деду?

— Он этого не сделает, не сказав нам, — засомневалась Умайма.

— Наверное, ему было стыдно, — тихо прозвучал голос Кадри.

Адхам подозрительно посмотрел на него. От этого взгляда Кадри стало не по себе.

— Мы уговаривали его, он сам отказывался.

Кадри терял самообладание.

— Ему стыдно было признаться нам.

— Это на него не похоже… А ты что такой бледный?

— Мне одному пришлось работать за двоих, — сердито ответил Кадри.

— Говорю, на сердце у меня неспокойно! — будто прося помощи закричал Адхам.

Умайма осипшим голосом произнесла:

— Пойду в Большой Дом, спрошу о нем.

Адхам безнадежно пожал плечами.

— Тебе никто не ответит. Уверяю тебя, его там нет.

— Господи! — печально простонала она. — У меня сердце никогда так не билось. Сделай что-нибудь, ты же мужчина!

— Пойду поищу его, — громко вздохнул Адхам.

— Наверняка он уже идет домой, — сказал Кадри.

— Мы теряем время! — закричала Умайма. Обернувшись в сторону хижины Идриса, она похолодела от ужаса. — Может, ему на дороге встретился Идрис?!

— Враг Идриса Кадри, а не Хумам, — проворчал Адхам.

— Да он любого из нас готов уничтожить. Всё, я иду к нему!

Адхам преградил ей дорогу.

— Не надо все усложнять! Обещаю тебе, если мы его не найдем, я сам пойду к Идрису и в Большой Дом.

Он с тревогой посмотрел на бледного Кадри. Почему он молчит? Что скрывает? Где же ты, Хумам?

Умайма бросилась было со двора, но Адхам схватил ее за плечи. Вдруг отворились ворота Большого Дома. Все устремили взгляд в его сторону. Спустя некоторое время они различили приближающуюся к ним фигуру дядюшки Карима. Адхам вышел ему навстречу, приветствуя. Мужчина поздоровался и спросил:

— Господин спрашивает, почему Хумам медлит?

— Мы не знаем, где он. Думали, что он у вас, — в отчаянии проговорила Умайма.

— Господин спрашивает, что его задержало?

— Не дай Бог что случилось! — закричала Умайма.

Дядюшка Карим ушел. У Умаймы затряслась голова, казалось, она на грани истерики. Адхам увел ее во внутреннюю комнату, где громко плакали дети, и прикрикнул:

— Никуда не выходи! Я без него не вернусь. Только никуда не выходи из комнаты.

Во дворе он увидел Кадри, сидевшего на земле. Адхам склонился к нему и сказал шепотом:

— Скажи все, что ты знаешь о брате!

Кадри резко вскинул голову, но что-то помешало ему ответить. Отец повторил:

— Скажи, Кадри, что ты сделал с братом?

Едва слышно Кадри проговорил:

— Ничего.

Адхам сходил за фонарем, зажег его и поставил на тележку. Свет ударил Кадри в лицо. Адхам с ужасом разглядывал его.

— По твоему лицу видно, что случилось что-то нехорошее.

Сквозь детский плач из дома до них донесся голос Умаймы. Не разобрав, что она сказала, Адхам крикнул:

— Замолчи, старая! Умри, но замолчи!

Он снова уставился на сына. Вдруг у него задрожали руки. Он схватил Кадри за рукав и с ужасом спросил:

— Кровь?! Что это?! Кровь твоего брата?!!

Кадри посмотрел на рукав и непроизвольно сжался. Его голова поникла от безнадежности, и этим жестом он себя выдал. Адхам схватил его, поднял на ноги и грубо, как никогда не делал, вытолкнул сына на улицу. В глазах у него почернело, и не из-за ночной темноты вокруг…

21

Адхам тащил его в пустыню.

— Сделаем крюк, чтобы не проходить мимо хижины Идриса.

Они углубились во тьму. Кадри шел, пошатываясь. Отец крепкой хваткой вцепился ему в плечо. Твердо шагая, Адхам спросил старческим голосом:

— Скажи, ты избил его? Чем ты его ударил? В каком состоянии ты его бросил?

Кадри не отвечал. Рука отца была тяжелой, но он не чувствовал ее — боль внутри не отпускала. Он желал, чтобы солнце больше никогда не всходило!

— Пожалей меня! Говори! Даты не знаешь жалости! Я приговорил себя к страданию в тот день, когда ты родился. Уже двадцать лет меня преследует проклятье. А я прошу жалости у того, кто ее не знает.

Кадри разрыдался. Его плечи сотрясались вместе с вцепившейся в него рукой отца. Он содрогался так, что эта дрожь передалась Адхаму.

— Это и есть твой ответ? Почему, Кадри, почему?! Как ты мог?! Признайся в темноте, пока не взошло солнце и ты не увидел себя в его ярком свете.

— Я не хочу увидеть день! — вскричал Кадри.

— Мы люди тьмы. Для нас никогда не наступит день. Я думал, зло живет в доме Идриса, а оно — в нас. Идрис горланит, пьет, хулиганит. Мы же убиваем друг друга. Господи!.. Ты убил своего брата?!

— Нет!

— Где он?

— Я не хотел его убивать!

— Так он убит?!

Кадри разрыдался еще сильнее. Адхам крепко впился ему в плечо. Значит, он убил Хумама. Свет жизни моей, любимец деда! Как будто и не было его. Если бы не эта невыносимая боль, я бы не поверил.

Когда они дошли до Большой Скалы, Адхам низким голосом спросил:

— Где ты бросил его, преступник?

Кадри подошел к месту, где закопал брата, и встал.

— Где Хумам? Я ничего не вижу.

Почти неслышно Кадри ответил:

— Я похоронил его здесь.

— Похоронил?! — вырвалось у Адхама.

Адхам вытащил из кармана коробок, зажег спичку и осматривал землю, пока не увидел перекопанное место и обрывающуюся около него полосу. Он застонал от боли и, дрожа, начал разгребать песок, бешено работая руками.

Коснувшись головы Хумама, Адхам подхватил его тело, прикрыв от горя и отчаяния глаза, и мягко вытащил на поверхность. Всхлипнув, он пробормотал:

— Сорок лет жизни кажутся мне напрасными и бессмысленными у твоего тела, сынок!

Резко поднявшись, Адхам посмотрел на Кадри, стоявшего по другую сторону от тела.

— Хумам вернется домой на твоей спине, — произнес он, раздираемый слепой ненавистью.

Ошеломленный, Кадри попятился. Но Адхам не дал ему уйти. Обогнув тело, он схватил Кадри за плечо и приказал:

— Бери брата!

— Не могу! — взмолился Кадри.

— Убить ты смог!

— Не могу, отец!

— Не говори мне «отец». У убийцы нет ни отца, ни матери, ни брата.

— Не могу.

Адхам сильнее сжал руку.

— Убийца должен сам отнести свою жертву.

Кадри попытался вырваться, но Адхам не отпускал его и обрушился на него с пощечинами. Кадри не уворачивался, молча снося удары. Адхам остановился.

— Не теряй времени! Мать ждет.

При упоминании матери Кадри содрогнулся.

— Дай мне исчезнуть! — взмолился он.

Отец подтолкнул его к телу.

— Понесем вместе!

Адхам нагнулся и обхватил тело под мышками, Кадри взялся за ноги. Они подняли Хумама и медленно понесли его к дому. Адхама пронзило чувство, причиняющее боль, хотя, казалось, он уже не ощущал боли. Кадри же страдал невыносимо, сердце у него громко билось, руки и ноги охватила дрожь. Он ощущал запах земли и леденящий холод. Вокруг была непроницаемая тьма, лишь у горизонта виднелись огни неспящих кварталов. Кадри остановился, от отчаяния ему было трудно дышать.

— Я донесу его один, — сказал он.

Он взвалил тело на плечи и пошел за отцом.

22

Когда они подошли к хижине, послышался голос Умаймы, которая с тревогой спросила:

— Вы нашли его?

Адхам строго крикнул ей:

— Сиди внутри! — и вошел первым, чтобы удостовериться, что она осталась в своей комнате. Кадри замер на пороге, не в состоянии пошевелиться. Отец дал ему знак войти, но он уперся.

— Не могу смотреть ей в лицо, — прошептал он.

— Ты смог сделать нечто более ужасное.

Кадри стоял как вкопанный.

— Нет, это еще хуже, — сказал он.

Адхам решительно подошел к нему и заставил сдвинуться с места. Затем он бросился к Умайме и зажал ей рот, откуда уже почти вырвался крик.

— Не вопи, старая! — жестко бросил он ей. — Не надо, чтобы слышали. Перенесем страдания молча. Давай переживем эту боль терпеливо. Это зло породили мы с тобой, и его проклятье нас настигло.

Он что было силы зажал ей рот. Напрасно она пыталась вырваться, хотела впиться в него зубами, но не смогла. Дыхание ее стало прерывистым и она потеряла сознание. Кадри продолжал стоять молча, держа тело брата на руках и не смея поднять глаза на мать. Взгляд его был прикован к светильнику. Адхам подошел к нему, помог положить тело на кровать и осторожно накрыл его. Кадри взглянул на лежащее под покрывалом тело брата, постель, которую они делили, и почувствовал, что теперь ему не место в этом доме. Умайма замотала головой и открыла глаза. Адхам бросился к ней:

— Не кричи!

Она силилась подняться, и Адхам помог ей. Она чуть не упала на кровать, но он удержал ее. Умайма сначала застыла, сдавшись, но, не выдержав этого горя, принялась рвать на голове волосы прядь за прядью. Муж не обращал на нее внимания, повторяя низким голосом:

— Делай, что хочешь, только тихо!

— Сынок… Сынок… — не переставала сипеть она.

— Это его тело. Нет больше у нас с тобой сына… А вот его убийца. Если хочешь, убей его.

Умайма стала хлестать себя по лицу.

— Ты хуже дикого зверя! — сказала она с ненавистью к Кадри.

Кадри молча опустил голову.

— Разве есть тебе прощение? Ты не должен жить! Это несправедливо!

— Еще вчера он был нашей светлой надеждой, — стонала Умайма. — Мы говорили ему «Иди, сынок!» Если б он пошел! Не будь он таким благородным и жалостливым, он ушел бы. Где же справедливость?! Как ты посмеялся над нами, бессердечный! Ты мне не сын, нет у тебя матери!

Кадри ничего не сказал, только подумал про себя: «Я убил его раз. Он же убивает меня каждую секунду. Я мертв. Кто скажет, что я все еще жив?!»

— Что с тобой сделать? — с презрением спросил его Адхам.

— Ты сказал, что я не должен жить, — тихо ответил Кадри.

— Как ты мог убить его?! — вскричала Умайма.

— Что толку причитать? — безнадежно ответил Кадри. — Я готов понести наказание. Смерть ничто по сравнению с моими страданиями.

— Ты нашу жизнь сделал хуже смерти! — бросил ему Адхам.

Умайма с криком упала, ударяя себя по щекам:

— Мне не нужна такая жизнь! Похороните меня рядом с сыном! Почему не даете мне оплакать его?

— Я опасаюсь не за твое горло, я боюсь, нас услышит шайтан, — с горечью ответил ей Адхам.

— Пусть услышит! Мне не дорога эта жизнь, — с вызовом ответила Умайма.

Вдруг недалеко от хижины раздался голос Идриса:

— Брат мой, Адхам! Подойди сюда, несчастный!

Все оцепенели.

— Убирайся к себе! Предупреждаю, не вмешивайся! — закричал ему Адхам.

— Одна беда за другой! — ответил громко Идрис. — Я не сержусь на вас, у вас такое горе. Давайте поговорим! Мы все страдаем. Ты потерял своего любимого сына, у меня пропала единственная дочь. Дети были утешением нам в изгнании. Мы не уберегли их. Давай же, несчастный, выразим друг другу соболезнования!

Значит, не получилось сохранить это в тайне! Как же он узнал? Сердце Умаймы испугалось за Кадри.

— Я не собираюсь ругаться с тобой. Кто испытал такое горе, как мое, того твои слова не тронут, — ответил Адхам.

— Ругаться?! — удивился Идрис. — Ты не знаешь, как я рыдал, глядя, как ты вытаскиваешь тело сына из ямы, где его закопал Кадри!

— Подлый шпион! — разозлился Адхам.

— Я плакал не только над убитым, но и над его убийцей! Я сказал себе: «Бедный Адхам! Он потерял обоих разом».

Умайма заголосила, забыв обо всех. В этот момент Кадри выбежал вон. Адхам бросился за ним.

— Я не хочу потерять обоих! — кричала Умайма.

Кадри хотел наброситься на Идриса, но Адхам оттолкнул его. Он встал перед Идрисом и с вызовом процедил:

— Предупреждаю! Не переходи нам дорогу!

Идрис спокойно ответил:

— Ты дурак, Адхам! Не видишь, где друг, где враг. Ты хочешь драться с братом, защищая убийцу сына?

— Прочь!

— Как пожелаешь! — усмехнулся Идрис. — Прими мои соболезнования, и до свидания.

Идрис исчез в темноте. Адхам обернулся, но увидел только Умайму, которая спрашивала, куда делся сын. Встревожившись, он вгляделся в темноту и громко позвал:

— Кадри! Кадри! Где ты?

До них донесся громкий крик Идриса:

— Кадри! Кадри! Где ты?

23

Хумама хоронили на кладбище Баб-аль-Наср. На погребение пришло много знакомых Адхама, по большей части такие же торговцы, и покупатели, знающие его честность и доброту. Идрис также явился на похороны, участвовал в процессии и даже принимал соболезнования в качестве дяди покойного. Адхам сносил это молча. Было много и сомнительных личностей: сюда стянулись хулиганы, воры и бандиты. Когда тело закапывали, Идрис стоял на краю могилы, поддерживая брата словами утешения. Адхам крепился изо всех сил, не отвечая, только слезы бежали по его щекам. Умайма от горя хлестала себя по лицу, причитала и каталась по земле. Когда соболезнующие разошлись, Адхам подошел к Идрису и с ненавистью сказал:

— Где предел твоей жестокости?

Идрис изобразил удивление:

— О чем ты говоришь, мой несчастный брат?

— Как бы плохо я о тебе ни думал, не представлял, что ты настолько жесток. Смерть — единственный конец всему живому. Как можно над этим злорадствовать?

Ударив рука об руку, Идрис ответил:

— Горе сделало тебя грубым. Но я прощаю тебя!

— Когда ты наконец поймешь, что нас больше ничего не связывает?

— Помилуй Бог! Разве ты не брат мне? Эти узы нельзя разорвать.

— Идрис!.. Хватит уже того, что ты сделал со мной.

— Горе невыносимо. Мы все пострадали. Ты потерял Хумама и Кадри. Я не могу найти Хинд. У великого аль-Габаляуи остались только внучка-развратница и внук-убийца. В любом случае тебе легче, чем мне. У тебя есть еще дети, которые восполнят тебе все.

— Ты еще и завидуешь мне? — печально спросил Адхам.

— Идрис завидует Адхаму?!

Адхам повысил тон:

— Пусть мир рухнет, если ты не понесешь наказание за содеянное!

— Рухнет-рухнет.

Потянулись серые дни, наполненные печалью. Горе подкосило Умайму, здоровье ее было подорвано, она исхудала. За это время Адхам одряхлел так, как не состарился за долгие годы. Они привыкали к страданиям и болезням. Когда им стало совсем плохо и они уже не могли подняться, Умайма с младшими детьми осталась в своей комнате, а Адхам перебрался в пристройку, где раньше жили Хумам и Кадри.

Ушел день, наступила ночь, а они не зажигали светильника. Адхам довольствовался тусклым лунным светом, проникающим со двора. Он то дремал, то бодрствовал, приходил в возбуждение и тут же проваливался в забытье.

— Тебе что-нибудь нужно? — донесся до него снаружи голос усмехающегося Идриса.

Сердце Адхама сжалось, но он ничего не ответил. Он ненавидел те часы, когда Идрис выходил из своей хижины, отправляясь на вечернюю прогулку. Снова раздался голос Идриса:

— Люди! Будьте свидетелями моей заботы и его упрямства!

И он ушел, напевая:

Пошли втроем мы на охоту,

Один стал жертвой страсти, другого сгубили друзья…

Глаза Адхама наполнились слезами. Этот злодей никак не насытится издевательствами. Он лезет драться, забивает до смерти, но все равно пользуется уважением. Он жестокий, и плевать ему на последствия, от его хохота сотрясается все вокруг. Ему доставляет удовольствие насмехаться над слабыми, он вечно торчит на кладбище, горланя песни над могилами. Смерть подошла ко мне совсем близко, а он продолжает смеяться. Убитый лежит в земле, а убийца исчез. Мы оплакиваем обоих. Теперь уже не услышать во дворе детского смеха. Настали мрачные дни, утонувшие в наших слезах. Болезнь гложет изнутри мое изнемогающее тело. За что все эти страдания? Где же мои невинные мечты?

Вдруг Адхаму показалось, что он слышит шаги. Эта медленная тяжелая поступь разбудила едва уловимые, как аромат чего-то знакомого, смутные воспоминания. Он повернулся лицом к двери и увидел, как она открывается. В проеме появился мощный силуэт. Адхам с удивлением уставился на него и напряг зрение в слабой надежде.

— Отец?! — громко простонал он.

В ответ раздался старческий голос:

— Доброго тебе вечера, Адхам!

Из глаз Адхама хлынули слезы. От счастья, которого не испытывал уже двадцать лет, он хотел привстать, но не смог.

— Не могу поверить, — сказал он дрожащим голосом.

— Ты плачешь, но это была твоя ошибка.

— Ошибка большая, но и наказание жестокое. Ведь даже твари, обреченные на муку, не теряют надежду на прощение, — глотая слезы, ответил Адхам.

— Ты поучаешь меня?

— Прости, прости! Я сошел с ума от горя. Болезнь не отпускает. Так и овцы скоро околеют.

— Ты еще можешь волноваться по поводу скота?

— Ты простил меня? — спросил Адхам с мольбой.

Помолчав, отец ответил:

— Да.

Адхама охватила дрожь.

— Слава Богу! Еще недавно я был на краю пропасти от отчаяния.

— Вот я и пришел.

— Да, как пробуждение от кошмара.

— Ты хороший сын.

— Я породил убийцу и его жертву, — простонал Адхам.

— Ушедшего не вернуть. Чего же ты хочешь?

— Я мечтал услышать пение птиц в саду. Но сейчас меня ничего не радует.

— Я оставлю все твоим потомкам.

— Хвала Господу!

— Тебе надо отдохнуть. Ложись, поспи!

* * *

Вскоре Адхам и Умайма ушли из жизни, за ними последовал Идрис. Дети выросли. После долгого отсутствия вернулся Кадри, с ним Хинд и их дети. Они жили бок о бок, женились, и число их росло. Благодаря доходам от имущества они застраивались, и так на лице земли появилась наша улица. От них пошли все ее жители.

ГАБАЛЬ

24

Дома в нашем имении строились друг напротив друга в два ряда, которые образовали улицу, берущую начало у Большого Дома и тянущуюся до аль-Гамалии. Что касается Большого Дома, то он так и остался стоять открытый всем ветрам в начале улицы со стороны пустыни. Наша улица, улица аль-Габаляуи, самая большая в округе. Дома поделены между членами кланов, как, например, клан Хамданов, а начиная с середины и до аль-Гамалии жмутся лачуги. Чтобы дать полное представление, надо еще упомянуть об особняке управляющего, первом с правой стороны, и доме местного надсмотрщика напротив.

Хозяин Большого Дома закрылся в нем с приближенными слугами. Сыновья его умерли рано. И к тому времени не осталось никого из потомков тех, кто всю жизнь прожил в Большом Доме, кроме аль-Эфенди, управляющего. Жители же улицы занимались кто чем. Среди них были бродячие торговцы, владельцы лавок и кофеен, часто встречались попрошайки, но всех объединяло одно общее дело — каждый понемногу приторговывал наркотиками, в основном гашишем и опиумом. Улица тогда, впрочем как и сегодня, была людной и шумной. Полуголые босые дети играли на каждом углу, наполняя улицу криками и нечистотами. Во дворах суетились женщины: одна нарезала зелень, другая чистила лук, третья разводила огонь. При этом они рассказывали друг другу новости, перебрасывались шутками, а в случае чего ругались. Песни и плач не умолкали, но особенно привлекал внимание стук колотушек, которые использовались в ритуале изгнания злых духов. Туда-сюда беспрерывно сновали ручные тележки. То тут, то там вспыхивали словесные перепалки или настоящие драки. В борьбе за отбросы орали коты, лаяли собаки. Во дворах и вдоль стен бегали крысы. Нередко людям приходилось объединяться, чтобы убить змею или скорпиона. А что до мух, то по многочисленности с ними могли сравниться разве что вши. Они ели и пили из одной посуды с людьми, садились на глаза и лезли в рот, как закадычные друзья.

Если парень по характеру оказывался задирой, а в мышцах его играла сила, он проходу не давал мирным жителям и держал в страхе соседей, провозглашая себя хозяином района. Облагал работяг данью и вел праздную жизнь, ничего больше не делая. Так в разных углах появились свои надсмотрщики — Кадру, аль-Лейси, Абу Сарии, Баракат и Хамуда, а также Заклат. Последний ввязывался в драку с каждым и одерживал одну победу за другой, пока не доказал свою власть над всей улицей. Управляющий аль-Эфенди, понимая, что такой человек ему необходим, чтобы решать вопросы и давать отпор угрожающим ему, приблизил Заклата к себе и положил ему немалую плату с доходов имения. Заклат поселился в доме напротив, упрочив тем самым свои позиции в квартале. После этого стычки случались редко, потому что Заклату это было не на руку: ведь могло кончиться тем, что кто-то еще захочет утвердиться на этой территории. Поэтому драчуны, искавшие выход собственной силе, обрушивали ее на несчастных жителей. Как же наш квартал дошел до этого?

Аль-Габаляуи обещал Адхаму, что оставит имение его потомкам. Дома были построены и поделены, и какое-то время люди жили спокойно. Но потом двери Большого Дома закрылись, и аль-Габаляуи удалился от дел. Поначалу управляющий был добрым, но затем в сердце его поселилась алчность, и он стал присваивать большую часть доходов. Сначала он подделывал счета, урезал выплаты, а потом под защитой подкупленного им надсмотрщика наложил лапу и на все имение. Жителям не оставалось ничего, кроме как браться за любую нечестную работу. Людей становилось все больше, нужда их только росла, они тонули в грязи и несчастьях. Сильные прибегали к насилию, слабые к попрошайничеству, и каждый находил утешение в наркотиках. Те, кто трудился за гроши в поте лица, должны были отдавать процент сильным и получать в ответ не «спасибо», а побои, оскорбления и проклятия. Только надсмотрщики жили в достатке. Над ними стоял старший, а еще выше — управляющий. Об народ вытирали ноги. Если бедняга не мог заплатить дань, надсмотрщик наказывал его. Если он жаловался старшему, тот жестоко избивал его и отдавал хозяину, чтобы он, в свою очередь, преподал непокорному урок. Если же несчастному приходило в голову пожаловаться управляющему, то ему доставалось ото всех по порядку. Как рассказывают, эта грустная картина, которую, к слову, я сам наблюдал и в наши дни, была правдой жизни в те времена. Что касается поэтов — завсегдатаев многочисленных кофеен нашего квартала, — то они воспевают лишь героические деяния, замалчивая то, что творят власть имущие господа. Они восхищаются достоинствами управляющего и местных надсмотрщиков, воспевают справедливость, которая к нам не имела отношения, милосердие, которого мы не встречали, храбрость, которой мы не видели, набожность, которая нам не известна, и добродетель, о которой мы и не слыхивали. Я спрашиваю: что же заставляло наших отцов и заставляет нас сегодня жить на этой проклятой улице? Ответ прост. В других кварталах жизнь еще хуже той, которую терпим мы. И то если считать, что их надсмотрщики не мстят нам за зло наших. Хуже всего, что нам еще и завидуют! Обитатели других кварталов считают нашу улицу счастливой! Какое имение! А богатыри! При их упоминании все трепещут. Нам же от этого имения лишние заботы. А от наших силачей — только унижения и мучения. Несмотря ни на что мы живем, терпим. Мы смотрим в будущее, не зная, когда оно наступит. Показываем в сторону Большого Дома и говорим: «Там наш великий дед!» На надсмотрщиков же киваем со словами: «Вот они, наши мужчины! А прошлое и будущее в руках Всевышнего».

25

Терпение рода Хамдан кончилось, в их среде поднимался мятеж.

Семейство Хамдан проживало в начале улицы сразу за домами аль-Эфенди и Заклата, на том самом месте, где когда-то Адхам возвел свою хижину. Глава рода держал кофейню, которая так и называлась «Кофейня Хамдан» и была самой лучшей на улице. Хозяин обычно сидел справа от входа в заведение в серой накидке и с расшитой повязкой на голове, следил за служкой Абдуном, который крутился как заводной, и иногда вел беседы с посетителями. Кофейня была узкая, но длинная и заканчивалась возвышением. Там под картиной, изображавшей, как Адхам на смертном одре тянется к стоящему в дверях аль-Габаляуи, восседал поэт.

Хамдан подал поэту знак, тот ударил по струнам и приготовился декламировать. Инструмент запел, и поэт начал свой рассказ с приветствия управляющему, любимцу аль-Габаляуи, и Заклату, лучшему из мужчин. Затем он поведал о жизни аль-Габаляуи до рождения Адхама. Слушатели отставили чашки с кофе и чаем в сторону, а дым, поднимающийся от их кальянов, завис, окутав фонарь прозрачным облаком. Глаза были устремлены на поэта, головы покачивались в такт, одобряя эту красивую и поучительную историю. Увлеченные воображением рассказчика и мелодией его музыки, они не заметили, как повествование подошло к концу. Раздались возгласы восхищения. Но вместе с этим поднялась волна недовольства, которым уже было охвачено семейство Хамдан. Подслеповатый Атрис со своего места в центре сказал, комментируя услышанное:

— Были же времена! Даже Адхам не голодал ни дня!

Проходившая мимо кофейни старуха Тамархенна остановилась, сняла с головы корзину с апельсинами, поставила ее на землю и сказала Атрису в ответ:

— Верно говоришь, Атрис. Твои слова что сладкий апельсин.

— Убирайся, старая! — накинулся на нее хозяин. — Избавь нас от своей пустой болтовни!

Однако Тамархенна устроилась прямо на пороге кофейни.

— Как хорошо посидеть у тебя, хозяин! — Она указала на корзину с фруктами: — День и полночи таскаюсь, зазывая покупателей, и все за гроши.

Хозяин собрался было ей ответить, но увидел, что к нему идет Далма, мрачный, с испачканным в пыли лбом. Хамдан наблюдал за ним, пока Далма не остановился перед ним у входа и не прокричал во весь голос:

— Да накажет Всевышний этого негодяя! Кодра… Кодра самый большой негодяй! Я говорю ему: «Подожди до завтра, Бог даст, соберу денег», а он толкнул меня на землю и бил в грудь, пока я не начал задыхаться.

Из глубины кофейни донесся голос дядюшки Даабаса:

— Иди сюда, Далма! Садись рядом! Да будут они прокляты, эти воры! Мы настоящие хозяева квартала, а нас бьют как собак. У Далмы нет денег, чтобы платить Кодре. Тамархенна таскает корзины с апельсинами, хотя не видит дальше метра. А ты, Хамдан, где твоя отвага, потомок Адхама?

Далма вошел внутрь.

— Где твоя отвага, потомок Адхама? — повторила Тамархенна.

— Иди прочь, Тамархенна! — закричал Хамдан. — Ты уже полвека как вышла из брачного возраста, а все ищешь мужского общества.

— А где здесь мужчины?! — сострила она.

Хамдан нахмурился, и Тамархенна поспешила извиниться:

— Хозяин, дозволь мне послушать поэта!

— Расскажи об унижении рода Хамдан в этом квартале! — с горечью обратился к поэту Даабас.

— Успокойтесь, господин Даабас, успокойтесь!

Но Даабас разошелся:

— Кто, я господин?! Господин тот, кто бьет людей, кто унижает и обкрадывает народ. Тебе ли не знать, кто здесь господин?!

Поэт заволновался:

— Сюда может зайти Кодра или один из его шайтанов.

— Все они от плоти Идриса! — резко ответил Даабас.

— Успокойся, дядя Даабас, пока они не обрушили эту кофейню нам на головы, — тихо сказал ему поэт.

Даабас встал со своего места, несколькими широкими шагами пересек кофейню, сел справа от Хамдана и собрался ему что-то сказать, но тут раздались крики мальчишек с улицы, за которыми его голос нельзя было расслышать. Роившиеся вокруг кофейни, как саранча, мальчишки обзывали друга грязными словами.

— Вот бесенята! — прикрикнул на них Даабас. — Сидели бы ночью в своих норах!

Ребятня пропустила его слова мимо ушей. Даабас вскочил как ужаленный, чтобы задать им трепку, и они с гиканьем рванули по кварталу. Из домов напротив раздались женские голоса:

— Полегче, дядя Даабас! Не пугайте так детей!

Он со злостью махнул рукой и вернулся на место со словами:

— Как жить? Ни от кого милости не дождешься. Ни от мальчишек, ни от надсмотрщиков, ни от управляющего.

С ним все согласились. Род Хамдан потерял свое право на имущество и теперь прозябал в нищете, унижаемый всеми. Даже надсмотрщик, который навязал им свою власть, был из самого захудалого квартала. Этот Кодра гордо шагал по улице, собирал подати, с кого хотел, и отвешивал пощечины, если ему кто не нравился. Так иссякало терпение семейства Хамдан и назревал бунт.

Даабас повернулся к Хамдану:

— Хамдан! Все думают об одном. Нас много. Всем известно, откуда мы ведем свое происхождение. У нас не меньше прав на имение, чем у управляющего.

— Дай Бог, чтобы это все кончилось миром! — пробормотал поэт.

Хамдан поправил накидку, вздернул домиком густые брови и сказал:

— Пора от слов переходить к делу. Я предчувствую, назревают события.

В кофейню вошел, приветствуя собрание, Али Фаванис. Рукава его галабеи были закатаны, шапочка сползла на лоб. Он сразу же бросил:

— Все готовы! Если потребуется, даже нищие дадут деньги.

Протиснувшись между Хамданом и Даабасом, он крикнул служке:

— Чаю без сахара!

Поэт хмыкнул на его слова. Али Фаванис улыбнулся, полез за пазуху и извлек оттуда мешочек. Он развязал его, вытащил сверток известно с чем и бросил поэту, потом хлопнул Хамдана по колену.

— Нужно идти в суд! — сказал тот.

— Это лучший выход, — отозвалась Тамархенна.

Извлекая содержимое свертка, поэт предостерег:

— Подумайте, какие могут быть последствия!

— Невозможно больше терпеть то унижение, в котором мы живем, — резко сказал Али Фаванис. — Нас много, и с нами должны считаться. Аль-Эфенди должен уважать наше происхождение, ведь мы родственники ему и владельцу имения.

Поэт многозначительно посмотрел на Хамдана:

— Надо взвесить последствия.

— У меня отличная идея! — будто в ответ ему сказал Хамдан.

Все взгляды устремились на него.

— Нам надо обратиться к управляющему!

Абдун, подававший в этот момент Фаванису чай, вмешался:

— Хорошее предложение, только после этого придется рыть новые могилы.

— Устами младенца глаголет истина! — рассмеялась Тамархенна.

— Нужно идти. Собирайтесь! — решительно заявил Хамдан.

26

Перед домом управляющего толпился род Хамданов, и мужчины, и женщины. Во главе стояли сам Хамдан, Даабас, подслеповатый Атрис, Далма, Али Фаванис и поэт Радван, который настаивал на том, чтобы Хамдан шел один, иначе собрание сочтут за бунт и жестоко разгонят. Но Хамдан откровенно ответил ему: «Одного меня они, не моргнув, прибьют, а вот со всеми нами им не справиться». Шум привлек внимание жителей улицы, особенно тех, чьи дома стояли по соседству. Женщины высунули головы из окон, торговцы побросали свои корзины и тележки. И стар и млад спрашивал: чего хотят Хамданы? Хамдан взялся за медный молоток на воротах и постучал. Через некоторое время двери открыл мрачный привратник, и наружу вырвался аромат жасмина. Привратник недовольно взглянул на толпу и спросил:

— Чего надо?

Заручившись поддержкой стоящих у него за спиной, Хамдан ответил:

— Мы хотим встречи с господином управляющим.

— Все разом?

— Каждый из нас имеет право на встречу с ним.

— Ждите! Я доложу о вас.

Не успел Хамдан открыть рот, как Даабас проскользнул внутрь со словами:

— Будет достойнее, если мы подождем внутри.

Остальные, как голубиная стая за вожаком, устремились за ним. Они затолкали внутрь и Хамдана, который, казалось, был недоволен действиями Даабаса. Собрание переместилось на мощеную дорожку, ведущую из сада в дом.

— Выйдите! — закричал привратник.

— Не подобает выгонять гостей. Иди и доложи своему хозяину.

Привратник с презрением скривил рот, отчего лицо его сделалось еще суровее, и направился быстрым шагом к дому. Просители смотрели ему вслед, пока он не скрылся за шторой, отгораживающей вход в зал, после чего принялись разглядывать сад: фонтан, окруженный пальмами, обвитые виноградом беседки, кусты жасмина, взбирающиеся вверх по стенам. Но их растерянные взгляды снова и снова возвращались к шторе, отгораживающей вход в зал.

Наконец штору отодвинули, и к ним вышел сам аль-Эфенди, мрачнее тучи. Он со злостью сделал несколько резких шагов в их сторону и застыл на верхней ступеньке лестницы. Из-за широкой накидки было видно лишь его рассерженное лицо и домашние шлепки. В правой руке он держал четки. Управляющий обвел толпу высокомерным взглядом и задержался на Хамдане. Тот с преувеличенным почтением начал:

— Доброе утро, господин управляющий!

Управляющий ограничился скупым жестом в ответ.

— Кто эти люди? — спросил он.

— Род Хамданов, господин управляющий.

— Кто разрешил им войти в мой дом?

— Это дом их управляющего. Дом, в котором они ищут защиты, — с подобострастием ответил Хамдан.

Черты управляющего не смягчились.

— Ты оправдываешь их варварское поведение?

Даабасу надоела лесть Хамдана.

— Мы одна семья. Мы все потомки Адхама и Умаймы.

Аль-Эфенди недовольно ответил:

— Старая басня! Их давно призвал к себе Аллах.

— Мы живем в нищете и страдаем от несправедливости. Мы пришли к тебе всем родом, чтобы ты увидел, как мы несчастны.

— Наша жизнь даже тараканам противна, — вмешалась Тамархенна.

— Почти все мы побираемся, — надрывался Даабас. — Наши дети голодают. Мы ходим отекшие от пощечин надсмотрщиков. Разве такого отношения заслуживают потомки аль-Габаляуи и наследники его имения?

У аль-Эфенди рука с четками сжалась в кулак, и он закричал:

— Какого имения?

— Большого имения! Не сердитесь, господин управляющий! Огромный надел земли, который принадлежит нашей улице, возделанные участки и пустырь вокруг. Имение аль-Габаляуи, господин управляющий!

Глаза аль-Эфенди сверкнули злобой.

— Это имение моего отца и деда. Какое отношение к нему имеете вы? Вы сами наплели небылиц и поверили в них. Какие у вас доказательства?

Раздался ропот, в котором выделялись голоса Даабаса и Тамархенны:

— Это все знают!

— Все знают?! И что же? Если вы будете распускать слухи, что мой дом принадлежит вам, этого будет достаточно, чтобы отнять его у меня?! Ваша улица — известные любители гашиша. Скажите, когда это вы получали доходы с этой земли?

Все молчали.

— Наши отцы получали, — отозвался Хамдан.

— Доказательства?

— Они рассказывали нам, и мы верили, — снова ответил Хамдан.

— Наглая ложь! — завопил аль-Эфенди. — Убирайтесь, пока вас не выгнали!

— Покажи нам десять условий! — решительно заявил Даабас.

— С чего бы? Кто вы такие? Какое вы имеете к этому отношение?

— Мы имеем право.

Тут из-за дверей раздался голос Ходы-ханум[8], жены управляющего:

— Брось с ними разговаривать! Иди в дом! Охрипнешь, споря с ними.

— Иди сюда, госпожа Хода! Прими участие! — позвала ее Тамархенна.

Срывающимся от возмущения голосом Хода-ханум вскричала:

— Что за ругань средь бела дня!

— Да простит тебя Всевышний! — недовольно сказала Тамархенна. — Только наш дед, который закрылся от нас, и сможет рассудить.

Даабас вскинул голову и громко прокричал:

— Аль-Габялауи! Посмотри, как мы живем! Ты бросил нас на милость того, кто милости не знает.

Слова Даабаса прогремели так, что все подумали — их услышат в доме деда. Задыхающийся от злости аль-Эфенди негодовал:

— Убирайтесь! Вон отсюда!

— Пошли! — нетерпеливо бросил Хамдан.

Он сдвинулся с места и пошел к воротам. Все молча последовали за ним, даже Даабас. Однако Даабас поднял голову еще раз и так же громко прокричал:

— Аль-Габаляуи!

27

Лицо аль-Эфенди пожелтело от злости. Он вернулся в зал, где, насупившись, сидела его жена.

— На этом не кончится, — сказала она. — Вся улица будет это обсуждать. Если уступим, пиши пропало.

— Чернь! — брезгливо ответил аль-Эфенди. — Чернь, жаждущая завладеть имуществом. На этой улице, кишащей как пчелиные соты, никто не сможет доказать свое происхождение.

— Надо уладить это дело. Вызови Заклата, придумайте с ним что-нибудь. Заклат получает с нас долю, ничего не делая. Позови его, пусть отрабатывает деньги.

Аль-Эфенди долго смотрел на нее, прежде чем спросить:

— А Габаль?

— Габаль?! Габаль воспитан нами, — успокоила она его. — Он наш сын. У него нет другого дома, кроме нашего. Он не знается с Хамданами, и они не хотят признавать его. Считай они его своим, использовали бы его в своих делах. Будь спокоен на его счет! Габаль сейчас вернется от арендаторов и будет участвовать в совете.

Заклат явился по требованию управляющего. Это был мужчина среднего роста, полный, крепкий, с крупными грубыми чертами и шрамами на подбородке и шее. Они сели рядом, и Заклат сказал:

— До меня дошли плохие новости.

— Как быстро расходятся дурные вести! — с раздражением заметила Хода.

Аль-Эфенди бросил на Заклата хитрый взгляд.

— Это удар не только по нашей чести, это задевает и тебя, — сказал он.

— Уже долгое время никто не брался за дубинку, давненько не было кровопролития, — зарычал Заклат.

Хода улыбнулась:

— Что за гордецы эти Хамданы! Среди них нет ни одного богатыря, и тем не менее самый жалкий из них мнит себя господином.

— Торговцы и попрошайки! — отозвался Заклат с презрением. — Ни одного надсмотрщика из их гнилого рода не вышло!

— Что будем делать, Заклат? — спросил аль-Эфенди.

— Давить как тараканов!

Эти слова и услышал Габаль, вошедший в зал. После прогулки на свежем воздухе щеки у него порозовели. В его гибком сильном теле чувствовалась юношеская легкость, лицо выглядело открытым, в особенности благодаря прямому носу и большим умным глазам. Он почтительно поздоровался со всеми и начал рассказывать об участках, которые ему удалось сегодня сдать в аренду. Однако Хода-ханум прервала его:

— Садись, Габаль. Мы ждали тебя для одного важного дела.

Габаль сел, в его взгляде отразилась неловкость, которая не осталась незамеченной Ходой.

— Я вижу, ты догадываешься, чем мы так озабочены.

— На улице все об этом говорят, — тихо ответил он.

Хода взглянула на мужа и прикрикнула:

— Слышал? Все ждут, как мы поступим.

Черты Заклата стали еще безобразнее, и он сказал:

— Это пламя можно потушить одной горстью земли. Мне уже не терпится!

— Тебе есть что сказать, Габаль? — повернулась к нему Хода.

Скрывая свои чувства, Габаль уставился в пол.

— Все в ваших руках, госпожа, — ответил он.

— Мне важно знать твое мнение.

Он долго раздумывал под пристальным взглядом аль-Эфенди, Заклат же смотрел на него свысока.

— Госпожа, я ваш воспитанник, вашей милостью. Я не знаю, что сказать. Я лишь один из Хамданов.

Хода резко ответила:

— Почему ты говоришь о Хамданах? Среди них нет ни твоего отца, ни матери, никого из твоих родственников!

Аль-Эфенди ухмыльнулся, но ничего не произнес. На лице Габаля отразилось мучение, которое он не в силах был скрыть.

— Мои отец и мать из рода Хамдан, — ответил он. — Этого никто не может отрицать.

— Как я разочарована в сыне… — проговорила Хода.

— Господи! Ничто на свете не может поколебать моей преданности тебе. Но факт есть факт, и ничего нельзя изменить.

Теряя терпение, аль-Эфенди поднялся и обратился к Заклату:

— Не слушай этих пререканий! Не трать время попусту!

Заклат поднялся с улыбкой. Ханум украдкой посмотрела на Габаля и сказала:

— Держи себя в руках, Заклат! Мы хотим проучить их, а не уничтожить.

Заклат ушел. Аль-Эфенди бросил на Габаля взгляд, полный упрека, и с сарказмом спросил:

— Значит, ты, Габаль, из рода Хамдан?

Габаль предпочел промолчать. Хода пожалела его:

— Всей душой он с нами. Просто перед Заклатом он не смог отречься от своей семьи.

С нескрываемой грустью Габаль сказал:

— Они так несчастны, госпожа, хотя у них благороднейшее на этой улице происхождение.

— Какое может быть происхождение на этой улице? — вышел из себя аль-Эфенди.

Габаль, посерьезнев, ответил:

— Мы — сыновья Адхама. И дед наш все еще жив. Да продлит Всевышний его годы!

— А кто докажет, что именно он его сын? Может, так и поговаривают, но не стоит это использовать, чтобы отнимать у людей имущество.

— Мы не желаем им зла, — добавила Хода, — если только они не жаждут наших денег.

Решив закончить этот разговор, аль-Эфенди обратился к Габалю:

— Иди работать! И не думай больше ни о чем, кроме работы!

Габаль спустился в сад и направился в контору. Он должен был записать в журнал все договоры на аренду и подвести счета за месяц. Но, расстроенный, он не мог сосредоточиться. Непонятно за что, Хамданы его недолюбливали. Он чувствовал это и вспоминал, как холодно его встречали в кофейне Хамдана те несколько раз, когда он там появлялся. Но еще больше его огорчало то зло, которое замышлялось против них, больше, чем их пренебрежительное отношение к нему. Он хотел отвести от них беду. Если бы не его любовь к дому, где его приютили и воспитали как родного сына! Что бы с ним сейчас было, если бы не жалость Ходы? Двадцать лет назад Хода-ханум увидела барахтающегося в луже голого малыша. Она остановилась и долго любовалась им, пока ее сердце, лишенное радости материнства, не наполнилось нежностью к этому ребеночку. Она приказала отнести его к ней в дом, он же не переставал плакать от страха. Ханум навела справки и выяснила, что мальчик сирота и находится на попечении торговки курами. Ханум пригласила ее к себе и попросила отказаться от ребенка в ее пользу. Та охотно согласилась. Так Габаль стал воспитываться в самом лучшем доме улицы, доме управляющего, окруженный его заботой и материнской любовью ханум. Его отдали в школу, где он научился читать и писать. А когда он достиг совершеннолетия, аль-Эфенди поручил ему вести дела имения. Все арендаторы стали обращаться к нему не иначе, как «господин помощник управляющего», и провожать взглядами, полными почтения и восхищения. Жизнь, казалось, была к нему благосклонна и обещала стать еще прекраснее. Но тут взбунтовались Хамданы. Габаль осознал, что он больше не единое целое, как думал все это время. Стало очевидно, что его нутро расколото надвое. Одна часть его души была предана матери, другая в замешательстве вопрошала: «А как же Хамданы?!»

28

Зазвучал ребаб[9] начиная рассказ о гибели Хумама от рук Кадри. Глаза слушателей с тревогой устремились на поэта Радвана. Сегодняшняя ночь будет не такая, как все. Эта ночь — продолжение бурного дня. И многие из рода Хамдан задавались вопросом: так ли мирно она закончится? Квартал окутала тьма. Даже звезды спрятались за осенними облаками. Свет струился только из щелей закрытых окон и шел от фонарей ручных тележек, брошенных в разных частях квартала. Во всех углах галдели мальчишки, слетевшиеся на огоньки. Тамархенна расстелила мешок перед одним из домов Хамданов, уселась и стала напевать:

У ворот нашего квартала стоит кофейня Хасана.

Время от времени пронзительно орали коты, то ли дравшиеся за еду, то ли соперничавшие за кошку. Голос поэта дрогнул, когда он запел: «И крикнул Адхам Кадри в лицо: Что ты сделал с братом своим?». В этот момент в кругу света, который отбрасывал фонарь при входе в кофейню, появился Заклат. Он возник так внезапно, будто отделился от тьмы. Заклат стоял, нахмурившись, бросая всем вызов, ненавидящий и ненавистный. Глаза его горели злостью, а кулаки угрожающе сжимали дубинку. Он обвел посетителей кофейни тяжелым высокомерным взглядом, словно надоедливую мошкару. Слова застряли у поэта в горле, Далма и Атрис вмиг протрезвели, Даабас и Али Фаванис перестали перешептываться. Абдун застыл на месте. Рука Хамдана нервно сжала мундштук кальяна. Наступила гробовая тишина.

Затем началось копошение. Те из присутствующих, кто не принадлежал семейству Хамдан, в спешке покинули кофейню. Пришедшие со всех районов надсмотрщики — Кодра, аль-Лейси, Абу Сарии, Баракат и Хамуда — выстроились стеной за спиной Заклата. Новость, как грохот рухнувшего дома, мгновенно прокатилась по улице. Люди пооткрывали окна. Сбежались и стар и млад, кто посочувствовать, кто поглумиться. Первым молчание нарушил Хамдан. Приняв позу радушного хозяина, он заговорил:

— Добро пожаловать защитнику нашей улицы господину Заклату!

Заклат пропустил это мимо ушей. Он будто ничего не слышал и не видел, только испепелял всех злобными взглядами.

— Чей этот дом? — спросил он низким голосом своих подельников.

И хотя вопрос был обращен не к Хамдану, он ответил:

— Нас охраняет Кодра.

Заклат с насмешкой обратился к Кодре:

— Ты работаешь с Хамданами?

Низкорослый, плотный, с задиристым выражением лица Кодра сделал шаг вперед:

— Я защищаю их ото всех, кроме тебя.

Заклат с омерзением улыбнулся:

— Не мог найти другого квартала, тут ведь одни бабы?! — и крикнул всем, кто находился в кофейне: — Бабы! Потаскухины дети! Вы не знали, что у вас есть охрана?

Хамдан побледнел.

— Господин Заклат! У нас с вами никогда не было проблем.

— Заткнись, негодный старик! Перестань разыгрывать спектакль! Ты как обошелся со своим господином?! Напал на него!

— Никто на него не нападал. Мы пришли к господину управляющему с жалобой.

— Вы слышали, что сказал этот сукин сын? Ты, забыл, Хамдан, чем занималась твоя мать? Никто не выйдет отсюда живым, пока не скажет в полный голос «Я баба!»

Заклат резко замахнулся дубинкой и со всей силы опустил ее на стол. Стаканы, чашки, ложки, блюдца, банки с кофе, чаем, сахаром, корицей и имбирем — все разлетелось. Абдун отпрыгнул с испугу назад, споткнулся и опрокинул стол. В этот момент Заклат врезал Хамдану по лицу, тот потерял равновесие, рухнул прямо на кальян и расколол его. Заклат снова поднял дубинку с криком:

— Не бывает преступления без наказания, сукины дети!

Даабас схватил стул и швырнул им в большой фонарь. Фонарь разбился, и прежде чем Заклат успел ударить по зеркалу, висевшему на стене позади стола, стало темно. Тамархенна заголосила, женщины семейства Хамдан завизжали в окнах. Квартал взвыл, как собака, побиваемая камнями. Как одержимый, Заклат колотил все подряд, нанося удары по людям, мебели и стенам. Крики о помощи сливались со стонами. Повсюду метались силуэты, налетая друг на друга. Голос Заклата гремел как гром:

— Разойтись и сидеть по домам!

Все бросились выполнять: и люди из рода Хамдан, и остальные. Был слышен только топот убегающих ног. Аль-Лейси принес фонарь и осветил Заклата с окружавшими его надсмотрщиками. Крутом было пусто и тихо, только где-то причитали женщины.

— Побереги силы! Мы сами проучим этих тараканов, — сказал Баракат.

— Если хочешь, мы сотрем Хамданов в пыль под копытами твоего коня, — добавил Абу Сарии.

— Если ты поручишь мне преподать им урок, то исполнится мое заветное желание — послужить тебе, — сказал Кодра.

Из-за двери раздался голос Тамархенны:

— Всевышний покарает обидчика!

— Тамархенна! — крикнул ей Заклат. — С кем из мужчин рода Хамдан ты еще не согрешила?

— Господь рассудит! Хамданы господа на…

Не успела Тамархенна договорить, как чья-то рука зажала ей рот.

Заклат громко, чтобы слышали все Хамданы, обратился к своим надсмотрщикам:

— Если кто-то из Хамданов высунет нос на улицу, не щадить!

— Кто возомнит себя мужчиной, пусть только попробует выйти, — угрожающе проговорил Кодра.

— А женщины? — спросил Хамуда.

— Заклат не связывается с бабами, — резко ответил Заклат.

Наступил день, и ни один из Хамданов не показался на улице. Надсмотрщики расселись следить за дорогой около кофеен, каждый на своем участке. Заклат время от времени проходил по улице. Люди спешили приветствовать его лестью: «Лев среди мужчин! Защитник нашей улицы!», «Благослови тебя Господь, лучший из мужчин, сбивший спесь с Хамданов!», «О силач Заклат, проучивший этих гордецов Хамданов!» Но Заклат на лесть не отвечал.

29

«Aль-Габаляуи! Неужели тебе по сердцу то беззаконие, которое здесь творится?!» — спрашивал про себя Габаль, лежа у скалы, за которой, по преданиям, Кадри уединялся с Хинд и где был убит Хумам. Он смотрел на клонившееся к закату солнце, исчезающее в дымке. Габаль был не из тех, кому нравилось одиночество, да и возможности у него такой не было, но в последнее время он чувствовал непреодолимое желание быть одному. Возможно, потому, что до глубины души был потрясен историей рода Хамдан. Возможно, потому, что здесь, в пустыне, никто его не упрекал и не обвинял, никто не кричал из окна, когда он проходил мимо: «Предатель рода! Подлец!» Здесь он не слышал своего внутреннего голоса, который твердил: «Нельзя устроить жизнь за счет других!» Хамданы приходились ему родней. Из этого рода были его отец и мать. Они похоронены в их семейном склепе. Как же они сейчас унижены! У них отобрали все! И кто?! Его благодетель, человек, чья жена вытащила его из грязи и ввела в круг людей из Большого Дома. Улицей управляют с помощью страха. Стало привычным, что Хамданы заперты в своих домах, как в тюрьме. После того как из Большого Дома изгнали Адхама и Умайму, на улице не было ни одного мирного или справедливого дня. Ты разве не знаешь об этом, аль-Габаляуи? Если твое молчание затянется, будет еще хуже. До каких пор ты будешь в стороне, аль-Габаляуи? Мужчины сидят по домам как заложники, а женщин осыпают оскорблениями. Я же молча терплю этот позор. Удивительно, что люди в этом квартале еще способны улыбаться. Но чему они улыбаются? Они приветствуют победителя, кем бы он ни был, пресмыкаясь перед любой силой. Падают на колени перед занесенными дубинками, пряча ужас глубоко внутри. Даже еда в нашем квартале приправлена бесчестием. И никто не знает, когда наступит его черед испытать на себе тяжесть дубинки. Габаль поднял голову к небу. Оно молчало, будто дремало. По краям плыли облака, последний коршун скрылся из виду. Прохожие уже не появлялись, наружу выползали насекомые. Вдруг поблизости Габаль услышал, как кто-то низким голосом прокричал: «Стоять, потаскухин сын!» Габаль очнулся от своих мыслей и вскочил на ноги, стараясь припомнить, где он уже слышал этот голос. Он обогнул скалу Хинд и увидел человека, в страхе убегающего от преследователя, который вот-вот его догонит. Габаль напряг зрение и узнал в спасающемся Даабаса, а в его преследователе надсмотрщика Кодру. Он мгновенно понял, что происходит. С тревогой он следил за погоней. Они приближались. Кодра сравнялся с Даабасом и схватил его за плечо. Оба остановились, тяжело дыша.

— Да как ты посмел появиться на улице, гаденыш?! Целым тебе не вернуться! — прорычал Кодра.

Закрывая голову руками, Даабас завопил:

— Оставь меня в покое, Кодра! Ты же должен защищать меня.

Кодра тряхнул Даабаса так, что у того повязка сползла на лицо:

— Ты, негодяй, знаешь, что я защищаю тебя ото всех, но не от Заклата.

Случайно Даабас заметил Габаля. Узнав его, он позвал:

— Спаси меня, Габаль! Спаси! Ты же один из нас.

— От меня тебя никто не спасет!

Габаль, сам не зная как, оказался рядом с ними.

— Сжалься над человеком, Кодра! — попросил он.

Кодра холодно посмотрел на него.

— Я сам знаю, что нужно делать, — ответил он.

— Наверное, его заставило выйти из дома важное дело.

— Значит, такова его судьба! — отозвался Кодра. И он сдавил плечо Даабаса так, что тот в полный голос застонал.

— Сжалься над ним! — повторил Габаль. — Ты что, не видишь, что он старше и слабее тебя?

Кодра отпустил плечо Даабаса, но так заехал ему в затылок, что тот согнулся в три погибели. Потом Кодра ударил коленом ему ниже спины, потом по лицу и принялся лупить куда попало.

— Не слышал, что сказал Заклат?! — хрипел он в бешенстве.

Габаля переполнил гнев.

— Да будьте вы оба с Заклатом прокляты! Оставь его! Совести у тебя нет!

Кодра перестал избивать Даабаса и с удивлением поднял глаза на Габаля.

— Что я слышу от тебя, Габаль? Ты же присутствовал при том, как господин управляющий приказывал Заклату проучить Хамданов?!

Габаль рассердился еще больше:

— Отпусти его, бессовестный!

Дрожа от злости, Кодра проговорил:

— Не думай, что твоя служба в доме управляющего защитит тебя, если я решу посчитаться с тобой!

Потеряв самообладание, Габаль набросился на Кодру и пнул его, отталкивая в сторону:

— Иди домой, не то твоя мать будет тебя оплакивать!

Кодра вскочил и с легкостью поднял с земли свою дубинку, но Габаль опередил его и нанес удар кулаком в живот, после которого Кодра еле устоял на ногах. Воспользовавшись этим, Габаль выхватил у него из рук оружие и застыл, выжидая. Кодра попятился, резко нагнулся и поднял камень. Но прежде чем он успел его метнуть, ему на голову опустилась дубинка. Он вскрикнул, повернулся вполоборота и рухнул лицом вниз. Из раны на лбу хлынула кровь. Приближалась ночь. Габаль посмотрел кругом, но не увидел никого, кроме Даабаса, который отряхивался и рассматривал ушибленные места. Он подошел к Габалю, чтобы выразить свою благодарность:

— Спасибо тебе, мой добрый брат!

Габаль ничего не ответил, он склонился над Кодрой и повернул его на спину.

— Без сознания, — пробормотал он.

Даабас взглянул на Кодру и плюнул ему в лицо. Габаль оттащил Кодру, снова нагнулся над ним и начал его тормошить. Но тот не приходил в себя.

— Что с ним? — спросил Габаль.

Даабас приложил ухо к груди Кодры, потом вплотную приблизился к лицу, зажег спичку, встал и прошептал:

— Мертв!

Габаля передернуло.

— Врешь! — закричал он.

— Мертвее мертвого, клянусь!

— Ужас!

Но Даабас не увидел в случившемся трагедии.

— А он скольких убил? Скольких искалечил?! Воздалось ему!

— Я никогда никого не бил, тем более не убивал, — печально сказал Габаль, будто обращаясь к самому себе.

— Ты защищался!

— Я не хотел убивать его.

— У тебя тяжелая рука, — многозначительно произнес Даабас. — Ты не дрожишь перед ними от страха. Ты мог бы стать таким же, как они.

Габаль ударил себя по лбу с криком:

— Ужас! Я стал убийцей с первого же удара!

— Будь осторожен, Габаль! Давай закопаем его, пока никто не хватился!

— Рано или поздно его начнут искать.

— А мне не жалко! Расправиться бы так же и с остальными! Ну помоги же мне закопать это животное!

Даабас взял дубинку и принялся рыть ею землю недалеко от того места, где Кадри копал могилу своему брату. С тяжелым сердцем Габаль стал ему помогать.

Они работали молча, пока Даабас не сказал, пытаясь успокоить Габаля:

— Не думай! В нашем квартале убить человека так же просто, как отправить финик в рот.

— Я вовсе не хотел становиться убийцей, — вздохнул Габаль. — Я не думал, что гнев мой обернется кошмаром.

Вырыв яму, Даабас вытер пот рукавом галабеи и высморкался, избавляясь от пыли, набившейся в нос.

— Сбросить бы в эту могилу не только этого сукиного сына, но и остальных, — со злобой проговорил он.

— Имей уважение! Все мы смертны, — с раздражением ответил Габаль.

— Уважай они нас живых, мы бы почитали их мертвыми, — резко ответил Даабас.

Они подняли тело и сбросили его в яму. Габаль положил дубинку рядом с телом, и они засыпали Кодру землей.

Когда Габаль поднял голову, то увидел, что уже опустилась ночь. Он глубоко вздохнул, чтобы не расплакаться.

30

«Куда пропал Кодра?» — расспрашивал Заклат. Удивлялись и остальные надсмотрщики, недоумевая, куда мог подеваться их подельник, которого уже столько времени не было видно, словно он прятался, как Хамданы. Кодра жил на соседней с Хамданами улице. Он был холост и ночи проводил вне дома, возвращаясь лишь под утро, а то и позже. Он мог отсутствовать и ночь, и две. Но чтобы неделю никто не знал о его местонахождении! Особенно в дни осады, когда он должен был следить за Хамданами и быть начеку. Все подумали на Хамданов, и в их домах устроили обыск. Надсмотрщики во главе с Заклатом врывались к ним и дотошно осматривали все от подвала до крыши, перерывали дворы вдоль и поперек. Хамданов унижали: кому давали пощечину, кому пинок, кому плевок. Но ничего подозрительного не нашли. Надсмотрщики обошли всю улицу, опрашивая людей, — никто ничего не знал.

Надсмотрщики, собравшиеся в беседке его сада, обвитой виноградом, могли говорить с Заклатом только об исчезновении Кодры. Вокруг было уже темно, свет давал только оставленный недалеко от жаровни фонарик, где Баракат следил за углем, измельчал гашиш, мял его и закладывал в трубки. Огонек фонаря танцевал при слабом ветерке, освещая мрачные лица Заклата, Хамуды, аль-Лейси и Абу Сарии. Они опустили глаза, чтобы не выдать черных мыслей, мелькающих в них. Кваканье лягушек раздавалось в этот поздний час так громко, словно это были крики о помощи. Принимая от Бараката трубку и передавая ее Заклату, аль-Лейси проговорил:

— Куда он делся? Как сквозь землю провалился.

Заклат сделал глубокую затяжку, постучал указательным пальцем по мундштуку и выпустил густой дым со словами:

— Кодра под землей. Где-то уже неделю лежит.

Все выжидающе посмотрели на него, кроме Бараката, который, казалось, был сосредоточен на своем занятии.

— Такие люди просто так не исчезают, — продолжил Заклат. — Я чую знакомый мне запах смерти.

Согнувшись от приступа кашля, как колосок от порыва ветра, Абу Сарии, спросил:

— Кто же убил его, командир?

— Кто?! Один их Хамданов!

— Но они не выходили из своих домов. Мы же все там обыскали.

Заклат ударил кулаком по тюфяку.

— А что говорит улица?

— Улица считает, что Хамданы приложили руку к его исчезновению, — ответил Хамуда.

— Поймите же, вы, обкурившиеся: пока народ думает, что виноваты Хамданы, мы будем думать так же.

— А если убийца из аль-Атуфа?

— Даже если из Кафар аль-Загари! Нам важно не столько наказать убийцу, сколько запугать остальных.

— Господь велик! — воскликнул Абу Сарии.

Стряхнув угольки в кувшин и вернув трубку Баракату, аль-Лейси проговорил:

— Да упокоятся души Хамданов!

Под кваканье лягушек они рассмеялись сухим смехом и дружно закивали. От сильного порыва ветра сухие листья на деревьях зашелестели. Хамуда хлопнул в ладоши:

— Это уже не просто противостояние управляющего и Хамданов, это дело нашей чести.

Заклат снова ударил кулаком по тюфяку:

— Никогда еще в квартале не убивали наших.

Его черты застыли в гневе. Даже сидящие рядом не посмели открыть рта или пошевелиться от страха. Зависла тишина, в которой было слышно только кваканье лягушек, бульканье воды в кальяне и покашливание.

— А если Кодра, несмотря на наши предположения? — неожиданно спросил Баракат.

— Тогда, гашишник, сбреешь мне усы, — с вызовом ответил Заклат.

Баракат засмеялся первым, его смех подхватили остальные, но тут же замолкли. Они вообразили предстоящее побоище: дубинки разбивают головы, из них хлещет кровь, обагряя землю, из окон и с крыш раздаются крики, десятки мужчин испускают предсмертные хрипы. В их душах проснулась звериная ярость, и они обменялись горящими взглядами. Им не было дело до Кодры, да, к слову, его никто и не любил. Здесь вообще никто никого не любил. Их объединяло только одно — желание держать всех в страхе и утверждать свою силу.

— Так что же? — спросил аль-Лейси.

— Я должен вернуться к управляющему, мы договаривались, — ответил Заклат.

31

— Господин управляющий, Хамданы убили Кодру! — сказал Заклат и в упор посмотрел на аль-Эфенди. В то же время краем глаза он наблюдал за Ходой-ханум и Габалем, который стоял рядом с ней.

Оказалось, это не было новостью для аль-Эфенди.

— Я знаю, что он исчез. Ты думаешь, надежды нет?

В утреннем свете, проникающем в зал через дверь, черты Заклата казались еще отвратительнее.

— Его никогда не найдут, поверьте моему опыту в таких делах, — сказал он.

Посмотрев в лицо Габалю, который уставился в стену перед собой, Хода нервно сказала:

— Если это так, то положение более чем серьезное.

— Надо наказать всех. Иначе нам придется плохо, — разминая пальцы, отозвался Заклат.

Аль-Эфенди перебирал четки.

— Он был нашим лицом, олицетворением нашей силы!

— Да всего имения! — подчеркнул Заклат.

Габаль прервал свое молчание:

— Разве это какое-то исключительное преступление на нашей улице?

Услышав слова Габаля, Заклат вскипел:

— Не стоит тратить время на болтовню!

— Докажи, что его убили!

Аль-Эфенди ответил неестественно грубо, отбрасывая все сомнения:

— Никто из жителей не исчезал подобным образом. Если только человека не убивали…

Даже влажное дыхание осени не смогло разрядить напряженную атмосферу зала, накаленную жестокими намерениями.

— Преступление вопиет так, что отдается в соседних кварталах. А мы теряем время! — вскричал Заклат.

— Но Хамданы сидят по своим домам! — настаивал Габаль.

— Неразрешимая загадка, — усмехнулся Заклат с каменным лицом.

Он уселся удобнее и сверлил Габаля взглядом.

— Ты думаешь только о том, как оправдать родню, — произнес Заклат.

Габаль сделал над собой усилие, чтобы подавить возмущение, но голос его зазвучал резко:

— Я думаю о справедливости. Вы набрасываетесь на них с кулаками за малейшую провинность, порой вообще без причины. Да и сейчас ты думаешь только о том, чтобы заручиться поддержкой управляющего и устроить резню этих невинных.

Глаза Заклата сверкнули злобой:

— Твоя родня — преступники. Они убили Кодру, который охранял их имущество.

— Господин управляющий! — обратился Габаль к аль-Эфенди. — Не дайте этому человеку утолить свою жажду крови!

— Если потеряем авторитет, то вместе с ним потеряем и жизни! — ответил аль-Эфенди.

Хода посмотрела на Габаля:

— Ты хочешь, чтобы нас похоронили заживо на этой улице?

— Забыв о своих благодетелях, ты печешься об убийцах, — с ненавистью выпалил Заклат.

В груди у Габаля нарастал гнев, он уже не мог сдерживаться:

— Они не убийцы! На нашей улице их хватает.

Рука Ходы сжала край голубой шали. Аль-Эфенди засопел так, что ноздри его задрожали, а лицо побелело. Довольный их реакцией, Заклат съязвил:

— Понятное дело, почему ты их защищаешь. Ты — один из них!

— Не могу поверить, что ты ополчился против преступников. Ты же их главарь!

Побледнев, Заклат резко поднялся.

— Если бы не твое положение в этом доме, я разорвал бы тебя на месте!

— Ты заигрался! — спокойно произнес Габаль, стараясь скрыть свои эмоции.

— Как вы смеете затевать такое в моем присутствии?! — воскликнул аль-Эфенди.

— Я сотру его в порошок, защищая твой авторитет! — коварно проговорил Заклат.

Пальцы аль-Эфенди чуть не разорвали четки. Он строго обратился к Габалю:

— Я не разрешаю тебе защищать Хамданов!

— Этот желчный человек клевещет на них.

— Я сам разберусь!

На минуту стало тихо. Послышалось чириканье птиц в саду и громкие приветствия, к которым примешивалась грязная брань улицы.

Заклат улыбнулся:

— Дозволит ли мне господин управляющий проучить виновных?

Габаль понял, что настал решающий момент. Он повернулся к ханум и отчаянно проговорил:

— Госпожа! Я вынужден буду присоединиться к своим родственникам и находиться в заключении вместе с ними, разделив их судьбу.

Потеряв самообладание, Хода всхлипнула:

— Горе мне!

Габаль опустил голову, но обострившиеся чувства заставили его взглянуть на Заклата. Тот расплылся в омерзительной улыбке и презрительно поджал губы.

— Выбора нет! — сказал Габаль с сожалением. — Я никогда не забуду, что вы для меня сделали.

Аль-Эфенди бросил на него жесткий взгляд и спросил: — Нужно внести ясность. Ты с нами или против нас?

Габаль ответил с грустью, понимая, что порывает со своей прежней жизнью:

— Я воспитан вашей милостью, и я не могу встать против вас. Но мне стыдно бросать своих родных на произвол судьбы и прятаться за вашу спину.

Заламывая руки в агонии, предчувствуя конец своему материнству, Хода обратилась к Заклату:

— Уважаемый! Давайте отложим этот разговор!

Заклат поморщился, будто его лягнули копытом в лицо. Он посмотрел на аль-Эфенди, ханум и пробурчал:

— Неизвестно, что будет твориться на улице завтра!

Аль-Эфенди старался не смотреть на жену.

— Ответь мне, Габаль, ты с нами или против нас?

Гнев управляющего нарастал, пока он не потерял самообладание и не закричал, уже не требуя ответа:

— Либо ты остаешься с нами как один из нас, либо убирайся к своей родне!

Габаля охватила ярость, особенно когда он увидел, насколько эти слова понравились Заклату, и он решительно заявил:

— Вы выгоняете меня, господин, и я уйду.

— Габаль! — в муках вскричала Хода.

— Вот он во всей красе перед вами! — ядовито заметил Заклат.

Габаль нетерпеливо поднялся и твердыми шагами направился к выходу. Хода вскочила, но аль-Эфенди вцепился в нее. Габаль уже исчез. Порыв ветра с улицы качнул штору, хлопнули ставни. В зале воцарилась атмосфера напряженности и подавленности.

— Необходимо действовать, — тихо проговорил Заклат.

Однако Хода, потерявшая разум, упорствовала:

— Нет! Пусть остаются на осадном положении. И смотри, пальцем Габаля не тронь!

Заклата эти слова ни капли не рассердили, так как уже ничто не могло отравить вкус его победы. Он вопросительно взглянул на управляющего.

С кислой миной тот ответил:

— Поговорим об этом в другой раз.

32

Габаль окинул печальным взглядом сад и приемную, вспомнил трагедию Адхама, которую каждый вечер он слушал под аккомпанемент ребаба, и направился к воротам. Стоявший там привратник спросил его:

— Почему вы снова идете на улицу, господин?

Габаль нехотя ответил:

— Я ухожу, чтобы уже никогда не возвращаться сюда, дядя Хасанейн!

От неожиданности привратник открыл рот и с тревогой посмотрел на Габаля.

— Из-за Хамданов? — лаконично спросил он.

Габаль молча опустил голову.

— Не могу поверить. И как только ханум тебя отпустила? Господи, как же ты будешь жить, сынок?!

Габаль переступил порог, и его взгляду предстала улица, кишащая отбросами, людьми и животными.

— Как все на нашей улице, — ответил он.

— Ты не создан для этого.

Габаль растерянно улыбнулся.

— Лишь слепая случайность выдернула меня отсюда.

Он удалялся от дома, слыша, как привратник советует ему не навлекать на себя гнев надсмотрщиков.

Вот перед ним раскинулся шумный квартал с его пылью, кошками, мальчишками и лачугами. Только в этот момент он осознал, какой поворот произошел в его судьбе, подумал о тех тяготах, которые его ожидают, и о потерянных теперь уже благах. Однако гнев затмил его страдание, и с ним не шли ни в какое сравнение ни цветы, ни птички, ни материнская ласка. Неожиданно ему повстречался надсмотрщик Хамуда, который сказал, ехидно посмеиваясь:

— Вот бы применить твою силу против Хамданов!

Не оборачиваясь на его слова, Габаль направился в один из больших домов, которые принадлежали его роду. Он постучал. Хамуда догнал его и удивленно спросил:

— Чего тебе здесь надо?

Габаль ровным голосом ответил:

— Я возвращаюсь в свою семью.

Узкие глазенки оторопевшего Хамуды расширились: он не мог поверить в услышанное. Заклат, который уже покинул дом управляющего и шел к себе, заметил их.

— Пусть входит, — крикнул он Хамуде. — Если выйдет, я его живьем закопаю.

Изумление сошло с лица Хамуды, и вместо него появилась глупая злорадная улыбка. Габаль продолжал стучать в дверь, пока жильцы, а также соседи не пооткрывали окна и не высунулись Хамдан, Атрис, Далма, Али Фаванис, Абдун, поэт Радван и Тамархенна. Радван спросил с усмешкой:

— Что угодно господскому сыну?

— Ты с нами или против нас? — спросил Хамдан.

— Его прогнали, вот он и просится обратно к своим грязным родственникам! — прокричал Хамуда.

— Тебя действительно выгнали? — нетерпеливо переспросил Хамдан.

— Откройте дверь, дядя Хамдан! — тихо проговорил Габаль.

Тамархенна издала радостный крик:

— Твой отец был хорошим человеком, а мать честной женщиной!

— Поздравляю: так отзывается о твоих родителях шлюха! — вставил Хамуда.

— А что твоя мать? Веселые ночки в султанских банях проводила? — рассердилась Тамархенна.

Она поспешила захлопнуть окно, и камень, пущенный Хамудой, со стуком ударился о ставни, что вызвало ликование мальчишек, прятавшихся по углам. Дверь открылась, и Габаль вошел навстречу влажному воздуху, который оказался непривычно затхлым. Родственники встретили его объятьями и наперебой приветствовали добрыми словами. Однако теплая встреча была испорчена ссорой, доносившейся из дальнего угла двора. Даабас накрепко сцепился с неким Каабальхой. Габаль подошел к ссорящимся и протиснулся между ними.

— Вы ссоритесь, когда они держат нас взаперти?! — спросил он строго.

Прерывисто дыша, Даабас ответил:

— Он стащил кастрюлю картошки с моего окна.

— Как тебе не стыдно! Ты видел, как я воровал? — закричал Каабальха.

— Чтобы заслужить милость Всевышнего, вы должны быть милосердны друг к другу! — прикрикнул на них Габаль.

Но Даабас был настроен решительно.

— Моя картошка у него в брюхе, и я своими руками разорву это брюхо, чтобы ее вытащить.

Поправив шапочку, Каабальха сказал:

— Клянусь богом! Я не ел картошки с прошлой недели.

— Да ты единственный вор в этом дворе!

— Не суди, не имея доказательств! Так поступает с вами Заклат, — сказал Габаль.

— Надо проучить его. У него руки длинные, как у его матери! — вскричал Даабас.

— Даабас, да ты сам — сын торговки редисом! — ответил ему Каабальха.

Даабас прыгнул в сторону обидчика и ударил его. Каабальха не удержался на ногах, по его лбу заструилась кровь. Не обращая внимания на уговоры присутствующих, Даабас принялся избивать противника. И продолжал, пока Габаль не вышел из себя, не схватил его за горло и не сдавил. Напрасно Даабас пытался вырваться из его хватки.

— Хочешь убить меня, как убил Кодру? — прохрипел он.

Габаль с силой оттолкнул его, и Даабас, ударившись о стену, уставился на него полным ненависти взглядом. Остальные же переводили глаза с одного на другого, не веря: неужели это Габаль расправился с Кодрой? Далма бросился целовать Габаля, Атрис же воскликнул: «Благослови тебя Бог, лучший из Хамданов!»

— Я убил его, заступившись за тебя! — с обидой ответил Габаль Даабасу.

— Может, ты вошел во вкус? — понизил голос Даабас.

— Неблагодарный! Не стыдно говорить такое? — обратился Далма к Даабасу и тут же потянул Габаля за рукав: — Оставайся здесь моим гостем… Господин Хамдан!

Габаль последовал за Далмой, чувствуя, как бездонная пропасть разверзается у него под ногами.

— А бежать отсюда никак нельзя? — шепнул ему Габаль на ухо.

— Боишься, что тебя выдадут? — обиделся Далма.

— Даабас глупец.

— Да, но не подлец.

— Боюсь навлечь на вас беду.

— Если хочешь, — уверенно заявил Далма, — я помогу тебе бежать. Но куда тебе податься?

— Пустыня большая, ни конца, ни края.

33

Габалю удалось бежать только под утро. Когда все спали глубоким сном, он перебирался с крыши на крышу, пока не очутился в аль-Гамалии. Оттуда в потемках он добрался до аль-Даррасы и повернул в пустыню. Когда при бледном свете звезд он дошел до скалы Хинд и Кадри, бороться со сном уже не было сил, он был измотан длительным бодрствованием. Габаль лег на песок, накрывшись накидкой, и заснул. С первыми же лучами солнца он открыл глаза и сразу поднялся, чтобы успеть дойти до горы раньше, чем появятся прохожие. Однако прежде чем он двинулся в путь, взгляд его остановился на месте, где он похоронил Кодру. При виде этого места он вздрогнул, во рту у него пересохло, и, теряя над собой контроль, побежал прочь. Габаль убил злодея, но что-то гнало его от этого места. В голове промелькнуло: «Мы не созданы для того, чтобы убивать, но загубленных нами не счесть». Про себя Габаль удивился, что не нашел другого места для ночевки, кроме того, где закопал убитого! Нахлынуло желание уйти подальше отсюда. Ему нужно навсегда распрощаться с теми, кого он любит, и с теми, кого ненавидит, — матерью, Хамданами, этими надсмотрщиками. Он достиг подножия аль-Мукаттама и в страшном отчаянии повернул на юг к рынку, куда должен был прийти после рассвета. Обернувшись, он долго вглядывался в пустыню и, постепенно успокоившись, произнес: «Теперь нас разделяет пустыня».

Он стоял на рынке аль-Мукаттама — небольшой площади, где сходились улицы. Здесь было очень шумно, и голоса людей смешивались с криками ослов. Судя по всему, приближался праздник. На рынке было полно прохожих, торговцев, зевак, дервишей и факиров, хотя настоящая жизнь должна была начаться здесь после заката. Его глаза разбегались, в этом людском водовороте было трудно удержаться. Чуть в стороне он заметил хижину из листов жести, вокруг нее расставлены деревянные стулья. И хотя это была жалкая забегаловка, ничего лучшего на рынке не найти, поэтому здесь было полно посетителей. В изнеможении он направился к свободному стулу и рухнул на него. К нему подошел сам хозяин, выделив по внешнему виду Габаля среди других посетителей, ведь на нем была красивая галабея, дорогие сапоги и высокая чалма на голове. Попросив стакан чая, Габаль принялся наблюдать. Его внимание привлекла суматоха у колонки с водой. Люди толпились, пытаясь набрать воды в свои посудины. Это была, скорее, не толчея, а жестокая битва со своими жертвами. Крики становились громче, раздались проклятия. Затем в самой гуще тонким голосом завизжали две девушки и, спасаясь, с пустыми ведрами вырвались из давки. Обе были одеты в светлые галабеи, спускающиеся от шеи до самых пят, оставляя открытыми лишь их прелестные юные лица. Габаль взглянул на ту, что была пониже. Не задерживая на ней взгляд, посмотрел на другую и не смог оторваться от ее черных глаз. Девушки подошли к свободному месту рядом. Стало очевидно их сходство, только одна была несравнимо красивее другой. Очарованный Габаль подумал: «Как она прекрасна! Ничего подобного на нашей улице я не видел». Они остановились, чтобы поправить выбившиеся из-под платков волосы, поставили ведра вверх дном и присели на них. Та, что была ниже ростом, спросила с обидой в голосе:

— Как же теперь набрать воды в этой давке?

Красавица ответила:

— Что поделаешь? Праздник. Отец уже рвет и мечет, наверное.

Не сдержавшись, Габаль вмешался в их диалог:

— Что же он сам не пришел за водой?

Обе девушки недовольно обернулись, но так как внешность Габаля производила благоприятное впечатление, они успокоились и ограничились тем, что ответили ему:

— А тебе какое дело?! Разве мы тебе жаловались?

Габаль обрадовался, что они вступили в разговор, и поспешил извиниться:

— Я только хотел сказать, что накануне праздника в такую давку должен лезть мужчина.

— Это наша обязанность, у отца тяжелая работа.

Габаль улыбнулся:

— А чем занимается ваш отец?

— Это тебя тоже не касается.

Не обращая внимания на то, что люди стали коситься на него, Габаль встал и вежливо предложил:

— Давайте я наберу вам воды.

Та, на которую он положил глаз, отвернулась со словами:

— Мы не нуждаемся в твоей помощи.

Но ее сестра оказалась смелее:

— Если сделаешь, будем тебе благодарны.

Она встала и потянула сестру, чтобы та поднялась. Габаль взял ведра у них из рук и стал своим мощным телом пробиваться сквозь толпу к колонке. Он заплатил человеку в будке два миллима, наполнил ведра водой и принес их на то место, где стояли девушки. Увидев, что к девушкам пристали молодые люди и сестры вступили с ними в словесную перепалку, он пришел в ярость. Габаль поставил ведра на землю и угрожающе двинулся на парней. Один из них стал грубить, но тут же получил удар кулаком в грудь. Когда они решили напасть на Габаля разом, незнакомый голос остановил их:

— Проваливайте, молокососы!

Голос принадлежал пожилому, невысокому, но крепкому мужчине, одетому в галабею, подвязанную поясом. Глаза его сверкали. Ребята, растерявшись, закричали: «Аль-Балкыти!» и тут же разбежались, бросая на Габаля злобные взгляды. Девушки прильнули к отцу, младшая сказала:

— Сегодня и так трудный день из-за праздника, а тут еще эти подонки!

Аль-Балкыти ответил ей, рассматривая Габаля:

— Когда вы задержались, я вспомнил о празднике и пришел. Вовремя. А ты — благородный человек, — обратился он к Габалю. — Редкость для нашего времени.

Габаль засмущался.

— Да это пустяк. Не стоит благодарности.

Девушки взяли ведра и молча пошли в сторону дома. Габалю хотелось смотреть им вслед и любоваться, но он не посмел это сделать под пристальным взглядом аль-Балкыти. Габалю показалось, что этот человек видит его насквозь, и испугался, что он прочтет его желание по глазам.

— Ты избавил их от этих мерзавцев. Такие, как ты, заслуживают всеобщей любви. Как только они посмели приставать к дочерям аль-Балкыти?! Это пиво. Ты не заметил, они были пьяные?

Габаль отрицательно покачал головой.

— У меня нюх как у джинна. Ты меня не знаешь?

— Нет, господин, не имел чести.

— Значит, ты не из этих мест, — заявил аль-Балкыти уверенно.

— Нет.

— Я заклинатель змей аль-Балкыти.

Лицо Габаля просияло, он что-то припомнил.

— Какая честь! Многие знают Вас на нашей улице.

— На вашей улице?

— Улица аль-Габаляуи.

Аль-Балкыти вздернул редкие седые брови и почтительно произнес:

— Добро пожаловать! Кто же не знает аль-Габаляуи, владельца земли! Или вашего надсмотрщика Заклата! Вы, уважаемый, пришли на праздник?

— Меня зовут Габаль. Я пришел в поисках нового жилья.

— Ты ушел с улицы?

— Да.

Аль-Балкыти вгляделся в него.

— Пока ходят эти надсмотрщики, будут и те, кто бежит от них. Но признайся, ты убил мужчину или женщину?

Сердце Габаля екнуло, но он твердо ответил:

— Что вы такое говорите?!

Аль-Балкыти рассмеялся, обнажив гнилые зубы:

— Ты не из челяди, которой помыкают эти надсмотрщики. И не воришка. Такие, как ты, уходят с улицы, только если совершили убийство.

— Я же сказал вам… — ответил Габаль резко и с раздражением.

— Господин! — прервал его аль-Балкыти. — Меня не волнует, убийца ты или нет. Особенно после того, как ты доказал свое благородство. Да здесь все, кто не вор и не грабитель, убийцы. Чтобы ты поверил в мою искренность, я приглашаю тебя на кофе к себе в дом.

Удача улыбнулась ему, и Габаль ответил:

— С превеликим удовольствием!

Они прошли через рынок в квартал Кальаа и, когда суета рынка осталась позади, аль-Балкыти спросил Габаля:

— Ты шел сюда к кому-то конкретно?

— Я никого здесь не знаю.

— Тебе негде остановиться?

— Негде.

Аль-Балкыти охотно предложил:

— Будь моим гостем, пока не найдешь себе пристанища!

Сердце Габаля забилось от радости.

— Вы так щедры!

Аль-Балкыти рассмеялся:

— Ничего удивительного. В моем доме столько змей! Найдется место и человеку. Напугал я тебя? Я заклинатель змей. Покажу тебе, как их приручить.

Они прошли всю улицу до конца и очутились на пустыре. Габалю бросился в глаза домик из неотесанного камня на отшибе. По сравнению с другими разваливающимися жилищами этой улицы он выглядел новым. Аль-Балкыти указал на него и с гордостью произнес:

— Дом аль-Балкыти, заклинателя змей!

34

Когда они подошли к дверям, аль-Балкыти сказал:

— Я выбрал это нелюдимое место потому, что заклинателя змей считают самой неприятной тварью.

Они вошли в длинный коридор, упирающийся в запертую комнату. С обеих сторон двери комнат были также закрыты. Указав на дверь напротив входа, аль-Балкыти сообщил:

— Здесь у меня хранятся инструменты для работы, в том числе и живые. Не бойся! Дверь закрыта наглухо. Уверяю тебя, со змеями ужиться легче, чем со многими людьми. Как с теми, от которых ты скрываешься.

Аль-Балкыти рассмеялся, показав беззубый рот:

— Люди пугаются змей, даже надсмотрщики их опасаются. Я же обязан им своим заработком. Благодаря им я построил этот дом.

Он показал на комнату справа:

— Здесь спальня дочерей. Их мать давно скончалась, оставив меня одного доживать век. Я так и не женился во второй раз. — Он показал налево: — А здесь будем спать мы с тобой.

С боковой лестницы донесся голос младшей сестры, поднимающейся на крышу.

— Шафика! — позвала она. — Помоги мне со стиркой. Что застыла?!

— Саида, ты разбудишь змей своим криком! — заругался на нее аль-Балкыти. — А ты, Шафика, не стой как истукан!

Ее зовут Шафика! Какая она красавица! И слова ее были совсем не обидные! А черные глаза выражали немую благодарность. Как сказать ей, что я принял это рискованное приглашение исключительно ради ее глаз?

Аль-Балкыти толкнул дверь в комнату справа и посторонился, чтобы Габаль прошел, потом закрыл дверь и оказался у него за спиной. Взяв Габаля за плечо, он проводил его до тахты, стоящей вдоль правой стены небольшой комнаты. Габаль присел и обвел помещение взглядом: по левой стене кровать, застеленная серым одеялом, на полу между кроватью и тахтой расшитая циновка, посреди которой стоял медный поднос, утративший цвет из-за множества пятен. На подносе — горка пепла, с краю кальянная трубка, кусок ткани и горсть табака. Из единственного открытого окна виднелась только пустыня, бледно-голубое небо да высокий склон горы аль-Мукаттам у горизонта. В абсолютной тишине изредка раздавались выкрики пастухов. Слышалось дуновение ветра, приносившего с собой потоки раскаленного палящим солнцем воздуха. Аль-Балкыти разглядывал Габаля так откровенно, что тому стало неловко. Габаль попытался отвлечь его от своей персоны разговором, как вдруг потолок над ними затрясся, кто-то пронесся по крыше. Сердце Габаля учащенно забилось. Он сразу же решил, что это звук ее шагов, и его охватило благородное желание принести счастье в этот дом, даже если придется иметь дело со змеями. «А что если, — подумал он про себя, — этот человек убьет меня и закопает в пустыне, как я Кодру, и девушка не узнает, что я пожертвовал жизнью ради нее?»

Он очнулся от голоса аль-Балкыти:

— У тебя есть работа?

Вспомнив о последних деньгах в кармане, Габаль ответил:

— Я найду работу. Все равно какую.

— Наверное, у тебя нет нужды торопиться с работой?

Этот вопрос заставил Габаля поволноваться.

— Лучше подумать об этом заранее.

— У тебя фигура как у надсмотрщика!

— Я ненавижу насилие!

Аль-Балкыти засмеялся:

— Чем же ты занимался на своей улице?

После недолгих колебаний Габаль ответил:

— Я работал в управлении имением.

— Вот невезение! Чего же ты ушел с этого теплого места?

— Судьба!

— Наверное, заглядывался на какую-нибудь госпожу?

— Боже упаси! Что вы?!

— Ты осторожен. Но скоро ты привыкнешь ко мне и расскажешь все свои секреты.

— Дай Бог!

— У тебя есть деньги?

Габаля снова охватила тревога, но он, не подав виду, сказал наивно:

— Мало. Надолго не хватит.

Подмигнув, аль-Балкыти сказал:

— Ты хитер, как черт. Знаешь, ты мог бы стать заклинателем змей. Может, сработаемся? Не удивляйся! Я стар, мне нужен помощник.

Габаль не принял его слова всерьез, однако он испытывал сильное желание сблизиться с этим человеком. Он собрался было что-то сказать, но аль-Балкыти опередил его:

— Подумаем об этом после. А сейчас…

Он поднялся, нагнулся над жаровней, поднял ее и вынес из комнаты, чтобы развести огонь.

* * *

После полудня мужчины вышли из дома вместе. Аль-Балкыти отправился на прогулку, а Габаль на рынок, чтобы развеяться и купить продукты. На пустырь он вернулся только под вечер и нашел этот одиноко стоящий дом по слабому свету, который брезжил из окна. Приблизившись к двери, он различил голоса: в доме жарко спорили. Не удержавшись, он остановился подслушать. Саида сказала:

— Если ты окажешься прав, отец, и на его совести преступление, то как мы будем противостоять надсмотрщикам с его улицы?

— Он не похож на преступника! — защитила его Шафика.

— Как ты успела его так хорошо узнать, гадюкина дочь? — посмеялся над ней Аль-Балкыти.

— Почему же он тогда сбежал от беззаботной жизни? — спросила Саида.

— Неудивительно, что человек покидает улицу, которая славится такими надсмотрщиками, — ответила Шафика.

— Ты не можешь этого знать наверняка, — усмехнулась Саида.

— Общение со змеями не прошло для меня даром. Я породил двух гадюк, — вздохнул Аль-Балкыти.

— Ты приглашаешь в гости человека, о котором ничего не знаешь, отец!

— Кое-что мне известно. Узнаю и остальное. У меня цепкий глаз, когда надо. Я пригласил его, восхищенный его благородством, и не могу взять свои слова обратно.

При других обстоятельствах Габаль ушел бы, не раздумывая. Покинул же он родной дом без колебаний?.. Но сейчас он был во власти силы, которая влекла его сюда. Сердце трепетало так, что он утратил инстинкт самосохранения. Габаль слышал только голос нежности, который рассеял одиночество ночи в пустыне и заставил серп луны, плывущий над горой, улыбаться так, будто светило хотело сообщить Габалю радостную новость. Он подождал немного в темноте, кашлянул и постучал. Дверь открыл сам аль-Балкыти, на его лице отражался свет фонаря, который он держал в руке. Мужчины прошли в комнату. Положив на поднос принесенный сверток, Габаль сел. Аль-Балкыти вопросительно взглянул на пакет.

— Финики, сыр, сладости, тахина[10] и горячий фаляфель, — пояснил Габаль.

Аль-Балкыти улыбнулся, показал на сверток, потом на кальян и сказал:

— Значит, у нас есть все, чтобы приятно провести вечер, — он дружески похлопал Габаля по плечу. — Так ведь, сын управляющего?

Сердце Габаля сжалось. Он вспомнил ханум, усыновившую его, сад, поющих птиц, жасминовые кусты, ручей, мир, спокойствие и розовые мечты — потерянный для него мир благополучия. Но тут его воспоминания и сожаления об утраченном смыло новым потоком, и перед ним предстал образ прекрасной девушки. Какой-то волшебной силой его тянуло в этот дом со змеями. С воодушевлением, неожиданным, как вспышка погасшей было от порыва ветра свечи, он сказал:

— Как с вами хорошо, дядюшка!

35

Страх не отпускал Габаля, и ему удалось заснуть только перед самым рассветом. В кошмарных снах он видел ее образ, а также осыпающиеся на сухую траву листья жасмина, по которым ползали насекомые. Все это было порождением атмосферы загадочного дома. «А кто ты сам, если не чужак в этом змеином логове? Тебя гонит совершенное преступление, а сердце твое трепещет от страсти», — проговорил он в темноте, обращаясь к самому себе. Покой и отдых — единственное, чего он желал. Да и змей он опасался не так сильно, как предательства со стороны мужчины, который громко храпел в своей кровати рядом. Кто знает, не притворяется ли он? Габаль уже никому не доверял. Даже Даабас, обязанный ему жизнью, может по глупости выдать его. Заклат придет в бешенство, мать будет плакать, и в без того несчастном квартале вспыхнет пожар. И тогда не наступит для него день, когда он откроется и признается в любви, приведшей его в этот дом, в комнату заклинателя змей. Обо всем этом Габаль думал, испытывая мучительную тревогу, пока на рассвете его не сморил сон.

Когда в комнату сквозь закрытое окно начал заглядывать свет, Габаль поднял отяжелевшие веки и увидел аль-Балкыти, сидевшего, согнув спину, в своей кровати. Аль-Балкыти жилистыми руками массировал себе ноги под одеялом. Несмотря на головокружение от недосыпа, Габаль приветливо улыбнулся хозяину. Он проклял все дурные мысли, которые роились ночью у него в голове, а сейчас разлетелись, как стая летучих мышей при появлении солнечного лучика. Неужели кошмары мучают всех убийц? Да, преступление уже давно примешалось к крови нашего славного рода. Габаль услышал, как аль-Балкыти громко зевнул, изогнулся змеей, грудь его заходила ходуном, и он закашлялся так сильно, что, казалось, глаза вылезут из орбит. Как только кашель отпустил, мужчина глубоко вздохнул. Габаль сказал ему: «Доброе утро!» — и уселся на тахту.

Аль-Балкыти повернулся к гостю с красным после приступа кашля лицом.

— Доброе утро, уважаемый Габаль, не спавший всю ночь!

— У меня, наверное, ужасный вид?

— Ты беспрерывно ворочался и присматривался ко мне, словно чего-то боялся.

Вот змей! Дай Бог, не ядовитый. Но! Ради черных глаз!

— Да, действительно, на новом месте бессонница напала.

Аль-Балкыти рассмеялся:

— Одно тебе не давало сомкнуть глаз: ты боялся за себя. Боялся, что я убью тебя, присвою деньги и закопаю на пустыре, как ты сделал с тем, кого убил.

— Вы…

— Послушай, Габаль! У страха глаза велики. Змея, и та жалит, только если ее напутать.

Заглаживая свою неправоту, Габаль произнес:

— Вы придумываете то, чего на самом деле нет.

— Ты знаешь, что я говорю все как есть, бывший помощник управляющего!

Из глубины дома донесся голос, который громко позвал:

— Саида! Иди сюда!

Сердце Габаля тотчас затрепетало. Эта воркующая голубка в змеином логове, она по простоте души вступилась за него и дала ему надежду сорвать листочек с дерева счастья.

— Уже с раннего утра работает, — сказал аль-Балкыти о Шафике. — Девочки ходят за водой и бобами, чтобы накормить старого родителя. Они собирают его на работу, чтобы он смог добыть кусок хлеба для себя и для них.

Габаль терзался, он чувствовал себя членом этой семьи. Наконец он не выдержал и открыл свою душу, полагаясь на провидение:

— Уважаемый! Я расскажу вам свою историю.

Аль-Балкыти улыбнулся и стал активнее разминать ноги.

— Я убийца, — начал Габаль. — Вы правы. Но это не простая история.

И Габаль все ему рассказал. Когда он закончил, мужчина воскликнул:

— Ох уж эти мучители! А ты — благородный человек. Я в тебе не обманулся.

С гордостью выпрямив спину, он добавил:

— Ты имеешь право узнать. Я отвечу тебе откровенностью на откровенность. Знай, я тоже родом с улицы аль-Габаляуи.

— Вы?!

— Да. В молодости я сбежал оттуда из-за несправедливости!

Не оправившись от удивления Габаль сказал:

— Они проклятье нашей улицы.

— Да. Но мы не можем забыть, что она наша, как бы они ни старались. Вот поэтому ты мне сразу понравился, как только сказал, что ты с улицы аль-Габаляуи.

— А из какого вы квартала?

— Из квартала Хамданов.

— Не может быть!

— Не удивляйся ничему в этом мире. Но это давняя история. Никто теперь обо мне ничего не знает, даже Тамархенна, хотя она мне родственница.

— Я знаю эту смелую женщину. Но кто же был твоим врагом? Не Заклат ли?

— В те времена он контролировал всего один квартал.

— Сегодня он источник зла для всей улицы!

— Будь проклято это прошлое! — сказал аль-Балкыти и добавил с намеком: — Подумай лучше о своем будущем! Повторяю тебе еще раз: ты как нельзя лучше годишься в заклинатели змей. На юге отсюда, далеко от квартала, можно спокойно работать. В любом случае ни надсмотрщики, ни их доносчики здесь не появляются.

Конечно, Габаль ничего не знал о мастерстве заклинателя змей, но он ухватился за предложение аль-Балкыти как за возможность стать ближе этой семье. С явным удовлетворением он переспросил:

— Так вы считаете, я подойду?

С ловкостью акробата мужчина вскочил с кровати и встал перед Габалем. Из-под открывшегося ворота его галабеи виднелись седые волосы.

— Ты согласен! Я в тебе не разочаровался, — аль-Балкыти пожал ему руку. — Признаюсь, я полюбил тебя крепче своих змей.

Габаль рассмеялся как ребенок и вцепился ему в руку, чтобы он не ушел. В порыве чувств Габаль заявил:

— Уважаемый! Габаль хочет породниться с вами.

Красные глаза аль-Балкыти засияли.

— Серьезно?! — спросил он.

— Да. Клянусь небесами.

У аль-Балкыти вырвался короткий смешок:

— Я все спрашивал себя, когда же ты решишься меня огорошить? Да, Габаль, я не дурак. Но ты человек, которому я могу доверить свою дочь. Тебе повезло, Саида — прекрасная девушка, пошла в покойницу-мать.

Радостная улыбка спала с лица Габаля, словно лепестки со свежего цветка, на лице его отразилось замешательство. Он испугался, что упустит свою мечту, которую уже держал было в руках.

— Но… — пробормотал он.

Аль-Балкыти расхохотался:

— Но ты просишь руки Шафики! Знаю, сынок! Понял по твоим глазам, разговорам дочери и поведению змей. Не обижайся! Такие уж фокусы у нас, заклинателей.

Габаль с облегчением выдохнул и почувствовал, как спокойствие и удовлетворение вернулись в его сердце. Грудь распирало от счастья, восторга и решимости начать жизнь с чистого листа. Он был готов уже забыть любимый дом, господина управляющего и уже не боялся того, что ожидало его в будущем. Прошлое он отгородил от себя плотной ширмой, чтобы все несчастья и боль, в том числе и утрату материнской ласки, поглотило забытье.

В полдень раздался радостный крик Саиды, разнесший счастливую весть по соседним кварталам.

Весь рынок аль-Мукаттама стал свидетелем свадьбы Габаля.

36

Аль-Балкыти ворчал:

— Не пристало мужчине вести образ жизни, как у петуха или кролика. Ты до сих пор ничему не научился, а между тем деньги у тебя кончаются!

Они сидели на меховой подстилке у входа в дом. Габаль вытянул ноги на горячем от солнца песке, глаза его выражали умиротворение и блаженство. Он повернулся к тестю и с улыбкой проговорил:

— Наш праотец Адхам до самой смерти мечтал о легкой и праздной жизни в саду, где поют птицы!

Громко рассмеявшись, Аль-Балкыти позвал дочь:

— Шафика! Образумь своего муженька, пока лень его не сгубила!

На пороге появилась Шафика, державшая в руках блюдо, на котором перебирала чечевицу. Голова ее была покрыта пурпурным платком, оттеняющим свежесть лица. Не отрывая глаз от блюда, она спросила:

— В чем дело, отец?

— У него в жизни две мечты — как бы угодить тебе и не работать.

— Как же можно мне угодить, заморив меня голодом? — фыркнула она.

— В этом весь фокус! — ответил Габаль.

Толкнув его в бок, Аль-Балкыти сказал:

— Не отзывайся так презрительно о труднейшей из профессий! Как ты спрячешь яйцо в кармане у одного зеваки, а вытащишь у второго, стоявшего в том же ряду с другой стороны? Как превратишь шарик в цыпленка? Как заставишь змею танцевать?

Светясь от счастья, Шафика сказала:

— Так научи его, отец! Он только и умеет, что сидеть в мягком кресле в кабинете управляющего.

Аль-Балкыти поднялся со словами:

— Пришло время браться за работу, — и вошел в дом.

Габаль с восхищением посмотрел на жену:

— Ты во сто крат прекраснее жены Заклата! Однако она весь день нежится на диване, а вечер проводит в саду, вдыхая цветочные ароматы и слушая журчание ручейка.

Шафика ответила горькой усмешкой:

— Такая жизнь для того, кто живет за счет других.

Габаль почесал голову, раздумывая:

— Но есть же другие способы стать счастливыми?

— Спустись на землю! Ты не мечтал, а действовал, когда взял меня за руку на рынке и разогнал назойливых парней. За это я тебя и полюбила.

Ему захотелось поцеловать ее, но как бы ни были сладки ее слова, он не мог не показать, что мужчина умнее:

— А я полюбил тебя просто так.

— В наших краях мечтам предаются лишь слабоумные.

— Чего же ты хочешь от меня, красавица?

— Чтобы ты стал таким, как отец.

— А что же делать с твоей красотой, сладкой как мед?

Губы ее расплылись в улыбке, а пальцы стали быстрее перебирать чечевицу.

— Когда я покидал квартал, я чувствовал себя самым несчастным человеком. Но тогда бы я не встретил тебя!

Она засмеялась:

— Мы обязаны своим счастьем надсмотрщикам твоего квартала, так же как отец обязан своим заработком гадюкам!

Габаль вздохнул:

— Тем не менее лучшие люди нашего квартала верили, что все мы могли быть сыты и жить в садах.

— Это ты уже говорил. Слышишь, отец идет? Ну, вставай! С Богом!

Аль-Балкыти появился со своим мешком, Габаль поднялся, и они отправились привычной дорогой. Аль-Балкыти начал объяснять ему:

— Следи глазами и пытайся понять головой! Смотри, что я делаю, но не спрашивай «как» при зрителях! Терпение, и потом я объясню то, что от тебя ускользнуло.

Вскоре Габаль понял, что ремесло фокусника действительно нелегкое, но он, с самого начала не жалея сил, старался его постигнуть. Да и выбора у него не было, разве что стать бродячим торговцем, или взяться за дубинку, как надсмотрщики, или начать воровать и выйти на большую дорогу разбоя. Приютивший его квартал ничем не отличался от того, где он вырос, за исключением размера земли и собственных преданий. Глубоко внутри он похоронил прежние мечты, куда-то на дно залегли воспоминания о славном прошлом и надежды, которые терзали всех Хамданов, в том числе и Адхама. Он уже был готов броситься в круговорот новой жизни, забыв обо всем и перевернув страницу. Каждый раз, когда приходили печальные мысли, напоминающие ему о собственной никчемности, он топил их в радости взаимной любви. Габаль как-то справлялся со своими печалями и воспоминаниями и совершенствовался в ремесле, пока не удивил самого аль-Балкыти, но продолжал оттачивать ремесло в пустыне, трудясь днем и ночью. Так проходили недели и месяцы, а настойчивость Габаля не ослабевала, усталость не останавливала. Он уже знал все улочки и кварталы вокруг, был на «ты» со змеями, выступал перед многочисленной ребячьей публикой и срывал аплодисменты. Габаль вкусил славы и добился хорошего заработка. Потом пришла счастливая новость, что скоро он станет отцом. В конце дня он ложился, запрокинув голову, и с удовольствием рассматривал звезды. Вечерами сидел с аль-Балкыти, потягивая кальян и пересказывая тестю предания, услышанные им под ребаб в кофейне Хамдана. Иногда он задавался вопросом: где же аль-Габаляуи? Когда Шафика из сочувствия просила его не вспоминать о прошлом, чтобы не омрачать настоящего, он кричал, что тот, кого она носит под сердцем, тоже принадлежит роду Хамдан, что аль-Эфенди — грабитель, а Заклат — воплощение зла. Как же можно наслаждаться жизнью, когда они заставляют людей страдать?

* * *

Однажды Габаль показывал свои фокусы в кругу детворы, как вдруг увидел перед собой Даабаса, протиснувшегося в первый ряд и в изумлении не сводящего с него глаз. Разволновавшись, Габаль старался не смотреть ему в лицо. Но дальше работать он не мог и, несмотря на недовольство мальчишек, собрав свой мешок, ушел. Однако Даабас догнал его с криком:

— Габаль! Неужели ты, Габаль?!

Габаль остановился и повернулся к нему:

— Да. Как ты здесь оказался, Даабас?

Еще не оправившись от неожиданной встречи, Даабас повторял:

— Габаль — заклинатель змей! Как ты научился этому и когда?!

— В мире есть вещи не менее удивительные! — ответил Габаль.

Даабас шел за ним, пока они не достигли подножия горы и не присели в тени ее склона. Поблизости не было никого, кроме пасущихся овец и их полуголого пастуха, снявшего с себя галабею, чтобы выудить из нее паразитов. Даабас вгляделся в лицо Габалю.

— Ты почему сбежал, Габаль? — спросил он. — Как ты мог подумать, что я предам тебя?! Клянусь Аллахом, я не способен предать никого из рода Хамдан, даже Каабальху! И ради кого? Аль-Эфенди или Заклата? Да гори они все огнем! Как же они выпытывали о тебе! Я стоял перед ними, и пот тек по моему лбу ручьем. Но я не предал тебя.

— Скажи, зачем ты так рискуешь, выбираясь из дома? — спросил Габаль озабоченно.

Даабас махнул рукой:

— Осаду давно сняли. Сейчас уже никто и не спрашивает, где Кодра и кто его убил. Говорят, что это Хода-ханум спасла нас от голодной смерти. Но мы унижены навеки. Нет у нас теперь ни кофейни, ни чести. Мы ищем работу далеко от наших мест, а когда возвращаемся, прячемся по своим домам. Если кому-то из нас встречается надсмотрщик, то приходится терпеть пощечины и плевки. Сегодня у пыли на нашей улице больше достоинства, чем у Хамданов, Габаль… А ты счастлив на чужбине!

Габалю не понравились его слова.

— Оставь мое счастье в покое! Скажи, никто не пострадал?

Подняв камень и постукивая им по земле, Даабас ответил:

— В дни осады они убили десятерых!

— Боже!

— Их убили за этого сукина сына Кодру. Но наши близкие друзья живы.

Габаль разозлился на Даабаса:

— Разве они не из нашего рода, Даабас?!

Даабас недоуменно заморгал, а губы его зашевелились, неслышно произнося слова оправдания.

— А остальные сносят пощечины и плевки, — повторил Габаль.

Габаль почувствовал, что он в ответе за эти погубленные души, и сердце его сжалось от боли. Он раскаивался за каждую минуту покоя с тех пор, как покинул родную улицу.

Даабас сделал ему только больнее, заявив:

— Наверное, ты единственный из Хамданов, кто сегодня счастлив.

— Я ни дня не переставал думать о вас! — воскликнул Габаль.

— Но ты сбежал от всех наших бед.

— От прошлого не убежишь, — ответил резко Габаль.

— Если ничего нельзя уже изменить, не переживай так. Мы потеряли всякую надежду.

Даабас вопросительно смотрел на Габаля, но тот не произнес ни слова, хотя на лице его отразилось страдание. Он устремил взгляд в землю и увидел, как навозный жук проворно ползет к груде камней. Пастух, отряхнув свою галабею, набросил ее на тело, спасаясь от обжигающих солнечных лучей.

— У меня нет права быть счастливым, по крайней мере в душе, — сказал Габаль.

— Ты по праву заслуживаешь счастья, — заискивающе ответил Даабас.

— Я женился и нашел себе новое занятие, но я не могу спокойно спать, что-то внутри не дает…

— Да благословит тебя Господь! Где ты остановился?

Габаль не ответил. Потом, словно обращаясь к самому себе, он проговорил:

— Нельзя жить спокойно, когда рядом ходят такие подонки.

— Все верно. Но как от них избавиться?

Пастух закричал во весь голос на овец и направился в их сторону, опираясь на длинную палку. Затем послышалась песня, слова которой было трудно разобрать.

— Где тебя можно найти? — спросил Даабас.

— На рынке аль-Мукаттама спроси дом заклинателя змей аль-Балкыти. Только подожди, не рассказывай обо мне.

Даабас встал, протянул ему руку и ушел. Габаль проводил его печальным взглядом.

37

Приближалась полночь. Улица аль-Габаляуи погрузилась во тьму, только из щелей прикрытых от холода дверей кофеен струился слабый свет. На зимнем небе не было ни звездочки. Мальчишки сидели по домам, даже собаки с кошками прятались во дворах. В этом безмолвии монотонно играл ребаб, рассказывающий предания. Что касается домов Хамданов, то над ними стояла глухая тишина. Со стороны пустыни двигались две фигуры. Они миновали стену Большого Дома, особняк аль-Эфенди и подходили к дому Хамдана. Путники остановились, и один из них постучал. Стук в этой тишине прозвучал как барабанная дробь. Дверь открыл сам Хамдан, выглядевший бледным в свете фонаря, который держал в руке. Он поднял фонарь, чтобы осветить лицо гостя, и вскрикнул от удивления:

— Габаль!

Хамдан посторонился, и во двор с огромным мешком за плечами вошел Габаль, за ним со своим узелком следовала его жена. Мужчины обнялись. Хамдан окинул быстрым взглядом женщину, заметил ее живот и сказал:

— Твоя жена? Добро пожаловать! Идите за мной, не торопитесь.

Они прошли по крытой галерее и, оказавшись во дворе, повернули на узкую лестницу, по которой поднялись в жилище Хамдана. Шафика перешла на женскую половину, а Хамдан с Габалем вошли в большую комнату с балконом во двор. Весть о возвращении Габаля тут же разнеслась по дому. Мужчины во главе с Даабасом, Атрисом, Далмой, Фаванисом, поэтом Радваном и Абдуном поспешили прийти. Горячо пожав руки Габалю, они уселись в комнате на циновки и не без любопытства уставились в лицо вернувшемуся. Вопросы посыпались на Габаля один за другим. Он рассказывал им о своей новой жизни. Мужчины обменялись взглядами, полными сожаления. Габаль увидел, что души их истерзаны, тела истощены, а в глазах читается обреченность. И они рассказали Габалю об унижениях, которые им приходится терпеть. Даабас не преминул заметить, что обо всем уже сообщил Габалю, когда месяц назад им довелось встретиться. Сейчас он был удивлен его приходом и с усмешкой спросил:

— Ты пришел, чтобы пригласить нас уйти за тобой на новое место?

— Наш дом здесь! — ответил Габаль.

Резкий тон Габаля заставил прислушаться к его словам, в которых чувствовалась сила.

В глазах Хамдана загорелся вопрос, и он сказал:

— Будь они змеями, ты бы укротил их.

Тамархенна внесла поднос с чаем. Она тепло поздоровалась с Габалем, похвалила его жену и предсказала им мальчика, но при этом с намеком произнесла:

— Однако в нашем роду уже непонятно, где женщина, где мужчина!

Хамдан обрушился на нее с бранью, и она поспешила из комнаты, однако по глазам мужчин было видно, что, к своему стыду, они не могут поспорить с ее словами. Мрачная атмосфера в комнате только сгущалась. К чаю никто и не притронулся.

— Почему ты вернулся, Габаль? — спросил поэт Радван. — Ты ведь не привык унижаться.

— Я столько раз твердил вам, что терпеть намного лучше, чем слоняться среди чужих, ненавидящих нас, — тоном победителя произнес Хамдан.

— Это не так! — перебил его Габаль.

Не сказав ни слова в ответ, Хамдан покачал головой. Все хранили молчание, пока Даабас не посоветовал:

— Давайте оставим его, пусть отдыхает!

Однако Габаль сделал им знак остаться.

— Я пришел не для того, чтобы прохлаждаться, — сказал он. — У меня важные новости. Вы и вообразить такого не можете!

Все с удивлением уставились на него. Радван забормотал что-то о добрых вестях. Габаль же переводил взгляд с одного на другого.

— Всю свою жизнь я мог провести в своей новой семье, не думая о возвращении, — он сделал многозначительную паузу и продолжил: — Но на днях я внезапно почувствовал непреодолимое желание прогуляться в одиночестве, несмотря на холод и поздний час. Я добрел до края пустыни, как ноги вдруг сами повели меня к обрыву, откуда открывается вид на нашу улицу. С тех пор как я покинул ее, я и не приближался к ней.

Глаза присутствующих застыли в ожидании, Габаль же продолжил свой рассказ:

— Итак, я шел в кромешной темноте, даже звезды не проглядывали из-за туч. Не знаю как, но я чуть не столкнулся с огромной фигурой. Сначала я принял его за одного из надсмотрщиков. Однако было не похоже, чтобы я встречал его на нашей улице или вообще где-либо — высокий, широкоплечий, как гора. Меня охватил страх, и я хотел уже было броситься обратно, как он громогласно произнес: «Стой, Габаль!» Меня пригвоздило к месту, и я спросил его, дрожа от страха: «Кто, кто вы?»

Габаль сделал паузу. Слушавшие со вниманием склонили головы.

— Он оказался с нашей улицы? — не выдержал Далма.

Атрис тут же возразил ему:

— Тебе же сказали, подобного ему нет на нашей улице и вообще нигде.

Однако Габаль ответил:

— И все-таки он оказался с нашей улицы!

«Кто же он?» — вырвалось у каждого, и Габаль ответил:

— Он сказал мне своим громовым голосом: «Не бойся! Я твой дед аль-Габаляуи!»

Раздались возгласы удивления, собравшиеся с недоверием уставились на Габаля.

— Ты шутишь! — воскликнул Хамдан.

— Я рассказываю, как есть, ничего не добавляя и не утаивая.

— Может, ты был под кайфом? — поинтересовался Фаванис.

— Я не теряю разума от гашиша! — гневно выпалил Габаль.

— О, есть такие сорта, — заявил Атрис, — о воздействии которых ты и не догадываешься…

Лицо Габаля помрачнело и стало похоже на черную тучу.

— Я своими ушами слышал, как он говорил мне: «Не бойся! Я твой дед аль-Габаляуи!».

Чтобы успокоить его, вмешался Хамдан:

— Но он так давно не выходил из дома, никто его не видел!

— Наверное, он выходит каждую ночь без нашего ведома.

— Но никто, кроме тебя, до сих пор не встречал его… — осторожно высказался Хамдан.

— Значит, так совпало!

— Не сердись, Габаль! Никто не хотел сказать, что не верит твоим словам. Но видение может оказаться обманом. Клянусь Всевышним! Если он в состоянии выходить из дома, почему передал управление в чужие руки?! Почему позволяет им ущемлять права своих потомков?

— Это его тайна. Он один знает, — ответил Габаль, нахмурившись.

— Скорее всего, правда в том, что он затворился по причине своего возраста и немощности.

— Мы перебираем сплетни, — заявил Даабас. — Давайте дослушаем историю до конца, если у нее было продолжение.

И Габаль продолжил:

— Я сказал ему: «Я и не мечтал встретиться с тобой в этой жизни». Он ответил: «Вот ты и встретил меня». Я напряг зрение, чтобы разглядеть склоненное надо мной в темноте лицо, но он сказал мне: «Ты не сможешь увидеть меня ночью». Тогда я удивленно спросил, как же он видит меня? И он ответил, что привык гулять в темноте еще с тех времен, когда нашей улицы не существовало. Я удивился: «Слава Богу, у тебя крепкое здоровье!» Он ответил: «На тебя, Габаль, можно положиться. Ты отказался от благополучия ради своего униженного рода. Твоя родня — моя семья. Они имеют право на имение, и они должны им пользоваться. Они должны отстоять свою честь. Ваша жизнь должна быть прекрасной». Вокруг меня будто все сияло — настолько я был воодушевлен. Я поспешил спросить его: «Как же мы добьемся этого?» Он ответил: «Силой возьмите желаемое; то, что принадлежит вам по праву, и живите счастливо». Сердце мое затрепетало, и я прокричал: «Мы будем сильными!». «Да сопутствует вам успех!» — ответил он.

Габаль замолчал, и зависла тишина, собравшиеся замерли как зачарованные. Они задумчиво обменялись взглядами и дружно обернулись к Хамдану.

— Нужно поразмыслить, прочувствовать эту историю! — отозвался тот.

— Это не похоже на бред от дурмана, все сказанное — правда, — отозвался Даабас.

Уверовавший Далма заявил:

— Это не бред! Или наше право на имение тоже бред?

С некоторым колебанием Хамдан ответил:

— А ты не спросил его, что мешает ему самому восстановить справедливость? Не спросил, что толкнуло его отдать бразды правления людям, которые нас лишили всяких прав?

Габаль недовольно ответил:

— Не спросил. Был не в состоянии. А если бы ты встретил его ночью в пустыне, не побежали бы у тебя мурашки от страха? Случись это с тобой, ты не посмел бы спорить с ним или сомневаться в его правоте.

Хамдан покачал головой в знак согласия:

— Это похоже на аль-Габаляуи. Но может, лучше ему самому было претворить слово в дело?

— Тогда терпите, пока не сгинете в унижении! — вскричал Даабас.

Поэт Радван откашлялся и сказал, осторожно всматриваясь в лица присутствующих:

— Красивые слова, но подумайте о том, куда они нас заведут!

— Мы уже ходили просить милости, и что из этого вышло? — грустно спросил Хамдан.

— Чего бояться? — вмешался юный Абдун. — Ведь хуже уже не будет…

Хамдан ответил, отговариваясь:

— Я не за себя боюсь, за вас.

— Я пойду к управляющему один, — гордо заявил Габаль.

— Мы с тобой! — придвинулся к Габалю Даабас. — Не забывайте, что аль-Габаляуи предрек ему успех!

— Я пойду один, — сказал Габаль и добавил: — Когда — сам решу. Но я хочу быть уверен в том, что вы все как один поддержите меня и проявите стойкость.

Абдун резко вскочил:

— Мы с тобой до конца!

Его воодушевление передалось другим — Даабасу, Атрису, Далме и Фаванису. Радван же с хитрецой спросил, знает ли жена Габаля, что привело его сюда. И Габаль рассказал им, как открыл свой секрет аль-Балкыти, как тот советовал ему взвесить все последствия, и как он сам настаивал на возвращении в квартал, но жена решила идти вместе с ним до конца.

На этом Хамдан поинтересовался, показывая, что сам он согласен:

— Когда пойдешь к управляющему?

— Когда у меня созреет план, — ответил Габаль.

Хамдан поднялся.

— Я обустрою для тебя комнату в своем доме, — сказал он, — Ты мне дороже сына. А о прошлой ночи завтра будут слагать стихи под ребаб, как о жизни Адхама. Давайте поклянемся быть вместе и в радости, и в горе!

В этот момент до них донесся голос Хамуды, возвращающегося домой на рассвете. Заплетающимся от хмеля языком он пел:

Эй, парень хмельной, что выпил со мной!

Щедрее тебя не бывало!

Закусим с тобой!

Шатаясь, пройдем по кварталу!

Они лишь на мгновение отвлеклись на его завывания и, полные решимости, протянули друг другу руки, скрепляя договор.

38

В квартале узнали о возвращении Габаля. Видели, как он шел с мешком за плечами, видели, как его жена ходила за покупками в аль-Гамалию. Поговаривали и о его новой профессии, которой на улице никто не владел. Однако свои фокусы Габаль показывал в соседних кварталах, и никогда в своем. Крайне редко он доставал змей, и никто не мог подумать, что он способен запросто с ними управляться. Несколько раз он уже проходил мимо дома управляющего как чужой, на самом деле глубоко страдая от тоски по матери. Надсмотрщики тоже видели его — Хамуда, аль-Лейси, Баракат, Абу Сарии. Не смея бить его по лицу, как остальных Хамданов, они прилюдно оскорбляли его и высмеивали его мешок. Однажды Габаль столкнулся с Заклатом, который впился в него злыми глазами и спросил, преграждая дорогу:

— Где тебя носило?

— Мир огромен, — мечтательно ответил Габаль.

— Я тут главный, — разозлился Заклат. — Я могу спрашивать у тебя все, что хочу, а ты должен отвечать мне…

— Я ответил тебе.

— А чего ты вернулся?

— А зачем человек возвращается домой?

— На твоем месте я не стал бы этого делать! — угрожающе сказал Заклат.

Вдруг он рванул с места и чуть не сбил Габаля с ног, но тот успел уклониться, едва сдерживая гнев. Вдруг привратник из дома управляющего позвал его. Габаль с удивлением обернулся, подошел к нему, и они встали у самых ворот, тепло пожимая друг другу руки. Расспросив его обо всем, привратник сообщил, что ханум хочет его видеть. Этого приглашения Габаль ждал с самого своего появления на улице. Сердце подсказывало, что скоро он его получит. Сам он не мог явиться незваным гостем туда, откуда ушел. Поэтому решил не просить о встрече, чтобы не вызывать подозрений ни у управляющего, ни у надсмотрщиков, пока они сами его не позовут. Как только он переступил порог дома, как весть об этом разлетелась по улице. Проходя в гостиную, он быстрым взглядом окинул сад с его высокими деревьями тутовника и смоковницы и розовыми кустами по углам. Однако зимний воздух впитал их привычный аромат. Крутом было светло и спокойно, из проплывающих мимо белых облаков лился свет. С трудом отгоняя от себя нахлынувшие воспоминания, Габаль поднялся по лестнице. Войдя в зал, он увидел ханум и ее мужа сидящими в ожидании. Габаль посмотрел на мать, их глаза встретились, и женщина, отдавшись чувствам, поднялась ему навстречу. Он припал к ее рукам и начал их целовать. Она нежно прикоснулась губами к его лбу. Габаль почувствовал, как его охватывает любовь к ней и счастье. Он повернул голову к управляющему и увидел, как тот неподвижно сидит, наблюдая за ними холодным взглядом. Аль-Эфенди протянул ему руку, немного привстал со своего места и тут же сел обратно. Хода оглядела Габаля с удивлением и тревогой — худощавый, в грубой галабее с толстым поясом, в изношенной обуви, выгоревшей шапочке на густых волосах — в ее взгляде сквозила жалость. Взгляд выразительнее слов говорил, что ей больно видеть его живущим другой жизнью, словно последняя надежда, которую она лелеяла, разбилась вдребезги. Хода пригласила Габаля сесть рядом и в полуобмороке опустилась в свое кресло. Понимая, что с ней творится, Габаль твердым голосом начал рассказывать о жизни у рынка на аль-Мукаттам, о своем ремесле и семье. Он восторженно описывал свою жизнь, несмотря на все трудности. Ходе было неприятно слушать его рассказ.

— Жизнь идет своим чередом. Но как же ты мог не зайти к нам сразу, как вернулся на улицу? — спросила она.

Он чуть было не проговорился, что именно ради ее дома он и вернулся сюда, но решил сообщить об этом позже, когда наступит подходящий момент. Он еще не пришел в себя от этой встречи.

— Я хотел зайти, но у меня не хватило смелости появиться здесь после всего, что произошло, — ответил он.

Вдруг аль-Эфенди грубо спросил:

— Зачем же ты пришел, если там тебе так хорошо живется?

Ханум посмотрела на мужа с упреком, но он не обратил на это внимания. Габаль же ответил, улыбнувшись:

— Возможно, господин, я вернулся для того, чтобы встретиться с вами.

— Но ты, бессердечный, не зашел к нам, пока мы не пригласили тебя, — укоряла его Хода.

Склонив голову, Габаль ответил:

— Поверьте мне, госпожа, каждый раз, когда я вспоминал обстоятельства, вынудившие меня покинуть дом, я проклинал их всей душой.

Аль-Эфенди недоверчиво посмотрел на него, спрашивая, что он имеет в виду, но Хода опередила его:

— Тебе ведь уже известно, что род Хамданов прощен ради тебя.

Габаль понял, что сцена семейной идиллии подходит к концу и что сейчас надо будет выдержать бой.

— Да, госпожа, — ответил он. — Они страдают от унижения, которое хуже смерти. Среди них есть и убитые.

Аль-Эфенди с силой сжал четки и злобно вскрикнул:

— Они преступники! Они получили по заслугам!

Хода замахала руками, умоляя его:

— Давай забудем прошлое!

Но аль-Эфенди настаивал:

— Кодра не мог оставаться неотомщенным.

— Настоящие преступники — надсмотрщики! — твердо заявил Габаль.

Аль-Эфенди нервно подскочил и пожаловался жене:

— Я пошел у тебя на поводу, позвал его, а видишь, что вышло.

Не скрывая своей решимости, Габаль сказал:

— Господин! Я в любом случае собирался к вам. Только признательность этому дому за все добро заставила меня выжидать, пока вы сами не пошлете за мной.

Управляющий с опаской посмотрел на него.

— Зачем же ты пришел?

Габаль смело взглянул в лицо аль-Эфенди, понимая, что он открывает дверь, из-за которой хлынет стихия неизбежности. Однако он противостоял этой мощи с непоколебимой храбростью.

— Я пришел добиваться прав рода Хамдан на имущество и спокойную жизнь!

Лицо аль-Эфенди почернело от злобы, а ханум ахнула в отчаянии.

— Ты посмел снова затеять этот разговор? — сказал управляющий, сжигая Габаля взглядом. — Забыл, какие несчастья последовали за тем, как ваш выживший из ума Хамдан дерзнул подойти ко мне с подобным немыслимым требованием?! Клянусь, ты сошел с ума! Я не стану тратить свое время на сумасшедших.

— Габаль! — сказала Хода чуть не плача. — Я хотела пригласить тебя с женой остаться жить в нашем доме.

Но Габаль ответил решительным тоном:

— Я передаю вам просьбу того, чья воля не оспаривается. Это наш дед аль-Габаляуи!

Аль-Эфенди посмотрел на Габаля с отвращением и недоумением одновременно. Хода привстала и положила ладонь на плечо Габалю.

— Габаль, что с тобой?! — спросила она.

— Со мной все в порядке, госпожа, — улыбнулся он.

— В порядке? Разве ты в порядке? У тебя рассудок не помутился? — недоумевал аль-Эфенди.

— Выслушайте мою историю и судите сами, — спокойно ответил Габаль. И он рассказал им то, о чем поведал ранее Хамданам. Когда он закончил, аль-Эфенди еще долго подозрительно вглядывался ему в лицо.

— Владелец не покидал своего дома с тех пор, как затворился в нем…

— Но я встретил его в пустыне.

— Почему же он не выразил свое желание мне напрямую? — нахмурился аль-Эфенди.

— Это его тайна. Ответ известен ему одному, — ответил Габаль.

Аль-Эфенди злорадно рассмеялся:

— Ты настоящий фокусник, ловкач! Еще и с имуществом затеял трюк!

Габаль отвечал, не теряя самообладания:

— Всевышний ведает, что я требую справедливости. Обратись к самому аль-Габаляуи или еще раз взгляни на десять условий.

Аль-Эфенди взорвался от гнева, лицо его исказилось, а руки-ноги задрожали.

— Ах ты хитрый вор! Тебе не миновать наказания, даже если взберешься на самую высокую гору.

— Какое горе! — вскричала Хода. — Не думала я, не гадала, что ты, Габаль, принесешь мне столько горя!

— Неужели это все из-за того, что я требую законных прав рода Хамдан?! — удивился Габаль.

— Замолчи, мошенник! Гашишник! Проклятая улица гашишников! Сукины вы дети! Вон из моего дома! А если и дальше будешь нести этот бред, порешу тебя и весь твой род! — закричал аль-Эфенди во весь голос.

— Смотри, как бы не настиг тебя гнев аль-Габаляуи!

Аль-Эфенди бросился на Габаля и со всей силы ударил его в широкую грудь, но Габаль встретил удар стойко и повернулся к ханум со словами:

— Пощажу его только ради тебя! — развернулся и ушел.

39

Хамданы жили в ожидании приближающейся беды.

Одна Тамархенна была убеждена в обратном, считая, что раз сам Габаль возглавил род, то на этот раз ханум не допустит кровопролития. Габаль не разделял ее уверенности, понимая, что если на карту поставлено имение, алчный управляющий не будет считаться ни с Габалем, ни с другим близким ему человеком. Габаль напоминал родне о том, что дед наказывал им показать свою силу и проявить стойкость. Даабас не уставал повторять, что Габаль купался в роскоши и отказался от всего ради семьи, поэтому каждый обязан поддержать его, и даже если их действия окончатся неудачей — хуже, чем сегодня, их положение не станет. В действительности Хамданы боялись, и нервы их были на пределе, но в отчаянии они черпали силы и набирались решительности, повторяя поговорку: «Чему быть, того не миновать». Только поэт Радван говорил, сокрушаясь: «Если бы владелец хотел, он сказал бы свое справедливое слово, вернул нам наши права и спас от неминуемой гибели». Когда его слова дошли до Габаля, он, встревоженный и хмурый, пришел к нему и тряс его за плечи, пока тот не свалился со стула: «Вот какие вы, поэты, Радван?! Рассказываете героические поэмы, поете под ребаб. А как доходит до дела, прячетесь в норы и сеете панику и пораженческие настроения. Будьте вы прокляты, трусы!» И он обернулся к присутствующим со словами: «Никого аль-Габаляуи не удостоил такой чести из жителей улицы, а вас выделил. Если бы он не считал вас своими прямыми потомками, он не стал бы искать меня и говорить со мной. Но он указал нам путь и обещал нам поддержку. Клянусь, я буду бороться, даже если останусь в одиночестве!» Но он был не один. На его стороне были все до единого, и мужчины, и женщины. Все они знали, что придется пройти через суровые испытания, но не думали о последствиях. Совершенно естественно, по воле обстоятельств, а не по собственному выбору, Габаль стал предводителем квартала. Хамдан не возражал и остался доволен, что избавился от опасной роли, за которую неизвестно чем еще придется расплачиваться. Габаль не прятался в доме, а выходил на улицу, на свою обычную прогулку, пренебрегая предостережением Хамдана. На каждом углу он ждал засады, но, к его великому удивлению, никто из надсмотрщиков его не трогал. Никакого другого объяснения Габаль не находил, кроме того, что аль-Эфенди решил утаить результаты их встречи, надеясь, что и Габаль никому не будет рассказывать о своих требованиях и что все это закончится ничем. Но Габаль хотел вовсе не этого. За этим, думал он, стоит несчастная Хода-ханум с ее материнским инстинктом. Габаль боялся, что ее любовь окажется для него еще более жестокой, чем гнев управляющего, и долго думал о том, что следует предпринять, чтобы погасить тлеющие угли.

Однажды из подвала раздался вопль женщины — под нее ногами проскользнула змея. В доме устроили облаву, и змею искали, пока не нашли и не забили до смерти палками. Дохлое животное выбросили на улицу, на радость мальчишкам, которые тут же подобрали ее для своих шалостей. В этом происшествии не было бы ничего странного, если бы меньше чем через час не послышался другой крик о помощи из дома в начале улицы, что ближе к аль-Гамалии. А когда наступила ночь, из домов Хамданов стали доноситься частые крики. Кто-то видел змею, но она ускользнула непойманной. Все попытки поймать ее оказались напрасны. Тогда сам Габаль вызвался достать ее с помощью мастерства, перенятого у аль-Балкыти. После Хамданы рассказывали, как Габаль стоял полуголым во дворе, бормоча что-то на непонятном языке, и взывал к змее, пока она, повинуясь, не выползла к нему. Эти события были бы забыты наутро, если бы то же самое не повторилось в домах важных господ. Пронеслась новость, что змея ужалила Хамуду, когда тот проходил по веранде собственного дома. Он невольно вскрикнул, и друзья поспешили оказать ему первую помощь. После этого ни о чем другом уже и не говорили, только о гадюках. А змеи все продолжали появляться. Один из гостей Бараката увидел змею между потолочных балок его курильни. Она показалась на минутку и тут же исчезла, а приятели, испугавшись, повскакали с мест и сразу разошлись. Новости о змеях попали на язык и поэтам в кофейнях. Ситуация вышла из-под контроля, когда огромная гадюка была замечена в доме управляющего. Многочисленные слуги обыскали все углы, но не обнаружили никаких следов. Управляющего и его жену охватил страх, и ханум уже подумывала о том, чтобы покинуть этот дом, пока не будет уверенности, что он очищен от змей. В то время как в доме управляющего переворачивали все с ног на голову, у Заклата раздался крик и поднялся переполох. Вернувшийся от него привратник принес известие о том, что змея ужалила одного из сыновей Заклата и уползла. Ужас завладел душами. Из каждого дома раздавались визги и вопли. Когда Ханум решила вовсе перебраться на другую улицу, привратник дядюшка Хасанейн заявил, что Габаль — факир, а они умеют управляться с ползучими гадами, и что один из домов Хамданов он уже избавил от змей. Аль-Эфенди побелел, но не произнес ни слова. Ханум же приказала тотчас позвать Габаля. Привратник взглянул на господина, спрашивая его разрешения. Аль-Эфенди выдавил из себя что-то невнятное. Ханум поставила его перед выбором: либо он приглашает Габаля, либо она уходит из дома. Пыхтя от злобы, аль-Эфенди послал привратника за Габалем.

В доме управляющего собралось много народу, прибывали в основном важные люди, и в первую очередь надсмотрщики — Заклат, Хамуда, Баракат, аль-Лейси и Абу Сарии. Все только и говорили, что о змеях. Абу Сарии сказал:

— Наверняка что-то случилось на горе, раз змеи расползлись по всей улице.

— Всю жизнь мы жили рядом с горой, но ничего подобного не было! — кричал Заклат, не зная, на кого выплеснуть свой гнев. То, что пострадал его сын, привело его в ярость. Хамуда до сих пор прихрамывал на ужаленную ногу. Остальными же просто овладел страх, и они покинули свои дома, утверждая, что для жилья они теперь непригодны.

Наконец пришел Габаль со своим мешком. Поздоровавшись со всеми, он остановился напротив управляющего и его жены, выразив им свое почтение.

Управляющий не мог даже смотреть на Габаля. Ханум же сказала:

— Говорят, Габаль, что ты можешь изгнать змей из наших домов.

— Кое-чему я научен, госпожа, — спокойно ответил Габаль.

— Я позвала тебя, чтобы ты очистил дом от этих гадов.

Габаль вопросительно взглянул на аль-Эфенди:

— А господин управляющий дозволит?

Сдерживая возмущение, аль-Эфенди выдавил из себя: «Да».

Подстегиваемый Заклатом вперед выступил аль-Лейси:

— А как же дома остальных? Как же наши жилища?

— Я готов оказать услуги всем, — ответил Габаль.

Раздались возгласы благодарности. Габаль внимательно вгляделся в лица собравшихся и сказал:

— Наверное, не нужно напоминать, что все имеет свою цену. Ведь так заведено на нашей улице?

Надсмотрщики недоуменно посмотрели на него.

— А чему вы удивляетесь? — спросил Габаль. — Вы берете налог за охрану улицы, а управляющий имеет свою долю с имущества.

Было очевидно, что надсмотрщики не в том положении, чтобы высказывать все, о чем так выразительно говорили их взгляды. Однако Заклат спросил:

— Чего ты хочешь за свою работу?

— Мне деньги не нужны, — ответил он. — Однако я возьму с вас слово чести, что вы будете уважать род Хамдан и признаете за ними право на имущество.

Наступила тишина. Казалось, сам воздух дышит затаенной злобой. Ханум не могла больше скрывать волнение, а аль-Эфенди опустил глаза в пол.

— Не думайте, что я вероломно что-то у вас отбираю, — продолжил Габаль. — Мы ваши братья, и мы ущемлены в правах. Страх, который выгнал вас из дома, — это лишь частичка того, что ежедневно испытывают ваши собратья, влача свое жалкое существование.

В их глазах сверкнули молнии гнева. Абу Сарии закричал:

— Я приведу вам заклинателя змей! Но придется пару дней ночевать на улице, его деревня далеко.

— Как же мы все будем ночевать на улице несколько ночей? — вмешалась ханум.

Аль-Эфенди нервничал, обдумывая свое положение и подавляя эмоции, бушевавшие у него внутри. Вдруг он обратился к Габалю:

— Даю тебе слово чести. Приступай к делу!

Надсмотрщики удивились, но в данной ситуации промолчали, скрыв свои мысли и опасения. Габаль же приказал всем отойти в дальний угол сада и освободить ему дом. Он разделся и стал таким же нагим, как в тот день, когда ханум подобрала его в канаве с дождевой водой. Габаль переходил с места на место, из комнаты в комнату, где-то тихо посвистывая, где-то нашептывая непонятные слова.

— Это он наслал змей на наши дома, — шепнул подошедший к управляющему Заклат.

Управляющий сделал ему знак замолчать, ответив только:

— Пусть выгонит этих тварей!

Змея, прятавшаяся в отверстии на потолке, покорно выползла к Габалю. Другую он вынес из кабинета, намотав ее на руку. Вернувшись в гостиную, он спрятал обоих гадов в мешок, оделся и встал, ожидая, пока все соберутся.

— Пойдемте, очистим ваши дома, — обратился он к ним и повернулся к ханум со словами: — Если бы не бедственное положение моего рода, я бы не ставил условий.

Подойдя к управляющему, он приветствовал его поднятой рукой и смело напомнил:

— Обещание благородного — долг!

Габаль вышел. Присутствующие последовали за ним.

40

На глазах у всех жителей улицы Габаль успешно очистил их дома от змей. Каждый раз, как змея сдавалась перед ним, раздавались радостные крики и песни, и новости проносились от Большого Дома до самой аль-Гамалии. Когда Габаль закончил свою работу и вернулся домой, юноши и ребятня встретили его аплодисментами и песней:

Габаль — защитник несчастных,

Габаль — повелитель змей!

Пение и рукоплескания продолжались и после того, как Габаль скрылся за дверью, и это не осталось незамеченным надсмотрщиками. Как только сторонники Габаля вышли на улицу, Хамуда, аль-Лейси, Абу Сарии и Баракат обрушились на них с проклятиями и ругательствами, разогнав всех по домам пощечинами и пинками. На улице не осталось никого, только собаки, кошки да мухи. Люди спрашивали, в чем дело? Почему надсмотрщики наказали тех, кто восхищался добрыми делами Габаля? Сдержит ли управляющий данное Габалю обещание, или это станет началом его страшной мести? Все эти вопросы задавал себе и Габаль. Он собрал у себя Хамданов для того, чтобы решить все сообща. А в это же время Заклат, сжигаемый ненавистью, обращался к управляющему и его жене:

— Никого из них нельзя оставлять в живых!

Лицо аль-Эфенди выражало одобрение.

— А как же слово чести, которое дал управляющий? — спросила ханум.

Заклат помрачнел так, что его лицо перестало быть похожим на человеческое.

— Народ подчиняется силе, а не чести, — ответил он.

— Они будут сплетничать о нас и вернутся сюда, — проворчала ханум.

— Пусть говорят, что хотят. Когда они нас не обсуждали? Каждый вечер в кофейнях они ругают нас и смеются над нами, но стоит нам появиться на улице, как они пресмыкаются. Перед силой, а не от восхищения нашей честью.

Аль-Эфенди недовольно взглянул на жену:

— Именно Габаль напустил этих змей, чтобы диктовать нам свои условия. Все об этом знают. Кто же заставит нас держать слово, данное обманщику и наглому мошеннику?

— Госпожа, не забывайте, что если Габалю удастся вырвать у нас права рода Хамдан, то и остальные в квартале не успокоятся, пока не получат свою долю имения. Тогда оно будет для нас потеряно, пропадем и все мы, — предостерег Заклат, скривив уродливую мину.

Аль-Эфенди сдавил четки так, что они затрещали.

— Не оставляй никого из них в живых! — снова крикнул Заклат.

Надсмотрщиков пригласили в дом Заклата. Следом подтянулись их помощники. По кварталу разнесся слух, что Хамданам готовится страшная участь. Мужчины толпились на улице, женщины выглядывали из окон. Но у Габаля уже созрел план. Вооруженные дубинками и камнями мужчины рода Хамдан собрались во внутреннем дворе. Женщины засели в комнатах дома и на крышах. У каждого была своя задача, которую он должен был выполнить. Любая ошибка, если что-то пойдет не так, могла обернуться гибелью рода. Все заняли свои места вокруг Габаля. Заметив, что нервы у людей на пределе, Габаль еще раз напомнил им, что аль-Габаляуи поддерживает их и обещает успешный исход, если они покажут свою силу. Его слова возымели на Хамданов действие: кто-то поверил ему, а кто-то подумал, что терять-то уже нечего. Поэт Радван шепнул на ухо Хамдану:

— Боюсь, ничего из этого не получится. Не лучше ли закрыть ворота и атаковать с крыш и из окон?

Хамдан пожал плечами:

— Тогда мы окажемся в ловушке и умрем от голода!

Он подошел к Габалю с вопросом:

— Ворота оставлять открытыми?!

— Настежь! И отбросьте сомнения! — ответил Габаль.

Холодный ветер дул так, что был слышен его вой. Тучи быстро бежали по небу, будто их кто-то гнал. Все вопрошали: будет ли ливень? Собравшиеся снаружи шумели так, что заглушали собачий лай и мяуканье котов.

— Шайтаны идут! — предостерегающе выкрикнула Тамархенна.

Заклат, окруженный надсмотрщиками, действительно вышел из дома. За ними следовали их пособники с дубинками в руках. Они медленно миновали Большой Дом и свернули к кварталу Хамданов, где их с ликованием встретила толпа. В кричащей толпе были свои группировки — тех, кто приветствовал побоище и предвкушал кровопролитие, но их было меньшинство, и тех, кто завидовал Хамданам, претендовавшим на особое положение на улице. Но почти все питали ненависть к надсмотрщикам, затаив на них зло, и лицемерно выражали поддержку только из страха. Заклату не было до них никакого дела. Он шел уверенным шагом, пока не остановился у дома Хамдана и не выкрикнул:

— Если среди вас есть мужчина, пусть выходит!

Из окна ему ответил голос Тамархенны:

— Дай нам еще раз слово чести, что пальцем не тронешь того, кто выйдет!

Заклат разозлился: нищая Тамархенна высмеивает его слово чести.

— Что, никто, кроме этой потаскухи, мне не ответит?!

— Да упокоит Господь душу твоей матери, Заклат!

Заклат приказал своим людям наступать через ворота.

Они двинулись с места, а их прихвостни начали бросать в окна камни, чтобы никто не смел высунуться. Атакующие налегли на ворота, выдавливая их плечами, пока дерево не заскрипело и не поддалось. Они отошли в сторону, опасаясь, как бы ворота не свалились на них, а потом изо всех сил бросились вперед, вышибли двери из петель и побежали по длинному коридору, ведущему во внутренний двор. Там с поднятыми дубинками их ждали Габаль и Хамданы. Заклат сделал рукой неприличный жест, издал смешок и бросился на них, за ним — его люди. Едва они добежали до середины, как вдруг земля исчезла у них под ногами, и они провалилась на дно глубокой ямы. Моментально в доме открылись все окна по обеим сторонам коридора, и в яму из ведер и тазов полилась вода. Не теряя времени, Хамданы начали забрасывать яму камнями. Впервые улица стала свидетелем воплей надсмотрщиков, увидела кровь, хлынувшую из головы Заклата, и дубинки, опускающиеся на головы Хамуды, Бараката, аль-Лейси и Абу Сарии, барахтающихся в грязной жиже. Увидев, что случилось с надсмотрщиками, их пособники побежали наутек, бросив их без помощи. Хамданы не прекращали лить воду, продолжали кидать камни и колотить без пощады дубинками. Из глоток, которые не знали ничего, кроме брани и ругательств, раздавались крики о помощи.

— Не оставляйте никого из них! — громко кричал Радван.

Грязная вода смешалась с кровью. Первым дух испустил Хамуда. Еще слышались выкрики аль-Лейси и Абу Сарии. Руки Заклата, пытающегося выбраться, цеплялись за края ямы, глаза его горели злобой. Превозмогая бессилие, он рычал как зверь. Со всех сторон его били дубинками, пока руки его не ослабли и не исчезли под водой с горстью земли, зажатой в каждом кулаке. В яме стало тихо — ни движения, ни звука. Поверхность затянулась слоем глины вперемешку с кровью. Хамданы, тяжело дыша, уставились на яму. Люди, стоявшие у входа, тоже не сводили с нее глаз.

— Вот отмщение обидчикам! — воскликнул поэт.

Новость быстро облетела улицу. Столпившиеся говорили, что Габаль расправился с надсмотрщиками так же, как со змеями. Люди громко восхваляли Габаля, и их воодушевление возрастало с каждым новым порывом холодного ветра. Габаля уже называли хранителем улицы аль-Габаляуи и требовали выставить на всеобщее обозрение мертвых надсмотрщиков. Люди хлопали в ладоши и танцевали. Но Габаль не расслаблялся, а проворачивал в голове план.

— А сейчас к управляющему! — крикнул он Хамданам.

41

Улица забурлила словно проснувшийся вулкан, еще до того как Габаль и его родня вышли из дома. Женщины повыбегали вслед за своими мужчинами, которые двинулись в жилища надсмотрщиков. Тех, кого заставали, били и руками, и ногами. Родственникам и близким надсмотрщиков приходилось спасаться бегством, прикрывая затылки и лбы, со стоном утирая слезы. Их дома были разграблены подчистую: мебель, одежду, еду уносили, остальное же ломали и выбивали стекла, пока дома не превращались в руины. Потом разгневанная толпа потекла к дому управляющего и собралась у запертых ворот. Раздались громогласные требования: «Дайте управляющего!», «Пусть только попробует не выйти!» Они сопровождались улюлюканьем и насмешками. Часть людей направилась к Большому Дому, призывая аль-Габаляуи выйти из своего добровольного заточения и разобраться в том, что творилось на улице. Остальные же продолжали стучать кулаками по воротам дома управляющего и наседать на них плечами, подстрекая растерявшихся помочь им выбить двери. И в этот решающий момент подошел Габаль, приведший за собой мужчин и женщин рода Хамдан. Воодушевленные своей очевидной победой, они держались уверенно и настроены были решительно. Народ расступился, послышались возгласы одобрения, но Габаль попросил их успокоиться. Крики стали ослабевать, пока не наступила полная тишина. Снова послышалось завывание ветра. Габаль посмотрел на людей, устремивших на него взгляды, и обратился к ним:

— Жители нашей улицы! Я приветствую и благодарю вас!

Ему ответили радостными криками, но он поднял руку, требуя тишины.

— Пока вы не разойдетесь, мы не сможем довести задуманное до конца.

Все в один голос ответили ему:

— Мы жаждем справедливости, господин нашей улицы!

Но Габаль повторил громко, так чтобы слышали все:

— Идите спокойно, и свершится воля владельца!

Люди не переставали восхвалять владельца имения и его внука Габаля, однако тот всем своим видом показывал, что следует разойтись. Им бы хотелось остаться, но, не выдержав прямого взгляда Габаля, они начали расходиться один за другим, пока никого не осталось. Габаль подошел к дверям, постучал и позвал:

— Дядя Хасанейн, откройте!

Испуганный голос ответил:

— Там полно людей…

— Кроме нас, здесь никого нет.

Дверь открылась, и вошел Габаль, а следом за ним представители его рода. Они прошли по крытому пальмовыми ветвями коридору и увидели в дверях гостиной беспомощно стоявшую ханум. На пороге показался бледный как смерть аль-Эфенди с опущенной головой. При его появления Хамданы зашептались.

— Мне так плохо, Габаль! — простонала Хода.

Габаль с презрением указал на аль-Эфенди:

— Если бы свершилось то, что задумал этот бесчестный человек, мы бы все сейчас лежали растерзанными трупами.

Ханум в ответ только громко вздохнула. Габаль жестко посмотрел на управляющего.

— Каким ничтожным ты кажешься без своего окружения! Никто из надсмотрщиков тебя не защищает. Смелости у тебя ни на грош. А спрятаться тебе не за кем. Если бы я захотел разнести твой дом, то в квартале бы нашлись люди, которые разорвали бы тебя в клочья и затоптали бы ногами.

Аль-Эфенди вздрогнул и весь сжался, став совсем ничтожным. Ханум подошла к Габалю со словами:

— Я хочу слышать от тебя только добрые слова, к которым привыкла. Мы сейчас в трудном положении, мы заслуживаем снисхождения и милосердного обращения.

Габаль нахмурился, чтобы скрыть свое волнение.

— Если бы не мое отношение к тебе, то события развивались бы по-другому.

— Я не сомневаюсь, Габаль. Но знаю, ты не можешь отказать мне в просьбе.

— Восстановить справедливость, не пролив при этом ни капли крови, нелегко.

Аль-Эфенди сделал непонятный жест, пошатнулся, теряя силы, и еще больше съежился.

— Что было, то было, — сказала Хода. — Будем повиноваться твоей воле.

Было ясно, что аль-Эфенди из последних сил пытается что-то сказать.

— Есть же возможность исправить сделанные ошибки, — проговорил он тихо.

Все с любопытством ждали, что скажет этот могущественный человек, выглядевший теперь таким слабым и жалким. Сумевший прервать свое молчание аль-Эфенди приободрился.

— Ты сегодня по праву можешь занять место Заклата, — сказал он.

Лицо Габаля почернело, и он с презрением ответил:

— Я не прошу назначать меня охранять улицу. Ищи защиты, но не у меня. Я требую вернуть Хамданам все их права.

— Возьмите их! Ты можешь управлять имением, если хочешь.

— Как раньше, Габаль! — вставила Хода.

Но тут раздался голос Даабаса:

— А почему бы нам не взять себе все имение?!

Хамданы всполошились, управляющий с женой снова побледнели как полотно. Но Габаль возмутился:

— Владелец поручил мне вернуть права на вашу часть имения, а не отнимать имущество у других!

— А кто тебе сказал, что другие придут за своей долей? — спросил Даабас.

— Меня это не касается! — закричал на него Габаль. — Ты ненавидишь насилие только тогда, когда оно направлено против тебя!

Ханум занервничала.

— Да, Габаль, ты — честный человек. Если б ты знал, как я хочу, чтобы ты вернулся домой!

Но Габаль решительно заявил:

— Я буду жить с Хамданами!

— Это не соответствует твоему положению.

— Когда мы получим свою долю с доходов имения, то отстроимся не хуже Большого Дома. Так желает наш дед аль-Габаляуи.

Аль-Эфенди поднял на Габаля глаза, в которых было опасение, и спросил:

— То, что сегодня устроили жители… угрожает и нам?

— А это меня не касается, — ответил Габаль с ненавистью. — Это ваше с ними дело.

— Если будете уважать договор с нами, никто не посмеет угрожать вам, — встрял Даабас.

Управляющий воодушевился:

— При свидетелях я признаю ваши права!

— Поужинай со мной сегодня, — попросила Хода Габаля. — Считай это материнской просьбой.

Габаль понял, чего она добивается, демонстрируя всем его дружбу с этим домом. Но он был не в силах отказать ей.

— Как скажете, госпожа, — ответил он.

42

Следующие дни для рода Хамдан, или рода Габаль, как его теперь называли, стали самыми счастливыми. Их кофейня распахнула двери, и поэт Радван вновь восседал на тахте, проводя рукой по струнам ребаба. Пиво лилось рекой, а в комнатах под потолком клубились облака гашишного дыма. Тамархенна танцевала, пока не надорвала поясницу. Уже никто и не думал о том, чтобы искать убийцу Кодры, а сцены встречи аль-Габаляуи с Габалем обрастали легендами. Эти дни оказались счастливыми и для Габаля с Шафикой. Он предложил ей:

— Давай пригласим аль-Балкыти пожить у нас!

Измученная болью накануне скорых родов, она проговорила:

— Да, пусть встретит появление внука на свет и благословит его.

— Ты мое счастье, Шафика! — с благодарностью сказал ей Габаль. — Сайда найдет себе достойного мужа в семействе Хамдан.

— Теперь его называют «семейство Габаль». Ты лучший из всех, кого знал этот квартал.

Он ответил, улыбаясь:

— Самым лучшим среди нас был Адхам. Как он мечтал о благополучной жизни, когда у человека нет другой заботы, кроме как петь песни! Для нас его мечта стала реальностью.

Однажды Габаль увидел, как пьяный Даабас отплясывал в кругу Хамданов. При приближении Габаля он лихо взмахнул дубинкой и сказал:

— Если не хочешь взять на себя охрану квартала, я займусь этим.

Габаль же закричал на него так, чтобы было слышно всем:

— В нашем роду нет места надсмотрщикам! Мы уподобились им, только когда нужно было защитить себя.

Даабас, не ответив, пошатнулся и вошел с остальными в кофейню.

Габаль с воодушевлением обратился к Хамданам:

— Из всех жителей улицы дед отметил вас своей любовью. Вы — господа этой улицы! Поэтому среди нас должны царить справедливость и уважение. Не смейте совершать преступления!

У Хамданов раздавались бой барабанов и пение. В то время как улица тонула в обычном мраке, по периметрам их домов были развешаны праздничные фонарики. Ребятня собралась на подступах к кварталу Хамданов и глазела издалека. Неожиданно в кофейню с мрачными лицами стали прибывать мужчины других родов. Их учтиво встречали, приглашали сесть и подавали чай. Габаль догадывался, что они пришли не просто поздравить. И интуиция не подвела его: самый старший из них, по имени Занати, начал:

— Габаль! Мы сыновья одной улицы, от одного деда. Сегодня ты господин улицы, самый сильный здесь. Но справедливость должна быть для всех, а не только для Хамданов. Ведь так?

Габаль ничего не сказал в ответ, лицо его выражало безразличие.

— В твоих руках восстановить справедливость на всей улице, — настаивал мужчина.

Однако, во-первых, Габалю не было дела до остальных жителей улицы. А сами они побаивались взвалить на себя такую задачу. Во-вторых, Хамданы всегда чувствовали свое превосходство над остальными, даже когда жили в унижении. Поэтому Габаль вежливо ответил:

— Дед завещал мне заботиться только о собственном роде.

— Но он дед нам всем, Габаль!

— Ну, это еще надо доказать, — вмешался Хамдан.

Хамдан впился взглядом в их лица, чтобы посмотреть, какое действие на гостей произвели его слова. Заметив, что лица их помрачнели, он продолжил:

— То, что мы ему родственники, он подтвердил на встрече в пустыне!

Занати, казалось, хотел ответить: «Ну, это еще надо доказать!» Но, пересилив себя, спросил Габаля:

— Ты рад тому, что мы живем в нищете и страдаем?

Габаль ответил без особых эмоций:

— Нет, конечно. Но это нас не касается.

Мужчина проявлял упорство:

— Как это может вас не касаться?!

Габаль спрашивал себя, по какому праву с ним так разговаривают, но не обижался. Одна половина его души была готова посочувствовать этим людям, другая говорила, что не стоит ввязываться в новые неприятности ради чужих. Да кто они, эти чужаки? Ответ прозвучал из уст Даабаса, который закричал на гостя:

— Вы забыли, как относились к нам, когда нам было хуже некуда?!

Мужчина долго сидел, опустив глаза, и потом сказал:

— А кто мог прямо высказать свое мнение тогда, кто мог посочувствовать открыто, когда здесь господствовали надсмотрщики? Пощадили бы они кого, выступи мы против их воли?

Даабас презрительно сжал губы, осуждая эти слова.

— Вы всегда завидовали нашему положению на улице. А сейчас завидуете еще больше, — сказал он. — Надсмотрщики тут ни при чем!

Занати от безнадежности понурил голову.

— Да простит тебя Всевышний, Даабас!

Даабас был немилосерден:

— Скажите спасибо, что мы не стали мстить вам!

В голове у Габаля метались противоречивые мысли, но он предпочел промолчать. Он опасался протянуть им руку помощи, но вместе с тем не хотел обижать их отказом. Сами же гости не знали, как им реагировать на язвительные упреки Даабаса и на холодные взгляды остальных Хамданов. Габаль молчал без намека на надежду. Мужчины поднялись, расстроенные, и ушли. Даабас подождал, пока они не скрылись из виду, показал им вслед неприличный жест и прокричал:

— Проваливайте, свиньи!

— Брань не пристала господам! — одернул его Габаль.

43

Настал тот знаменательный день, когда Габаль получил на руки долю семейства Хамдан с доходов имения. Пригласив членов своего рода, он уселся во дворе дома, где они одержали победу. С тех пор дом так и стал называться — дом ан-Наср[11]. Габаль пересчитал всех и распределил деньги поровну, не выделив никого, даже себя. Однако Хамдана не устраивала такая справедливость. Свое недовольство он выразил исподволь, обратившись к Габалю:

— Ты не должен ущемлять самого себя, Габаль!

Габаль нахмурился:

— Я взял две части — свою и Шафики.

— Но ведь ты глава этого квартала.

Тогда Габаль ответил громко, чтобы слышали все:

— Глава рода не должен обкрадывать своих сородичей.

Не утерпев, Даабас, с беспокойством следивший за этим разговором, вмешался:

— Габаль — это не Хамдан, Хамдан — не Даабас, а Даабас не Каабальха!

— Ты хочешь разделить наш род на слуг и господ?! — вскипел Габаль.

Даабас оставался при своем:

— Но среди нас есть владелец кофейни, есть бродячий торговец, есть нищий. Как же можно их уравнять? Я был первым, кто нарушил запрет надсмотрщиков и вышел на улицу, я первый, кому досталось от Кодры, я первый, кто встретил тебя в изгнании, я первый, кто поверил тебе, когда другие колебались!

Габаль рассердился еще сильнее.

— Хвастун и обманщик! Клянусь, такие, как ты, заслужили те унижения, которые пришлось пережить! — закричал он.

Даабас собрался упорствовать, но, заметив в глазах Габаля искры гнева, отступил и, не сказав ни слова, покинул собрание. Вечером он появился в курильне подслеповатого Атриса и сел с остальными, заказав кальян, чтобы позабыть свои заботы. Желая развлечься, он позвал Каабальху сыграть с ним в азартную игру. Они сели играть в шашки, и не прошло и получаса, как Даабас проиграл свою долю с доходов имения. Атрис, менявший воду в его кальяне, засмеялся:

— Вот не повезло тебе, Даабас! На роду, видно, тебе написано нищенствовать! Вопреки воле владельца имения!

Потеря мгновенно прочистила мозги от дурмана, и Даабас злобно пробурчал:

— Богатство так просто не уходит!

Атрис затянулся, проверяя, достаточно ли воды в кальяне.

— Но ты его уже потерял, брат, — сказал он.

Каабальха начал заботливо собирать деньги и уже занес руку, чтобы спрятать выигрыш за пазуху, как вдруг Даабас схватил его за руку и жестом показал, чтобы он вернул деньги. Каабальха нахмурился:

— Это уже не твое, у тебя нет права!

— Отдавай, навозный жук! — завопил Даабас.

Встревоженный Атрис посмотрел на обоих:

— Не ссориться в моем доме!

— Ты меня не обворуешь! — кричал Даабас, не выпуская руку Каабальхи.

— Отпусти! Я ничего не воровал у тебя!

— Скажешь, заработал на торговле?

— Зачем тогда сел играть?

Даабас врезал ему по лицу.

— Верни мои деньги! Не то кости тебе переломаю!

Вдруг Каабальха вырвал руку. Даабас, потеряв остатки разума, ткнул ему указательным пальцем в правый глаз.

Каабальха взвыл, вскочил на ноги и, рассыпав купюры на колени Даабасу, зажал глаз. Извиваясь от боли, он упал на землю, стал корчиться и стонать. Вокруг собрались люди, Даабас же подобрал деньги и сунул их себе в карман.

— Ты выколол ему глаз! — закричал перепуганный Атрис.

Даабас ужаснулся содеянному, потом резко встал и вышел.

Габаль стоял во дворе дома в окружении мужчин своего рода. Глаза его горели негодованием. Каабальха сидел рядом на корточках с повязкой на правом глазу. Даабас склонился перед Габалем, смиренно принимая его гнев, не произнося ни слова. Хамдан, желая успокоить разъяренного Габаля, учтиво сказал:

— Даабас вернет все деньги Каабальхе.

— Пусть сначала вернет ему глаз! — крикнул Габаль.

Каабальха расплакался.

— Если б можно было вернуть ему зрение! — со вздохом сказал Радван.

С лицом, почерневшим как небеса перед грозой, Габаль произнес:

— Но можно взять око за око!

Даабас со страхом посмотрел в лицо Габалю, протянул деньги Хамдану и сказал:

— Злоба лишила меня рассудка. Я не хотел его калечить!

Габаль долго с ненавистью смотрел на Даабаса, затем устрашающе произнес:

— Око за око! Зачинщик сам виноват.

Люди растерянно переглянулись. Таким грозным Габаля они еще не видели. Подобной ярости он не испытывал ни в тот день, когда покидал родной дом, ни тогда, когда убил Кодру. Он был действительно страшен в гневе. И если вспыхнет, гнев его уже ничем нельзя было погасить. Хамдан хотел было что-то сказать, но Габаль опередил его:

— Владелец имения облагодетельствовал вас не для того, чтобы вы калечили друг друга. Либо будет порядок, либо перебьем себя сами. Поэтому я требую, чтобы виновнику выкололи глаз.

Даабаса охватила паника.

— Никому не дам до меня дотронуться! Всех убью! — завопил он.

Габаль набросился на него как разъяренный бык и ударил кулаком в лицо. Тот упал без движения на землю. Габаль поднял потерявшего сознание Даабаса, завел ему руки за спину, повернул лицом к Каабальхе и приказал:

— Вставай! Накажи его!

Каабальха поднялся, но застыл в нерешительности. В этот момент в доме Даабаса раздался визг. Габаль строго посмотрел на Каабальху и крикнул ему:

— Давай, не то закопаю здесь самого!

Каабальха подошел ближе и при всех ткнул пальцем Даабасу в глаз так, что вышиб его. В доме Даабаса завопили еще истошнее. Некоторые из его друзей, такие как Атрис и Али Фаванис, заплакали.

— Трусы и злодеи! — кричал на них Габаль. — Вы ненавидели надсмотрщиков за то, что они сильнее вас. Но как только сами обрели силу, стали унижать и избивать ближних! В душе у вас — дьявол, вы забыли о милосердии. Поэтому либо будет порядок, либо сгинем все.

Оставив Даабаса на попечение друзей, Габаль ушел. Это событие произвело впечатление на многих. И какое! Если раньше Габаль был для них любимым вождем и его считали главой, не желающим называться надсмотрщиком, то теперь люди стали его бояться. Они шепотом рассказывали о его жестокости и беспощадности. Однако находились и те, кто отвечал им, напоминая об оборотной стороне его суровости — жалости к жертвам и искреннем желании установить порядок и справедливость в семействе Хамдан, сохранив между членами рода братские отношения. Каждый день они получали подтверждение этому желанию в его словах и поступках, пока противники не приняли эти идеи, боявшиеся — не поверили в них, и пока не удалось склонить сомневавшихся. Закон соблюдали все. Это было честное и мирное время. Габаль оставался для всех гарантом справедливости и порядка, пока не покинул этот мир, так и не отступив от своих убеждений.

* * *

Такова история Габаля.

Он был первым на нашей улице, кто восстал против насилия. Первым, кто удостоился разговора с владельцем имения после того, как тот отошел от дел. Обладая такой силой власти, с которой трудно было поспорить, он боролся с надсмотрщиками, преступниками и разбогатевшими на мошенничестве и торговле наркотиками. Для своего рода он оставался символом доброй силы и порядка. Да, он оказался равнодушен к остальным жителям улицы и, вероятно даже, как все представители его рода, смотрел на них свысока. Но он никого не обижал и ни к кому не относился плохо. Для всех он был образцом, достойным подражания.

И если бы не бич нашей улицы — забывчивость, то его примеру следовали бы до сих пор.

Но забывчивость — вот в чем несчастье нашей улицы…

РИФАА

44

До рассвета был еще далеко. Вся улица спала крепким сном, в том числе надсмотрщики, собаки и кошки. Стояла такая непроглядная темень, что казалось, будто она никогда не рассеется. И в этой абсолютной тишине едва слышно скрипнула дверь дома ан-Наср в квартале Габаля. Из него просочились две тени и с опаской направились в сторону Большого Дома. Миновав его стену, силуэты свернули к пустыне. Они старались идти бесшумно и время от времени оборачивались, чтобы удостовериться — погони нет. Ведомые светом падающих звезд, они достигли скалы Хинд — черной, как сгусток небытия. Это были мужчина среднего возраста и молодая женщина на сносях, каждый с набитым узлом. У скалы женщина вздохнула и сказала, изнемогая:

— Я устала, Шафеи.

Мужчина остановился и недовольно проговорил:

— Отдыхай, но не слишком долго!

Женщина поставила свой мешок на землю и уселась на него поудобнее, широко расставив ноги. Мужчина подождал еще минуту, оглядываясь, и тоже сел на узел. Их обдувал ветерок, обещающий быстрый с влажным дыханием рассвет. Однако женщина была обеспокоена другим.

— Где же я буду рожать? — спросила она.

— Да в любом месте, Абда, куда лучше, чем на нашей улице, — ответил раздраженно ей Шафеи.

Он поднял глаза на бескрайнюю гору, тянущуюся с севера на юг.

— Мы отправимся на рынок аль-Мукаттам, как Габаль в дни испытаний. Я открою мастерскую и буду работать, как работал в квартале. У меня золотые руки и есть деньги, чтобы начать дело.

Женщина стянула черный платок с головы и плеч и печально заключила:

— Будем жить на чужбине, как сироты. А ведь мы из рода Габаль, хозяев нашей улицы!

Мужчина сплюнул от злости и сказал недовольно:

— Хозяева улицы! Мы обиженные рабы, Абда. Славные времена Габаля кончились. Сейчас всем заправляет проклятый Занфаль, наш надсмотрщик. Он грабит заработанное нами и убивает тех, кто возмущается.

Абда не стала с ним спорить, чтобы не вспоминать горестные дни и ночи, наполненные печалью. Выйдя за пределы квартала, она оставила в памяти только хорошее, и поэтому сердце ее ныло.

— Несмотря на все напасти, — сокрушалась она, — такого квартала, как наш, нет нигде. Где найдешь такой Большой Дом, как у нашего деда? Где еще есть такие соседи? Где еще услышишь рассказы об Адхаме, Габале и скале Хинд? Да будут прокляты эти несчастья!

— А как насчет того, что без всякой причины тебя бьют дубинкой? — с горечью отозвался мужчина.

Он вспомнил ненавистного Занфаля, как тот взял его за шиворот и тряхнул так, что чуть не переломал ребра, а потом у всех на глазах толкнул в грязь. И лишь за то, что у Шафеи язык повернулся заговорить об имении. Он топнул ногой и продолжил:

— Этот злодей похитил ребенка у Сидхума, торговца бараньими головами, и больше никто его не видел. Он дитя новорожденное не пощадил. И ты еще спрашиваешь, где тебе рожать? Родишь среди людей, которые не убивают младенцев.

Абда вздохнула и сказала тихо, чтобы смягчить смысл своих слов:

— Довольствовался бы ты тем, чем довольствуются остальные!

Мужчина нахмурился. Раздражение на его лице скрывала темнота.

— А в чем моя вина, Абда? Я спрашивал: где же времена Габаля, где справедливая сила? Что заставило род Габаля вновь страдать от унижений? А Занфаль разнес мою мастерскую, набросился на меня и убил бы, если не соседи. Останемся здесь, пока не родишь, — иначе ждет его такая же судьба, как ребенка Сидхума.

Она печально покачала головой.

— Если бы у тебя, Шафеи, было терпение! Ты разве не слышал, что говорят? Скоро аль-Габаляуи выйдет из своего добровольного заточения, чтобы избавить внуков от позора и унижения.

Мужчина глубоко вздохнул и усмехнулся:

— Говорят… Я слышу эти разговоры с детства. Но правда в том, что наш дед закрылся от нас, а его управляющий присвоил себе все, кроме, конечно, той части, которую отдает охраняющим его надсмотрщикам. Занфаль, отвечающий перед ним за род Габаля, получает деньги и набивает себе брюхо, как будто не было в нашем квартале самого Габаля, как будто не лишил он глаза Даабаса за выбитый им глаз Каабальхи.

Женщина, еле различимая в плотной темноте, замолчала. Утро ей было суждено встретить среди незнакомых людей. Чужие станут ее новыми соседями, и их руки примут новорожденного. Он вырастет на чужой земле, как ветка, оторванная от дерева. А женщина хотела остаться жить в своем роду. Она носила еду мужу в мастерскую, садилась вечером перед окном и слушала ребаб слепого поэта дядюшки Гаввада. Как чудесно пел ребаб, и как красива была история Габаля! Ночью ему повстречался аль-Габаляуи и приказал не бояться. Аль-Габаляуи обещал ему сочувствие и поддержку, и они одержали победу. Габаль вернулся в свой квартал окрыленным. Что может быть слаще возвращения после разлуки?!

Шафеи вгляделся в меркнущие звезды и светлую полосу на небе.

— Нужно идти, чтобы быть на рынке до восхода, — озабоченно сказал он.

— Но мне бы еще отдохнуть.

— Хватит уже!

Как хорошо было бы жить без Занфаля! Жизнь была бы полна благ, чистой любви, и добрых чувств под небом с мерцающими звездами. Но в ней есть управляющий Ихаб, надсмотрщики Баюми, Габер, Хандуса, Халед, Батыха и Занфаль. Не было ничего невозможного в том, чтобы каждый дом квартала стал подобен Большому Дому, чтобы вместо стона из них доносилась музыка. Но угнетенные продолжают лишь мечтать о несбыточном, как когда-то Адхам. Несчастные, лица их опухли от пощечин, поясницы ломит от пинков, глаза облепили мухи, а в головах роятся вши.

— Почему аль-Габаляуи забыл о нас?

— Бог знает, что с ним творится, — пробормотала женщина.

От отчаяния и гнева мужчина прокричал:

— Аль-Габаляуи!

Ему ответило эхо. Он встал.

— Положись на Бога!

Женщина поднялась, он взял ее под руку, и они зашагали на юг, в сторону рынка аль-Мукаттам.

45

Глаза Абды излучали радость, с лица не сходила улыбка.

— Вот и наша улица! — воскликнула она. — Вот мы и вернулись, слава Богу, Владыке миров!

Дядюшка Шафеи, вытерев пот со лба рукавом накидки, улыбнулся и подтвердил:

— Правда, приятно снова оказаться дома!

Рифаа слушал слова родителей, но его красивое открытое лицо выражало удивление, к которому примешивалась грусть.

— Разве можно забыть рынок аль-Мукаттам и наших соседей? — противился он.

В ответ мать улыбнулась ему, покрывая платком голову, уже тронутую сединой. Было ясно: мальчик привык к местам своего детства так же сильно, как она истосковалась по родной улице. И хотя здесь его ждут забота и ласка, без старых друзей ему будет нелегко.

— Хорошее никогда не забывается, — ответила Абда. — Но это наша родина, здесь наша родня. Они хозяева улицы. Ты полюбишь их, и они примут тебя. Как прекрасен должен быть квартал Габаля после смерти Занфаля!

Но Шафеи засомневался:

— Ханфас вряд ли окажется лучше.

— Однако у Ханфаса нет причин держать на тебя зло.

— Ненависть надсмотрщиков вспыхивает быстро, как фитиль.

— Не думай об этом! — взмолилась Абда. — Мы вернулись для того, чтобы жить мирно. Ты откроешь мастерскую, и она будет приносить доход. Не забывай, что и на аль-Мукаттаме надсмотрщики не оставляли тебя в покое. Всюду люди под их властью.

Семья уже подходила к своему кварталу. Впереди шагал Шафеи с мешком за спиной, за ним следом шли Абда и Рифаа, каждый с большим узлом в руках. Рифаа, высокий и стройный, с ясным лицом, в котором угадывалась скромность и мягкость, был необыкновенно привлекательным юношей. По нему было видно, что он чужой на этой земле. Он с любопытством разглядывал все вокруг, пока его внимание не привлек Большой Дом, одиноко стоявший в начале улицы, за высокой стеной которого качались кроны деревьев. Рифаа долго не сводил взгляда с дома, потом спросил:

— Дом нашего деда?

— Да! — радостно воскликнула Абда. — Видишь, как я тебе рассказывала. Здесь живет твой дед, владелец этой земли и всего имущества на ней. Здесь все принадлежит ему и существует его милостью. Если бы он не закрылся от нас, наша улица была бы самой счастливой!

Шафеи, усмехнувшись, добавил к ее словам:

— Да! И от его имени управляющий Ихаб грабит имение, а жители затравлены надсмотрщиками.

Они неуверенно продвигались по улице вдоль южной стены Большого Дома. Рифаа не сводил глаз с его закрытых окон и дверей. Потом перед ними вырос дом управляющего Ихаба, у распахнутых ворот которого на скамье сидел привратник. Как раз напротив располагался дом главного надсмотрщика улицы — Баюми. У входа стояла повозка, груженная мешками риса и корзинами фруктов. Слуги один за другим вереницей заносили их в дом. Вся улица была большой детской площадкой, где резвились босоногие мальчишки, а их матери сидели на циновках прямо на земле, перебирая фасоль или нарезая зелень. Они рассказывали друг другу шутки, они обменивались новостями, кругом царили шум и суета. Тут раздавался смех, там слышалась перебранка. Как только семейство Шафеи ступило в квартал Габаль, на пути им встретился слепой старик, неторопливо нащупывающий палкой себе дорогу. Шафеи скинул мешок, поставил его на землю и бросился к слепому с возгласом:

— Дядя Гаввад, поэт наш, здравствуй!

Поэт остановился, изо всех сил напрягая слух, в растерянности затряс головой, и сказал:

— И тебе здравствуй! Твой голос я где-то слышал.

— Как ты мог забыть своего друга, плотника Шафеи?!

Лицо старика засветилось, и он воскликнул:

— Шафеи! Боже мой!

Старик раскрыл объятия, и друзья горячо обнялись, привлекая внимание всех, кто находился поблизости. Двое мальчишек, подражая им, тоже принялись обнимать друг друга. Не отпуская руки Шафеи, Гаввад сказал:

— Вас не было с нами двадцать лет, а то и больше. Как стремительно летит время! А что с твоей женой?

— Со мной все в порядке, дядя Гаввад, — откликнулась Абда. — Я молилась, чтобы Бог послал тебе здоровья! А это наш сын Рифаа. Рифаа, поцелуй руку дяде Гавваду.

Рифаа охотно подошел к поэту, взял его руку и поцеловал. Гаввад похлопал юношу по плечу и, проведя пальцами по его лицу, сказал:

— Поразительно! Поразительно! Он так похож на деда!

От этой похвалы Абда засияла, а Шафеи засмеялся:

— Если бы ты видел, какой он тощий, ты бы так не говорил!

— Хотя юноша многое взял от него, аль-Габаляуи, правда, один такой. А чем занимается твой сын?

— Я обучил его плотницкому ремеслу. Но единственный ребенок в семье — всегда баловень! В мастерской его не удержишь, он все больше бродит по пустыне или в горах.

Поэт улыбнулся:

— Как женится, остепенится. А где ты был все это время, Шафеи?

— На рынке аль-Мукаттам.

Старик громко рассмеялся:

— Совсем как Габаль! Только он вернулся оттуда заклинателем змей, а ты как был плотником, так и остался. Хорошо, что твой враг умер, хотя преемник его — того же поля ягода.

— Один хуже другого! — проговорила Абда. — А мы все мечтаем о спокойной жизни…

Мужчины, услышав о возвращении Шафеи, сбежались, бросив все. Они встречали его теплыми объятиями и радостными приветствиями. Окруженный родственниками, Рифаа по-прежнему смотрел на все внимательно и с любопытством. На сердце у него постепенно отлегло, и расставание с аль-Мукаттамом уже не казалось столь тяжелым. Он оглядывался вокруг, пока глаза его не остановились на окне первого дома на улице, в котором он заметил девушку: она с интересом его разглядывала. Стоило их взглядам встретиться, как она отвела глаза и стала смотреть поверх него. Один из друзей отца, заметив это, шепнул:

— Айша, дочь Ханфаса. Один взгляд на нее — и будешь зарезан.

Рифаа покраснел, а Абда оправдывалась:

— Он у нас не такой. Просто впервые очутился в родном квартале.

Неожиданно из этого дома важной походкой вышел усатый набычившийся мужчина. На нем была просторная галабея, лицо в синяках и шрамах. В толпе негромко повторили: «Ханфас! Ханфас!» Гаввад взял Шафеи за руку и подвел его к мужчине, обратившись:

— Приветствую благодетеля квартала Габаль! Разреши представить тебе нашего брата — плотника Шафеи. Он вернулся в квартал после двадцати лет скитаний.

Ханфас бросил на Шафеи равнодушный взгляд и долго делал вид, что не замечает его протянутой руки, но потом все же с каменным лицом подал руку, безразлично пробурчав:

— Привет.

Рифаа посмотрел на Ханфаса с возмущением, но мать шепнула ему на ухо, чтобы он подошел поздороваться. Сделав над собой усилие, Рифаа подошел и протянул Ханфасу руку.

— Мой сын Рифаа, — представил его Шафеи.

Ханфас смерил юношу презрительным взглядом, который жители улицы растолковали как неприятие необычно утонченного для этих мест внешнего вида юноши. Небрежно пожав ему руку, Ханфас обернулся к Шафеи:

— Не забыл, пока отсутствовал, порядки на нашей улице?

Шафеи сразу понял, что тот имеет в виду, и ответил, пытаясь скрыть смятение:

— Мы всегда готовы тебе услужить, господин!

Ханфас с подозрением глянул ему в лицо:

— А чтой-то ты бросил все и покинул квартал?

Шафеи замялся: что бы ответить?

— Удрал от Занфаля? — спросил Ханфас.

Гаввад поспешил вмешаться:

— Ну, ничего такого, что нельзя было бы простить.

— Если рассердишь меня, — предупредил Ханфас, — из-под земли достану!

— Уважаемый, вот увидишь, мы будем самыми примерными, — умоляющим голосом пообещала Абда.

В окружении друзей семья Шафеи прибыла в дом ан-Наср, чтобы обустроиться там в свободных комнатах, как предложил им Гаввад. В окне, выходящем во внутренний двор, появилась удивительной красоты девушка. Она смотрелась в стекло, как в зеркало, и расчесывала волосы. Увидев прибывших, она не без кокетства спросила:

— Кто это так вышагивает, как жених на свадьбе?

Послышались смешки, и один из мужчин ответил:

— Твой новый сосед, Ясмина. Заселяется напротив.

— Да преумножит Господь число мужчин! — воскликнула она со смехом.

Глаза Ясмины безразлично скользнули по Абде и с восхищением остановились на Рифаа. Ее взгляд поразил Рифаа еще больше, чем взгляд дочери Ханфаса Айши. Как только он скрылся вслед за родителями за дверью напротив, Ясмина пропела:

— Мамочки, какой красавец!

46

При входе в дом ан-Наср Шафеи открыл плотницкую мастерскую. Утром Абда ходила на рынок за покупками, а Шафеи с сыном шли сюда, садились на пороге и ждали заказов, которые обеспечат им заработок. У главы семейства еще оставались сбережения, которых должно было хватить на месяц, но не больше, и он беспокоился. Однажды, посмотрев на крытую галерею дома, ведущую во внутренний двор, он сказал:

— Именно в этом священном коридоре Габаль утопил наших врагов.

Рифаа мечтательно смотрел на отца и улыбался.

— А вот на этом пятачке, — продолжал отец, — Адхам возвел свою лачугу. Здесь-то все и происходило. В ней аль-Габаляуи благословил своего сына, даровав ему прощение.

Рифаа улыбнулся еще шире, задумавшись: это место навевало прекраснейшие из воспоминаний рода. Не будь время столь беспощадно, оно сохранило бы следы ног аль-Габаляуи и Адхама, а ветер вторил бы их дыханию. Из этих окон лилась вода на головы надсмотрщиков, угодивших в яму. А ведь вода обрушивалась на врагов и из окна Ясмины тоже. А сегодня за шторами можно поймать только испуганные взгляды. Время сыграло злую шутку со всеми великими событиями… Габаль тогда во дворе поджидал врагов, окруженный слабыми сородичами, однако они одержали победу.

— Габаль выиграл битву, отец, но что толку от этой победы?

Шафеи тяжело вздохнул.

— Мы дали обет не задумываться над этим. Видел Ханфаса?

В этот момент его позвал кокетливый голосок:

— Эй, дядюшка! Плотник!

Отец и сын осуждающе переглянулись. Шафеи встал, задрал голову и увидел высунувшуюся из окна Ясмину. Ее длинные косы свисали, раскачиваясь из стороны в сторону.

— Чего тебе? — проворчал он.

Девушка продолжала все в том же игривом духе:

— Отправь ко мне своего сына, пусть заберет в починку обеденный стол.

Шафеи вернулся на место со словами: «Положись на волю Всевышнего!» Дверь в комнату оказалась открытой: его ждали. Рифаа кашлянул, услышав приглашение, вошел и увидел девушку в коричневой галабее с белой отделкой у ворота и на груди. Также он заметил, что девушка была босая. Она пристально смотрела на него, не произнося ни слова, будто проверяя, какое впечатление производит. Но когда поняла, что мысли его невинны, указала на столик с тремя ножками, стоявший в углу гостиной, и сказала:

— Четвертая ножка под диваном. Прошу тебя, почини и покрой заново лаком.

— К твоим услугам, госпожа, — сухо ответил Рифаа.

— А сколько это будет стоить?

— Спроси у отца.

— А ты? Не знаешь цен? — вздохнула она.

— Цену спрашивают у отца.

Девушка не сводила с него глаз.

— А кто будет чинить?

— Я. Но под его присмотром и с его помощью.

Ясмина вдруг рассмеялась:

— Батыха, младший надсмотрщик, мельче тебя, но он один может раскидать толпу, а ты не можешь самостоятельно даже ножку привинтить.

Рифаа, решив закончить на этом разговор, ответил:

— Главное, что стол вернется к тебе в лучшем виде.

Достав из-под дивана ножку, он взвалил стол на плечи и направился к выходу, попрощавшись:

— Будь здорова.

Когда он опустил стол перед отцом в мастерской, Шафеи недовольно рассмотрел его со всех сторон и сказал:

— Честно, я бы предпочел, чтобы первый заказ поступил из места почище.

Рифаа, ответил, не поняв:

— Там вовсе не грязно, отец. Она же одна живет.

— Нет ничего опаснее одинокой женщины!

— Но, может, ей нужен добрый совет?

— Наше дело плотничать, а не советы раздавать, — усмехнулся Шафеи. — Подай-ка сюда клей!

Вечером Шафеи с сыном отправились в кофейню квартала Габаль. Поэт Гаввад сидел на своей скамейке, отхлебывая кофе. Хозяин кофейни Шалдам устроился недалеко от входа. А центральное место занял Ханфас, окруженный своими приспешниками. Шафеи и Рифаа подошли с ним поздороваться и, выразив почтение, опустились на свободные места рядом с Шалдамом. Шафеи сразу же заказал себе кальян, а для Рифаа — стакан чая с орехами. Воздух в кофейне казался спертым, застойным, в нем пахло мятой, гвоздикой и кальянным табаком. Под потолком клубились облака дыма. Лица посетителей были бледны, усы взъерошены, а веки еле поднимались. Время от времени слышался хрип, кашель, грубый смех, непристойные шутки. Из глубины квартала доносились крики мальчишек, распевающих:

Ребята с нашей улицы!

Христиане, не евреи.

Едите что вы? — Финики!

А пьете что? — Так кофе!

У входа в кофейню лежала кошка. Вдруг она нырнула под лавку и зашипела, а спустя мгновение выскочила на улицу с мышью в зубах. Рифаа с отвращением отставил свой стакан в сторону, поднял глаза и увидел, как Ханфас сплюнул.

— Когда наконец начнешь, старая развалина? — прикрикнул Ханфас на Гаввада. Тот заулыбался, кивнул и взял в руки инструмент. В первую очередь он пропел приветствие управляющему имением Ихабу, во вторую — главному надсмотрщику Баюми, а в третью — Ханфасу, преемнику Габаля. Поэт начал свой рассказ: «Однажды Адхам сидел в конторе имения, принимая арендаторов и записывая их имена в тетрадь. И услышал он голос, назвавший имя — Идрис аль-Габаляуи. От испуга Адхам поднял голову и увидел перед собою брата…». Он продолжал рассказывать, все внимательно его слушали. Рифаа же следил за ним с замиранием сердца — именно эту историю в исполнении этого поэта слушала его мать. Сколько раз она говорила ему: «Наша улица — улица преданий». Их действительно нельзя было не полюбить! В них он находил утешение печали, которую вызывали воспоминания о радостях, оставленных в прошлом на рынке аль-Мукаттам. Они — бальзам для его сердца, сжигаемого неизвестной любовью. Столь же неизвестной, как неизвестен был ему Большой Дом, закрытый от всего мира, без признаков жизни, если не считать раскачивающихся крон смоковниц, пальм и тутовых деревьев. Кроме этих деревьев и преданий, не было других доказательств существования аль-Габаляуи. А доказательство того, что он, Рифаа, потомок аль-Габаляуи, нащупали руки слепого Гаввада.

Надвигалась ночь. Дядюшка Шафеи раскуривал уже третью трубку. На улице стихли голоса зазывающих бродячих торговцев и возня ребятни. Кроме доносившихся издалека ударов дарбуки[12] и воплей женщины, которую избивал муж, слышалась только музыка ребаба. А тем временем решалась судьба Адхама, за которым Умайма отправлялась в пустыню. Так же и мать покидала квартал, когда моя жизнь билась в ее чреве. Да будут прокляты эти надсмотрщики вместе с котами, в зубах которых мыши испускают последний дух! Проклятье каждому взгляду, полному насмешки, каждой улыбке, от которой веет холодом! Будь проклят тот, кто встречает вернувшегося словами: «От гнева моего тебе не скрыться!» Да будут прокляты те, кто запугивает и лицемерит. У Адхама не осталось ничего, кроме пустыни. И вот поэт уже поет одну из тех непристойных песен, которые горланил Идрис. Рифаа склонился к отцу и шепнул ему на ухо:

— Я хочу побывать в других кофейнях тоже.

— Но наша кофейня лучшая на улице! — удивился отец.

— А о чем поют поэты там?

— Те же истории, только рассказывают их иначе.

Шалдам услышал, о чем они шепчутся.

— Нет людей более лживых, чем на нашей улице. А самые большие лжецы из них — поэты. В другой кофейне ты можешь услышать, что Габаль назвался сыном всей улицы. Но это не так. Он признавал себя только сыном рода Хамдан.

— Поэт любой ценой готов ублажить слушателя, — заметил Шафеи.

— Надсмотрщиков он готов ублажать! — шепотом поправил его Шалдам.

Около полуночи отец с сыном ушли из заведения. Тьма была такой густой, что казалось, она оживает. Слышались мужские голоса, доносившиеся как будто из пустоты. В чьей-то невидимой руке догорал огонек сигареты, похожий на падающую звезду.

— Понравилось тебе сказание? — спросил отец.

— Прекраснейшее из того, что я когда-либо слышал!

— Дядюшка Гаввад полюбил тебя, — засмеялся Шафеи. — Что он сказал тебе в перерыве?

— Пригласил в гости.

— Как быстро ты нравишься людям! Но как же медленно ты учишься!

— Ну, мне еще всю жизнь плотничать, — оправдался Рифаа. — Мне так хочется побывать во всех кофейнях!

В темноте они нашли вход во двор дома. Из комнаты Ясмины раздавались крики пьяных. Кто-то пел:

Как шапочка твоя красива!

Кто вышивал ее искусно так?

А мне она прошила насквозь сердце!

— А я думал, она живет одна… — опешил Рифаа.

— Ты многого не замечаешь, блаженный! — вздохнул в ответ отец.

Они стали медленно и осторожно подниматься по лестнице. И вдруг Рифаа сообщил:

— Отец, мне надо зайти к дядюшке Гавваду.

47

Рифаа постучал в дверь поэта Гаввада, в третьем по счету доме в квартале Габаль. Во внутреннем дворе женщины, вышедшие кто постирать белье, кто приготовить еду, перебрасывались грубостями. Рифаа перегнулся через перила галереи. Основной скандал разгорался между двумя хозяйками. Одна, дети которой возились у таза со стираным бельем, размахивала руками в мыльной пене. Другая стояла у лестницы и, засучив рукава, отвечала на брань словами еще крепче, приправляя их неприличными покачиваниями бедер. Остальные женщины разделились на два лагеря. Стены еле выдерживали их ор и грязные ругательства. Не успев войти во двор, Рифаа вздрогнул от всего увиденного и услышанного, и сразу же направился к двери поэта от греха подальше. И женщины туда же! И даже кошки! Что говорить о надсмотрщиках?! У каждого на руках когти, на языке — яд, а в сердцах — страх и ненависть. Воздух чист лишь в пустыне аль-Мукаттама и в Большом Доме, где его владелец один наслаждается покоем! Дверь открылась, его с улыбкой встречал слепец.

— Добро пожаловать, сын моего брата! — впустил его Гаввад.

Едва переступив порог, Рифаа вдохнул аромат благовоний, какой может быть только на небесах. Он последовал за хозяином в маленькую квадратную комнатку, по периметру которой были разложены тюфяки, а по центру лежала расшитая циновка. При закрытых оконных ставнях в комнате стоял полумрак. Потолок вокруг светильника был расписан изображениями голубей и других птиц. Поэт сел на тюфяк и, когда Рифаа опустился рядом с ним, сказал:

— Мы приготовили кофе.

Он позвал жену. Появилась женщина с кофе на подносе.

— Вот, Умм Бахатырха, это Рифаа, сын Шафеи.

Женщина присела со стороны мужа и принялась разливать кофе по чашечкам.

— Добро пожаловать, сынок, — приветствовала она Рифаа.

Она выглядела на пятьдесят с небольшим, стройная, крепкого сложения, с острым взглядом и татуировкой на подбородке. Кивая на гостя, Гаввад сказал:

— Он слушал мои истории затаив дыхание, Умм Бахатырха. В таких поклонниках поэт черпает вдохновение. А остальные, накурившись гашиша, быстро впадают в полудрему.

— Ничего, ему они тоже скоро надоедят, — отшутилась Умм Бахатырха.

— Это все бесы говорят в тебе! — разозлился муж и для Рифаа пояснил: — Жена занимается изгнанием бесов.

Рифаа внимательно посмотрел на женщину, и глаза их встретились, когда она протягивала ему чашку с кофе. Как привлекал его грохот трещоток, стоявший во время этого обряда на рынке аль-Мукаттам! Сердце начинало биться в их ритме, он останавливался посреди дороги, задирал голову и смотрел на окна, провожая взглядом вылетающий из них дым курящихся благовоний и следя за головами участников действа.

— Что ты слышал о нашем квартале? — спросил его поэт.

— Мне рассказывал о нем отец, да и мать тоже. Но сердце мое — там, где я жил. Меня мало заботило имение и его проблемы. Я только удивлялся, насколько многочисленны были жертвы. Но мать научила меня относиться к нему со спокойной любовью.

Печально покачав головой, Гаввад спросил:

— О какой любви идет речь, когда мы живем в нищете, а над нашими головами занесены дубинки?

Рифаа ничего не ответил. Не потому, что ему нечего было сказать, а потому что взгляд его остановился на странной картине на правой стене. Такие обычно висят в кофейнях. Картина была написана маслом и изображала огромного роста мужчину, рядом с которым дома казались настолько маленькими, что их можно было принять за игрушечные.

— Кто это изображен? — спросил юноша.

— Аль-Габаляуи, — ответила ему Умм Бахатырха.

— Разве его кто-нибудь видел?

— Нет, конечно, — сказал Гаввад, — из нашего поколения его никто не видел. Даже Габаль не смог разглядеть его в темноте, когда встретился с ним в пустыне. Но художник изобразил его таким, как описывают его предания.

Рифаа вздохнул:

— Почему он закрылся от внуков?

— Говорят, старость… Кто знает, как он сейчас живет? Но если бы он открыл двери, ни один человек с нашей улицы не остался бы в своем грязном жилище.

— А ты не можешь…

Но Умм Бахатырха не дала ему договорить:

— И не думай о нем. Если жители нашей улицы заведут разговор о владельце, обязательно вспомнят и о самом имении, а закончится это для них только неприятностями.

Рифаа растерянно покачал головой.

— Как же можно забыть о таком деде, как наш?

— А так же, как он. Он ведь о нас не думает.

Рифаа снова поднял глаза на картину.

— Но ведь с Габалем он встретился, с ним он говорил!

— Да, но когда Габаль умер, пришел Занфаль, а после Ханфас… Как будто ничего и не было.

Засмеявшись, Гаввад обратился к жене:

— Нашей улице нужен такой человек, который изгнал бы надсмотрщиков, как ты изгоняешь бесов из одержимых.

Рифаа улыбнулся:

— Тетушка, настоящие бесы — наши надсмотрщики. Если бы ты видела, как Ханфас встретил отца!

— Мне нет до них дела! Мои бесы другого рода и подчиняются мне так же, как змеи повиновались Габалю. У меня для них есть все, что они любят, чтобы выманить их — благовония из Судана, абиссинские амулеты и песни о султанах.

Рифаа это заинтересовало.

— А откуда у тебя такая власть над ними?

Женщина бросила на него недоверчивый взгляд:

— У каждого свое ремесло. Вот отец твой, например, плотник. Мой же дар ниспослан мне свыше.

Рифаа допил остатки кофе и собрался было что-то сказать, но с улицы его позвал голос отца:

— Эй, Рифаа! Мой сын-лентяй!

Рифаа поднялся, подошел к окну и открыл его. Когда их глаза встретились, он крикнул:

— Пожалуйста, еще полчасика, отец!

Шафеи не мог ничего поделать, он пожал плечами и вернулся к себе в мастерскую. Когда Рифаа закрывал ставни, он, как в первый день, увидел в окне напротив Айшу. Ее взгляд был устремлен прямо на него. Ему даже показалось, что она улыбается, а глаза ее о чем-то говорят. Он застыл в нерешительности, но закрыл окно и вернулся на место. Гаввад, рассмеялся:

— Отец хочет сделать из тебя плотника. А сам-то ты чего хочешь?

— Мне суждено стать плотником, как отец, но меня привлекают предания и тайны духов. Расскажи мне о них, тетушка!

Женщина улыбнулась, соглашаясь немного поделиться с ним своими знаниями, и ответила:

— В каждом человеке сидит дух и управляет им. Но не все духи злые, не всех их нужно изгонять.

— А как отличить одного от другого?

— А это видно по поступкам. Ты, например, хороший мальчик, и твой дух заслуживает хорошего обращения. А вот в Баюми, Ханфасе и Батыхе сидит зло!

Рифаа наивно спросил:

— А у Ясмины дух злой?

— У вашей соседки? — усмехнулась промелькнувшей в голове мысли Умм Бахатырха. — По крайней мере мужчинам нашей улицы она нравится такой, какая есть!

— Я хочу знать все, — серьезно сказал Рифаа. — Не утаивайте от меня ничего!

— Никто ничего не скрывает от такого славного юноши, — вмешался Гаввад.

Умм Бахатырха задумалась:

— Хорошо. Приходи ко мне, когда сможешь, но с условием, что отец не будет сердиться. Люди, конечно, будут спрашивать, зачем такому юноше духи? Но знай, что все людские болезни — от них.

Рифаа слушал, разглядывая изображение аль-Габаляуи на стене.

48

Плотницкое дело было его профессией и его будущим.

Казалось, ничто другое его и не ждет. Но если к этому ремеслу душа у него не лежала, что же тогда могло его привлечь? Во всяком случае, это лучше, чем бегать до изнеможения с тележкой торговца или грузить мешки и корзины. А что до того, чтобы стать бандитом или записаться в надсмотрщики, — это было бы сущей мерзостью. Умм Бахатырха возбуждала его воображение как никто другой, если не считать портрета владельца имения на стене в доме поэта. Рифаа попросил отца заказать такую же картину для стены дома или мастерской, но тот отвечал, что это расходы, а зачем тратить деньги на какие-то фантазии? На что Рифаа мог возразить лишь одно — ему хочется видеть своего деда. Отец расхохотался и упрекнул: не лучше ли во время работы смотреть на рубанок? «Я же не вечен, — говорил отец. — Ты должен готовиться к тому дню, когда придется одному содержать мать, жену и детей». Но об этом Рифаа думал меньше, чем о том, что рассказывала и делала Умм Бахатырха. Особенно важными он считал ее рассказы о духах и размышлял над этим даже в то редкое время, когда заходил расслабиться в ту или иную кофейню. Даже сказания улицы не так глубоко волновали его, как слова Умм Бахатырхи. «Каждым человеком владеет дух. И каков господин, таков и его раб», — повторяла она.

Уже много вечеров он провел у нее, слушая треск колотушек и наблюдая за укрощением бесов. К ней шли больные — кто приходил сам в полном изнеможении, кого приносили закованным в цепи, опасаясь исходящего от него зла. Зажигались благовония, на каждый случай особые, а колотушки выбивали ритм, которого требовал дух. И тогда происходили чудеса. На каждого беса находилось свое снадобье. Но что же могло подействовать на бесов, вселившихся в управляющего и его надсмотрщиков? Эти злодеи насмехались над всеми обрядами, как будто они не оказывали на них никакого действия. Беса можно было успокоить окуриванием и ритмичными ударами трещоток, а единственный способ избавиться от надсмотрщиков — убить их. Как усмирить беса гармонией и красотой? Ради этого Рифаа и хотел научиться всем секретам обряда. Он сообщил Умм Бахатырхе, что желает этого всем сердцем. «Ты мечтаешь о больших деньгах?» — спросила его женщина. Рифаа ответил, что он мечтает лишь о том, чтобы очистить квартал от зла, а не о богатстве. Женщина посмеялась над тем, что он первый мужчина, который интересуется этой профессией. Но что же его привлекло? «Самое мудрое в твоем ремесле, — ответил он, — это то, что ты побеждаешь зло добром». И когда женщина стала посвящать Рифаа в свои тайны, он почувствовал себя счастливым. От переполнявшей его радости он стал часто подниматься на крышу дома на рассвете, чтобы полюбоваться рождением дня. Но еще больше, чем наблюдать звезды, вслушиваться в тишину или дожидаться пения петухов, ему нравилось смотреть на Большой Дом. Он подолгу вглядывался в него сквозь деревья и спрашивал: «Где ты, дед? Почему не покажешься, хотя бы на мгновение? Почему ты ни разу не вышел? Почему молчишь? Хотя бы слово! Разве ты не знаешь, что только одно твое слово может перевернуть жизнь жителей нашей улицы? Или тебе нравится, что здесь творится? Как красивы деревья вокруг твоего дома! Я люблю их потому, что их любишь ты. И я смотрю на них, чтобы поймать твой взгляд, коснувшийся их». Однако каждый раз, когда Рифаа делился своими мыслями с отцом, тот отвечал ему укором: «А твоя работа, лентяй? Сверстники из кожи вон лезут в поисках заработка или же сотрясают улицу, взявшись за дубинки». Однажды, когда семья собралась после обеда, Абда с улыбкой обратилась к мужу:

— Скажи ему!

Рифаа понял, что речь идет о нем, и вопросительно посмотрел на отца, однако тот ответил жене:

— Сначала ты скажи ему, что хотела!

Абда с восхищением посмотрела на сына и сказала:

— Хорошая новость, Рифаа! Ко мне заходила госпожа Закия, жена нашего надсмотрщика Ханфаса. Я тоже посетила ее в ответ как положено. Она тепло встретила меня и познакомила с дочерью Айшей. Девушка красива как луна! В следующий раз она пришла уже с дочерью.

Шафеи, поднося чашку с кофе ко рту, украдкой наблюдал за сыном, чтобы видеть, какое впечатление производит на него рассказ матери. Он покачал головой, предвидя, как сложен будет этот разговор, и торжественно произнес:

— Такой чести в нашем квартале еще не каждая семья удостоится. Подумать только, жена и дочь Ханфаса навещают наш дом!

Рифаа растерянно поднял глаза на мать. Она с прежним восторгом продолжала:

— А какой роскошный у них дом! Мягкие кресла, дорогой ковер, на всех окнах и дверях шторы!

Рифаа возмутился:

— Все это добро на деньги, отнятые у рода Габаль!

— Мы же договорились не касаться этой темы! — проговорил Шафеи, скривив улыбку.

Абда встревожилась:

— Достаточно будет упомянуть о том, что Ханфас — господин рода Габаль, а дружба с его семейством — большое счастье!

— Поздравляю тебя с таким счастьем! — не скрывая раздражения, воскликнул Рифаа.

Мать с отцом обменялись многозначительными взглядами, после чего Абда сказала:

— А Айша приходила не просто так.

Предчувствуя недоброе, Рифаа спросил:

— А зачем?

Шафеи засмеялся и безнадежно махнул рукой:

— Сначала надо было ему рассказать, как поженились мы с тобой!

— Не надо! — вскричал Рифаа.

— Почему? Что с тобой? Ты как девица.

Абда старалась и соблазнить, и уговорить сына одновременно:

— Ты теперь можешь сделать так, чтобы мы получили доступ к управлению имением. Если посватаешься, тебе не откажут. Даже Ханфас дает свое согласие! Если бы жена его не была уверена в том, что повлияет на мужа, она бы не пришла с этим предложением! Ты займешь такое высокое положение, что вся улица умрет от зависти!

Отец усмехнулся:

— Как знать, может, когда-нибудь ты станешь управляющим, или мы увидим в этом кресле одного из твоих отпрысков?

— И это говоришь ты, отец?! Ты забыл, почему двадцать лет назад бежал с этой улицы?

Шафеи в недоумении захлопал глазами.

— Сегодня мы живем как все. Но надо воспользоваться такой возможностью, если она сама идет к тебе в руки.

Рифаа, словно обращаясь к самому себе, пробормотал:

— Как же я могу породниться со злым духом, если целыми днями только и думаю о том, как его изгнать?

— Я никогда не мечтал о большем, чем сделать из тебя ремесленника, но судьба предоставила тебе шанс занять завидное положение в нашем квартале, — вспылил Шафеи. — А ты только и думаешь о том, чтобы уподобиться знахарке. Стыд какой! Скажи, какая муха тебя укусила? Обещай, что женишься и не будешь делать из нас посмешище.

— Я не женюсь на ней, отец!

Шафеи не принял его ответа.

— Я сам пойду к Ханфасу и буду просить породниться с нами.

— Не делай этого, отец!

— Тогда объясни мне, что с тобой, мальчик?

— Не сердись на него, ты же знаешь, какой он! — взмолилась Абда.

— Лучше бы не знал! Вся улица презирает нас за его чувствительность.

— Дай ему время подумать.

— Все его сверстники уже обзавелись детьми и твердо стоят на ногах! — Шафеи со злобой взглянул на сына и сердито спросил: — Ты такой бледный, будто не мужчина!

Рифаа вздохнул. Грудь его вздрогнула, он уже был готов расплакаться. Гнев сжирает последние отцовские чувства. Почему здесь с ним жестоки настолько, что дом стал тюрьмой? Ему захотелось оказаться в другом месте, среди других людей.

— Не мучай меня, отец, — сказал он осипшим голосом.

— Это ты мучаешь меня с тех пор, как родился!

Рифаа опустил голову, пряча от родителей лицо. Шафеи попытался обуздать свой гнев и понизил тон:

— Боишься? Или вообще не хочешь жениться? Признайся или отправляйся к Умм Бахатырхе, она, вероятно, поняла о тебе то, чего не поняли мы.

— Нет! — воскликнул Рифаа.

Он внезапно встал и вышел из комнаты.

49

Дядюшка Шафеи спустился, чтобы открыть мастерскую, и вопреки своим ожиданиям не обнаружил там Рифаа. Звать его он не стал, сказав самому себе, что разумнее не показывать обеспокоенность его отсутствием. День медленно потек. Лучи солнца уже спускались по стене к куче опилок у ног Шафеи, а Рифаа все не объявлялся. Наступил вечер, и Шафеи, раздраженный и вне себя от гнева, закрыл лавку. Как обычно, он направился в кофейню Шалдама и сел на свое место. Увидев, что поэт Гаввад пришел один, он очень удивился:

— Где же тогда Рифаа?

Нащупывая дорогу к лавке, поэт ответил:

— Я не видел его со вчерашнего дня.

— А я не видел его с тех пор, как он ушел от нас после обеда.

Гаввад вскинул седые брови и спросил, выпрямив спину и прижав к себе ребаб:

— Между вами что-то произошло?

Не ответив, Шафеи резко поднялся и покинул кофейню. Шалдаму была непонятна озабоченность Шафеи, и он рассмеялся:

— Такого в нашем квартале не случалось с тех пор, как Идрис сколотил свою лачугу. В детстве я пропадал целыми днями, и ни у кого голова обо мне не болела. А когда я возвращался, отец, да примет Всевышний его душу, кричал: «Чего тебя принесло, собачий сын?» Сидящий в центре Ханфас добавил:

— Значит, он не был уверен, что ты его сын!

Кофейня взорвалась от смеха. Кто-то похвалил Ханфаса за тонкое чувство юмора. Шафеи же направился домой. И когда он спросил жену, не вернулся ли Рифаа, женщину охватила тревога: «Я думала, он с тобой, в мастерской, как всегда». Она разнервничалась еще больше, когда муж сообщил ей, что и у Гаввада сегодня Рифаа не появлялся.

— Куда же он тогда делся? — спросила жена.

Послышался голос Ясмины, которая подзывала к окну торговца инжиром. Абда с сомнением посмотрела на Шафеи. Он покачал головой и сухо засмеялся.

— Такая, как эта, и избавляет от сомнений! — сказала Абда.

Только от отчаяния Шафеи пошел в дом Ясмины. Он постучал, и она открыла. Удивившись, она отступила назад.

— Вы?! — спросила она с торжествующим видом.

Мужчина отвел глаза от ее прозрачной рубашки и грустно спросил:

— Рифаа у тебя?

Ее удивление только возросло:

— Рифаа?!

Шафеи смутился. Она указала внутрь:

— Посмотри сам!

Шафеи повернулся, чтобы уйти.

— Что, сегодня он стал совершеннолетним? — бросила она ему вслед со смехом.

Он услышал, как она обратилась к кому-то в комнате:

— В наши дни за юношей следят строже, чем за девицей!

Абда ждала его в галерее.

— Давай вместе сходим на аль-Мукаттам, — предложила она.

— Накажи его Господь, — вспылил Шафеи. — И это награда за целый день изнурительного труда!

До рынка аль-Мукаттам они доехали на повозке, запряженной ослом, расспросили там о сыне всех старых соседей и знакомых, но безрезультатно. Конечно, бывало, что он отсутствовал часами, бродя по пустыне и забираясь в горы, но никому и в голову не приходило задерживаться там до столь позднего часа. Они вернулись в квартал ни с чем, обеспокоенные еще больше. Все уже обсуждали исчезновение Рифаа, а несколько дней спустя высмеивали это в кофейне, в доме Ясмины, да и во всем квартале. Люди придумывали все новые шутки о его перепуганных родителях. Умм Бахатырха и дядюшка Гаввад были единственными, кто разделял несчастье Шафеи и Абды. «Куда же он пошел? — сокрушался Гаввад. — Он ведь не такой. Иначе мы бы так не огорчались». А однажды пьяный Батыха заорал на улице «Люди добрые! Мальчика не видали?» — будто речь шла о маленьком ребенке. Квартал разразился смехом, а ребятня принялась его передразнивать. От горя Абда слегла, а Шафеи продолжал работать в мастерской, рассеянный, с покрасневшими от бессонницы глазами. Закия же, жена Ханфаса, больше не навещала Абду и при встрече делала вид, что незнакома с ней. Однажды Шафеи распиливал доску, когда услышал крик возвращающейся Ясмины:

— Дядя Шафеи! Смотри!

Она указала туда, где у самой пустыни кончалась улица. С пилой в руках Шафеи вышел из мастерской и увидел сына, неуверенным шагом бредущего домой. Шафеи бросил инструмент у дверей и побежал ему навстречу. С удивлением разглядывая Рифаа, он схватил его за руки:

— Рифаа! Где ты был?! Ты не думал о том, что мы переживаем за тебя? Несчастная мать чуть не умерла от отчаяния.

Юноша ничего не ответил. Отцу бросилась в глаза его худоба.

— Ты заболел? — спросил он.

Рифаа в смятении сказал:

— Нет. Пойдем к матери!

Подошедшая к ним Ясмина недоверчиво спросила у Рифаа:

— И где же ты был?

Он даже не посмотрел в ее сторону. Вокруг собрались мальчишки. Они с отцом направились в дом, а вместе с ними Умм Бахатырха и дядюшка Гаввад. Абда, увидев Рифаа, вскочила с постели, прижала сына к груди и слабым голосом проговорила:

— Да простит тебя Господь… Тебе все равно, что с матерью?

Он взял ее ладонь в руки, усадил на кровать, сел рядом и сказал:

— Мне жаль…

Шафеи хмурился, как туча, но в глубине души был доволен, на сердце у него посветлело.

— Мы мечтали видеть тебя счастливым! — с упреком сказал он.

Со слезами на глазах Абда спросила:

— Решил, что мы женим тебя насильно?!

— Я устал, — грустно ответил он.

— Где же ты пропадал? — спросили они хором.

Рифаа вздохнул:

— Мир мне опостылел, и я ушел в пустыню. Необходимо было побыть одному. Я не покидал пустыню даже, чтобы купить еды.

Отец ударил себя ладонью в лоб с криком:

— Разве разумный человек так поступает?!

— Оставьте его в покое, — сказала Умм Бахатырха. — У меня есть опыт в подобных делах. Такому юноше ничего нельзя навязывать, отец.

Абда взяла сына за руку:

— Мы хотели, чтобы он был счастлив. Но что случилось, то случилось. Как же ты осунулся, сынок!

— Все показывают на нас пальцем. Такого в нашем квартале не было, — обиженно заметил отец.

— Его состояние мне знакомо, Шафеи, — вмешалась Умм Бахатырха. — Поверь мне. Он не похож на остальных.

— Мы стали посмешищем своей улицы, — грустно пробурчал Шафеи.

— Потому что такого человека в нашем квартале еще не было, — рассердилась Умм Бахатырха.

— Остается только сожалеть…

— Не гневи Бога! Сам не знаешь, что несешь. Слушай, что тебе говорят!

50

Все говорило о том, что в мастерской кипит работа. С одной стороны стола стоял Шафеи, распиливая доску, с другой — Рифаа, забивавший молотком гвозди. Под столом выросла уже целая гора опилок. Вдоль стен были прислонены оконные рамы и дверные створки. Посреди комнаты друг на друге стояли новые, отполированные до блеска ящики, которые оставалось только покрыть лаком. Ощущался отчетливый запах дерева, слышался звук пилы, стук, скрип и бульканье кальяна, который курили клиенты, беседовавшие у входа в мастерскую. Один из них, Хигази, обратился к Шафеи:

— Посмотрю, если сделаешь диван как надо, закажу у тебя приданое для дочери. Так вот… — продолжил он разговор с товарищами: — Мы живем в такое время! Если бы Габаль увидел, лишился бы рассудка.

Курившие с сожалением закачали головами. Могильщик же Бархум с улыбкой спросил у Шафеи:

— Ты так и не сделаешь для меня гроб? Ни за какие деньги?

На миг Шафеи выпустил из рук пилу и ответил:

— Клянусь, если здесь будет еще и гроб, заказчики разбегутся.

— Да, напоминание о смерти отпугнет людей, — согласился с ним Фарахат.

— Ваша беда в том, что вы боитесь смерти больше, чем следует, — снова сказал Хигази. — Поэтому вас унижают Ханфас с Баюми, а доходы с имения за вас получает Ихаб.

— А тебя разве смерть не пугает?

Сплюнув, Хигази ответил:

— Мы все ее боимся. Вот Габаль был сильным. Благодаря его силе род вернул свои права, которых мы лишились из-за собственной трусости.

Внезапно Рифаа перестал стучать молотком, вынул изо рта гвозди и сказал:

— Габаль хотел вернуть наши права по-доброму. Он не хотел применять насилие, ему просто пришлось защищаться.

Хигази усмехнулся:

— Скажи, сынок, ты хотя бы гвоздь можешь забить, не применяя силы?

Подумав, Рифаа ответил:

— Человек не дерево, уважаемый.

Уставившийся было на него отец, вернулся к работе.

— Правда в том, — продолжал Хигази, — что Габаль был самым сильным из надсмотрщиков, каких только знала наша улица. Он поднял народ, и они взялись за дубинки.

— Он хотел, чтобы они сами стали охранять квартал, — подхватил Фарахат. — И охранять не только свой род, а всех.

— А сейчас в роду только мыши да зайцы.

Вытерев нос тыльной стороной ладони, дядюшка Шафеи спросил:

— Какой цвет предпочитаете, Хигази?

— Выбери немаркий, чтобы долго оставался чистым, — ответил ему Хигази и продолжил: — Когда Даабас выколол глаз Каабальхе, Габаль выколол глаз и ему, и таким образом восстановил справедливость.

Рифаа громко вздохнул.

— Насилие недопустимо, — сказал он. — И днем и ночью мы видим, как людей бьют, калечат, убивают. Даже женщины царапают друг друга в кровь. Где же справедливость? Это ужаснее, чем было раньше!

Все затихли. Впервые заговорил Ханура:

— Этот юный проповедник презирает наш квартал. Он такой изнеженный. С чего бы это, мастер Шафеи?

— Да?!

— Да, он избалован.

Хигази обернулся к Рифаа и усмехнулся:

— Лучше найди себе невесту!

Раздался хохот. Шафеи нахмурился, а Рифаа залился краской.

— Сила… Сила… Без нее не восстановить справедливость! — все твердил Хигази.

Не обращая внимания на предостерегающие взгляды отца, Рифаа настаивал:

— На самом деле нашему кварталу не хватает милосердия.

— Хочешь пустить меня по миру? — прыснул могильщик Бархум.

Все загоготали. Кого-то даже прихватил приступ кашля. Со слезящимися от смеха глазами Хигази произнес:

— Габаль ходил к аль-Эфенди, прося справедливости и милости, а тот послал Заклата с его людьми. Если б вместо дубинок было милосердие, то Габаля бы со всем нашим родом истребили.

— Эй, вы! И у стен есть уши, — закричал Шафеи. — Если вас услышат, несдобровать.

— Он прав, — ответил Ханура. — Чего взять с гашишников? Пройди здесь Ханфас, и они начнут ему кланяться.

Потом он обратился к Рифаа:

— Не обижайся на нас, сынок! У любителей гашиша нет ни стыда, ни совести. Ты сам-то пробовал?

Шафеи рассмеялся:

— Ему не нравится. После двух затяжек он либо задыхается, либо засыпает.

— Этот парень — молодец! Кто-то говорит, что он занимается изгнанием бесов, как Умм Бахатырха. Другие считают его поэтом. Ведь он увлекается преданиями.

Хигази рассмеялся:

— Он так же против гашиша, как и против брака!

Бархум подозвал из кофейни мальчика, чтобы тот забрал кальян. Они поднялись и, попрощавшись, разошлись. Шафеи отбросил пилу и укоризненно посмотрел на сына.

— Не встревай в чужие разговоры!

Перед мастерской остановились мальчишки, чтобы поиграть. Рифаа обошел стол, взял отца за руку и отвел его в дальний угол подальше от чужих ушей. Казалось, он был взволнован: губы решительно сжаты, глаза излучают странный свет. Отец вопросительно уставился на него.

— Больше не могу молчать, — сказал Рифаа.

Отец разозлился: каких еще неприятностей от него ждать? Все время он проводит в доме Умм Бахатырхи. Часами уединяется за скалой Хинд. Стоит ему пробыть в мастерской какое-то время, как он вступает в споры.

— Как ты себя чувствуешь?

Неожиданно спокойно Рифаа ответил:

— Я не могу скрывать от тебя то, о чем постоянно думаю.

— И о чем ты думаешь?

Рифаа подошел еще ближе.

— Вчера в полночь, как только я вышел из дома поэта, мне захотелось прогуляться, и я направился в сторону пустыни. Я брел в темноте, пока не устал, выбрал место у стены Большого Дома и присел.

Шафеи внимательно слушал, глаза его говорили о том, что он жаждет продолжения.

— Я услышал незнакомый голос. Человек будто обращался сам к себе в темноте. Меня осенило: это голос нашего деда аль-Габаляуи.

Отец посмотрел сыну в лицо и изумленно проговорил:

— Голос аль-Габаляуи? С чего ты решил, что это он?

— Я не придумываю, — горячо продолжил Рифаа. — Факты говорят за себя. Я вскочил, повернулся в сторону дома и попятился, но не смог разглядеть его. Я ничего не видел в темноте.

— Слава Богу!

— Терпение, отец! Голос произнес: «Габаль выполнил свою миссию. Несмотря на это, дела пошли намного хуже!»

Шафеи почувствовал, как грудь его горит огнем, а лоб покрывается испариной. Дрожащим голосом он сказал:

— Многие сидели у стены, но никому ничего не слышалось.

— А я услышал, отец!

— Может, кто-то прилег неподалеку?

Рифаа отрицательно покачал головой.

— Голос доносился с той стороны стены!

— Как ты определил?

— Я крикнул: «Дед! Габаль умер. Его место заняли другие. Протяни нам руку помощи!»

Шафеи встревожился:

— Господи! Никто тебя не слышал?

Глаза Рифаа светились. Он продолжал:

— Дед слышал меня. Он ответил: «Стыдно молодому человеку что-то требовать от немощного старика. Хороший сын — тот, кто действует сам…» Я спросил его: «Что я против этих надсмотрщиков? Я слаб». И он ответил мне: «Слаб тот, кто глуп, кто не знает своих сил. А я не люблю глупцов».

— Ты уверен, что этот разговор действительно был? — спросил Шафеи в ужасе.

— Да. Клянусь Всевышним!

Шафеи застонал.

— Эти фантазии до добра не доведут, — с горечью проговорил он.

— Поверь мне, отец! Все, что я рассказал, — правда.

— Позволь мне все же усомниться, — сокрушался Шафеи.

Лицо Рифаа восторженно светилось:

— Сейчас я понимаю, что от меня требуется!

Отец ударил себя от отчаяния по лбу и воскликнул:

— А от тебя что-то еще требуется?!

— Да. Я слаб, но я не глуп. Хороший сын тот, кто действует.

Шафеи показалось, что его разрывает на куски.

— Ничего не выйдет! — закричал он. — Сам погибнешь и нас за собой потащишь!

Рифаа улыбнулся:

— Они убивают только тех, кто претендует на имение!

— А на что претендуешь ты?

— Адхам воспевал чистую, наполненную музыкой жизнь в саду. Габаль также потребовал права на имение, чтобы люди были счастливы. Мы вбили себе в голову, что жизнь станет легкой, если каждый получит свои права, что, получив их, он перестанет трудиться и заживет счастливо. Но к чему все это, если жить такой жизнью можно и без имения? Если захотеть, можно хоть с этого дня начать наслаждаться музыкой.

Шафеи облегченно вздохнул.

— Это тебе дед сказал?

— Он сказал, что не любит глупость. Он сказал, что глуп тот, кто не осознает, в чем заключается его сила. Я последний, кто будет призывать к кровопролитию за имение. Имение — ничто, отец. Счастье в пении. И на пути к счастью стоят только бесы, затаившиеся в нас. Не случайно я увлекся этой наукой. Это было волей Всевышнего. Провидение подтолкнуло меня к этому.

Шафеи еще раз облегченно выдохнул. Но пережитая им мука лишила его сил, и он повалился на кучу опилок, вытянул ноги и прислонился спиной к оконной раме, которая ждала своей очереди на починку. Он с усмешкой спросил сына:

— Как же мы сами не додумались до такой жизни? Ведь у нас есть Умм Бахатырха, которая практиковала здесь еще до твоего рождения.

— Она ждет, когда больной сам придет к ней. Она не ходит по домам.

Шафеи посмотрел в угол и с сомнением сказал:

— Посмотри, как кормит сейчас нас наше дело. Что же станется с нами завтра из-за твоих выдумок?

— Все будет хорошо, отец. Исцеление больных придется не по вкусу только бесам, — с воодушевлением ответил Рифаа.

И мастерская осветилась лучами заходящего солнца, которые отразились в зеркале шкафа.

51

Тревога поселилась в доме Шафеи. Хотя он рассказал жене лишь о том, что Рифаа слышал голос деда и разговаривал с ним, после чего решил ходить по домам несчастных, чтобы избавлять их от бесов, Абду охватил страх, и она постоянно перебирала в голове возможные последствия. Рифаа дома не было. Издалека, со стороны соседнего квартала, доносились удары барабанов и радостные свадебные крики. Отважившись посмотреть правде в лицо, Абда грустно заключила:

— Рифаа не врет.

— Это его иллюзии, — недовольно отозвался Шафеи, — как у всех у нас.

— И как понимать то, что он слышал?

— Откуда мне знать?

— Одно несомненно — дед наш жив.

— Горе нам, если об этом узнают!

— Мы сохраним это в тайне. Молю Бога, чтобы он занялся лишь врачеванием душ и не интересовался имением. Если он никому не будет мешать, нас не тронут.

— В нашем квартале полно тех, кто страдает ни за что, — холодно ответил Шафеи.

Свадебные песни заглушил переполох в коридоре. Шафеи и Абда выглянули в окно и увидели толпящихся там людей. В свете фонаря, который держал один из мужчин, они различили лица Хигази, Бархума, Фарахата, Хануры и других. Толпа громко кричала, но в шуме невозможно было ничего разобрать. Вдруг кто-то четко произнес: «На карту поставлена честь рода Габаль. Никому не дадим ее опорочить». Задрожав, Абда прошептала мужу на ухо:

— Наша тайна раскрыта!

Шафеи, охнув, отступил от окна:

— У меня было предчувствие!

Несмотря на опасность, он бросился из дома, жена выбежала следом. Шафеи растолкал людей, крича срывающимся голосом:

— Рифаа!.. Где ты, Рифаа?

Но Рифаа среди них он не увидел, никто не отозвался на его крик. К нему подошел Хигази и громко, чтобы Шафеи услышал его в этой неразберихе, спросил:

— Опять он куда-то запропастился?

— Слушай, посмотри, как играют с честью рода Габаль! — обратился к нему Фарахат.

— Помните о Всевышнем! Простите друг друга! — вскричала Абда.

Но гнев людей нарастал. Один кричал: «Эта женщина — сумасшедшая!» Другой вопил: «Она не знает, что такое честь!» Сердце Шафеи наполнилось страхом, и он спросил Хигази:

— Где мой сын?

Хигази прошел сквозь толпу к двери и громко позвал:

— Рифаа!.. Иди сюда! Отец тебя ищет!

Шафеи растерялся, он-то думал, что сына схватили и он сидит связанный где-нибудь в углу. Вдруг в свете фонаря появился Рифаа. Шафеи подхватил его и потащил к Абде. В это мгновение с другим фонарем подошли мрачные и злые Шалдам и Ханфас. Все взгляды обратились в их сторону.

— Что тут у вас? — низким голосом спросил Ханфас.

— Ясмина позорит нас, — отозвались многие в один голос.

Извозчик Зайтуна выступил вперед:

— Я только что видел, как она выходила с черного входа дома Баюми. Я проследил за ней и спросил, что она там делала. Она оказалась пьяной! От нее так разит, что весь коридор пропах. Она вырвалась и закрылась. Вот и подумайте, что может делать пьяная женщина в доме надсмотрщика?!

Шафеи и Абда облегченно вздохнули. Нервы же Ханфаса были на пределе. Он понимал, что его звание надсмотрщика под угрозой. Если не наказать Ясмину по всей строгости, можно потерять авторитет у рода Габаль. Если позволить этим разгневанным людям наброситься на нее, он попадет в щекотливое положение перед Баюми, охраняющим всю улицу. Что же делать? Представители рода Габаль все прибывали и прибывали, толпясь во дворе и на улице перед домом. Положение Ханфаса становилось затруднительным. Раздались крики:

— Выгнать ее из квартала!

— Шкуру с нее содрать сначала!

— Убейте ее!

Ясмина, которая внимательно прислушивалась к происходящему у окна, вскрикнула. Все уставились на Ханфаса.

— Разве не на Баюми они должны были обозлиться в первую очередь? — спросил Рифаа отца.

Многие, в том числе и Зайтуна, были вне себя от ярости.

— Она сама пошла в его дом! — ответил Зайтуна.

— Если не знаешь, что такое честь, помалкивай! — пригрозил Рифаа.

Отец сердито посмотрел на сына, но тот начал спорить:

— Баюми делал то же, что и все вы.

— Она из рода Габаль. Понимаешь?! — завопил как ужаленный Зайтуна.

— У парня нет понятия чести. Он глуп!

Шафеи пнул сына, чтобы тот замолчал.

— Пусть скажет Ханфас! — выкрикнул Бархум.

Сердце Ханфаса кипело злобой, он с трудом дышал. Ясмина взмолилась о помощи. Людей это только распаляло, и они с гневом смотрели на ее дверь, готовые в любую минуту выломать ее. Ясмина взвизгнула так, что сердце Рифаа не выдержало. Он вырвался из рук отца, протолкнулся к ее двери и закричал:

— Где ваше милосердие? Она слаба и напугана.

— Баба! — выругался на него Зайтуна.

Шафеи принялся уговаривать сына, но Рифаа не обращал внимания на его уговоры.

— Да простит тебя Бог! — ответил он Зайтуне и обратился к остальным: — Пожалейте ее! Делайте со мной, что хотите! Разве ее мольба не трогает ваши сердца?!

— Не слушайте этого идиота! — сказал Зайтуна. — Твое слово, Ханфас! Твое слово!

— Хотите, я женюсь на ней?! — спросил Рифаа.

В ответ прозвучали гневные выкрики и насмешки.

— Она должна получить по заслугам. Вот чего мы хотим! — сказал Зайтуна.

— Тогда я сам накажу ее! — ответил Рифаа.

— Все должны в этом участвовать!

Однако мысль Рифаа показалась Ханфасу спасительной. Он был не уверен, но лучшего выхода не было. Ханфас нахмурился еще страшнее, чтобы скрыть свое бессилие, и произнес:

— Юноша согласен на ней жениться. Пусть так и будет!

Ослепленный яростью, Зайтуна выкрикнул:

— Трусость одержала верх над честью!

Но тут же получил от Ханфаса удар кулаком, от которого его нос хрустнул и брызнул кровью. Закачавшись, он попятился. Было ясно: Ханфас нервничает и готов запугать любого, кто будет ему противоречить. Он обвел глазами лица, выхваченные светом фонаря, — на них был страх. Никто не пошевелился, чтобы оказать помощь побитому Зайтуне. Только Фарахат позлорадствовал: «Язык твой — враг твой». «Если бы не ты, мы не знали бы, что делать, Ханфас!» — воскликнул Бархум. «Гнев твой страшен!» — проговорил Ханура. Люди стали расходиться. В коридоре остались только Ханфас, Шалдам, Шафеи, Абда и Рифаа. Шафеи подошел к Ханфасу, чтобы выразить ему свое почтение, и протянул ему руку. Но тот презрительно взглянул на него и ударил тыльной стороной руки по его ладони так, что Шафеи взвыл. Жена и сын подбежали к нему. Ханфас покинул коридор, поливая бранью мужчин и женщин рода Габаль и самого Габаля. От боли Шафеи позабыл, в какой переплет попал Рифаа. Он опустил руку в горячую воду, и жена стала ее массировать.

— Наверняка это Закия настроила мужа против нас, — предположила Абда.

— Этот трус и не вспомнит, что именно наш глупый сын спас его от побоев Баюми!

52

Родители возлагали на Рифаа все свои надежды, и тем сильнее было их разочарование. Женившись на Ясмине, юноша превратится в ничто. Свадьбы еще не было, а всему их семейству уже перемывали косточки. Абда тайком плакала, пока глаза не опухли. Шафеи выглядел настолько мрачным, насколько мрачным казался ему весь мир. Однако все это они переживали в себе и старались избегать ссор с Рифаа. Ясмина, желая загладить произошедшее в тот вечер, поспешила в дом Шафеи и Абды, с плачем бросилась перед ними на колени, горячо поблагодарила их и объявила, что горько раскаивается в своем прошлом. Избежать этого брака уже было невозможно, так как юноша прилюдно дал обещание. Шафеи с женой пришлось смириться с неизбежностью. В душе у них происходила борьба: с одной стороны, они хотели соблюсти все традиции и устроить для Рифаа свадебное шествие, а с другой — что-то подсказывало: надо ограничиться посиделками дома и не нарываться на насмешки членов рода Габаль, которые и так подтрунивали над ними во всех кофейнях. Не в силах больше скрывать свое разочарование, Абда сказала:

— А я так хотела увидеть пышную свадьбу Рифаа! Единственный сын, и такой стыд!

— Никто из нашего рода не будет в этом участвовать! — недовольно отметил Шафеи.

— Лучше уж вернуться на рынок аль-Мукаттама, чем оставаться среди тех, кто нас презирает! — нахмурилась Абда.

Рифаа, сидевший у окна на солнце, вытянув ноги, ответил:

— Мы не уйдем из этого квартала, мама!

— Лучше б нам было не возвращаться!.. Тебе ведь хотелось остаться там?

— Это когда было?! — улыбнулся Рифаа. — Если мы уйдем, кто же тогда избавит род Габаль от бесов?

Шафеи разозлился:

— Да пропади они пропадом вместе со своими бесами!

Потом, немного помедлив, он спросил:

— Ты приведешь к нам в дом эту…

Рифаа не дал ему договорить:

— Я никого не собираюсь приводить в дом. Я сам уйду.

— Отец не имел этого в виду! — вскричала Абда.

— Я сам так хочу. Буду жить рядом. Из окон мы сможем видеть друг друга каждый день.

Несмотря на то что Шафеи был расстроен, он решил праздновать свадьбу, но как можно скромнее. Они украсили коридор и обе двери, позвали певца и повара, пригласили всех друзей и знакомых. Но приглашение приняли только дядюшка Гаввад, Умм Бахатырха, Хигази с семейством да пара бедняков, пришедших ради угощения. Рифаа стал первым юношей, чья свадьба проходила без праздничного шествия. Семья только прошла по коридору от одной двери до другой. Поскольку слушателей было мало, певец пел без вдохновения. Во время обеда Гаввад похвалил благородство и доброту Рифаа, добавив, что он сохранил мудрость и чистоту, хотя и живет в квартале, где в почете наглость, сила и разврат. Вдруг мальчишки, стоявшие у дома, хором закричали:

Рифаа с ума сошел!

Чтоб жениться, лучше никого не нашел!

Раздалось гиканье. Рифаа опустил голову, а Шафеи побледнел.

— Сволочи! Сукины дети! — рассердился на них Хигази.

— Сколько же грязи на нашей улице! — сказал Гаввад. — Хорошее быстро забывается. Скольких надсмотрщиков здесь восхваляли? А из добрых людей помнят только Адхама и Габаля.

Он попросил певца начинать, чтобы не слышать гнусных выкриков с улицы. Свадьба прошла скучно, в конце концов все разошлись, и Рифаа с Ясминой остались наедине.

В свадебном наряде она казалась чудо как хороша. Рифаа рядом с ней был тоже красив: в галабее из тонкого шелка, с расшитой повязкой на голове и в блестящих ботинках. Они присели на диван напротив кровати, украшенной розами. В зеркале шкафа отражались таз и кувшин, стоявшие под кроватью. Было очевидно: она ждала, что он на нее набросится. По крайней мере, ожидала, что сейчас он станет заигрывать. Однако Рифаа продолжал рассматривать то светильник, свешивающийся с потолка, то пеструю циновку. Ожидание затянулось, и, желая прервать молчание, она мягко проговорила:

— Я не забуду твоей доброты. Я обязана тебе жизнью.

Он с нежностью посмотрел на нее и попросил, чтобы они больше не возвращались к этому разговору:

— Все мы обязаны кому-то своей жизнью.

Как великодушен Рифаа! В тот день он не позволил ей поцеловать ему руку. А сейчас не хочет, чтобы ему напоминали о благородном поступке. С его великодушием может сравниться только его терпение. О чем же он задумался? Неужели жалеет, что из-за своего благородства женился на такой девушке, как она?

— Я не такая плохая, как думают люди. Они любят и ненавидят меня за одно и то же.

Рифаа утешил ее:

— Я знаю. В нашем квартале столько несправедливости!

— Они хвастаются тем, что они от плоти Адхама, — сказала она со злостью. — Но все равно грешат.

— Если бы изгонять бесов было легко, мы зажили бы счастливо, — заверил Рифаа.

Она не понимала, о чем он говорит, но осознавала всю нелепость их положения.

— Как смешно болтать об этом в первую брачную ночь! — рассмеялась она.

Ясмина с вызовом подняла голову, будто позабыв о том, как недавно благодарила Рифаа, сбросила шаль с плеч и выразительно посмотрела на него.

— Ты будешь первой счастливой в нашем квартале! — сказал он ей.

— Да?! — удивилась она. — У меня есть выпить.

— Я выпил немного за ужином. Достаточно.

Она смутилась.

— У меня есть хороший гашиш!

— Я пробовал. Не переношу его.

— А вот отец твой — заядлый курильщик, — заметила она не без злорадства. — Я видела, как он, еле держась на ногах, выходил из кофейни Шалдама.

Рифаа не произнес ни слова, только улыбнулся. Расстроенная, она отвернулась от него и сделала вид, что сердится. Она встала, направилась к двери, потом развернулась и встала прямо под светильником. Сквозь платье просвечивало ее изящное тело. Она продолжала смотреть в спокойные глаза Рифаа, пока совсем не отчаялась.

— Зачем ты спас меня? — спросила она.

— Не могу видеть, когда кто-то страдает.

Она обиделась по-настоящему.

— Ты из-за этого на мне женился? — вспылила она. — Только из-за этого?

— Не начинай опять сердиться! — попросил он ее.

Она прикусила губу, как будто раскаиваясь, и тихо сказала:

— Я думала, ты любишь меня…

Он ответил совершенно искренне и простодушно:

— Я люблю тебя, Ясмина!

В ее глазах появилось удивление, и она поспешила переспросить:

— Правда?!

— Правда. Я люблю всех жителей нашего квартала.

Она разочарованно вздохнула, с подозрением посмотрела на него и сказала:

— Ты задумал прожить со мной несколько месяцев и развестись.

Зрачки его расширились.

— Откуда у тебя такие мысли?!

— С ума сойти! Чего же тебе надо от меня?

— Чтобы ты была счастлива.

— Иногда я бывала счастлива, — обиженно ответила она.

— Счастлив может быть лишь тот, кто сохранил свое достоинство.

Она заставила себя усмехнуться:

— Одним достоинством счастлив не будешь.

— Никто из нашего квартала еще не был по-настоящему счастлив, — с печалью в голосе сказал он.

Она сделала несколько тяжелых шагов к кровати и с безразличием села на край. Рифаа осторожно придвинулся к ней.

— Ты как все в нашем квартале, думаешь только о потерянном имении!

— Дай Бог понять то, что ты хочешь сказать, — злилась она.

— Ты все поймешь, когда избавишься от своего злого духа.

— Мне и с ним неплохо! — вспылила она.

— Так говорят все, в том числе и Ханфас! — с сожалением заметил Рифаа.

Она насупилась:

— Ты так и будешь болтать до утра?

— Спи. Приятных тебе снов.

Ясмина легла на спину. Она смотрела то на него, то в пустое пространство перед собой.

— Устраивайся поудобнее. Я лягу на диване.

От этих слов у нее случился приступ хохота, но она быстро справилась и сказала язвительно:

— Боюсь, завтра к нам зайдет твоя мать, чтобы предостеречь тебя от излишеств!

Она посмотрела на него, чтобы увидеть его смущение, но его взгляд оставался спокойно-наивным.

— Как я хочу избавить тебя от твоего беса!

— Не мужское это дело! Брось это! — закричала она и отвернулась к стене. В груди у нее нарастали гнев и отчаяние.

Рифаа подошел к лампе, взялся за фитиль и загасил его. Стало темно.

53

После свадьбы Рифаа сразу приступил к задуманному.

Он уже почти не заглядывал в мастерскую, и если бы не любовь и сочувствие отца, ему не на что было бы жить. Рифаа ходил по улицам и уговаривал каждого встречного из своего рода довериться ему и избавиться от злого духа, чтобы познать истинное счастье, которое они до этого не знали. Члены рода Габаль перешептывались, что Рифаа, сын Шафеи, лишился остатков разума. Кто-то говорил, у Рифаа и раньше замечались странности, другие же считали, что причиной тому женитьба на такой женщине, как Ясмина. Об этом судачили и в кофейнях, и в гостях, и в толпе бродячих торговцев, и в курильнях. Как же удивлена была Умм Бахатырха, когда Рифаа, склонившись, со свойственной ему мягкостью прошептал ей на ухо:

— Позволишь мне очистить тебя?

Женщина ответила, ударив себя в грудь:

— Кто тебе сказал, что мой дух злой? Вот как ты думаешь о женщине, которая полюбила тебя как родного сына?!

— Я предлагаю это только тем, кого люблю и уважаю. Ты — воплощение добра, в тебе есть благодать, но ты не свободна от жадности, которая заставляет тебя торговаться с больными людьми. Если ты избавишься от этого, будешь творить добро даром!

Не сдержавшись, она рассмеялась:

— Хочешь пустить меня по миру? Да простит тебя Бог, Рифаа!

Люди, посмеиваясь, передавали друг другу эти слова Умм Бахатырхи. Даже дядюшка Шафеи не мог сдержать грустной улыбки. Однажды Рифаа сказал ему:

— Ты тоже нуждаешься в моей помощи, отец. Мой долг — начать с тебя.

В ответ Шафеи печально покачал головой, с силой забил гвоздь и, взяв себя в руки, произнес:

— Боже, дай мне терпения!

Юноша попытался убедить его, но отец с болью в голосе произнес:

— Не хватит ли с нас того, что мы притча во языцех для всего квартала?

Расстроенный Рифаа отошел в угол. Отец недоверчиво посмотрел на него и спросил:

— Это правда, что своей жене ты предлагал то же, что и всем?

— Она, как и вы, противится быть счастливой, — с сожалением ответил Рифаа.

Рифаа вошел в курильню Шалдама, которая находилась в лачуге позади кофейни. Вокруг жаровни он увидел самого Шалдама, Хигази, Бархума, Фарахата, Хануру и Зайтуну. Они странно посмотрели на него.

— Здравствуй, сын Шафеи! — сказал Шалдам. — Женившись, ты осознал пользу курения?

Рифаа положил на стол сверток со сладостями и сказал, присаживаясь:

— Я пришел к вам с подарком.

— Благодарим за такую честь! — ответил Шалдам, перевернув уголь.

Неожиданно Бархум засмеялся и, не подумав, сказал:

— Сейчас он предложит нам устроить обряд изгнания бесов!

Зайтуна, пожирая Рифаа злым взглядом, выкрикнул своим гнусавым голосом:

— У твоей жены бес. Его Баюми зовут. Избавь ее от него, если сможешь.

Мужчины замолчали. На их лицах читалось смущение. Демонстрируя всем свой разбитый нос, Зайтуна добавил:

— Это из-за него!

Казалось, Рифаа не сердился. Фарахат с сочувствием посмотрел на юношу.

— Твой отец, — сказал он, — хороший человек и отличный плотник. Но ты своим поведением доставляешь ему неприятности и делаешь из него посмешище. Только он пришел в себя после твоей свадьбы, как ты бросаешь мастерскую и идешь изгонять бесов! Да излечит Всевышний тебя самого!

— Я не болен. Я хочу счастья для всех вас.

Зайтуна сделал глубокую затяжку, сурово взглянул на Рифаа, выдохнул дым и спросил:

— Почем тебе знать, что мы не счастливы?

— Дед хотел для нас другого, — ответил Рифаа.

Фарахат рассмеялся:

— Оставь эти байки про деда. Он, наверняка, давно забыл про нас!

Зайтуна зло посмотрел на него, но Хигази толкнул его, предупреждая:

— Уважай людей, с которыми сидишь! И не думай драться!

Хигази, желая разрядить атмосферу, кивнул своим товарищам, и они запели:

Вот на волнах качается лодка любимого,

Распустив паруса на ветру…

Рифаа ушел. Некоторые посмотрели ему вслед с жалостью. Рифаа вернулся домой с разбитым сердцем. Ясмина встретила его спокойной улыбкой. Сначала она упрекала, что из-за его выходок про них стали придумывать анекдоты, но, отчаявшись, перестала укорять. Она терпела такую жизнь, не зная, к чему все это приведет, и относилась к Рифаа с теплотой и нежностью. В дверь постучали. Не спросив разрешения, вошел Ханфас — надсмотрщик квартала Габаль. Рифаа встал, приветствуя его. Ханфас схватил его за плечо своей крепкой рукой, похожей на собачью лапу, и без предисловий спросил:

— Что ты говорил об имении в курильне Шалдама?

Ясмина перепугалась, кровь прилила к лицу и голове. Но Рифаа, хотя и казался воробушком в когтях коршуна, спокойно ответил:

— Сказал, что дед желает нам счастья.

Ханфас тряхнул его.

— Кто тебя надоумил?

— Так он говорил Габалю.

Ханфас еще крепче сдавил ему плечо.

— Что об имении?

Рифаа больше не мог терпеть боль.

— Меня не волнует имение, — сказал он. — Счастье, которого я еще ни для кого на этой улице не добился, — нечто иное. Не имение, не вино, не гашиш. Я говорил об этом повсюду в квартале Габаль. Многие слышали это от меня.

Ханфас снова затряс его.

— Твой отец тоже сначала был непримиримый, но потом раскаялся. Смотри, не повторяй его ошибок! Не то раздавлю, как вошь.

Ханфас толкнул его — Рифаа упал навзничь на диван — и ушел. Ясмина бросилась к мужу, чтобы поддержать и размять плечо. От боли Рифаа прижал голову к плечу. Казалось, он был без сознания.

— Я слышал голос деда, — бормотал он, будто обращаясь к самому себе.

Она с сочувствием и тревогой заглянула ему в лицо. Неужели он и правда потерял рассудок? Раньше он такого не говорил. Ее охватил ужас.

Однажды Рифаа встретил на дороге женщину из другого рода. Она вежливо поздоровалась с ним:

— Доброе утро, уважаемый!

Он удивился, с каким почтением она его приветствовала, назвав уважаемым, и спросил:

— Чего ты хочешь?

— Мой сын одержим, — взмолилась женщина. — Прошу, избавь его от этого зла!

Как и все из рода Габаль, он смотрел свысока на остальных жителей квартала, и ему показалось недостойным оказывать женщине услугу — это могло обернуться презрением к нему самому.

— В вашем квартале нет знахарки?

— Есть. Но у меня нет денег, — ответила женщина плачущим голосом.

Сердце Рифаа растаяло. Ему также было лестно, что женщина обратилась к нему, ведь его род смеялся над ним и относился с пренебрежением. Он посмотрел на нее и решительно сказал:

— Я к твоим услугам.

54

Ясмина наблюдала за улицей, разглядывая новый вид из окна: внизу играли мальчишки, расхваливала свой товар торговка финиками, а в это время надсмотрщик Батыха одной рукой держал кого-то за шиворот, а другой бил его по лицу. Бедняга напрасно молил его о пощаде. Рифаа, сидя на диване и подстригая ногти на ногах, спросил ее:

— Тебе нравится наше новое жилище?

Она повернулась к нему:

— Здесь улица под окнами. А раньше из комнаты мы видели лишь полутемный коридор.

Рифаа заметил с сожалением:

— Жаль, что пришлось покинуть священное место, где Габаль одержал победу над своими врагами. Но невозможно было больше оставаться среди людей, которые издеваются над нами и не дают прохода. Здесь же бедняки такие добрые! Воистину велик тот, кто добр, а не тот, кто принадлежит роду Габаль.

— Я их возненавидела, после того как они чуть не прогнали меня, — с обидой проговорила Ясмина.

— Зачем же ты тогда напоминаешь соседям, что ты из рода Габаль? — улыбнулся Рифаа.

Обнажив белоснежные зубы, она с гордостью заявила:

— Потому что я выше их всех!

Рифаа положил ножницы на диван, опустил ноги на циновку и сказал:

— Ты станешь еще красивее и лучше, когда смиришь свою гордыню. Представители рода Габаль ничем не лучше остальных. Лучше всех тот, кто добр. Я ошибался так же, как ты, когда думал только о роде Габаль. Но счастья заслуживает лишь тот, кто искренне его ищет. Посмотри на этих простодушных, как охотно они идут очищаться от бесов.

— Но здесь все берут плату за свою работу, кроме тебя! — упрекнула его Ясмина.

— Если не я, то кто избавит этих несчастных от зла? Они хотят излечиться, но им нечем платить. Среди них я обрел настоящих друзей, которых у меня раньше не было.

Она не стала спорить, состроив недовольную мину.

— Если б ты доверилась мне, как они, я освободил бы тебя от того, что мешает тебе жить светлой, полной жизнью.

— Считаешь меня невыносимой? — рассердилась она.

— Есть люди, которые обожают своего беса, сами того не ведая.

— Мне неприятен этот разговор! — огрызнулась Ясмина.

— Ты тоже из рода Габаль. Они все отказались от исцеления, даже мой отец.

В дверь постучали — они ждали нового посетителя, и Рифаа готовился к его приходу.

Действительно, это были самые счастливые дни в жизни Рифаа. В этом квартале к нему обращались «уважаемый Рифаа», принимали с любовью и радушием. Все знали, что он изгоняет бесов и дарует исцеление, не требуя ничего взамен. Такого чистого человека никто из них в жизни не встречал. Поэтому бедняки и полюбили его как никого другого. И не было ничего удивительного в том, что Батыха, надсмотрщик этого квартала, терпеть не мог Рифаа, который, с одной стороны, снискал всеобщую любовь, а с другой — не мог платить дань. Батыхе нужно было только найти повод, чтобы придраться.

У каждого, кого излечил Рифаа, была своя история. Умм Дауд, например, в нервном припадке кусала своего ребенка, а сегодня она само спокойствие и уравновешенность. Санара, у которого было только две страсти — ругаться и играть в азартные игры, стал кротким и умиротворенным. Карманник Таляба искренне раскаялся и устроился подмастерьем к лудильщику. Авис наконец-то женился. Из всех исцелившихся Рифаа выделил четверых — Заки, Хусейна, Али и Карима. Почувствовав в них искренность, он назвал их своими братьями. До этого никто из них не знал ни дружбы, ни любви: Заки бродяжничал, Хусейн не мог очнуться от гашишного дурмана, Али хотел стать надсмотрщиком, а Карим занимался сводничеством. Все они переродились в людей с добрым сердцем. Они собирались у скалы Хинд, где было пустынно и свежо, разговаривали о любви и чистоте. Глазами, которые горели любовью и преданностью, они смотрели на исцелившего их и мечтали о счастье, которое на белых крыльях спустится на их улицу. Однажды, когда в полной тишине они наблюдали за догоравшей зарей, Рифаа спросил их:

— Почему мы счастливы?

— Ты, ты открыл нам путь к счастью, — с воодушевлением ответил Хусейн.

Рифаа благодарно улыбнулся:

— Потому что мы избавились от бесов. Мы очистились от зависти, алчности, ненависти и другого зла, которое губит жителей нашего квартала.

Али, внимавший его словам, подхватил:

— Мы счастливы, хотя мы бедные и слабые. Владеть имением или быть надсмотрщиком — счастье не в этом.

Рифаа кивнул:

— Люди истязают себя ради призрачного имения, ради того, чтобы обладать слепой силой. Прокляните это имение и всех надсмотрщиков!

Каждый произнес слова проклятия. Али поднял с земли камень и швырнул его со всей силы в сторону горы. Рифаа продолжил:

— Поэты рассказывают, что с тех пор как аль-Габаляуи сподвиг Габаля сделать из каморок, принадлежавших роду, жилища не хуже Большого Дома по красоте и размерам, люди захотели обладать такой же силой и таким же положением, как дед, позабыв о других его достоинствах. Значит, Габаль не смог изменить их лишь тем, что добился для них прав на имение. А когда он упокоился с миром, сильнейшие превратились в грабителей, слабейшие в завистников, и всех постигло горе. Я же открываю врата в счастье, где не существует никакого имения, никакой силы и власти.

Карим склонился к нему и поцеловал.

— Завтра, — продолжал он, — когда сильные увидят счастье слабых, они поймут, что их сила, их власть и деньги, добытые обманным путем, — ничто.

Друзья отвечали ему одобрением и похвалами. Ветер донес до них из пустыни песнь пастуха. На небе зажглась звездочка. Рифаа вгляделся в лица товарищей.

— Но для излечения жителей квартала моих усилий недостаточно. Пришло время и вам научиться всем секретам изгнания беса из одержимого.

Радость отразилась на их лицах.

— Это наша заветная мечта! — воскликнул Заки.

— Вы будете ключами к счастью нашего квартала, — улыбнулся Рифаа в ответ.

Когда они вернулись на свою улицу, в одном из домов горели праздничные свадебные огни. Завидев Рифаа, люди обступили его, чтобы пожать руку. Сидевший в кофейне Батыха вскочил со своего места. Выкрикивая проклятья, от злости раздавая пощечины направо и налево, он двинулся на Рифаа:

— Ты кем возомнил себя, мальчишка?

— Я — друг бедных, — наивно ответил Рифаа.

— Тогда и веди себя как бедняк, а не как жених на свадьбе! Забыл, что тебя прогнали из квартала, что ты муж Ясмины и всего-навсего знахарь?! — плюнул Батыха в раздражении.

Люди расступились. Стало тихо. Но тут раздались свадебные песни.

55

Баюми, надсмотрщик улицы, стоял у задних ворот своего сада, откуда открывалась дорога в пустыню. Ночь только наступила. Мужчина ждал, вслушиваясь в тишину. Когда в дверь тихонько постучали, он распахнул ее, и в сад, будто отделившись от ночи, в черной накидке и чадре проскользнула женщина. Он схватил ее за руку и повел по дорожкам, сторонясь дома. Дойдя до крытой веранды, Баюми толкнул дверь, и они вошли внутрь. Он зажег свечу и поставил ее на подоконник. Помещение выглядело заброшенным: диваны сдвинуты в ряд, посреди поднос с кальяном и всеми принадлежностями, вокруг разбросаны тюфяки. Женщина сняла с себя покрывало и чадру, и Баюми притянул ее к себе с такой силой, что кости у нее чуть не хрустнули и она посмотрела на него, прося пощады. Женщина ловко высвободилась из его объятий. Тихо усмехнувшись, он присел на тюфяк и стал искать на подносе в кучке пепла еще тлеющий уголь. Она устроилась рядом с ним, поцеловала в ухо и сказала, указывая на кальян:

— Я почти забыла, как он пахнет.

Он принялся целовать ее щеки и шею, а потом произнес, укладывая на кальян уголек:

— Этот сорт в нашем квартале курят только управляющий и я, грешный.

С улицы донесся шум разразившейся ссоры, брань, потом удары палок, звон разбитого стекла, топот бегущих ног, женские вопли, лай собак. В глазах женщины появились тревога и вопрос. Однако Баюми продолжал как ни в чем не бывало измельчать гашиш.

— Мне нелегко было добраться сюда, — сказала женщина. — Чтобы не попасться никому на глаза, пришлось идти в аль-Гамалию, оттуда в аль-Даррасу, а потом через пустыню к задней стороне твоего дома.

Продолжая работать пальцами, он наклонился к ней так близко, что вдохнул запах ее тела.

— Но не мне же являться к тебе в дом! — ответил он.

Она улыбнулась:

— Если бы ты пришел, никто из этих прихвостней и пикнуть не посмел бы. Сам Батыха посыпал бы тебе дорогу песком. Свой гнев они выместили бы на мне, — она погладила его жесткие усы и сказала, заигрывая: — А здесь ты боишься жены.

Он оставил гашиш и обнял ее с такой силой, что она застонала.

— Упаси Бог от любви надсмотрщиков, — прошептала она.

Он отпустил ее, вскинул голову, как петух, выпятил грудь и заявил:

— Есть только один надсмотрщик, остальные — молокососы.

Поигрывая его густыми волосами на груди, видневшимися из-под галабеи, она сказала:

— Это для них ты страшный, но не для меня!

Он ущипнул ее и протянул руку к кувшину:

— Ты — корона на моей голове!.. Отличное пиво!

— От него сильный запах, — недовольно сказала она. — Мой муженек может учуять.

Баюми сделал несколько глотков, чтобы напиться, снова взял кальян и сказал, насупившись:

— Подумаешь, муж! Видел его сто раз. Похож на умалишенного. Первый и единственный мужчина на этой улице, занявшийся знахарством!

Пока он раскуривал кальян, она сказала:

— Я обязана ему жизнью. Поэтому терплю и живу с ним. Вреда от него никакого, а обмануть его проще простого.

Он передал ей кальян. Она с наслаждением сделала несколько затяжек и выпустила дым, зажмурившись от удовольствия. Он же курил нервно, маленькими затяжками, между которыми обязательно что-то говорил:

— Оставь его… Он играет тобой… как ребенок…

Она пожала плечами:

— У него нет работы. Занимается только тем, что избавляет бедняков от бесов.

— А ты его еще ни от чего не избавила?

— Клянусь, я так несчастна! Достаточно один раз взглянуть ему в лицо, и все ясно без слов.

— Что, ни разу в месяц?!

— Ни разу за год! Ему не нужна жена, он изгоняет бесов!

— Чтоб они его! А что за выгода ему от всего этого?

Она растерянно покачала головой:

— Он ничего с этого не имеет. Если б не его отец, мы бы померли с голоду. Он считает, что его долг — осчастливить несчастных и избавить их от зла.

— А кто его надоумил?

— Говорит, что этого желает владелец имения.

В узких глазах Баюми промелькнула озабоченность. Он отставил кальян в сторону.

— Он сказал, что этого хочет владелец имения?!

— Да…

— И кто мог ему такое внушить?

Женщина занервничала. Она не хотела портить вечер, тем более боялась, что он закончится неприятностями.

— Так он толкует предания, услышанные от поэтов, — уклончиво ответила она.

Он снова взял трубку:

— Будь проклята эта улица! Самая мерзкая из всех. На ней появляются всякие шарлатаны, которые распространяют ложь об имении и десяти условиях. Придумывают, что владелец — их предок. Вчера был Габаль, обманом завладевший имуществом, а сегодня этот одержимый проповедует то, что не надо. Завтра он будет утверждать, будто слышал эти слова от самого аль-Габаляуи.

— Он ничего не хочет, — встревожилась она, — только избавить бедняков от бесов.

— А кто знает, может демон сидит и в имении?! — прорычал Баюми в шутку, затем повысил голос, рискуя обнаружить их тайное свидание: — Владелец мертв. Или все равно что мертв. Сукины дети!

Ясмина испугалась. Шанс мог быть упущен. И она потихоньку начала стягивать с себя платье. Черты хмурого Баюми разгладились, и он приблизился к ней, глаза его горели страстью.

56

В накидке управляющий выглядел тщедушным. Его увядающее лицо выдавало озабоченность. Набухшие веки, взгляд и морщины под глазами говорили о рано наступившей старости, следы отчаянной погони за развлечениями. На полном лице Баюми не отражалось удовлетворения от тревоги хозяина, вызванной принесенными ему чрезвычайными новостями. Взволнованность хозяина говорила о той значительной роли, которую он, Баюми, играет при управляющем имением.

— Я не хотел вас беспокоить, — проговорил Баюми, — но не могу ничего предпринимать, не посоветовавшись с вами.

Тем более, речь идет об имении. К тому же этот безумец и смутьян из рода Габаль. А у нас договор — не нападать ни на кого из них без вашего согласия.

Лицо Ихаба помрачнело:

— Он действительно утверждает, что разговаривал с владельцем имения?

— Я слышал об этом в разных местах. Его пациенты верят в это, хотя не подают вида.

— Он наверняка сумасшедший. Это так же очевидно, как то, что Габаль был мошенником. Но на этой грязной улице благоволят обманщикам и идиотам. Чего еще нужно этому роду, после того как они разграбили имение, не имея на него никаких прав?! Почему владелец не разговаривает ни с кем, кроме них? Почему не обратится ко мне, ведь я — самый близкий ему человек?! Он не выходит из своих покоев. Ворота дома открываются только для того, чтобы ему доставляли все необходимое. Его никто не видит, он встречается только со своей рабыней. Но как просто оказывается членам рода Габаль столкнуться с ним или услышать его голос!

— Они не успокоятся, пока не захватят все имение, — процедил Баюми.

От гнева лицо управляющего побелело. Он чуть было не отдал приказ, но вдруг помедлил:

— Он говорил что-то о владельце имения или ограничился изгнанием бесов?

С прежней злостью Баюми ответил:

— Габаль тоже занимался просто ловлей змей, — и нахмурился. — Какая связь между бесами и владельцем имения?!

— Я не хочу повторить судьбу аль-Эфенди, — решительно заключил Ихаб.

Баюми пригласил Габера, Хандусу, Халеда и Батыху к себе в курильню, и сообщил, что они должны найти способ излечить безумие Рифаа, сына Шафеи-плотника.

— И ради него ты нас собрал?! — возмущенно спросил Батыха.

Баюми кивнул. Хлопнув в ладоши, Батыха закричал:

— Подумать только! Надсмотрщики квартала собираются ради существа, и пол-то которого трудно определить!

Баюми взглянул на него с презрением:

— Он проворачивал свои дела на твоей территории, а ты — ни сном, ни духом. Ты, наверное, и не слышал о том, что он утверждает, будто встречался с владельцем имения.

Сквозь дым кальяна они обменялись сверкающими злобой взглядами.

— Как это? Где бесы и где владелец имения? Разве наш дед был знахарем? — растерянно проговорил Батыха.

Надсмотрщики рассмеялись, но, заметив, что Баюми нахмурился, прекратили смех.

— Ты дурак, Батыха! Надсмотрщик может быть пьяным, курить гашиш, но дураком он быть не должен!

В свое оправдание Батыха сказал:

— Уважаемый! На свадьбе Антара на меня навалилось два десятка человек. Кровь текла у меня по лицу и шее, но я не выпустил свою дубинку из рук.

— Пусть Батыха уладит это дело, как считает нужным, не теряя лица, — предложил Хандуса. — Только не надо избивать умалишенного, это недостойно надсмотрщика!

Квартал спал, не ведая, что готовится в доме Баюми. Утром Рифаа вышел из дома и, встретив Батыху, поздоровался с ним:

— Доброе утро, уважаемый!

— Для кого доброе, а для кого нет! Поворачивай обратно и не выходи из дома, не то проломлю тебе голову!

Рифаа удивился:

— Что тебя так разозлило?

— Ты с Батыхой говоришь, а не с владельцем имения, — взревел он. — Давай, возвращайся!

Рифаа собрался ответить, но Батыха ударил его по лицу так, что он зашатался и прислонился к стене дома. Какая-то женщина, увидев это, заголосила на весь квартал, закричали и другие, призывая на помощь. В мгновение ока к месту стянулся народ, в том числе Заки, Али, Хусейн и Карим. Прибежал Шафеи. Нащупывая себе дорогу палкой, явился поэт Гаввад. Вскоре, к изумлению Батыхи, не ожидавшего ничего подобного, собралось огромное количество сторонников Рифаа, как мужчин, так и женщин. Батыха размахнулся и влепил Рифаа другую пощечину. Юноша и не пытался защищаться. Однако среди собравшихся поднялся ропот возмущения, толпа волновалась. Одни просили Батыху отпустить юношу, другие перечисляли все достоинства Рифаа. Люди, негодуя, спрашивали друг друга, чем же он провинился. Охваченный гневом, Батыха закричал:

— Вы забыли, кто я?!

Но любовь к Рифаа, которая привела людей сюда, чтобы защитить его, придала им смелости ответить на вызов надсмотрщика. Человек из первого ряда упрашивал:

— Покровитель, мы пришли просить тебя простить этого доброго юношу.

Другой, чувствуя себя в безопасности в гуще толпы, прокричал:

— Мы все тебе подчиняемся! Но в чем же виноват Рифаа?

Кто-то издалека, уверенный в том, что надсмотрщик его не видит, выкрикнул:

— Рифаа невиновен! Горе тому, кто поднимет на него руку!

Разгневанный Батыха поднял дубинку высоко над головой и заорал:

— Я проучу вас, бабы!

Вдруг со всех сторон, как на похоронах, заголосили женщины, посыпались слова угроз. Чтобы Батыха не приближался, кто-то бросил ему под ноги камень. Надсмотрщику грозила опасность, такое могло ему привидеться только в кошмарном сне. Но ему было легче умереть, чем позвать остальных на помощь. Возникла угроза погибнуть под градом камней, если он сделает шаг вперед. Бездействие же означало конец его власти. Глаза Батыхи метали молнии, камни продолжали лететь, он же гордо стоял на месте. Ничего подобного прежде не случалось ни с одним надсмотрщиком.

Внезапно Рифаа заслонил собой Батыху. Он замахал руками, и все притихли. Решительным голосом он обратился к толпе:

— Он прав. Я заслужил наказание!

На него посмотрели с недоумением, но никто не произнес ни слова.

— Идите, пока он не обрушил на вас свой гнев! — сказал им Рифаа.

До людей дошло, что он спасает честь надсмотрщика, и они стали расходиться. Сначала неуверенно ушли первые, потом поспешили остальные, боясь оказаться один на один с Батыхой. Квартал опустел.

57

После этого происшествия на улице стало неспокойно. Больше всего управляющий боялся, что жители поймут: сплотившись, они могут дать отпор надсмотрщикам. Поэтому он считал, что необходимо уничтожить Рифаа и тех, кто причислял себя к его сторонникам. И сделать это надо, договорившись с Ханфасом, надсмотрщиком рода Габаль, и обязательно избегая всеобщего волнения в квартале. А Баюми управляющий сказал: «Рифаа не такой беспомощный, как ты думал. За ним стоят его последователи, которые встанут на его защиту. А что, если вся улица вступится за него? Тогда он бросит изгонять бесов и объявит, что его настоящая цель — имение!» Баюми обрушил свой гнев на Батыху, тряся его от злости за плечи, он кричал: «Мы доверили тебе это дело, а ты что наделал?! Позор!» Батыха скрежетал зубами: «Я избавлю вас от него, даже если придется его убить!» «Лучшее, что ты можешь сделать, — исчезнуть с улицы навсегда», — закричал на него Баюми и послал за Ханфасом. Но тому на улице встретился насмерть перепуганный Шафеи, преградивший надсмотрщику дорогу. Шафеи уже пытался убедить сына вернуться в мастерскую и оставить занятие, не приносящее никакого заработка, а только одни неприятности. Однако ему это не удалось, и он, расстроенный, возвращался домой. А когда узнал, что Ханфаса вызвал к себе Баюми, бросился тому наперерез со словами: «Уважаемый Ханфас! Ты наш заступник! Они попросят тебя избавиться от Рифаа. Но, умоляю, не делай этого! Пообещай им все, что они попросят, но не трогай Рифаа. Я уйду с ним с улицы, уведу его силой. Только ничего ему не делай!» Осторожный Ханфас отвечал уклончиво: «Уж мне ли не знать, как поступить и чего требуют интересы рода Габаль?!» На самом деле Ханфас, узнав, что произошло с Батыхой, уже побаивался Рифаа и думал, что ему следует быть еще осторожнее, чем управляющему и Баюми.

Он вошел в дом Баюми и был принят в гостиной. Баюми не стал скрывать, что пригласил его как надсмотрщика рода Габаль, чтобы посоветоваться по поводу Рифаа.

— Не думай, что все это пустяки, — сказал он. — Факты говорят — этот человек опасен.

Ханфас согласился с ним, но попросил:

— Только не расправляйся с ним в моем присутствии.

— У нас общие интересы, — ответил Баюми. — Мы не расправляемся с врагами в собственных домах. Этот мальчишка сейчас появится, и я при тебе допрошу его.

Лицо Рифаа светилось. Он вошел и поздоровался с мужчинами. Сел на тюфяк напротив, куда ему указал Баюми. Вглядываясь в его спокойные прекрасные черты, Баюми удивлялся, как этот кроткий юноша мог стать причиной волнений. Твердым голосом он спросил:

— Почему ты оставил свой квартал и родных?

— Никто из них не хотел меня слушать, — просто ответил Рифаа.

— А чего ты хотел от них?

— Избавить от злых духов, которые мешают им быть счастливыми.

Тон Баюми стал еще грубее:

— А разве счастье людей — твоя забота?

— Да, поскольку я способен на это, — наивно ответил Рифаа.

Баюми нахмурился.

— Говорят, ты презираешь власть и силу?!

— Я хотел доказать, что счастье не там, где им кажется. Оно в том, как живу я.

Ханфаса это рассердило.

— Хочешь сказать, что презираешь власть имущих? — спросил он.

Не обращая внимания на их раздражение, Рифаа ответил:

— Нет, уважаемый. Это всего лишь предупреждение о том, что счастье не в силе и власти, которыми они обладают.

Пристально посмотрев на него, Баюми спросил:

— Еще говорят, ты утверждаешь, будто именно этого хочет для людей владелец имения.

В чистом взгляде Рифаа появилась озабоченность.

— Так говорят…

— А что скажешь ты?

Впервые Рифаа ответил на вопрос не сразу:

— Я говорю, как понимаю.

— Такое понимание добром не кончится, — вмешался Ханфас.

Прищурившись, Баюми добавил:

— Говорят, будто ты передаешь волю самого аль-Габаляуи!

Рифаа оторопел. Он снова помедлил с ответом:

— Так я истолковал его беседы с Адхамом и Габалем.

— Слова Габаля запрещено толковать по-своему! — закричал Ханфас.

Баюми тоже разозлился не на шутку, подумав: «Все вы лжецы, а Габаль первый». Но вслух произнес:

— Ты говоришь, что слышал голос аль-Габаляуи. Говоришь, что это его воля. Но никто не может выступать от имени аль-Габаляуи, только управляющий, его наследник. Если бы аль-Габаляуи и хотел что-то сказать, то обратился бы к нему. Он поверенный в его делах, и он исполняет его десять заповедей. Глупец, как же ты от имени аль-Габаляуи можешь презирать силу, власть и богатство, когда он сам могущ и богат?!

Черты Рифаа исказились от боли.

— Я обращаюсь к жителям квартала, а не к аль-Габаляуи. Это они одержимы бесами, это они несчастны.

— Ты сам немощен и ничтожен, — вскричал Баюми, — поэтому умаляешь власть и силу, чтобы подняться в глазах дураков квартала и стать выше господ. А когда ты начнешь ими управлять, то разграбишь имение их же руками.

От изумления глаза Рифаа широко раскрылись.

— Я не хочу ничего, кроме счастья для нашей улицы.

— Хитрец! Внушаешь людям, будто они одержимы, будто мы все больны, а ты один здоров в этом квартале!

Рифаа вздохнул:

— Скажи, почему, даже если люди ненавидят меня, я ни к кому не отношусь плохо?

— Нас ты не запутаешь, как этих дураков! — завопил Баюми. — Пойми, моим приказам придется подчиниться. И благодари Бога, что ты в моем доме, иначе живым бы ты не ушел.

Рифаа охватило отчаяние. Он попрощался и вышел.

— Поручи это дело мне, — сказал Ханфас.

— У этого помешанного тьма сторонников. Нам не нужно кровопролитие.

58

Выйдя из дома Баюми, Рифаа направился домой. В воздухе чувствовалось дыхание осени, дул мягкий ветер. Весь квартал толпился вокруг прилавков с лимонами, словно отмечая начало сезона маринования. Повсюду слышались разговоры и смех. Мальчишки затеяли возню, перебрасываясь пылью. Многие здоровались с Рифаа. Случайно пыль попала в него. Он отряхнул ее с плеча и повязки и вошел в дом. Заки, Али, Хусейн и Карим уже ждали его. Друзья, как всегда, обнялись, и Рифаа пересказал им и присоединившейся к ним Ясмине разговор с Баюми и Ханфасом. Они выслушали его озабоченно и с тревогой. Когда Рифаа закончил свой рассказ, лица их стали печальными. Ясмина думала о том, какими неприятностями это все может закончиться. Неужели этому доброму человеку не избежать гибели и не сберечь собственное счастье? У всех в глазах стоял немой вопрос. Рифаа же в изнеможении прислонился головой к стене.

— Нельзя игнорировать приказы Баюми, — предупредила Ясмина.

Самым резким из них был Али:

— У Рифаа много друзей. Они проучили Батыху. И теперь его в квартале не видно.

Ясмина нахмурилась:

— С Баюми такое не пройдет! Если бросите вызов Баюми, вам несдобровать.

— А что скажешь ты, учитель? — обратился к Рифаа Хусейн.

Сидевший с закрытыми глазами Рифаа произнес:

— Не вздумайте ввязаться в драку. Тот, кто мечтает осчастливить людей, не опустится до кровопролития.

Лицо Ясмины просияло. Она не собиралась овдоветь, иначе людского гнева было не миновать, и тогда она не смогла бы встречаться со своим суровым мужчиной.

— Пожалей себя! — сказала она Рифаа.

— Мы не оставим наше дело, даже если придется покинуть улицу, — заявил Заки.

Сердце Ясмины забилось от страха, когда она представила, что живет далеко от своего мужчины.

— Ни за что не расстанусь с родной улицей, — решительно произнесла она.

Все посмотрели на Рифаа. Он медленно поднял голову:

— Мне бы не хотелось оставлять квартал.

В дверь несколько раз нетерпеливо постучали. Ясмина пошла открывать, послышались голоса Шафеи и Абды, спрашивающих сына. Рифаа поднялся, чтобы обнять родителей. Они присели, еще не отдышавшись. На их лицах было написано, что у них плохие новости.

— Сынок! — начал отец. — Ханфас отступился от тебя. Ты в опасности. Друзья сообщили нам, что пособники надсмотрщиков караулят вокруг дома.

Абда вытерла заплаканные глаза:

— Не надо было нам возвращаться в квартал, где человеческая жизнь покупается и продается.

— Не бойтесь, — стал уговаривать ее Али. — Все в квартале нас любят.

— Что мы сделали, чтобы заслужить такое наказание?! — вздохнул Рифаа.

Встревоженный Шафеи закричал:

— Ты из ненавистного им квартала Габаль! Сердце мое не знало покоя с тех пор, как ты произнес имя владельца имения!

Рифаа недоумевал:

— Вчера они сражались с Габалем, который требовал имение, а сегодня ополчились против меня за то, что я презираю имущество?!

Шафеи в отчаянии махнул рукой:

— Говори им что хочешь. Это ничего не изменит. Выйдешь из дома, и ты пропал. Но и здесь оставаться небезопасно.

В сердце Карима впервые закрался страх, но усилием воли он подавил его и обратился к Рифаа:

— Они устроили засаду снаружи. Если ты здесь задержишься, они ворвутся сюда. Уж нам-то известно, на что способны надсмотрщики. Надо бежать через крыши, а там подумаем, что делать.

— Потом ночью уйдете из квартала, — сказал Шафеи.

— И оставить им дом, чтобы они его разгромили? — вздохнув, спросил Рифаа.

Абда, заплакав, взмолилась:

— Делай, как они говорят! Пожалей свою мать!

— Продолжишь этим заниматься в другом месте, если захочешь, — резко сказал отец.

Карим задумался и привстал:

— Давайте договоримся так: уважаемый Шафеи с женой побудут здесь недолго, потом вернутся к себе, как будто просто приходили в гости. Ясмина направится в аль-Гамалию, вроде как за покупками. А на обратном пути незаметно проскользнет в мой дом. Так ей будет проще, чем лезть через крыши.

Шафеи согласился.

— Тогда не будем терять ни минуты, — продолжил Карим. — Я пойду осмотрю крышу.

Он вышел из комнаты. Шафеи поднялся и взял сына за руку. Абда сказала Ясмине, чтобы она собирала вещи в мешок.

Расстроенная, она принялась за дело, но внутри нее нарастал протест. Абда подошла к сыну, чтобы поцеловать, а Рифаа с грустью продолжал размышлять о своем положении. Ведь он всем сердцем любил людей. Как он мечтал сделать их счастливыми! А теперь на него обрушилась их ненависть. Неужели аль-Габаляуи допустит его поражение?

— Идите за мной! — сказал вернувшийся Карим.

— Мы найдем тебя позже, обязательно найдем, — проговорила сквозь слезы Абда.

Шафеи еле сдерживался:

— Ступай с миром!

Рифаа обнял родителей и обратился к Ясмине:

— Оденься во все черное, чтобы тебя никто не узнал, — и потом прошептал ей на ухо, склонившись: — Я не вынесу, если с тобой случится что-то плохое.

59

Закутанная в черное, Ясмина вышла из дома. В голове у нее звучали слова Абды, которая сказала ей на прощание: «Ступай с миром, доченька! Храни тебя Бог! Рифаа не даст тебя в обиду. Я же буду молиться за вас день и ночь». Медленно приближалась ночь, в кофейнях уже зажглись фонари, мальчишки играли вокруг светильников на брошенных тележках, на кучах мусора; как всегда в это время, затевалась война кошек и собак. Ясмина шла по направлению к аль-Гамалии, и в ее горящем страстью сердце не было места жалости. Ее мучило не столько сомнение, сколько страх, такой сильный, что ей казалось: множество глаз следят за ней. Она не успокоилась, пока не свернула из аль-Даррасы в пустыню. Окончательно она пришла в себя только в объятьях Баюми.

Когда она сняла чадру, он внимательно изучил ее лицо и спросил:

— Ты боишься?

Она тяжело дышала.

— Да.

— Это на тебя не похоже. Что случилось?

Едва слышно она ответила:

— Они бежали по крышам в дом Карима. На рассвете покинут улицу.

— На рассвете. Негодяи! — злобно пробурчал Баюми.

— Они убедили его бежать… Почему не дать им уйти?

Баюми цинично усмехнулся:

— Было уже: Габаль уходил и вернулся. Этих насекомых щадить нельзя.

— Он презирает жизнь, но смерти он не заслужил, — растерянно проговорила она.

Баюми с отвращением скривил рот:

— В квартале полно сумасшедших.

Она умоляюще посмотрела на него, опустила взгляд и задумалась.

— Он спас меня от смерти, — сказала она будто сама себе.

Баюми усмехнулся:

— А ты отплатишь ему, предав его смерти. Проигравшим оказывается тот, кто первым протягивает руку помощи.

Она ощутила острую боль в сердце, посмотрела на него с упреком и сказала:

— Я сделала то, что сделала, потому что для меня в жизни нет ничего дороже тебя.

Он провел рукой по ее щеке.

— Без них нам будет легче дышать. А если придется трудно, тебе найдется место в этом доме.

Ясмина воспряла духом:

— Без тебя я не согласилась бы жить даже в Большом Доме.

— Ты преданная!

Она насторожилась: почему он назвал ее преданной? Ее охватило навязчивое беспокойство. Не издевается ли он над ней? Времени на разговоры больше не оставалось, она встала, и он поднялся проводить ее до ворот черного входа. Ее ждали муж и его сподвижники.

Присев рядом с Рифаа, она сказала:

— За домом следят. Хорошо, что твоя мать оставила на окне фонарь зажженным. На рассвете будет легче уйти.

Заки заметил, что Рифаа печален:

— Он расстроен… Но разве в других местах нет больных, которые нуждаются в лечении?

— Когда недуг настолько тяжелый, требуется больше лекарств, — ответил Рифаа.

Ясмина с сожалением взглянула на него. «Как жестоко убивать его!» — подумала она, пытаясь найти в нем хоть один изъян, чтобы сказать: да, он достоин наказания. Однако он был единственным человеком на свете, который хорошо к ней относился. И за это он заплатит жизнью. В глубине души она проклинала эти мысли, решив, что тот, кто творит добро, получает добро в ответ. Встретившись с ним взглядом, она сказала с поддельным сочувствием:

— Твоя жизнь ценнее, чем эта проклятая улица!

Рифаа улыбнулся:

— Ты говоришь одно, но в твоих глазах я читаю печаль!

Она задрожала, подумав: горе мне, если он может читать по глазам так же, как изгонять бесов!

— Это не печаль, просто я боюсь за тебя, — произнесла она вслух.

Карим поднялся со словами:

— Приготовлю ужин.

Он вернулся с подносом, пригласил всех, и они расселись в круг. Ужин состоял из хлеба, сыра, сливок, огурцов и редиса. Был еще кувшин с пивом, которое Карим разлил по кружкам:

— Нам нужно согреться и взбодриться.

Они выпили, и Рифаа сказал с улыбкой:

— Хмель будоражит бесов, но бодрит того, кто от них уже избавился, — и посмотрел на сидящую рядом Ясмину.

Она поняла значение его взгляда и ответила:

— Если все будет хорошо, завтра ты избавишь меня от моего беса.

Лицо Рифаа просияло от радости. Друзья поздравили его и приступили к еде. Они преломляли хлеб, соприкасаясь руками над тарелками, будто позабыв о нависшей над ними смерти. Вдруг Рифаа сказал:

— Владелец имения хотел, чтобы потомки его были подобны ему, но они смогли стать только бесами. Они глупы. А он сказал мне, что не любит глупость.

Карим с сожалением покачал головой, проглотил кусок и признался:

— Если бы я обладал его силой, то сделал бы все по своему желанию.

— Если бы… Если бы… Если бы… — раздраженно отозвался Али. — Какой толк от этого «если бы»? Нам самим нужно действовать.

— Мы немало сделали, — решительно заявил Рифаа. — Боролись с бесами, не зная пощады. И когда бес уходил, в душе поселялась любовь. Другой цели у нас и не было…

Заки воодушевился:

— Если бы нам не мешали, во всем квартале бы царили любовь, мир и спокойствие.

— Я удивлен, — возразил Али. — Почему мы думаем о том, как сбежать, когда у нас так много друзей?!

— Твой бес все еще не отпускает тебя, — с улыбкой ответил Рифаа. — Не забывай, что наша цель — исцеление, а не борьба. Лучше быть убитым, чем стать убийцей.

Неожиданно обернувшись к Ясмине, он сказал:

— Ты ничего не ешь и не слушаешь нас!

Сердце ее замерло от страха. Однако она преодолела волнение:

— Как вы можете разговаривать так спокойно, будто на свадьбе?!

— Ты познаешь радость, когда завтра избавишься от беса, — он посмотрел на братьев. — Некоторые из вас стыдятся мирной жизни. В квартале уважают лишь силу. Но она не в том, чтобы держать людей в ужасе. Бороться со злом в себе куда труднее, чем унижать слабых или состязаться в силе с надсмотрщиками.

— И вот теперь мы в таком ужасном положении! — с сожалением покачал головой Али.

Но Рифаа убедительно ответил:

— Не думайте, борьба не кончится. Мы не слабы, как можно подумать! Мы сражаемся за другое. А для этого нужны смелость и сила.

Они продолжали ужинать, размышляя над словами Рифаа. В нем они видели спокойного и уверенного человека, хотя выглядел он хрупким и кротким. Когда все замолчали, из ближайшей кофейни послышался рассказ поэта. Он пел: «Однажды пополудни Адхам присел отдохнуть на улице аль-Ватавит и задремал. Его разбудил шум, и он увидел, что мальчишки крадут у него тележку. Он угрожающе поднялся. Один из мальчишек заметил это и свистнул своим подельникам, те перевернули тележку, чтобы Адхам не догнал их. Огурцы рассыпались, а мальчишки, как саранча, разбежались. Адхам рассердился, и грубое ругательство сорвалось с его уст. Он нагнулся, чтобы собрать испачканные в грязи овощи. Гнев его не находил выхода, и Адхам в отчаянии прокричал в сторону Большого Дома: «Почему наказание твое как огонь, не знающий жалости? Почему тебе гордость дороже твоих потомков? Как ты можешь наслаждаться жизнью в богатстве, зная, что нас топчут ногами, как насекомых? О могущественный, есть ли в твоем Большом Доме место прощению и великодушию?!» С этими словами он взялся за ручки тележки и стал толкать ее прочь с проклятой улицы. Вдруг он услышал, как кто-то усмехнулся: «Почем огурчики, старина?» — и увидел перед собой Идриса».

Внезапно повествование поэта заглушил истошный женский крик: «Люди добрые, мальчик пропал!»

60

Время шло. Друзья проводили его в беседах, Ясмина же — в терзаниях. Хусейн захотел посмотреть, что делается на улице, но Карим запретил, ведь его могли заметить и что-то заподозрить. Заки спросил, ворвались ли они в дом Рифаа? И Рифаа ответил, что ничего не слышно, кроме игры ребаба и криков ребятни. Квартал жил обычной жизнью, и ничего не предвещало того преступления, которое замышлялось. В голове у Ясмины роилось столько мыслей, что она боялась: глаза выдадут ее. Как ей хотелось, чтобы эта пытка побыстрее закончилась, все равно как и все равно чем. Она хотела напиться, чтобы все происходящее вокруг стало ей безразлично. «Я не первая женщина в жизни Баюми, — подумала она, — и не последняя. Около мусорных отбросов всегда полно бродячих собак». Пусть только эти мучения закончатся. Становилось все тише. Прекратились крики мальчишек, с улиц исчезли торговцы. Только ребаб продолжал играть. Внезапно ее охватила ненависть к этим людям за то, что они так ее мучили.

— Приготовить кальян? — спросил Карим.

— Мы должны сохранять ясность ума, — решительно ответил Рифаа.

— Я подумал, так будет легче пережить это время.

— Ты боишься больше, чем следует.

Карим оправдывался:

— Бояться нет оснований.

Ничего не произошло, и никто не вломился в дом Рифаа. Музыка замолкла, поэт ушел. Раздался грохот закрывающихся дверей, послышались разговоры расходящихся по домам, смешки, покашливания. Воцарилась тишина. Друзья выжидали до первого крика петуха. Заки подошел к окну, посмотрел на дорогу и, повернувшись, сказал:

— Тихо и пусто. Как в день изгнания Идриса.

— Время пришло, — добавил Карим.

Ясмину охватил страх. Она думала о том, что с ней будет, если Баюми не успеет или передумает. Мужчины поднялись, каждый с узелком в руках.

— Прощай, адская улица! — сказал Хусейн.

Впереди шел Али. Рифаа мягко подталкивал Ясмину перед собой, а сам шел за ней следом, положив ей руку на плечо, будто боялся потерять ее в темноте. За ним ступали Хусейн, Карим и Заки. Друг за другом они проскользнули из дверей и поднялись по лестнице на крышу, держась в темноте за перила. На крыше оказалось не так темно, хотя на небе — ни звездочки. Тучи не пропускали лунный свет, отчего предметы выглядели размыто.

— Крыши домов примыкают друг к другу почти вплотную. Мы поможем госпоже, — сказал Али.

Они вышли на крышу. Заки, шедший последним, почувствовал за спиной шорох, обернулся и увидел четыре фигуры.

— Кто здесь? — испуганно спросил он.

Все замерли и обернулись.

— Стоять, мерзавцы! — раздался голос Баюми.

Слева и справа от него стеной стояли Габер, Халед и Хандуса. Ясмина ахнула и, выскользнув из рук Рифаа, бросилась обратно. Никто из надсмотрщиков не помешал ей.

— Эта женщина предала тебя! — обратился к Рифаа шокированный Али.

В мгновение ока их окружили. Баюми подошел ближе и стал их рассматривать:

— Где знахарка?

Когда он узнал Рифаа, схватил его своей железной рукой за плечо и грозно спросил:

— Куда направился, бесов приятель?

Вздохнув, Рифаа ответил:

— Вам не нравится наше присутствие, и мы решили уйти.

Баюми злобно усмехнулся и повернулся к Кариму:

— Это ты укрывал их у себя в доме?

Карим сглотнул, губы его задрожали, и он ответил:

— Я ничего не знал о том, что у вас проблемы.

Баюми ударил его по лицу, и тот упал, но тут же вскочил и в страхе побежал к соседней крыше. За ним пустились Хусейн и Заки. Хандуса набросился на Али и пнул его в живот. Тот со стоном упал. Габер и Халед хотели было погнаться за беглецами, но Баюми махнул на них рукой:

— Этих опасаться не стоит. Они будут молчать, зная, что им угрожает.

Согнувшись от болезненной хватки Баюми, Рифаа произнес:

— Они не сделали ничего такого, чтобы вы их преследовали.

Баюми ударил его по лицу.

— Скажи, они тоже слышали голос аль-Габаляуи, как и ты? — Потом толкнул его вперед со словами: — Пшел! И не вздумай пикнуть!

Покорившись судьбе, Рифаа сдвинулся с места. Он осторожно спустился по темной лестнице. За спиной раздались тяжелые шаги. Его окутала пелена мрака, безнадежности и зла. О том, что его предательски бросили, Рифаа не думал. Он чувствовал, как его охватывает настолько глубокая печаль, что она даже затмевает его страх. Рифаа казалось, что мир был и навсегда останется погруженным во тьму. Они прошли квартал и оставили позади улицу, на которой благодаря ему больше не было одержимых. Хандуса вел их в квартал Габаль. Они миновали запертый на засов его старый дом. Рифаа даже показалось, что он слышит дыхание родителей. Он задался вопросом, как они, и ему почудилось, будто в ночной тишине он различает всхлипывания Абды. Но тут он снова погрузился в пелену мрака, безнадежности и зла. Будто гигантские призраки поглотили улицу. Настолько было темно, и таким глубоким сном все в округе спали! Шаги палачей и скрип их сандалий звучали как насмешки ночных бесов. Хандуса шел к пустыне вдоль стены Большого Дома. Рифаа поднял глаза на Дом. Но увидел, что он черен так же, как небо. В конце стены показалась фигура.

— Господин Ханфас? — спросил Хандуса.

— Да, — ответил ему мужчина.

Ханфас молча присоединился к ним.

Рифаа не отводил взгляда от Дома. Знает ли дед, что с ним? Одно лишь его слово может вырвать Рифаа из рук убийц. Он может сделать так, что надсмотрщики услышат его голос, как когда-то услышал его я на этом самом месте. Габаль тоже оказался в безвыходном положении, но спасся и победил. Однако они миновали стену Большого Дома, не услышав ничего, кроме своих шагов и собственного дыхания. Они углублялись в пустыню, идти по песку становилось все труднее. В пустыне Рифаа ощутил одиночество и вспомнил, что его предала женщина, а товарищи сбежали. Он хотел было обернуться к Большому Дому, но Баюми толкнул его в спину, и Рифаа упал навзничь. Взмахнув дубинкой, Баюми окликнул:

— Ханфас?

Тот поднял свое оружие:

— Я с тобой до конца!

В отчаянии Рифаа проговорил:

— За что вы хотите убить меня?

Баюми изо всех сил ударил его дубинкой по голове. Рифаа громко вскрикнул: «Аль-Габаляуи!»

В следующее мгновение Ханфас ударил его дубинкой по шее, затем на Рифаа посыпались удары остальных.

Стало так тихо, что можно было услышать предсмертный хрип.

В темноте руки принялись рьяно копать яму.

61

Как только убийцы оставили место преступления, направившись в сторону квартала, и растворились в темноте, неподалеку поднялись четыре фигуры. Послышались стоны и сдавленный плач. Один из них выкрикнул:

— Трусы! Зачем держали меня и затыкали рот? Он погиб, не дождавшись помощи!

— Если бы мы тебя отпустили, погибли бы сами и его не спасли.

Али не отпускал гнев:

— Трусы! Настоящие трусы!

— Не теряйте времени на разговоры, — плачущим голосом проговорил Карим. — Нам предстоит тяжелое дело. Нужно успеть до рассвета.

Хусейн поднял голову к небесам, обвел их слезящимися глазами и печально сказал:

— Скоро взойдет солнце. Давайте быстрее!

— Время, — тяжело вздохнул Заки. — Всего несколько мгновений! В момент мы потеряли самого дорогого для нас человека!

Али подошел к месту преступления, процедив сквозь зубы:

— Трусы!

Они последовали за ним, опустились на колени полукругом и стали ощупывать землю.

Внезапно Карим вскрикнул как ужаленный:

— Здесь!

Он понюхал свою ладонь.

— Это кровь!

— Они закопали его в этом рыхлом месте, — сказал Заки.

Присев рядком, они принялись разгребать песок. На свете не было несчастнее этих людей. Они потеряли близкого человека и не смогли ему ничем помочь, когда его убивали. На грани безумия, Карим с надеждой спросил:

— Может, он еще жив?

Не прекращая работать руками, Али проговорил со злостью:

— Только послушайте этих трусов!

В нос им ударил запах земли с кровью. Со стороны квартала Габаль донесся вой.

— Осторожно! Это его тело, — промолвил Али.

Их сердца сжались, руки обмякли: они нащупали полы одежды Рифаа. Раздался плач. Они смели песок с тела и осторожно извлекли его на поверхность. Где-то в кварталах прокричал петух. Они хотели уже возвращаться, но Али напомнил, что яму нужно засыпать. Карим снял свою галабею и постелил ее на землю. Они положили на нее тело и принялись все вместе забрасывать песок обратно. Хусейн тоже разделся, накрыл своей галабеей тело сверху, и они понесли Рифаа в сторону его старого дома. Над горой рассеивалась темнота, уже выглядывали облака. Пот, проступающий росой на их лбах, смешивался со слезами. Хусейн привел их на кладбище, и они молча открыли склеп. Стало светло настолько, что можно было разглядеть накрытое тело и их руки, испачканные кровью. Глаза их покраснели от горя. Они внесли тело, опустили его на землю и смиренно встали вокруг, вытирая слезы, которые мешали проститься с ним в последний раз. Карим, задыхаясь, произнес:

— Твоя жизнь была коротка, как сон. Но она наполнила наши сердца любовью и чистотой. Мы не думали, что ты покинешь нас так скоро. Не думали, что ты будешь убит кем-то с нашей неблагодарной, неверующей улицы, которую ты исцелял, которую ты любил. Наша улица только и смогла, что уничтожить любовь, сострадание и милосердие, которые ты олицетворял. Она приговорена к проклятью до скончания веков.

— Почему лучшие уходят, а преступники остаются? — зарыдал Заки.

— Если бы не любовь, которую ты вселил в наши сердца, мы бы навсегда возненавидели людей! — вздохнул Хусейн.

— Мы не успокоимся, пока не искупим свою трусость, — произнес Али.

На этом они покинули кладбище и направились в пустыню. Утро окрашивало горизонт в цвет алой розы.

62

Никто из четверых больше не показывался на улице аль-Габаляуи. И люди думали, что они ушли вместе за Рифаа, опасаясь расправы надсмотрщиков. Но товарищи обосновались на краю пустыни и испытывали ужасные душевные страдания, всеми силами сопротивляясь боли и переживая раскаяние. Потеря Рифаа была самой тяжелой раной для их сердец. То, что они отступились от него, терзало их смертельной пыткой. У них в жизни оставалась лишь одна надежда — бросить вызов его гибели, не дав умереть его слову, и покарать убийц, как призывал Али. Они, конечно, не могли вернуться на улицу, но надеялись встретиться, с кем хотели, за ее пределами.

Однажды утром дом проснулся от громких причитаний Абды. Соседи поспешили к ней, чтобы спросить, что случилось, и она охрипшим голосом ответила:

— Мой сын Рифаа убит.

Соседи молча посмотрели на Шафеи, утиравшего слезы.

— Надсмотрщики убили его в пустыне, — сказал он.

— Мой сын, который в жизни никого не обидел, — снова зарыдала Абда.

Кто-то спросил:

— А Ханфас об этом знает?

— Ханфас был в числе убийц! — гневно ответил Шафеи.

— Ясмина предала его и указала Баюми, где он, — плакала Абда.

На лицах соседей появилось негодование.

— Вот почему она поселилась у него в доме, после того как ушла его жена, — обронил кто-то.

Новость быстро разошлась по кварталу, и вскоре к Шафеи явился Ханфас.

— С ума сошел? Что ты обо мне рассказываешь?! — стал кричать он.

Шафеи, стоявшему перед ним, было все равно. Поэтому он ответил твердым голосом:

— Ты стал соучастником убийства, хотя должен был защищать его.

Ханфас притворился возмущенным:

— Ты обезумел, Шафеи! Сам не знаешь, что несешь. Не вынуждай меня наказывать тебя!

Кипя от злости, он вышел из дома. Новость докатилась до квартала, в котором Рифаа проживал с тех пор, как покинул дом, и ошеломила его жителей. Раздались гневные возгласы и плач. Надсмотрщики ворвались в квартал и обошли его вдоль и поперек с дубинками наперевес, бросая во все стороны злые взгляды. Позже люди узнали, что земля к западу от скалы Хинд пропитана кровью Рифаа. Шафеи ходил туда с друзьями, чтобы найти тело. Они обыскали все кругом, перекопали землю, но не обнаружили никаких следов. Это вызвало много шума, люди терялись в догадках, ожидая, что в скором времени что-то произойдет. В квартале Рифаа жители спрашивали друг друга: чем провинился юноша, чтобы заслужить смерть? Род Габаль постоянно повторял: «Рифаа убит, а Ясмина живет в доме Баюми». Однажды ночью надсмотрщики пробрались на то место, где они убили Рифаа. В свете факела они стали разгребать землю, но ничего не обнаружили.

— Его Шафеи унес?

— Нет, — ответил Ханфас. — Мне донесли, что он ничего не нашел…

Баюми топнул ногой.

— Это его дружки! Мы ошиблись, позволив им уйти. А сейчас они будут мстить нам исподтишка.

Когда они возвращались, Ханфас склонился к Баюми, прошептав:

— То, что Ясмина у тебя, может доставить нам неприятности.

Баюми взорвался:

— Просто признай, что ты самый слабый у себя в квартале!

Ханфас холодно попрощался. Возмущение в кварталах Габаль и Рифаа нарастало. Надсмотрщики все чаще избивали недовольных и держали всех в таком страхе, что люди выходили на улицу только по необходимости. А однажды ночью, когда Баюми сидел в кофейне Шалдама, родственники его жены пробрались в дом, чтобы расправиться с Ясминой. Как только она услышала их, то бросилась в чем была в пустыню. Она бежала в темноте как сумасшедшая до тех пор, пока ей казалось, что они преследуют ее. Она неслась сколько хватало сил, потом остановилась, тяжело дыша, запрокинула голову, закрыла глаза и стояла так, пока не восстановилось дыхание. Ясмина оглянулась, никого не увидела, но возвращаться ночью все равно не решилась. Впереди в отдалении она заметила слабый свет, скорее всего идущий от хижины, и пошла на него в надежде найти там пристанище до утра. На огонек идти пришлось долго. Это действительно оказалась хижина. Она подошла к двери и позвала. Неожиданно перед ней выросли друзья ее мужа: Али, Заки, Хусейн и Карим.

63

Ясмина застыла на месте, переводя взгляд с одного на другого. Они выросли перед ней, как в кошмарном сне на пути спасающегося от погони появляется стена. Мужчины презрительно смотрели на нее. Презрение в стальном взгляде Али граничило с жестокостью. Не осознавая, что происходит, она завопила:

— Я не виновата! Клянусь Богом, не виновата! Я шла с вами, пока они не напали, а потом убежала, как вы.

Их лица помрачнели. Задыхаясь от злости, Али спросил:

— Откуда ты знаешь, что мы убежали?

Голос ее задрожал:

— Если бы вы остались, вас бы уже не было в живых. Но я ни в чем не виновата. Я ничего не сделала, я спасалась.

Стиснув зубы, Али проговорил:

— Ты нашла убежище у своего покровителя, Баюми.

— Вовсе нет. Отпустите меня! Я не виновата.

— Тебе дорога только под землю! — закричал Али.

Она собралась уйти, но он бросился к ней и сильно схватил за плечи.

— Пощади меня ради него! — закричала она. — Он ненавидел убийц!

Али обхватил руками ей шею.

— Подожди! Давай все взвесим, — в ужасе попросил Карим.

— Замолчите, трусы! — ответил Али.

Собрав бушевавшие у него в груди злость, боль и раскаяние, он сдавил Ясмине горло. Напрасно она пыталась вырваться, вцепиться в него, пинала, мотала головой— все усилия были бесполезны. Силы покинули ее, глаза вылезли из орбит, носом пошла кровь. Ее тело неистово содрогнулось, и она замолкла навсегда. Али отпустил ее, и труп рухнул к его ногам.

Утром следующего дня тело Ясмины нашли брошенным перед домом Баюми. Новость облетела улицу, как ураганный ветер, и люди сбежались к дому надсмотрщика. Поднялся шум. У каждого были предположения, но все старались скрыть свои истинные мысли. Открылись ворота дома, оттуда, как разъяренный бык, выскочил Баюми, разгоняя дубинкой всех подряд. Народ в страхе разошелся по домам и кофейням. Баюми остался один стоять посреди улицы, выкрикивая ругательства и проклятья, угрожая всем и каждому, рассекая дубинкой воздух, ударяя ею по стенам и земле.

В этот же день Шафеи с женой ушли с улицы. Казалось, исчезло последнее напоминание о Рифаа. Но все-таки остались вещи, хранившие память о нем: жилище Шафеи в доме ан-Наср, плотницкая мастерская, дом Рифаа, который стали называть Домом Исцеления, место его гибели у скалы Хинд и его верные последователи, которые продолжали общаться с его сторонниками, передавая им секреты учения об очищении больной души от бесов. Они были убеждены, что таким образом возвращают Рифаа к жизни. Али же не мог успокоиться, не отомстив убийцам.

— В тебе нет ничего от Рифаа! — упрекал Хусейн.

— Мне Рифаа ближе, чем всем вам, — раздраженно отвечал Али. — Свою короткую жизнь он посвятил борьбе со злом.

— Ты уподобляешься надсмотрщикам. А ему это было противно, как ничто другое.

— За его кротостью вы просто не разглядели в нем дух борца!

С искренней верой каждый из них продолжал дело Рифаа так, как его понимал. История Рифаа, о которой еще не все слышали, расходилась по улице. Говорили также, что в пустыне тело его подобрал сам аль-Габаляуи и похоронил в своем прекрасном саду. Смятение в квартале начало было стихать, как вдруг при странных обстоятельствах пропал Хандуса. А вскоре утром его изуродованное тело нашли рядом с домом управляющего Ихаба. Дом управляющего, так же как дом Баюми, сотрясало. Улица жила страхом. Преследовали всех, кто как-либо был связан с Рифаа и его товарищами или кого подозревали в этом. Били дубинками по головам, ногами в живот, унижали. Тот, кто мог, бежал, а кто пренебрег опасностью, был убит. Улица, наполненная стонами и воплями, погрузилась во мрак. Здесь пахло кровью. Но это не остановило тех, начал действовать. Надсмотрщика Халеда убили, когда тот выходил на рассвете от Баюми. Улицу держали в ужасе, сводя людей с ума. А однажды на исходе ночи всех разбудил страшный пожар, вспыхнувший в доме надсмотрщика Габера, где тот жил с семьей.

— Этих сумасшедших сторонников Рифаа развелось как клопов! Клянусь, я начну убивать их прямо в их домах! — неистовствовал Баюми.

Прошел слух, что на дома нападут ночью. Люди, доведенные до отчаяния, в знак протеста вышли из своих жилищ, вооружившись палками, стульями, крышками от кастрюль, ножами и осколками кирпичей. Баюми принял решение нанести удар, пока волнения не усилились. Взмахнув дубинкой, он вышел из дома в окружении сообщников.

Впервые объявился Али, приведший с собой решительно настроенных людей. Едва завидев Баюми, он отдал приказ забрасывать его камнями. И взбешенные мужчины обрушили град камней, ранивших его и его пособников в кровь. Ошалевший, с диким воплем Баюми бросился вперед, но камень попал ему в голову, и он, несмотря на злость и силу, остановился, закачался и рухнул, истекая кровью. Его люди мгновенно разбежалась. Толпы возмущенных разгромили дом Баюми. Грохот разрушений доносился до слуха управляющего, прятавшегося в своем особняке. Людской гнев нарастал и обрушивался на всех надсмотрщиков и тех, кто им помогал. Дома их были разгромлены, толпой уже невозможно было управлять. Ихаб послал за Али, и тот отправился к нему на встречу. Люди Али прекратили мстить и крушить все вокруг и замерли в ожидании, чем закончится эта встреча. Улица затихла. Опасность миновала.

По окончании встречи был заключен новый договор. Сторонники Рифаа стали считаться отдельным кварталом, как квартал Габаль, со всеми правами и привилегиями. Али получил от управляющего права на часть имущества и стал надсмотрщиком своего квартала. Он получал часть доходов и поровну распределял их. В новый квартал вернулись все, кто в страхе бежали из него, и в первую очередь Шафеи, Абда, Заки, Хусейн и Карим. Рифаа после смерти стал пользоваться таким уважением и любовью, о каких и не мечтал при жизни. Его историю передавали из уст в уста, поэты воспевали ее под ребаб, особенно то, что сам аль-Габаляуи поднял его тело и перенес в свой сад. Сторонники Рифаа считали, что это было именно так, и называли его родителей святыми. В остальном же их мнение было не столь единодушным. Карим, Хусейн и Заки настаивали на том, чтобы его весть сводилась к исцелению душ и презрению к властям и силе. Они и поверившие им поступали именно так, некоторые даже давали обет воздержания, чтобы во всем уподобиться Рифаа. Али же пользовался всеми правами на имущество, женился и призвал перестроить квартал Рифаа заново. У него не было ненависти к имуществу, но он считал, что истинное счастье возможно и без него, и нужно подавлять в себе алчность. Поэтому он делил доходы по справедливости и направлял их на строительство и благотворительность — ведь это было бесспорным благом.

Во всяком случае, люди видели в этом благо и радовались жизни. С верой в душе они говорили, что сегодня лучше, чем вчера, а завтра будет еще лучше.

Но почему же бич нашего квартала — короткая память?!

КАСЕМ

64

С тех пор в квартале почти ничего не изменилось. На пыльной земле по-прежнему отпечатывались следы босых ног. Мухи роились в мусоре и то и дело лезли в глаза. Лица оставались изможденными, одежда залатанной, вместо приветствий люди обменивались бранью, в их словах звучало лицемерие. Большой Дом был все так же скрыт от глаз за высокими стенами и погружен в тишину и воспоминания. Справа от него стоял дом управляющего, а слева — дом надсмотрщика. За ним тянулся квартал Габаль, к тому примыкал оказавшийся центральным квартал Рифаа, остальные же дома спускались к аль-Гамалии. Этот район не имел называния, а обитатели его были самыми жалкими и несчастными, считались без роду и племени и звались бродягами. В то время управляющим был господин Рефаат, и он ничем не отличался от прежних хозяев. Главным надсмотрщиком был Лахита — невысокий худощавый мужчина, вовсе не выглядевший сильным, но в драке превращавшийся в огненный ураган, сравниться с которым по скорости и ловкости вряд ли кто мог. После нескольких кровопролитных стычек в разных местах квартала управляющий сделал его своей правой рукой. Род Габаль охранял Гулта. В его квартале продолжали гордиться родством с владельцем имения и полагали, что их квартал самый лучший и что Габаль первый и единственный избранный из всех, с кем разговаривал аль-Габаляуи. По этой причине их мало кто любил. Надсмотрщиком рода Рифаа был Хагаг. Однако он не пошел по пути Али, а брал пример с Ханфаса, Гулты и остальных стяжателей. Хагаг присваивал доходы имения, избивал роптавших и напоминал сородичам о том, что они должны соблюдать заветы Рифаа о презрении к власти и обогащению. Даже у бродяг был свой надсмотрщик по имени Саварис, который, конечно, не имел никакой доли с доходов. Такой вот порядок установился на нашей улице, а дубинки надсмотрщиков и ребабы поэтов убеждали людей, что это и есть справедливость, что десять заповедей исполняются, а управляющий с надсмотрщиками поставлены за этим следить.

Дядюшка Закария, торговец печеным картофелем, был известен в квартале бродяг своим добрым нравом. Надсмотрщику квартала Саварису он приходился дальним родственником. Целыми днями Закария кружил с тележкой по кварталам, расхваливая картофель. В тележке была установлена печка, из которой вился аппетитный дымок, соблазняющий мальчишек кварталов Габаль и Рифаа и завлекающий ребятню из аль-Гамалии, аль-Атуфа, аль-Дарасы, Кафар аль-Загари и Бейт-аль-Кади. Прошло уже немало времени с тех пор, как он женился, а Всевышний все не посылал ему детей. Его тоску скрашивал сирота Касем, сын покойного брата. Поскольку жизнь людей, особенно в квартале бродяг, была подобна жизни наводнявших его собак, кошек и мух, копошившихся в мусорных кучах в поисках пропитания, мальчик никак не стеснял Закарию. А тот полюбил Касема так же, как любил родного брата. Сразу после появления в их семье Касема жена Закарии забеременела, и они увидели в этом доброе предзнаменование. Любовь их к сироте не ослабла, даже когда на свет появился Хасан. Касем оказался предоставлен самому себе. Дядя целый день проводил вдалеке от квартала, а жена его была занята по дому и сидела с младенцем. По мере того как Касем рос, ему открывался мир. Сначала он играл во дворе дома и в квартале, потом подружился с ребятами из кварталов Габаля и Рифаа, гулял в пустыне и проводил время у скалы Хинд, уходил далеко на запад или на восток, поднимался на гору. Вместе с другими мальчишками любовался Большим Домом и гордился своим дедом. Но когда одни говорили о Габале, а другие о Рифаа, он не мог ничего ответить и не знал, как вести себя, когда их последователи вступали в спор или завязывали драку.

Не раз он завороженно смотрел в сторону дома управляющего. Спелые фрукты на деревьях в саду манили его и пробуждали аппетит. Однажды, заметив, что привратник задремал, Касем тихонько пробрался в сад. Никого там не встретив, он, воодушевленный, принялся гулять по дорожкам, срывать плоды гуавы и поглощать их с великим удовольствием. Вдруг Касем оказался перед фонтаном. Взгляд его остановился на бьющей струе воды. Его охватила радость, он скинул галабею и спустился в воду. Касем барахтался, бил руками по воде и обливался, забыв обо всем на свете, пока не услышал грозный голос: «Осман! Собачий сын! Иди сюда, слепой!» Мальчик обернулся на голос и увидел, что из мужской половины дома вышел человек в красной накидке и указывает в его сторону подрагивающим пальцем. Лицо мужчины пылало от возмущения. Касем кинулся из фонтана, выбрался, опираясь на руки, и тут заметил спешащего к нему привратника. Оставив свою галабею там, где разделся, Касем бросился к беседке с жасмином, прилегающей к стене, добежал до ворот, выскользнул на улицу и полетел что было мочи. За ним следом побежали улюлюкающие мальчишки и лающие собаки. Появившийся из ворот привратник бросился в погоню. Он нагнал его посреди родного квартала, схватил за руки и остановился, тяжело дыша. Касем орал во весь голос. Выскочила жена дяди с младенцем на руках, из кофейни вышел Саварис. Тетку обескуражил внешний вид Касема, она взяла его за руку и обратилась к привратнику:

— Господь с тобой, дядя Осман! Ты напугал его! Что он натворил? Где его одежда?

Приосанившись, тот отвечал:

— Управляющий застал его за купанием в своем фонтане. Этого бесенка следует выпороть. Он проскользнул, как только меня сморил сон. Избавь нас от этого хулигана!

Женщина стала упрашивать:

— Прости, дядя Осман! Мальчик — сирота. Это я виновата. — И она вырвала его из рук Османа со словами: — Я сама проучу его. Умоляю тебя, верни его единственную галабею!

Привратник раздраженно махнул рукой и пошел восвояси, бормоча:

— Из-за этого клопа меня отругали. Бесовское отродье, проклятый квартал!

Прижимая к груди Хасана и таща за руку рыдающего Касема, женщина вернулась в дом.

65

С любовью посмотрев на Касема, Закария сказал:

— Ты уже не маленький, Касем. Тебе почти десять. Уже можешь работать.

Черные глаза Касема загорелись от радости.

— Я уже давно просил вас, дядя, взять меня с собой.

Мужчина рассмеялся:

— Для тебя это была игра, а не работа. Теперь же ты набрался ума и сможешь мне помогать.

Мальчик подбежал к тележке и попытался сдвинуть ее. Но Закария остановил его, а тетка сказала:

— Смотри, не рассыпь картошку, а то помрем с голоду!

Закария взялся обеими руками за тележку:

— Иди впереди и кричи: «Картофель! Печеный картофель!», обращая внимание на все, что я делаю и говорю. Будешь подниматься к покупателям на верхние этажи. Смотри во все глаза!

Касем расстроился:

— Но я сам могу ходить с тележкой!

— Делай, как тебе говорят, и не перечь! — двинулся с места Закария. — Твой отец таким не был.

Они шли с тележкой к аль-Гамалии, Касем выкрикивал тоненьким голосом: «Картофель! Печеный картофель!», и ничто не доставляло ему такого удовольствия, как ходить по незнакомым кварталам и работать как настоящий мужчина. Когда они дошли до квартала аль-Ватавит, Касем огляделся вокруг и сказал дяде:

— Здесь Идрис преградил дорогу Адхаму.

Закария безразлично кивнул головой, мальчик же со смехом добавил:

— Адхам ходил с тележкой так же, как ты, дядя!

Они двигались по привычному маршруту: из аль-Хусейнии в Бейт-аль-Кади, из Бейт-аль-Кади в аль-Даррасу. Касем с любопытством рассматривал прохожих и лавки, любовался мечетями. На небольшой площади они остановились. Закария рассказал, что это рынок аль-Мукаттам. Мальчик с удивлением оглядел его:

— Это и есть рынок аль-Мукаттам? Сюда бежал Габаль, и здесь родился Рифаа!

— А нам-то какое до этого дело? — недовольно проговорил Закария.

— Мы все равноправные потомки аль-Габаляуи. Почему бы нам не стать как они?

— Все мы одинаково бедны, — с горькой усмешкой произнес Закария и стал толкать тележку к дальнему углу рынка, который граничил с пустыней. Он направлялся к лавке, где торговали четками, благовониями и амулетами. Перед лачугой, вытянув ноги на меховой подстилке, сидел белобородый старец. Закария поставил тележку перед лавкой и крепко пожал ему руку.

— Сегодня мне картофель не нужен, — сказал мужчина.

— Мне нравится беседовать с тобой, а не продавать тебе картофель, — ответил Закария и присел рядом.

Старик с интересом посмотрел на мальчика, и Закария позвал:

— Иди сюда, Касем! Поцелуй руку уважаемому Яхье!

Мальчик подошел, взял жилистую руку старика и учтиво поцеловал ее. Яхья погладил его по взъерошенным волосам и, вглядевшись в его красивое лицо, спросил:

— Чей это мальчик, Закария?

Вытягивая ноги на солнце, Закария ответил:

— Сын моего покойного брата.

Старик усадил мальчика рядом с собой и спросил:

— Ты помнишь отца, сынок?

— Нет, дядя, — покачал головой Касем.

— Твой отец был мне другом. Он был хороший человек.

Касем поднял глаза к развешанным товарам и стал их рассматривать. Старик протянул руку к ближайшей полке, взял с нее амулет и надел его мальчику на шею со словами:

— Не снимай его! Он убережет тебя от всякого зла.

Вдруг Закария сказал:

— Уважаемый Яхья из наших мест. Он покинул квартал Рифаа.

— А почему вы ушли от нас, дядя? — спросил Касем Яхью.

— Давным-давно на него разозлился надсмотрщик рода Рифаа, и Яхья решил уйти, — ответил за него Закария.

— Совсем как Шафеи, отец Рифаа! — удивился Касем.

Старик долго смеялся беззубым ртом:

— И это тебе известно?! Дети нашей улицы знают много историй, но не понимают, о чем они.

Из кофейни принесли поднос с чаем и поставили перед Яхьей. Когда служка ушел, Яхья вытащил из-за пазухи маленький сверток и, довольный, стал разворачивать его:

— У меня такой хороший чай! Будет действовать до утра!

— Давай попробуем! — нетерпеливо сказал Закария.

— Я никогда не слышал от тебя «нет», — усмехнулся Яхья.

— Как можно отказаться от такого удовольствия?

Они разделили кусочек и принялись его разжевывать. Касем смотрел на них широко открытыми глазами, пока не рассмешил Закарию. Отпив чая, старик спросил Касема:

— Ты, как и все на улице, мечтаешь стать надсмотрщиком?

— Да, — улыбнулся Касем.

Закария засмеялся и сказал, как бы оправдываясь:

— Прости, уважаемый, тебе ли не знать нашей улицы! Мужчина там либо становится надсмотрщиком, либо всю жизнь терпит пощечины.

— Да упокоит Господь твою душу, Рифаа, — вздохнул Яхья. — И как только ты появился на свет в этом адском месте?

— Поэтому-то его ждал такой конец.

Яхья нахмурился:

— Рифаа умер не в день своей смерти. Он умер, когда его преемник стал надсмотрщиком!

— А где его похоронили? — не вытерпел Касем. — Его род утверждает, что наш дед перенес тело в свой сад. А род Габаль говорит, что тело его пропало в пустыне.

— Будь они прокляты! — со злостью закричал Яхья. — Они до сих пор терпеть его не могут. Касем, скажи, а ты любишь его?

Мальчик с опаской взглянул на дядю и наивно ответил:

— Да, дядюшка, я его очень люблю.

— А что ты предпочтешь: стать похожим на него или сделаться надсмотрщиком?

Касем поднял на него взгляд, в котором было и замешательство, и лукавство. Губы его зашевелились, но он ничего не произнес.

— Пускай, как я, продает картофель! — расхохотался Закария.

Они затихли, но тишину нарушил шум с рынка: там споткнулся осел, повалив за собой тележку, и женщины свалились с нее. Извозчик же начал бить животное. Закария поднялся.

— Нам нужно идти дальше. Мир вам, уважаемый!

— Приводи мальчика с собой!

Он пожал Касему руку и потрепал его по голове:

— Какой ты смышленый!

66

От нещадно палящего в пустыне солнца укрыться можно только в тени скалы Хинд. Там-то и присел на землю Касем, один приведший сюда стадо. На нем была чистая голубая галабея, насколько галабея пастуха может быть чистой, голова обмотана широкой повязкой, защищающей от солнечных лучей, а на ногах — старые с обтрепанными краями тапочки. Он сидел в задумчивости, лишь время от времени приглядывая за баранами, овцами и козами.

Посох его валялся рядом. С такого близкого расстояния высокий аль-Мукаттам казался громадным и мрачным, словно он один бросал решительный вызов солнцу. До горизонта простиралась наполненная тяжелой тишиной и раскаленным воздухом пустыня. Устав от своих мыслей и юношеских грез, Касем принимался наблюдать за животными — их стычками, играми, ласками, как они ищут пропитание или лежат, нежась. Особенно его развлекали ягнята. А как ему нравились их глаза, будто подведенные сурьмой! Касему казалось, что их взгляды обращены на него, и он смотрел на них ласково, думая, что, в отличие от животных, жителям квартала неведомо хорошее обращение, лишь произвол надсмотрщиков и унижение. Касем не обращал внимания на то, что в квартале на пастухов смотрели сверху вниз. Он был убежден, что пастухом быть лучше, чем душегубом или попрошайкой, не говоря уже о том, как сильно он любил пустыню и свежий воздух, как наслаждался видом аль-Мукаттама, скалы Хинд и небесным сводом с удивительными цветными разводами у линии горизонта. К тому же по дороге он всегда заходил к старцу Яхье. Тот, первый раз увидев его со стадом, воскликнул:

— Из торговца картофелем ты сделался пастухом?!

Касем ответил, не стесняясь:

— А что в этом такого, уважаемый? Знаете, сколько бедняков в нашем квартале завидуют мне?!

— И дядя отпустил тебя?

— Его сын Хасан уже взрослый, и теперь он должен помогать отцу. Пасти овец лучше, чем попрошайничать!

Не было дня, чтобы Касем не появлялся у Яхьи. Он любил беседовать с ним. Яхья знал все новости квартала и мог рассказать о его настоящем и прошлом больше, чем поэты. Он знал даже то, о чем они умалчивали. Касем говорил Яхье: «Я собираю скот со всех кварталов — Габаль, Рифаа, даже у богачей. Удивительно, как мирно овцы пасутся вместе, когда их хозяева так враждуют друг с другом!» А однажды он сказал Яхье: «Хумам был пастухом. Те, кто презирают пастухов, — попрошайки, бездельники и неудачники. При этом они уважают надсмотрщиков, этих грабителей и кровопийц! Да простит вас Бог, жители нашей улицы!»

Как-то Касем спросил его с гордостью:

— Я бедняк и довольствуюсь малым. Не причиняю людям страданий. Даже животные видят от меня только доброе обращение. Как считаешь, я похож на Рифаа?

Старик неодобрительно посмотрел на него.

— Рифаа?! Рифаа отдал свою жизнь, чтобы избавить собратьев от одержимости и сделать их счастливыми! — Яхья усмехнулся и продолжил: — Ты же, юноша, увлечен женщинами. Ведь на закате в пустыне ты встречаешься с девушками!

— Разве это грех, уважаемый? — улыбнулся Касем.

— Это твое дело. Но не говори, что ты похож на Рифаа.

Касем глубоко задумался, потом сказал:

— А разве Габаль не был, как Рифаа, лучшим из сыновей нашей улицы? Был, уважаемый. И он любил и был женат. Он вернул роду права на имение и распределял доходы по справедливости.

— Имение! Другой цели в его жизни и не было! — резко ответил Яхья.

Юноша подумал немного и откровенно сказал:

— Но доброе отношение к людям, справедливость и порядок — он ведь к этому тоже стремился.

Тогда Яхья раздраженно спросил:

— Значит, Габаль, по-твоему, лучше, чем Рифаа?

В черных глазах Касема появилось смущение. Он долго колебался, прежде чем наконец ответить:

— Они оба были хорошими людьми. Как мало таких людей на нашей улице! Адхам, Хумам, Габаль, Рифаа. А надсмотрщиков — не счесть!

— Адхам умер от горя, — заметил Яхья. — А Хумам и Рифаа были убиты.

«Это действительно достойнейшие из сыновей нашей улицы. Славная жизнь и печальный конец!» — размышлял про себя Касем, сидя в тени большой скалы. Сердце его горело желанием стать таким же. Мерзости надсмотрщиков были ему ненавистны. Внутри у него множилась печаль и нарастала смутная тревога. Чтобы успокоиться, он говорил себе: «Скольких же людей и сколько событий видела эта скала — любовь Кадри и Хинд, убийство Хумама, встречу Габаля с аль-Габаляуи, разговор Рифаа с дедом. Где те события и где те люди? Но осталась добрая память. А это дороже всех овец и баранов. Скала была свидетелем того, как наш великий дед скитался здесь, обживая эти земли и держа в страхе злодеев округи. Как сейчас ему живется в одиночестве?»

Когда стемнело, Касем встал и, зевнув, потянулся. Он взял посох, протяжно свистнул, затем махнул посохом и крикнул. Стадо собралось и послушно двинулось к жилым кварталам. Касема уже мучил голод, ведь за весь день он съел только лепешку с сардиной. В доме дяди его ждал ужин. Он торопил стадо, пока вдалеке не показался Большой Дом с его закрытыми окнами и верхушками деревьев за высокими стенами. Что же это за сад, который воспевают поэты и от тоски по которому умер Адхам? По мере приближения к улице шум становился все громче. Касем шел вдоль высокой стены, углубляясь в квартал, сумерки сгущались. Пока он прокладывал себе дорогу между мальчишек, бросающихся друг в друга пылью, слух его наполнялся выкриками продавцов, женской болтовней, насмешками, бранью, мольбами умалишенных и звоном колокольчика повозки управляющего. В нос ударил резкий запах табака, гниющих отбросов и жареного лука.

Возвращая скот хозяевам, Касем заворачивал то в один дом, то в другой, сначала в квартале Габаль, потом в квартале Рефаа, пока не осталась лишь одна козочка, принадлежащая госпоже Камар — единственной зажиточной женщине квартала бродяг. Она жила в одноэтажном доме с небольшим двором, посреди которого росла пальма, а в углу стояло дерево гуавы. Касем вошел во двор следом за животным и столкнулся там с рабыней Сакиной, чьи вьющиеся волосы уже были тронуты сединой. Он поздоровался с ней, и она спросила, улыбаясь:

— Ну, как козочка?

Касем ответил, что доволен ею, и собрался уже было уходить, как с улицы вернулась хозяйка. Ее полное тело скрывала накидка, а черные глаза из прорезей чадры смотрели на него с лаской. Он посторонился и отвел взгляд вниз.

— Доброго вечера! — сказала она ему мягко.

— Доброго вечера, госпожа!

Женщина замедлила шаг, чтобы рассмотреть козочку, потом обратилась к Касему:

— День ото дня козочка набирает вес. Все благодаря тебе!

Касем был поражен не столько добрыми словами, сколько ее ласковым взглядом.

— Благодаря Всевышнему и вашим заботам! — ответил он.

— Принеси ему ужин! — приказала госпожа Камар рабыне.

Благодарный Касем воздел руки и проговорил:

— Вы безгранично добры, госпожа!

Он еще раз поймал ее взгляд, попрощался и вышел. Как всегда при встрече с ней, он был взволнован нежностью и пониманием, которые матери дарят своим детям и которых он был лишен. Если бы его мать была жива, то ей сейчас было бы столько же лет, сколько госпоже Камар. Как удивительны были проявления нежности на улице, где привыкли хвастаться силой и грубостью! Не менее удивительна ее скромная красота, пробуждающая у него в душе радость. Это было совсем не похоже на его свидания в жаркой пустыне, когда он испытывал слепую страсть, подобную голоду, которая всегда заканчивалась холодным безразличием. Закинув посох на плечо, он поспешил к дому дяди, от волнения не замечая ничего вокруг. Семья уже собралась на балконе и ждала только его. Он сел с ними за стол, на котором стоял ужин — фаляфель, лук и арбуз. Хасану уже исполнилось шестнадцать. Он рос высоким крепким юношей, и дядя мечтал лишь о том, чтобы сын стал надсмотрщиком квартала бродяг. Как только поужинали, тетя убрала со стола, и дядя сразу ушел. Молодые люди оставались на балконе, пока голос со двора не позвал:

— Касем!

Оба встали, и Касем ответил:

— Мы идем, Садек!

Садек встретил их радостной улыбкой. Он был одного возраста и роста с Касемом, но только слишком уж тощ. Садек работал помощником лудильщика в первой со стороны аль-Гамалии лавке. Друзья направились в кофейню Дунгуля. Как только они вошли, восседавший на лавке в центре поэт Тазах обвел их взглядом. Саварис сидел рядом с Дунгулем у входа. Молодые люди покорно подошли к надсмотрщику и поздоровались с ним, хотя он приходился Касему и Хасану родственником. Они заняли место на тахте, и служка тут же принес им кофе, любимый Касемом кальян и чай с мятой — их обычный заказ. Саварис, косившийся с презрением на Касема, вдруг грубо спросил:

— С чего это ты такой аккуратный, как девушка?!

Касем залился краской смущения и проговорил извиняющимся тоном:

— В чистоте нет ничего предосудительного, уважаемый!

Саварис злобно нахмурился:

— Нехорошо так дерзить в твоем возрасте!

В кофейне стало настолько тихо, что, казалось, в слух превратились не только посетители, но и стены, и вся посуда. Зная ранимость друга, Садек смотрел на Касема с сочувствием. Хасан же спрятал за стаканом имбирного напитка лицо, чтобы надсмотрщик не смог разглядеть отразившейся на нем ненависти. Тазах дотронулся до струн ребаба, полилась музыка, и зазвучали слова похвалы в адрес управляющего Рефаата, надсмотрщиков Лахиты и Савариса. Поэт продолжал:

«Адхаму показалось, что он слышит шаги. Эта медленная тяжелая поступь разбудила едва уловимые, как аромат чего-то знакомого, смутные воспоминания. Он повернулся лицом к двери и увидел, как она открывается. В проеме появился мощный силуэт. Адхам уставился на него с удивлением и напряг зрение в слабой надежде.

— Отец?! — громко простонал он.

В ответ раздался старческий голос:

— Добрый вечер, Адхам!

Из глаз Адхама хлынули слезы. От счастья, которого не испытывал уже двадцать лет, он захотел привстать, но не смог».

67

— Погоди, Касем, у меня кое-что есть для тебя! — сказала ему Сакина.

Касем остался стоять у пальмы, к стволу которой привязал козочку. Пока он ждал рабыню, скрывшуюся в доме, сердце его взволнованно билось, подсказывая, что, судя по ее голосу, его ожидает нечто приятное и это как-то связано с добрейшей хозяйкой дома. Он почувствовал, как сильно ему хочется сейчас увидеть ее глаза или услышать голос, от которого по его телу, жарившемуся весь день в пустыне, пробежит прохлада. Сакина вернулась со свертком и вручила его со словами:

— Это пирог. Ешь на здоровье!

— Поблагодари от меня свою щедрую хозяйку.

Вдруг из дома послышался ее нежный голос:

— Благодари Господа, добрый юноша.

Не посмев взглянуть в ее сторону, он поднял руку в знак благодарности и ушел. Опьяненный счастьем, он повторял ее слова: «Добрый юноша». Ни один пастух еще не слышал такого. И кто это говорил?! Такая уважаемая женщина в его несчастном квартале! Он обвел затуманенным взглядом квартал, который поглотили сумерки, и подумал: «Несмотря на все убожество нашего квартала, здесь есть вещи, которые могут осчастливить бедное сердце!» От грез его отвлек крик: «Деньги! Держите вора!», и он увидел мужчину в чалме и широкой белой галабее, бегущего вглубь квартала. Все устремились на крик: сбежались мальчишки, вытянули шеи в его сторону уличные торговцы, кто-то высунулся из окна, кто-то поднялся из подвала, из кофеен повыходили посетители. Люди обступили его со всех сторон.

Рядом с Касемом оказался мужчина, который безразлично наблюдал за происходящим, почесывая себе спину деревянной палкой.

— А кто это? — спросил его Касем.

Продолжая чесать спину, мужчина ответил:

— Обойщик, что работал в доме управляющего.

Надсмотрщик квартала бродяг Саварис, а также Хагаг, надсмотрщик квартала Рифаа, и Гулта, надсмотрщик квартала Габаль, подошли к мужчине. Они приказали людям разойтись, и те тут же отошли в сторону. Женщина, выглядывающая из окна в квартале Рифаа, сказала:

— Это все из зависти!

Другая, высунувшаяся из окна дома в квартале Габаль, ответила:

— Поверь мне, все завидовали, что он получил заказ в доме управляющего. Упаси нас Бог от завистливых глаз!

Третья, стоявшая на улице у входа в дом и вычесывающая вшей из головы сына, добавила:

— Он, несчастный, смеялся, когда выходил из дома управляющего. А теперь остается только глотать слезы. Вытащили все, вместе с кошельком!

Мужчина вопил во весь голос:

— Все украли! Плата за неделю, деньги на дом, мастерскую, детей — все было при мне. Больше двадцати фунтов. Да будут они прокляты!

— Тихо! Замолчите все! — крикнул Гулта. — Молчать, бараны! На чашу весов поставлена честь улицы. А значит — позор падет на надсмотрщиков!

— Никакого позора! — вступил Хагаг. — Кто сказал, что он потерял деньги именно на нашей улице?

Осипшим голосом мужчина закричал:

— Да пусть обрушатся на меня все несчастья, если это не так! Я получил деньги из рук привратника в доме управляющего, положил их за пазуху, а в конце квартала решил проверить — все ли на месте. И не нащупал денег!

Люди заголосили.

— Тихо! — прикрикнул Хагаг. — Послушай, ты где обнаружил, что деньги пропали?

Мужчина указал на место, где заканчивался квартал бродяг.

— Перед лавкой лудильщика. Но странно, в тот момент вокруг никого не было.

— Значит, тебя обокрали до того, как ты вошел в наш квартал, — заключил Саварис.

— Я видел его из кофейни, когда он проходил мимо. К нему никто не приближался, — сказал Хагаг, надсмотрщик квартала Рифаа.

— В роду Габаль воров нет, — злобно вскричал Гулта. — Они хозяева этой улицы!

— Думай, что говоришь! — вспылил Хагаг. — Род Габаля — хозяева улицы?!

— Только гордецы осмелятся отрицать!

— Не раздражай меня! Вы совсем потеряли голову из-за своего высокомерия! — прогремел голос Хагага.

Гулта был так же громогласен:

— Да будьте вы прокляты! Тысячу проклятий на таких невежд, как вы!

— Господа! — вмешался, всхлипывая, обойщик. — Меня обокрали на вашей улице. Вы все, бесспорно, господа. Но кто вернет мне деньги? Пропал бедный Фангари!

— Мы вас обыщем, — с вызовом заявил Хагаг. — Всех мужчин, женщин и детей, все углы.

— Ищите! — с презрением ответил Гулта. — Это кончится позором для вас самих.

— Этот человек вышел из дома управляющего и прошел сначала через квартал Габаль. Следовательно, поиски надо начинать оттуда.

— Пока я жив, не допущу этого! — захрипел Гулта. — Не забывайся! Кто я и кто ты?!

— У меня на теле шрамов больше, чем волос, Гулта!

— А у меня на теле живого места нет!

— Храни Бог от такого шайтана!

— Пусть все шайтаны вселятся в меня!

Фангари продолжал вопить:

— Мои деньги! Вам понравится, если узнают, что на вашей улице воруют?!

Женщина рассердилась и закричала на него:

— Цыц, совиная морда! Из-за тебя всей улице придется плохо!

Вдруг кто-то сказал:

— Деньги наверняка вытащили в квартале бродяг. Уж там полно воров и попрошаек.

— Наши воры не крадут у себя в квартале! — закричал Саварис.

— Кто знает?!

С покрасневшими от ярости глазами Саварис проговорил:

— Что толку дальше спорить?! Устроим обыск и узнаем, кто вор. Иначе мы все будем опозорены.

— Начинайте с квартала бродяг! — раздались голоса.

— Если кто вздумал пойти против принятых правил, получит от меня дубинкой по морде! — вскричал Саварис. Он замахнулся, и вокруг встали его люди. Хагаг сделал то же самое. Гулта отступил на несколько шагов к своему кварталу и повторил те же манипуляции. Обойщик с рыданиями бросился прятаться в первый же дом. Скоро должно было стемнеть. Все ждали начала кровавой бойни. Но вдруг между ними встал Касем, громко прокричав:

— Подождите! Пролив кровь, вы не вернете пропавших денег. А в аль-Гамалии, аль-Даррасе и аль-Атуфе будут говорить о воровстве на улице аль-Габаляуи, хотя она под охраной управляющего и надсмотрщиков.

Тогда кто-то из квартала Габаль спросил его:

— И что же предлагает пастух?

Касем терпеливо объяснил:

— Я знаю способ, как вернуть деньги их владельцу без драки!

Обойщик подбежал к нему с криком:

— На тебя последняя надежда!

Тогда Касем обратился ко всем:

— Деньги вернутся к владельцу, и вор не будет раскрыт.

Все притихли, глаза с любопытством застыли на Касеме.

Он продолжил:

— Давайте дождемся полной темноты! Осталось недолго. Пусть никто не зажигает свет в квартале. Мы пройдем весь квартал от начала до конца, чтобы не наводить подозрение ни на одну из улиц. Тот, кто присвоил деньги, получит шанс избавиться от них в темноте незаметно, не обнаружив себя. Таким образом, мы вернем деньги и избежим драки.

Обойщик схватил Касема за плечи и взмолился:

— Это выход! Ради меня, соглашайтесь!

— Разумное решение, — подхватил кто-то.

— А что? Это возможность для вора спасти себя и честь улицы.

Женщина радостно крикнула. Люди со страхом и мольбой переводили глаза с одного надсмотрщика на другого. Каждый из гордости медлил дать согласие первым. Народ ждал и задавался вопросом: возобладает ли разум, или они сейчас поднимут дубинки, и прольется кровь. Вдруг раздался знакомый всем голос:

— Эй, вы!

Все повернулись: у своего дома стоял надсмотрщик квартала Лахита. Стало тихо, все с замиранием сердца ждали его слова.

— Принимайте предложение, цыгане! Вы глупы настолько, что вашим спасителем оказался пастух.

В толпе прокатилась волна облегчения. Послышались радостные выкрики. Сердце Касема забилось быстрее. Он заметил, что из окон дома Камар, выходивших на улицу, за ним следили черные глаза. Впервые ощутив незнакомый вкус победы, он был горд и счастлив. Все ждали наступления темноты, то поднимая глаза к небу, то поглядывая в сторону пустыни, нетерпеливо следя за закатом солнца. Очертания предметов стали нечетки, лица будто расплывались. Дорогу, ведущую от Большого Дома в пустыню, окутала темнота. Едва различимые фигуры двинулись в его сторону и, пройдя квартал, поспешили к аль-Гамалии, откуда разошлись по домам. Раздался громкий приказ Лахиты:

— Дайте свет!

Первыми свет зажгли в квартале бродяг в доме Камар, затем появились огоньки на тележках, фонари осветили кофейни, и квартал ожил. При свете стали обыскивать землю, и наконец кто-то выкрикнул:

— Вот кошелек!

Фангари был тут как тут. Он схватил деньги, пересчитал их и бегом пустился в аль-Гамалию под громкий смех и крики. Касем чувствовал, что на него обращены восхищенные взгляды. Люди подходили к нему с поздравлениями. Комплименты сыпались на него, как розы. А когда Касем, Хасан и Садек пришли вечером в кофейню квартала бродяг, Саварис встретил их широкой улыбкой:

— Для Касема кальян за мой счет!

68

С залитым краской смущения лицом, светящимися глазами и трепещущим сердцем Касем вошел во двор Камар, чтобы забрать козочку. Со словами «Господи, благослови!» он стал отвязывать животное, стоявшее под лестницей. Вдруг послышался скрип открывающейся двери и голос госпожи:

— Доброе утро!

— Да будет оно благословенно для вас! — вложив всю свою душу, ответил Касем.

— Вчера ты сделал доброе дело для всей улицы.

— Всевышний наставил меня на путь истинный, — отвечал он, а душа его пела от счастья.

Нараспев с восхищением она произнесла:

— Ты показал, что мудрость важнее силы надсмотрщиков.

«А твое внимание для меня еще важнее», — подумал он, но вслух ответил:

— Да воздастся тебе за твое добро!

Улыбнувшись, она сказала:

— Вчера все видели, как ты вел жителей квартала, будто овец, — и попрощалась с ним, пожелав удачи.

Он вывел козочку на улицу. У каждого дома стадо пополнялось барашком или овечкой. Касем приветствовал встречных. Даже надсмотрщики, которые раньше пренебрегали им, отвечали ему. По дороге в пустыню он прогнал стадо вдоль стены Большого Дома и встретил солнце, восходившее над горой. Уже в этот ранний час ветер доносил его горячее дыхание. У подножия горы виднелись фигуры пастухов. Мимо в рваной одежде прошел мужчина, играющий на свирели. В чистое небо взмыли коршуны. Касем вдохнул свежий воздух. Казалось, в глубине этой горы ждут своего часа мечты и надежды. Касем просмотрел пустыню до самого края, на сердце у него стало совсем легко, и он пропел:

О, красота! О, счастье! Радость!

И имя твое на ладони моей начертали.

Он перевел взгляд от скалы Кадри и Хинд к тому месту, где были убиты Хумам и Рифаа, потом туда, где встретились аль-Габаляуи и Габаль. Здесь все — солнце, горы, пески, слава, любовь и смерть. Сердце трепещет любовью и терзается: что все это значит? Что скрывает прошлое, и что нас ждет в будущем? Почему кварталы враждуют друг с другом, а надсмотрщики проливают кровь? Почему предания в каждой кофейне рассказывают на свой лад?

Незадолго до полудня он погнал стадо к рынку аль-Мукаттам, зашел в хижину к Яхье и сел рядом с ним.

— Рассказывают, ты что-то совершил вчера? — громко спросил его старик.

Скрывая смущение, Касем отпил глоток чая.

— Тебе не следовало вмешиваться, когда они ссорятся. Пусть уничтожат друг друга.

Не поднимая глаз, Касем ответил:

— Ты и правда так думаешь?

— Избегай славы, не то вызовешь зависть у надсмотрщиков! — предостерег его Яхья.

— Разве таким, как я, надсмотрщики завидуют?

Старик вздохнул:

— Кто мог подумать, что Рифаа навлечет на себя их гнев?!

— Разве можно сравнивать великого Рифаа со мной? — удивился Касем.

Когда он собрался уходить, старик сказал ему на прощание:

— Не выбрасывай мой амулет!

Вечером, сидя в тени скалы Хинд, Касем услышал голос Сакины, которая звала козочку. Он вскочил, обошел скалу и увидел, как она гладит животное. Он улыбнулся ей. И она сказала своим грудным голосом:

— Я иду в аль-Даррасу. Решила срезать и пройти по пустыне.

— Но здесь очень жарко.

Она усмехнулась:

— Посижу недолго здесь в тени.

Они сели рядом там, где он оставил свой посох.

— Узнав вчера о твоем поступке, я подумала, что твоя мать наверняка молилась за тебя перед смертью, — сказала она.

— А ты не хочешь за меня помолиться? — улыбнулся он.

— Пусть невеста за тебя молится! — ответила она, пряча хитрые глаза.

— Да кто захочет стать невестой пастуха?!

— В жизни и не такое бывает. Сегодня тебя уважают не меньше надсмотрщика. А ведь ты не пролил и капли крови.

— Клянусь, твои слова — сладкий мед.

Она обратила на него потухший взгляд:

— Хочешь, подскажу тебе способ?

Его охватило волнение, и он ответил:

— Да!

Она с присущей ей простотой сказала:

— Попытай счастья! Посватайся к госпоже!

Он не поверил:

— Кого ты имеешь в виду, Сакина?

— Чего тут непонятного? В нашем квартале только одна госпожа.

— Госпожа Камар?!

— Другой нет!

Его голос задрожал:

— Но ее муж был богатый человек, а не пастух!

— Судьба не выбирает, пастух или не пастух.

— А ее не оскорбит мое предложение? — спросил он будто сам себя.

Сакина встала.

— Никто не знает, что разозлит женщину, а что придется ей по сердцу. Положись на Всевышнего. Будь здоров.

Она ушла. Касем запрокинул голову и прикрыл глаза. Было похоже, что он дремлет.

69

Закария с женой и Хасан, отдыхавшие после ужина в галерее у входа в дом, с удивлением уставились на Касема.

— Что ты такое говоришь?! — начал дядя. — Ты всегда был рассудительным человеком, несмотря на бедность. А сейчас ты совсем потерял ум?!

В глазах тетки Касем увидел немой вопрос.

— Я решился на это не просто так, — сказал он. — Ее рабыня намекнула мне.

— Рабыня?! — вырвалось у тетки.

Она хотела знать больше. Закария же усмехнулся от растерянности и сказал с сомнением:

— Наверняка ты ее неправильно понял…

Скрывая волнение, Касем ровным голосом ответил:

— Нет, дядя.

— Ну, если ее рабыня так сказала, значит, она передала слова своей госпожи! — не выдержала тетка.

Хасан был всецело на стороне брата.

— Такого мужчину, как Касем, еще поискать!

Закария закачал головой, повторяя: «Отличный картофель! Горячий картофель!», потом сказал:

— Но у тебя за душой ничего нет.

— Он пасет ее козу. Неужели она не знает? — вмешалась тетка и, засмеявшись, добавила: — Ну раз такое дело, Касем, поклянись, что в жизни не забьешь ни одной козочки!

— Бакалейщик Увейс приходится госпоже Камар дядей по отцу, — задумался Хасан. — Он самый богатый человек в нашем квартале. И мы с ним породнимся! Саварис тоже нам не чужой. Ничего лучше и придумать нельзя!

— Госпожа Камар, — сказала тетка, — состоит в родстве с Аминой-ханум, женой управляющего. Ее покойный муж был близким родственником ханум.

— Это только осложняет дело! — обеспокоился Касем.

Закария же, наоборот, неожиданно воодушевился:

— Ты мудр и смел, как в том случае с обойщиком. Вместе пойдем к госпоже и откровенно поговорим с ней, затем нанесем визит Увейсу. Если явиться к нему сразу, он отправит нас в лечебницу для умалишенных.

Так они и сделали. Поэтому сейчас Увейс сидел в гостиной Камар, ожидая ее, и, скрывая тревожные мысли, теребил свои густые усы. Камар вошла в зал, одетая в скромное платье и с темным платком на голове, вежливо поздоровалась с ним и села. Взгляд ее говорил о спокойствии и решительности.

— Я в недоумении, дочка, — обратился к ней Увейс. — Вчера ты отвергла предложение поверенного в моих делах уважаемого Мурси под предлогом, что он тебе не ровня. А сегодня ты остановила свой выбор на пастухе?

Покраснев от смущения, она ответила:

— Дядя, он действительно беден. Но в нашем квартале никто не скажет, что он недостоин.

Увейс нахмурился:

— Да. Так про слугу скажут, что на него можно положиться или что он опрятен. Но брак — это совсем другое.

— Назови мне человека в квартале, который был бы таким же воспитанным, как он, — вежливо ответила Камар. — Назови кого-нибудь, кто не хвастался бы тем, что отбирает деньги, не кичился бы своей подлостью и жестокостью.

Увейс уже был готов взорваться от гнева, но вовремя вспомнил, что разговаривает не просто с племянницей, а с женщиной, чьи немалые капиталы вложены в его торговое дело. Поэтому он попросил:

— Камар, если бы ты только захотела, тебя взял бы в жены любой из надсмотрщиков. Сам Лахита желает, чтобы ты стала одной из его женщин.

— Не люблю я этих надсмотрщиков! Не нравятся мне такие мужчины! Мой отец был порядочным человеком. Он не жаловал таких. А я унаследовала его характер. Что касается Касема, то он воспитан. У него только денег нет. Зато у меня их предостаточно.

Увейс вздохнул, внимательно посмотрел на нее и попытался упросить ее в последний раз:

— Передам тебе слова Амины-ханум, жены управляющего. Она просит тебя поступить разумно. Она хочет предостеречь от ошибки, которая сделает тебя посмешищем улицы.

— Мне нет дела до приказов ханум, — резко ответила Камар. — Уж она-то знает, кто за свои поступки стал притчей во языцех на нашей улице!

— Она просто беспокоится о твоей репутации, дочка!

— Какая уж там забота, дядя?! Она не спрашивала обо мне все десять лет после смерти мужа.

Увейс был явно растерян и долго мялся, прежде чем высокомерно сказать:

— Она считает, что женщина не должна выходить замуж за мужчину ниже себя, тем более если он время от времени наведывался к ней в дом.

Камар вскочила с побледневшим от гнева лицом и закричала:

— Замолчи! Я родилась, выросла, вышла замуж и овдовела в этом квартале. Меня каждый знает. Я ничем себя не запятнала!

— Конечно, конечно, дочка. Она просто опасается, что так могут сказать.

— Забудь ты эту ханум! От нее только головная боль. Ты мой дядя, и я сообщила тебе, что приняла предложение Касема. Я хочу, чтобы брак был заключен при твоем благословлении и в твоем присутствии.

Увейс молчал и думал. Он не мог запретить ей. Нельзя было разозлить ее настолько, чтобы она забрала деньги. Он понуро посмотрел себе под ноги, потом открыл рот, но произнес нечто невнятное. Камар смотрела на него в упор…

70

Перед свадьбой Закария подарил племяннику сумму в несколько фунтов, большую часть которой взял в долг.

— Если б я только мог, Касем, оплатить все твои расходы! — сказал он. — Твой отец был добр ко мне. И я не забыл его щедрости в день моей свадьбы.

Касем купил новую галабею, белье, расшитую повязку, красивые блестящие тапочки, бамбуковую трость и хорошего табака. Как только рассвело, он отправился в баню, где попарился, понырял в бассейне, сходил к массажисту, снова помылся и попарился, а потом растянулся, попивая чай и мечтая о счастье.

Подготовку к свадьбе взяла на себя Камар. Она убрала крышу к приходу приглашенных ею близких подруг, наняла знающую толк в организации свадеб женщину и лучшего повара в округе. Во дворе натянули шатры для певца и гостей. Наконец прибыли родственники и друзья Касема, а также жители квартала во главе с Саварисом. Гости пили пиво и выкурили не меньше двадцати кальянов. Над присутствующими зависло густое облако дыма с запахом гашиша. То здесь, то там раздавались радостные возгласы, смех и тосты. Хмель ударил Закарии в голову, и он стал хвалиться:

— Наш род один из древнейших, а в благородстве нам нет равных!

Увейс, сидевший между Саварисом и Закарией, едва сдерживал возмущение. Нахмурившись, он сказал:

— Хватит с вас того, что Саварис ваш родственник.

— Да здравствует Саварис! — прокричал Закария.

Оркестр сыграл в его честь, Саварис расплылся в улыбке и помахал рукой. Раньше Савариса раздражало то, что Закария везде распространялся об их родстве. Но после того как стало известно о заключении брака Касема и Камар, он посмотрел на дело иначе, однако все же решил не освобождать Касема от поборов.

— Касема любят все, — повторил Закария. — Скажите, ведь он нравится всем в квартале?!

Уловив недовольство на лице Савариса, он добавил:

— Не предложи он мудрое решение, когда случилась кража, сколько бы голов в кварталах Габаль и Рифаа полетело от дубинки нашего надсмотрщика Савариса!

Черты Савариса разгладились. И Увейс подтвердил слова Закарии:

— Правду говоришь, клянусь Владыкой земным и небесным!

— Все ближе час воссоединенья! — пропел певец.

Касема охватило волнение, которое, как обычно, заметил Садек, и тот налил ему еще стакан. Не выпуская кальяна из рук, Касем осушил его и захмелел. Хасан пил так много, что узоры на шатре плясали у него перед глазами. Заметив это, Увейс обратился к Закарии:

— Хасан пьет больше, чем следует в его годы.

Закария поднялся со стаканом в руке и наигранно посоветовал сыну:

— Хасан, вот так пить нельзя!

И он показал как, опрокинув в себя стакан под хохот гостей. Увейс затаил злобу, подумав: «Не будь моя племянница столь глупа, ты не расплатился бы за все выпитое тобой сегодня».

Около полуночи Касема позвали отметить свадьбу в заведении Дунгуля, и под предводительством и защитой Савариса процессия двинулась в кофейню. В квартале оказалось полно мальчишек, попрошаек и котов, которых манил аромат еды. Касем сел между Садеком и Хасаном, и Дунгуль, поприветствовав их, крикнул служке:

— По такому случаю всем кальян за мой счет!

Каждый из гостей также угостил всех кальяном.

Подошли артисты, в первых рядах которых были барабанщики и флейтисты. Саварис поднялся и распорядился:

— Начинаем праздник!

Ведущий свадьбы, босой и в галабее, надетой на голое тело, пустился танцевальным шагом, удерживая трость на голове. За ним — остальные артисты, потом Саварис и жених в окружении товарищей. По обеим сторонам процессии двигались факельщики. Мелодичным голосом певец пел:

Один раз «ох» — от этих глаз.

Другой раз «ох» — от этих рук.

Еще раз «ох» — от этих ног.

Глаз не могу отвести от любимой.

И руки тяну к ней.

И ноги меня к ней ведут.

Опьяненные и одурманенные гости подхватили песню. Шествие прошло через аль-Гамалию, Бейт-аль-Кади, аль-Хусейнию и аль-Даррасу. Счастливые, они позабыли в эту ночь обо всем и вернулись в таком же веселье, как и ушли. Это была первая свадьба, закончившаяся мирно, когда никто не поднял дубинку и не было пролито ни капли крови. Закария был на седьмом небе от счастья. Он взял трость и пустился с ней в пляс, играл ею и изгибался, тряс головой и грудью, как танцовщицы, ловкими движениями изображал то битву, то объятья и наконец закружился под всеобщее ликование и аплодисменты.

После этого Касем перешел на женскую половину дома. Увидев Камар, сидящую среди женщин, он направился к ней под радостное ликование, взял за руку, она встала, и они пошли вслед за танцовщицей, которая своими движениями будто преподносила им последний урок, прежде чем оставить их наедине. Как только двери комнаты закрылись, мир перестал для них существовать, обратившись в тишину, если не считать шепота и шума шагов. Касем пробежал взглядом по розовому ложу, мягкому дивану, дорогому ковру — вещам, которые он себе и представить не мог, и остановил взгляд на жене, снимавшей украшения с головы. Для Касема она была неотразима и привлекала его своим полным телом, грациозностью и благородной осанкой. На стенах играли блики яркого света. Касем видел все это будто сквозь пелену. Волнение и переполнявшая его радость достигли предела. Несмотря на легкую шелковую галабею, тело горело от выпитого вина и кальяна. Подойдя к жене, Касем взглянул на нее сверху, и она опустила глаза в ожидании. Он взял в ладони ее лицо, хотел что-то сказать, но лишь молча склонился к ней. От его дыхания прядь ее волос упала на плечи. Он принялся целовать ее лоб и щеки.

Из коридора в комнату проникал аромат благовоний. Было слышно, как Сакина бормочет заклинания.

71

Это были дни любви, нежности и умиротворения. Как сладко быть счастливым в этом мире! Касем вообще бы не выходил из дома, если бы не стеснялся насмешек по этому поводу. Его сердце пило из источника радости до опьянения. Он был окружен таким вниманием и лаской, о каких только мог мечтать. Дом был чисто прибран и окурен благовониями. Жена всегда была красиво одета, лицо ее светилось, она излучала доброжелательность. Однажды, когда они сидели рядом в зале, она сказала ему:

— Ты слишком скромен, как агнец. Ничего не требуешь, не приказываешь, не запрещаешь. А ведь здесь хозяин — ты!

— Мне так хорошо, что нечего больше и желать! — ответил Касем, играя прядью ее крашеных хной волос.

Она притянула его руку к себе.

— Сердце мне сразу подсказало, что ты — лучший мужчина в нашем квартале. Но ты так воспитан, что кажешься чужим в собственном доме. Разве не понимаешь, что мне от этого больно?

— Это ты говоришь мне, тому, кто благодаря счастливой судьбе после раскаленного песка оказался в райском саду этого дома?

Пряча улыбку, она попыталась быть серьезной:

— Не думай, что ты обрел в этом доме покой. Сегодня или завтра ты станешь управлять моим имуществом. Тебя это сильно обременит?

Он рассмеялся:

— По сравнению с овцами это забава.

Он принял управление ее недвижимостью, которая располагалась между кварталом бродяг и аль-Гамалией. Нелегко было управиться с неспокойными жителями, но его гибкость там, где это было возможно, спасала ситуацию. Работа отнимала у него лишь несколько дней в месяц, все остальное время было для него непривычно свободным. Но самой большой его победой в новой жизни стало то, что он завоевал расположение дяди жены — Увейса. С самого начала Касем проявлял к нему внимание и почтение, предлагал свою помощь в разных делах, пока родственник не подружился с ним и не ответил тем же добрым отношением и уважением. И однажды Увейс не удержался:

— Я грешил на тебя! Знаешь, думал, ты один из проходимцев этого квартала. Я думал, что ты играл чувствами племянницы, чтобы завладеть ее состоянием и спустить его на развлечения либо жениться на другой. Но ты доказал, что ты верный и мудрый человек. Она сделала правильный выбор.

В кофейне Дунгуля Садек весело рассмеялся и сказал:

— Угости нас кальяном за свой счет, ведь ты теперь важный человек!

— Ты почему не ходишь с нами в винную лавку? — спросил Хасан.

Касем ответил им с серьезным видом:

— У меня нет денег, кроме тех, что я получаю за управление делами жены и за некоторые услуги ее дяде.

Удивленный Садек, произнес поучающе:

— Любящая женщина — игрушка в руках мужчины!

— Если только мужчина ее не любит так же сильно! — рассердился Касем. Он посмотрел на друга с укоризной: — Ты, Садек, как остальные жители нашего квартала, видишь в любви лишь средство достижения своих целей!

Садек смущенно улыбнулся и извинился:

— Таков удел слабых. Я не так силен, как Хасан или ты, Касем. И уж надсмотрщиком мне не бывать! А на нашей улице — либо бьешь ты, либо тебя.

Касем умерил свой гнев, приняв извинения, и произнес:

— Какая удивительная у нас улица! Ты прав, Садек, жителям нашей улицы можно только посочувствовать.

— Эх, если бы наша улица была такой, как о ней думают жители других мест… — сказал с улыбкой Хасан.

— Говорят, улица аль-Габаляуи! Улица отважных надсмотрщиков! — подтвердил его слова Садек.

Касем погрустнел. Он украдкой посмотрел в сторону Савариса, сидевшего у входа в кофейню, чтобы удостовериться, что тот их не слышит, и только тогда произнес:

— Они как будто не замечают наших бед!

— Люди поклоняются силе, даже обиженные!

Касем глубоко задумался. Потом сказал:

— Смысл имеет только та сила, которая творит добро, как сила Габаля и Рифаа, а не насилие!

Поэт Тазах продолжил свой рассказ:

«И приказал Адхам:

— Неси брата!

— Не могу! — взмолился Кадри.

— Убить ты смог!

— Не могу, отец!

— Не говори мне «отец»! У убийцы нет ни отца, ни матери, ни брата.

— Не могу.

Адхам сжал руку сильнее.

— Убийца должен сам донести свою жертву».

Затем поэт взял в руки ребаб и запел.

Садек обратился к Касему:

— Сегодня ты живешь той жизнью, о которой мечтал Адхам.

На лице Касема отразилось несогласие.

— Везде я встречаю то, что меня огорчает и омрачает мое счастье. Не о таком счастье мечтал Адхам, когда думал о свободе человека и его достатке.

Друзья надолго замолчали.

— Такое счастье недостижимо! — сказал Хасан.

Взгляд Касема стал мечтательным:

— Если бы счастье стало возможно для всех!

Он думал о том, что у него много свободного времени и есть все необходимое, но беды других мешают ему чувствовать себя счастливым. Он безропотно платит дань Саварису. Ему хочется заполнить чем-то свободное время, чтобы убежать от себя, убежать от этой жестокой улицы. Он был уверен, что Адхам, получив все желаемое, как он, все равно тяготился бы этим и мечтал о труде.

В последние дни с Камар творилось что-то непонятное. Сакина была уверена, что это беременность, но Камар не могла поверить, ведь ребенок был ее заветной мечтой. Касем рассказал новость всем знакомым. Об этом узнали и в доме дяди, и в мастерской лудильщика, и в лавке Увейса и в хижине Яхьи. Решив заботиться о себе, Камар намекнула Касему:

— Мне нельзя заниматься тяжелой работой.

Он понимающе улыбнулся:

— Сакина возьмет на себя все заботы по дому. А я буду терпелив.

Обрадовавшись как ребенок, она обняла его.

— Я готова землю целовать от счастья!

Как-то, отправившись в пустыню навестить уважаемого Яхью, Касем остановился у скалы Хинд и присел отдохнуть в ее тени. Вдалеке он заметил пастуха со стадом. Сердце защемило. Ему захотелось сказать пастуху: «Человек становится счастливым не только от того, что он надсмотрщик. Быть надсмотрщиком вовсе не значит быть счастливым». Но не лучше ли сказать все это Лахите и Саварису? Как он сочувствовал жителям своей улицы, которые тщетно мечтают о счастье, а заканчивают свои дни в нужде на кучах мусора! Но почему бы ему не наслаждаться выпавшим на его долю счастьем, закрыв на все глаза? Этот же вопрос задавал себе Габаль, в свое время задавал его себе и Рифаа. Они могли ничего не делать и жить в покое и достатке. Что же мучает нас и не дает поступать именно так? Размышляя, Касем поднял глаза к небу, на котором было лишь немного облаков, рассыпанных как лепестки белой розы. Склонив голову, будто от слабости, он вдруг заметил какое-то движение. Это скорпион спешил спрятаться под камень. Касем поднял посох, ударил и долго с отвращением смотрел на насекомое. Потом он продолжил свой путь.

72

В доме Касема встретили появление новой жизни. Радость разделяли все бедняки квартала. Девочку назвали Ихсан в честь матери Камар, которую Касем никогда не видел. С рождением ребенка дом наполнился плачем и грязными пеленками, пришлось проводить ночи без сна. Но вместе с этим в семью пришли счастье и радость. Правда, Касем казался то задумчивым, то рассеянным, будто его что-то тяготило. Это сильно беспокоило Камар, и однажды она спросила мужа:

— Тебе нездоровится?

— Да нет…

— Ты сам на себя не похож.

Он опустил глаза.

— Только Всевышний знает, что со мной…

После колебаний она спросила:

— Тебя что-то не устраивает?

— У меня нет никого дороже тебя, даже малышку я люблю меньше, — заверил он ее.

— Наверное, тебя сглазили, — вздохнула она.

Он улыбнулся:

— Наверное.

Камар окуривала дом и всем сердцем молилась за мужа. Но однажды ночью, проснувшись от плача ребенка, она не обнаружила Касема рядом. Сначала она подумала, что он еще не вернулся из кофейни. Но когда девочка успокоилась, Камар прислушалась к тишине в квартале, которая наступала обычно после закрытия всех заведений. Закрались сомнения. Она подошла к окну и выглянула — кругом было темно, и квартал спал. Вернулась к девочке, которая снова расплакалась, и дала ей грудь. Камар спрашивала: что же могло его так задержать? Такое в их совместной жизни произошло впервые. Ихсан заснула, и Камар опять прильнула к окну. Не услышав даже шороха, она вышла в зал и разбудила Сакину. Ничего не понимающая спросонья рабыня поднялась, а потом, разобравшись, в испуге вскочила на ноги. Камар рассказала, почему ей не спится, и Сакина решила тотчас идти к Закарии, чтобы спросить его о господине. Что могло заставить мужа заночевать в доме дяди? Напрашивался неутешительный ответ, но Камар все же не стала препятствовать. Либо она что-то узнает, либо заручится поддержкой Закарии. Сакина ушла, а Камар не переставала думать о том, почему же муж не пришел. Может, у него кто-то есть, и он встречается с ней в пустыне, когда ходит туда утром и вечером?

Закария и Хасан резко проснулись от криков Сакины. Хасан заверил, что Касема сегодня вечером с ним не было. На вопрос Закарии, когда господин ушел из дома, Сакина ответила, что сразу после полудня. Они втроем вышли и направились в соседний дом к Садеку.

— Скоро рассвет! Где же он может быть? — беспокоился Садек.

— А не мог его у скалы сморить сон? — предположил Хасан.

Закария приказал Сакине возвращаться домой и сообщить госпоже, что они отправляются на поиски Касема. Закутав головы от влажности осенней ночи, мужчины двинулись в пустыню. Они шли при свете лунного серпа, выглядывавшего из-за туч на усеянном звездами клочке неба. Хасан звал, прорывая своим криком тишину: «Касем! Касем!» Со стороны аль-Мукаттама ему вторило эхо. Достигнув скалы Хинд, они обошли ее кругом, но не обнаружили никаких следов Касема. Низким голосом дядюшка Закария спросил:

— Куда же он пошел? Он же не сумасшедший и не разбойник!

— И у него не было ни малейшей причины сбегать, — пробормотал Хасан.

Садек подумал, что в пустыне полно бандитов, и сердце его ушло в пятки, но он промолчал.

— Может, он у Яхьи? — размышлял Закария.

Будто хватаясь за последнюю надежду, молодые люди воскликнули:

— Яхья!

Однако Закария рассеянно произнес:

— Хотя зачем бы ему было у него оставаться?

До границы пустыни они шли молча, одолеваемые мрачными мыслями. Где-то вдалеке уже кукарекал петух, но из-за набежавших туч было еще сумрачно. «Где же ты, Касем?» — вздохнул Садек. Казалось, все было напрасно, но они продолжали идти, пока не остановились перед хижиной Яхьи, погруженной в сон. Закария постучал.

— Кто там? — раздался голос.

Дверь отворилась. На пороге, опираясь на палку, стоял Яхья.

— Не сердись на нас, — извинился Закария. — Мы пришли, чтобы спросить о Касеме.

— Я ждал, — спокойно ответил Яхья.

Они воспряли духом, но их тут же охватило беспокойство.

— Что ты знаешь о нем? — спросил Закария.

— Он здесь. Спит.

— С ним все в порядке?

— Слава Богу, — произнес он и добавил: — Сейчас с ним все в порядке. Соседи возвращались из аль-Атуфа, нашли его у скалы Хинд без сознания и принесли ко мне. Я брызгал на него водой, пока он не очнулся. Он выглядел усталым, и я оставил его, чтобы он выспался. Он спит до сих пор.

— Если бы ты дал нам знать сразу! — упрекнул его Закария.

— Они пришли ко мне посреди ночи, — спокойно ответил старик. — Некого было послать к вам.

— Он, наверное, болен, — волновался Садек.

— Когда он проснется, ему будет уже лучше, — сказал Яхья.

— Давайте, чтобы удостовериться, разбудим его, — предложил Хасан.

Но Яхья решительно запретил:

— Подождем, пока встанет сам.

73

Он сидел в постели, откинувшись на подушку и до шеи натянув одеяло. В глазах его отражалась задумчивость. Камар устроилась на кровати у него в ногах, прижимая к груди Ихсан. Девочка беспрерывно двигала ручками и попискивала. Что она хотела сказать, можно было только догадываться. Посреди комнаты к потолку нитью тянулся дым благовоний. Дымок извивался, ломался и распадался, оставляя приятный аромат. Касем протянул руку к столику у кровати, взял стакан с тминным напитком и, отпив немного, вернул его на место. Жена нянчила дочку, но украдкой бросала на мужа взгляды, полные тревоги. Наконец она спросила:

— Как ты?

Он невольно повернул голову в сторону закрытой двери, потом посмотрел на Камар и тихо сказал:

— Я не болен.

Ее взгляд стал растерянным.

— Я рада это слышать, — сказала она. — Но что же тогда с тобой происходит?

После некоторых сомнений он ответил:

— Не знаю… Нет, не то. Я знаю, что происходит. Но, боюсь, спокойной жизни у нас больше не будет.

Вдруг Ихсан расплакалась, и Камар поспешила дать ей грудь. Она с нетерпением и волнением посмотрела на мужа:

— Почему?

Вздохнув, он положил руку на сердце:

— Это большая тайна. Настолько большая, что я не могу держать ее в себе.

Женщина встревожилась еще больше и попросила, прерывисто дыша:

— Расскажи мне, Касем!

Решительный и серьезный, он сел ровнее.

— Ты — первая, кому я расскажу. Ты первая, кто услышит. Но ты должна верить, что я говорю правду. Вчера ночью случилось нечто странное. Я был один в пустыне у скалы Хинд.

Он сглотнул. Она внимательно смотрела на него.

— Я сидел и наблюдал за лунным серпом, пока он не скрылся за тучами. Стало темно, и я подумал о том, чтобы уже пойти, но вдруг рядом послышался голос: «Добрый вечер, Касем!» От неожиданности я вздрогнул, потому что не слышал и не видел, чтобы ко мне кто-либо приближался. Я поднял голову и в шаге от себя увидел фигуру. Лица было не разглядеть. Я различил лишь белую повязку и накидку, скрывавшую его. Не показав своего замешательства, я ответил: «Добрый вечер! Кто вы?» И что, ты думаешь, он мне ответил?

— Не томи, говори!

— Он сказал: «Я Кандиль!» Я удивился: «Извините, я не…» Он прервал меня: «Я Кандиль, слуга аль-Габаляуи!»

— Что он сказал?! — вскричала Камар.

— Он сказал, что он слуга аль-Габаляуи.

От волнения грудь Камар выскользнула изо рта малышки. Личико Ихсан исказилось, она была готова расплакаться, но мать дала ей грудь снова. Бледнея, Камар переспросила еще раз:

— Слуга владельца имения?! Никто не знает его слуг. Управляющий доставляет все необходимое в Большой Дом сам. Его слуги относят все к воротам и передают людям из Большого Дома.

— Да. Это известно. Но он сказал мне именно так.

— И ты поверил ему?

— Я тут же встал. С одной стороны, сидеть было невежливо. С другой, только так я мог защитить себя в случае опасности. Я спросил, откуда мне знать, что он говорит правду. И он ответил: «Иди за мной, и ты увидишь, как я вхожу в Большой Дом». Сердце мое успокоилось, и я ему поверил. Не скрывая радости от встречи с ним, я расспросил его о деде, его здоровье, о том, чем он занимается.

Изумленная Камар перебила его:

— Вы действительно обо всем этом говорили?!

— Да! Бог свидетель! Он ответил мне, что с дедом все в порядке, но ничего не добавил. Я спросил, знает ли дед о том, что творится на нашей улице. Он ответил, что ему известно обо всем, что из Большого Дома ему видны даже детали. Поэтому он и послал его ко мне.

— К тебе?!

Касем недовольно нахмурился:

— Так он сказал. Он отказался дать разъяснения, хотя видел, как я удивлен. Он сказал: «Наверное, он выбрал тебя за твою мудрость, которую ты проявил в день кражи, и за то, что на тебя можно положиться. Он хочет сообщить тебе, что все жители улицы — его дети и внуки, что все они равны и что имение — их общее наследство, а надсмотрщики — зло, от которого не должно остаться и следа, что улица должна стать продолжением Большого Дома». Он закончил, а я словно потерял дар речи. Я поднял глаза к небу и увидел, как тучи отползают от луны. Я вежливо спросил его: «Зачем ты мне рассказываешь все это?» И он ответил: «Чтобы ты осуществил».

— Ты?! — воскликнула Камар.

— Он так сказал, — ответил Касем дрожащим голосом. — Я хотел, чтобы он объяснил. Но он попрощался и ушел. Я пустился за ним следом и увидел, что по огромной лестнице, так мне показалось, он поднимается на стену Большого Дома. Я стоял, потрясенный, затем вернулся на то место у скалы и решил пойти к старому Яхье, но потерял сознание и очнулся только в его хижине.

В комнате повисла тишина. Камар не сводила с Касема удивленных глаз. Ихсан заснула у груди и уронила головку на руку матери. Камар заботливо уложила ее в кроватку и снова, бледная и испуганная, посмотрела на мужа. С улицы донесся хриплый голос Савариса, ругающего кого-то, потом крик мужчины и стоны. Наверное, его избивали. Потом удаляющийся голос Савариса, выкрикивающего угрозы. Потом раздался отчаянный вопль задыхающегося бедняги: «О, аль-Габаляуи!» Смущенный взглядами жены, Касем спрашивал себя: «О чем она думает?» Женщина же размышляла: «Это правда. Он не солгал мне. Зачем ему придумывать такую историю? Он верен мне, деньги не были его целью. Зачем ему посягать на доходы от имения, когда это настолько опасно?! Неужели действительно пришел конец нашей спокойной жизни?!»

— Я единственная, кому ты об этом рассказал? — спросила она.

Он кивнул.

— Касем, у нас с тобой одна судьба. И я думаю о тебе больше, чем о себе самой. То, о чем ты говоришь, опасно. Последствий не избежать. Припомни хорошенько, ты действительно это видел или, может, тебе показалось?

Твердо и недовольно Касем заявил:

— Это было на самом деле, я не дремал!

— Но тебя нашли без сознания…

— Я потерял сознание уже после!

— Может, у тебя в голове все перепуталось? — с сочувствием спросила Камар.

Он с мукой выдохнул, но не показал своих чувств.

— Я ничего не путаю. Помню встречу, как будто она случилась при свете дня.

После некоторых сомнений она спросила:

— А кто подтвердит, что это был слуга владельца имения и что он сам послал его к тебе?! Может, он — один из мошенников с нашей улицы? Их тут полно.

Касем упорствовал:

— Я видел, как он поднимался по стене Большого Дома.

Она вздохнула:

— В квартале нет лестницы, даже чтобы взобраться до середины!

— Но я это видел!

Она была загнана в угол, но не сдавалась:

— Я просто боюсь за тебя. Ты понимаешь, переживаю за тебя, за наш дом, за дочь, за наше счастье. Я спрашиваю себя, почему именно ты был избран? Почему он сам не исполнит свою волю, ведь он владелец имения, он наш господин?!

— А почему он выбрал Габаля и Рифаа?

Зрачки ее расширились, рот скривился, как у ребенка, готового расплакаться, и она опустила глаза.

— Ты не веришь мне? Я не требую от тебя, чтобы ты верила.

Камар разрыдалась, отдавшись чувствам, будто так она могла избавиться от своих мыслей. Касем склонился над ней, взял за руку и притянул к себе.

— Почему ты плачешь? — ласково спросил он.

Она посмотрела на него сквозь слезы и проговорила, всхлипывая:

— Потому что я верю тебе. Да, верю. Я боюсь, что наша спокойная жизнь кончилась. Что ты будешь делать? — спросила она тихим голосом, полным сочувствия.

74

В комнате ощущались беспокойство и напряженность. Хмурый Закария сидел, задумавшись. Увейс не переставал теребить ус. Хасан будто разговаривал сам с собой, а Садек не сводил взгляд с Касема. Камар же сидела в углу зала и молилась Всевышнему, чтобы он наставил их на путь истинный. Над пустыми кофейными чашками кружили две мухи. Камар попросила Сакину унести поднос, и когда та закрыла за собой дверь, Увейс вздохнул:

— Да, эта тайна не даст нам спокойно жить.

В квартале завыла собака, побитая то ли камнем, то ли палкой. Послышался голос торговца, громко нахваливающего свои финики. Какая-то старая женщина горестно произнесла: «Господи, избавь нас от такой жизни!»

— Уважаемый, — обратился к Увейсу Закария, — вы самый достойный из нас. Скажите ваше мнение.

Переведя взгляд с Закарии на Касема, тот ответил:

— Скажу правду, такого человека, как Касем, не сыскать. Но у меня голова крутом идет от того, что он сейчас говорит.

Давно желавший высказаться Садек вмешался:

— Касем честный человек. Никто не может сказать о нем обратного. Я ему верю. Клянусь прахом матери!

— И я верю! — воодушевился Хасан. — У меня он всегда найдет поддержку.

Касем впервые признательно улыбнулся, посмотрев на крепко сложенного Хасана. Однако Закария сказал сыну с осуждением:

— Это не игра! Подумайте о нашей безопасности! Что станет с нашей жизнью?!

Увейс кивнул, соглашаясь со словами Закарии.

— Ты прав. Никто ни о чем похожем не слышал.

— Нет, слышали! — сказал Касем. — От Габаля и Рифаа.

Увейс удивленно уставился на него.

— Ты считаешь себя равным Габалю и Рифаа?!

Уязвленный, Касем опустил глаза. Сочувствующая ему Камар вмешалась:

— Кто знает, дядя, как это бывает?!

Увейс снова принялся теребить ус.

— И что же хорошего в том, чтобы считать себя подобным Габалю и Рифаа? — спросил Закария. — Рифаа был злодейски убит. Габаля бы убили так же, если бы род не встал за ним. А кто поддержит тебя, Касем? Ты забыл, что нашу улицу называют улицей бродяг? Здесь если не попрошайка, то бедняк.

— Аль-Габаляуи избрал его, — резко сказал Садек. — Не думаю, что он бросит его в беде!

— То же говорили о Рифаа в свое время, — напомнил Закария. — Однако его убили в нескольких шагах от дома аль-Габаляуи!

— Умоляю, не так громко! — предостерегла Камар.

Увейс не сводил с Касема глаз, думая о том, как странно все это слышать. Племянница сделала этого пастуха господином, он доказал свою надежность и искренность. Но разве этого достаточно, чтобы он уподобился Габалю или Рифаа? Разве великие люди появляются вот так просто? А что, если его видения — правда?

— Похоже, Касем не принимает наши предупреждения всерьез, — сказал Увейс. — Чего же он добивается? Ему не нравится, что наш квартал — единственный, не получающий доходов с имения? Не хочешь ли ты, Касем, стать нашим надсмотрщиком или управляющим?

По лицу Касема было видно, что он рассердился:

— Мне совсем не то говорили. Он сказал: «Все жители улицы — мои потомки. Имение принадлежит им на равных. А надсмотрщики — это зло!»

Глаза Садека и Хасана заблестели. Увейс удивился, а Закария спросил:

— Ты понимаешь, что это значит?

— Говори! — вспылил Увейс.

— Мы должны бросить вызов произволу управляющего и силе Лахиты, Гулты, Хагага и Савариса!

Камар побледнела. Увейс усмехнулся, и смех его вызвал неприятие Касема, Садека и Хасана. Закария, не обращая внимания, продолжал:

— Нас приговорят к смерти. Раздавят. Нам никто не поверит. Они не поверят, что кто-то встретил владельца имения, слышал его голос и говорил с ним. Тем более они не поверят тому, кто говорил с посланным им слугой.

Увейс поменял тон:

— Оставим эти легенды! Свидетелей встреч аль-Габаляуи с Габалем и Рифаа тоже не было. О них рассказывают, но никто воочию не видел. Правда, все это принесло благо их сторонникам. Квартал Габаля зажил достойной жизнью, потом квартал Рифаа. И у нас есть такое же право. Почему нет? Мы все плоть от плоти этого человека, запершегося в своем доме. Мы должны отнестись к этому с мудростью и осторожностью. Подумай, Касем, о своем квартале! Ни к чему эти разговоры о равенстве потомков, о том, где добро и где зло. Савариса нетрудно будет склонить на нашу сторону, он наш родственник. С ним можно будет договориться, чтобы он оставлял нам долю с доходов.

Касем помрачнел и гневно ответил:

— Уважаемый Увейс! Вы твердите одно, а я говорю совсем о другом. Я не желаю торговаться, и мне не нужна доля с имения. Я принял решение исполнить волю нашего деда, которую мне сообщили.

— Господи, помоги! — вздохнул Закария.

Касем оставался мрачным. Он размышлял о своих горестях, о том, как уединялся в пустыне, о своих беседах с Яхьей, о том, как от слуги, которого он не знал, пришло облегчение, о предстоящих испытаниях. Он думал о том, что Закарию волнует исключительно безопасность, а Увейса интересуют лишь деньги, что жизнь станет прекрасной, когда исчезнет необходимость преодолевать обстоятельства.

— Дядя, я должен был посоветоваться с вами, но ничего от вас не требую!

Садек дотронулся до его руки:

— Я с тобой!

Хасан, сжав кулаки, проговорил:

— И я с тобой, что бы там ни было!

— Как необдуманно! — с раздражением сказал Закария. — Когда заносят дубинки, такие, как вы, первые прячутся в норах. И ради кого ты будешь подвергать себя смертельной опасности? В нашем квартале одни насекомые. У тебя есть все, чтобы прожить благополучную счастливую жизнь. Не разумнее ли насладиться ею?

«Что он говорит?» — размышлял Касем. Он как будто слышал свой внутренний голос, когда Закария повторял: «У тебя дочь, у тебя жена, дом, что будет с тобой самим?» Но ты избран, как были избраны Габаль и Рифаа. И твой ответ должен быть таким же. Он сказал:

— Прежде чем выбрать свою судьбу, я все взвесил, дядя!

Увейс хлопнул в ладоши и предостерег:

— На все воля Божья! Сильные уничтожат тебя, а слабые над тобой посмеются!

Камар в замешательстве смотрела то на своего дядю, то на дядю мужа. Она страдала и от того, что Касема не поняли, и от страха за последствия, если он будет упорствовать.

— Дядя, — сказала она, — ты влиятельный человек. И мог бы поддержать его!

Увейс удивился:

— Тебе какое дело, Камар? У тебя есть деньги, дочь, муж. Почему тебя волнует распределение доходов имения, волнует, что их присваивают надсмотрщики? Мы зовем сумасшедшим того, кто хочет стать надсмотрщиком. Кто же тогда тот, кто хочет взять на себя управление всем кварталом?

Касем в отчаянии вскочил на ноги:

— Мне ничего этого не надо. Я хочу добра, о котором говорил наш дед.

Увейс изобразил улыбку:

— Где же он?! Пусть выйдет на улицу или пусть его вынесут слуги. Пусть проследит за тем, как исполняются его десять условий. Думаешь, кто-либо из квартала, каким бы влиятельным он ни был, смог бы хоть рот открыть, если с ним заговорит владелец имения?!

— Думаешь, он выйдет, если надсмотрщики решат с нами расправиться? — добавил Закария.

Обессилев, Касем ответил:

— Я не требую верить мне или поддерживать…

Закария поднялся, положил ему руку на плечо и сказал с сочувствием:

— Касем! Тебя сглазили! Я знаю, это дурной глаз. Все судачили о том, как тебе повезло и какой ты мудрый. Вот и сглазили. Да убережет тебя Бог! Сегодня ты знатный человек. Пожелаешь — начнешь торговлю на средства жены, разбогатеешь. Выкинь все это из головы! Будь доволен тем, чем наградил тебя Всевышний.

Опечаленный, Касем повесил голову, потом взглянул на дядю и с удвоенной решимостью проговорил:

— Я не выброшу это из головы, даже если бы все имение стало принадлежать мне!

75

Что делать? Сколько можно думать и ждать? И чего ждать? Если уж близкие тебе не верят, кто тогда поверит? Что пользы от печали? Какой смысл в том, что ты уединяешься у скалы Хинд? Ни звезды, ни темнота, ни луна не дадут ответа. Надеешься на встречу со слугой еще раз. Но что нового ты хочешь от него услышать? Ты кружишь в темноте на том клочке земли, где по преданиям состоялась встреча деда с Габалем, подолгу простаиваешь у высокой стены Большого Дома на том месте, где он говорил с Рифаа. Но ты сам его не видел и не слышал, а слуга его так и не вернулся. Что будешь делать? Этот вопрос будет преследовать тебя, как солнце в пустыне преследует пастуха. Это лишит тебя покоя, ты перестанешь наслаждаться жизнью. Габаль, как и ты, был один, но он одержал победу. Рифаа знал, что делать, и не отступал, потом и он одержал победу. А что будешь делать ты?

— Почему ты не обращаешь внимания на дочку? — упрекнула его Камар. — Она плачет, а ты ее не успокоишь, играет с тобой, а ты равнодушен.

Он улыбнулся малышке, вдохнул ее запах, очнулся от своих мыслей и пробормотал:

— Какая она прекрасная!

— Даже когда ты с нами, вроде как отсутствуешь, будто мы и не семья тебе.

Он пересел поближе к ней на диван и поцеловал в щеку. Потом расцеловал дочку.

— Разве ты не видишь, как я нуждаюсь в вашем понимании?

— Мое сердце, сочувствующее и любящее, всецело принадлежит тебе. Но тебе самому надо себя пожалеть.

Она передала ему дочь, он обнял ее и стал с ней играть, слушая ее невинный лепет. Вдруг он сказал:

— Если Всевышний пошлет мне победу, я не лишу женщин прав на имение.

— Но ведь имение всегда принадлежало мужчинам! — удивилась Камар.

Касем поднес малышку к лицу и заглянул в ее черные глаза.

— Наш дед передал через слугу, что имение принадлежит всем. А женщины — тоже жители нашей улицы, ее половина. Удивительно, как на нашей улице не уважают женщин! Когда они познают справедливость и милосердие, то изменят свое отношение к женщинам.

Глаза Камар были полны понимания и любви, однако она подумала: «Победа? Откуда ей взяться, этой победе?!» Как она хотела дать ему совет беречь себя, но не решалась. «Что готовит нам завтра?» — спрашивала она себя. Повторит ли она судьбу Шафики, жены Габаля, или ей уготована участь Абды, матери Рифаа? Она вздрогнула и отвела взгляд в сторону, чтобы не дать Касему повода для сомнений.

Когда зашли Садек и Хасан, чтобы отправиться вместе в кофейню, Касем предложил им сходить к Яхье познакомиться. Они застали старца за курением кальяна, сладкий запах которого распространялся в воздухе. Касем представил своих друзей, и они уселись в хижине у окошка, через которое проникал лунный свет. Яхья с интересом рассматривал их лица, будто спрашивая: неужели это они перевернут все с головы на ноги в нашем квартале?! Он вгляделся в лицо Касема, потом сказал:

— Пока ты не будешь готов, лучше никому не открывать этой тайны.

Они передавали кальян друг другу по кругу. Свет луны, бивший в окно, проходил ровно над головой Касема и падал Садеку на плечо. Угольки ярко горели в темноте.

— Что значит готов? — спросил Касем.

Старик засмеялся, отшутившись:

— Разве может избранник аль-Габаляуи прислушиваться к мнению такого старика, как я?!

В тишине слышалось только бульканье кальяна.

— У тебя есть дядя, у твоей жены тоже, — заговорил Яхья. — От твоего-то родственника ни вреда, ни пользы. А вот Увейс может встать на твою сторону, если ему что-то пообещать.

— Что, например?

— Например, вести дела в квартале бродяг.

— Никто не должен пользоваться особым положением, — сказал Садек. — Имение — общее наследство. Все равны, как сказал аль-Габаляуи.

Яхья рассмеялся:

— До чего удивителен наш дед! В Габале он явил себя силой, в Рифаа — милосердием, а сегодня он — нечто иное!

— Он владелец имения, — сказал Касем. — И он вправе менять свои десять условий!

— Однако твоя миссия, сынок, трудна. Ведь она коснется всей улицы, а не одного из кварталов.

— Такова воля владельца имения.

Яхья не мог никак откашляться и весь согнулся. Хасан заменил его у кальяна. Старик сел, вздыхая, и вытянул ноги.

— Слушай, ты, как Габаль, собираешься использовать силу, или твоим орудием станет милосердие, как у Рифаа?

Касем поправил повязку на голове.

— К силе прибегну лишь в случае необходимости, но любовь буду использовать во всех случаях.

Яхья покачал головой и улыбнулся:

— Все хорошо, если б только ты не проявлял интереса к имению. Иначе это приведет к многочисленным бедам.

— Как же людям жить без имения?

— Так же, как жил Рифаа, — с гордостью заявил старик.

— Ему помогал отец и сторонники, — с уважением ответил Касем. — Его многочисленные последователи сами так жить не смогли. Нашей же несчастной улице недостает чистоты и достоинства.

— Разве их можно вернуть, получив право на имение?

— Не только право на имение, но и если дать отпор надсмотрщикам. Тогда на нашу улицу вернется достоинство, за которое боролся Габаль для своего рода, любовь, к которой призывал Рифаа, и счастье, о котором грезил Адхам.

Яхья рассмеялся:

— Что же останется делать тому, кто придет после тебя?

После долгих раздумий Касем ответил:

— Если Всевышний пошлет мне победу, никто другой этой улице больше не понадобится.

Кальян ходил по кругу, как во сне. Вода пела в емкости, убаюкивая.

— Что же достанется каждому из вас, если имение будет поделено поровну? — снова спросил Яхья.

— Имение нужно лишь для того, чтобы сделать улицу его продолжением, — ответил Садек.

— И что же вы собрались предпринять?

Луна скрылась за набежавшей тучей, и в комнате стало темно. Но не прошло и минуты, как лунный свет появился снова. Яхья, взглянув на крепкого Хасана, поинтересовался:

— А сможет ли твой двоюродный брат противостоять надсмотрщикам?

— Я всерьез думаю о том, чтобы обратиться к адвокату, — ответил Касем.

— Какой адвокат пойдет против управляющего Рефаата с его надсмотрщиками? — воскликнул Яхья.

Приятный дурман кальяна смешался в их головах с тревогой. Друзья возвращались подавленными. Задумчивого и печального Касема терзали сомнения.

Однажды Камар сказала ему:

— Разве можно заботиться о счастье людей, жертвуя благополучием собственной семьи?!

— Я должен оправдать возложенные на меня ожидания, — уверенно ответил Касем.

Что тебе делать? Ты стоишь на краю пропасти. Пропасти отчаяния, безмолвного и неподвижного. Кладбище надежд, посыпанных пеплом. Там увядают воспоминания и затихает музыка. Там завтра похоронено в саване вчера.

Однажды он пригласил Садека и Хасана и сказал им:

— Пора начинать!

Их лица просияли.

— Какой у тебя план? — спросил Хасан.

Воодушевленный Касем рассказал:

— Я нашел решение. Мы откроем общество для занятий физическими упражнениями.

От изумления они потеряли дар речи.

— Организуем его во дворе моего дома, — заулыбался Касем. — Физическими упражнениями в квартале увлекаются многие.

— А какое отношение это имеет к нашему делу?!

— Например, поднятие тяжестей? — переспросил Садек. — И как это связано с имением?!

Глаза Касема заблестели, и он ответил:

— К нам будут приходить молодые люди, занимающиеся спортом. Посмотрим, кто из них уверует и будет готов пойти за нами.

Зрачки Хасана расширились, и он воскликнул:

— У нас будет своя община! И какая!

— Да, к нам потянется молодежь из кварталов Габаля и Рифаа.

Их охватила радость. Касем чуть не танцевал от счастья.

76

В праздник Касем сидел у окна, наблюдая за улицей. Как хорошо в эти дни в нашем квартале!

Водоносы полили землю водой. Шеи и хвосты ослов были украшены искусственными цветами. В глазах рябило от детей, одетых в яркие одежды и запускающих в небо воздушных змеев. В тележки были воткнуты флажки. Крики и возгласы смешивались с мелодией флейты. На повозках было полно танцующих, лавки закрыты, а кофейни, курильни и пивные лавки, наоборот, битком набиты посетителями. На каждом углу улыбались и поздравляли: «Счастья вам!» Касем сидел в новой галабее, держа под мышки Ихсан. Она то гладила своими ручонками отца по лицу, то царапала ему щеки. Внизу кто-то запел:

Глаза не могу отвести от любимой…

Касему сразу же вспомнился день свадьбы, и сердце его забилось еще радостнее. Он любил музыку и веселье! Адхам мечтал прожить жизнь под песни в саду… А что поет этот человек в праздник? «Глаза не могу отвести от любимой»? Прав певец. С тех пор как в темноте его глаза увидели Кандиля, рассудок, воля и сердце ему больше не принадлежали.

Двор его дома превратился в клуб, где тренировали тело и очищали дух. Вместе с юношами он поднимал тяжести и учился драться на палках. Руки Садека стали такими же крепкими, как накачанные ноги лудильщика. Хасан и без того настоящий богатырь. Остальные же были полны энтузиазма. Это Садек дал мудрый совет позвать в клуб бродяг и нищих. Им понравились физические нагрузки, а речи Касема захватили их еще больше. Да, их мало, но своей преданностью они стоят многих. Вдруг Ихсан пропищала: «Па-па!», и Касем расцеловал ее. Край его галабеи, где она сидела, стал мокрым. Из кухни доносились удары пестика о ступку, голоса Камар и Сакины и мяуканье кошки. Под окном проехала повозка, в ней хлопали в такт песни:

Вот как воин наш удал!

Феску скинул — наместником стал!

Касем заулыбался, вспомнив вечер, когда Яхья, хлебнув лишнего, распевал эту песню. Эх, если бы все удалось и у жителей улицы была бы одна забота — петь! Вскоре среди нас окажется много сильных и верных людей. И мы вместе бросим вызов управляющему, надсмотрщикам и всем несправедливостям. На улице останутся жить милосердный дед и его безгрешные внуки. Будут уничтожены нищета, грязь, бедность и произвол. Мы больше не увидим ни вшей, ни мух, ни дубинок. Под сенью сада воцарится безмятежный покой, и будет слышна лишь чудесная мелодия. Касем очнулся от грез, услышав, как Камар ругает Сакину. Удивленный, он прислушался и позвал жену. Дверь тут же распахнулась, и в комнату вошла Камар, толкая рабыню:

— Ты глянь на нее! Мать ее родилась в этом доме, она сама родилась здесь, и не стесняется нас подслушивать!

Касем с укором взглянул на Сакину, а та закричала низким голосом:

— Я не предательница, господин! Госпожа не хочет меня слушать!

Камар была в ужасе и не могла этого скрыть:

— Я видела, как она с улыбкой говорила, что к следующему празднику Касем станет главой квартала, как в свое время Габаль стал главой Хамданов. Спроси-ка ее, что она имела в виду?

Касем, нахмурившись, озабоченно спросил:

— Так что ты говорила, Сакина?

Со свойственной ей смелостью Сакина отвечала:

— То, что сказала. Я ведь не из тех, кто сегодня в одном доме работает, а завтра — в другом. Я здесь выросла, можно было и не скрывать от меня тайну.

Касем и Камар переглянулись. Он указал глазами на дочь, и жена забрала девочку. Касем велел Сакине сесть, рабыня опустилась у его ног и сказала:

— Разве справедливо, что чужие знают о твоей тайне, а я остаюсь в неведении?!

— О какой тайне ты говоришь?

— Которую Кандиль поведал тебе у скалы Хинд!

Камар ахнула, но Касем сделал жест, чтобы Сакина продолжала.

— Так же, как это было с Габалем и Рифаа, — сказала она. — Ты один из них. Ты был господином, даже когда пас овец. Я была посредницей между тобой и госпожой. Как ты мог забыть? Вы мне раньше других должны были рассказать. Как можно доверять посторонним и не верить своей служанке? Да простит вас Господь! Я молюсь, чтобы ты одержал победу над управляющим и надсмотрщиками! Об этом просят Бога все!

Камар, нервными движениями укачивая ребенка, воскликнула:

— Не следовало тебе нас подслушивать. Это грех!

Но Сакина горячо и искренне возразила:

— Я и не думала следить за вами, Господь свидетель! Просто услышала через дверь ваш разговор. Не может же человек заткнуть себе уши! А ты, госпожа, своим недоверием разрываешь мне сердце! Я не предательница. Вы последние, кого я предала бы. Зачем мне вас предавать и кому? Да простит тебя Господь, госпожа!

Касем внимательно изучал Сакину, не только глазами, но и сердцем. Когда она закончила, он спокойно сказал:

— Ты предана нам, Сакина. В твоей верности никто не сомневается.

Сакина взглянула на него с надеждой и промолвила:

— Да пошлет Всевышний тебе здоровье, господин! Ей-богу, я такая и есть!

— Я могу отличить, кто верен, а кто нет. Измена не поселится в моем доме, как это было в доме Рифаа. Камар! Эта женщина так же чиста, как и ты. Не надо думать о ней плохо. Она член нашей семьи, и я не забуду, что именно она принесла мне когда-то радостную весть.

— Но ведь она подслушивала, — ответила Камар, хотя в ее голосе чувствовалось спокойствие.

— Она не подслушивала, — улыбнулся Касем, — просто Господу было угодно, чтобы она нас услышала, как услышал Рифаа голос нашего деда. Господь благословил тебя, Сакина!

Сакина схватила его руку и принялась целовать:

— Моя жизнь принадлежит тебе, господин. Клянусь, ты победишь наших врагов и станешь главой улицы!

— Но я вовсе не хочу быть главой, Сакина!

Рабыня воздела руки:

— Боже, сделай, как он желает!

— Аминь!

Касем посмотрел на нее с улыбкой и сказал:

— Ты будешь моей посланницей, если понадобится. Будешь участвовать в нашем деле.

Лицо Сакины просияло, глаза загорелись, а Касем продолжил:

— Если судьба позволит нам распределить доходы от имения, как мы того хотим, ни одна женщина не будет обделена, будь то госпожа или служанка!

От изумления Сакина онемела.

— Владелец имения сказал мне, что имущество принадлежит всем его потомкам. А ты, Сакина, ему внучка наравне с Камар.

Радостная Сакина благодарно поклонилась Касему. С улицы донеслись звуки свирели. Кто-то крикнул:

— Лахита! Тысячу раз слава тебе!

Касем выглянул на улицу и увидел надсмотрщиков на конях, украшенных бумажными цветами. Люди приветствовали их возгласами и преподносили им подати. Затем надсмотрщики направились в пустыню, чтобы по обычаю праздника устроить соревнования — скачки и борьбу на палках. Как только процессия скрылась, на улицу вышел Аграма. Он шатался из стороны в сторону от хмеля. Касем улыбнулся, увидев юношу, который у них считался одним из самых преданных и надежных. Он следил за ним. Аграма стал посреди улицы бродяг и выкрикнул:

— Вот такой я богатырь!

— Эй, король бродяг! — посмеялись из окна дома в квартале Рифаа.

Аграма поднял красные глаза к окну, откуда раздался голос, и заорал заплетающимся языком:

— Пришел наш черед, цыгане!

На его слова во всем этом шуме, гаме, музыке и пении обернулись и мальчишки, и пьяные, и накурившиеся гашиша. Вдруг кто-то крикнул:

— Вы слышали, что он сказал? Пришел черед бродяг! Не хотите послушать?

Едва держащийся на ногах Аграма прокричал:

— У нас общий предок, и имение он завещал всем! С надсмотрщиками будет покончено! — и затерялся в толпе.

Касем вскочил, схватил накидку и спешно вышел из комнаты.

— Да будет проклято вино! — проговорил он.

77

— Не показывайтесь на людях, когда вы пьяны! — серьезно и строго сказал Касем. Он сидел у подножия скалы Хинд, и взгляд его скользил по лицам близких товарищей: Садека, Хасана, Аграмы, Шаабана, Абу Фисады и Хамруша. За его спиной гора упиралась в небосвод, на котором вспыхивали первые звезды — предвестники ночи. В пустыне было безлюдно, только на южной ее окраине стоял, опершись на свой посох, одинокий пастух. Аграма повесил голову, сокрушаясь:

— Лучше б я умер!

— Теперь совершенные ошибки раскаянием не исправишь, — холодно сказал ему Касем. — Сейчас важно узнать, как твой пьяный бред восприняли наши враги.

— Наверняка его многие слышали, — сказал Садек.

Хасан нахмурился:

— Я сам слышал в кофейне квартала Габаль, куда меня пригласил товарищ из этого рода. Там вслух рассказывали об Аграме. Мужчина говорил и смеялся. Но я не исключаю, что его рассказ мог заронить сомнения. Боюсь, они начнут передавать эту историю друг другу, пока она не дойдет до одного из надсмотрщиков.

— Не преувеличивай, Хасан, — вздохнул Аграма.

— Лучше уж перебрать с осторожностью, чем с беспечностью. Иначе нас застигнут врасплох!

— Мы поклялись, что не будем бояться смерти! — воскликнул Аграма.

— А разве ты не клялся хранить тайну?! — вспылил Садек.

— Если сейчас не выстоим, конец всем надеждам, — заключил Касем.

В надвигающейся темноте зависла тишина. Молчание прервал Касем:

— Надо подготовиться!

— Следует быть готовым к самому худшему, — добавил Хасан.

— Значит, придется сражаться, — опечалился Касем.

Несмотря на темноту, они повернули головы, чтобы посмотреть друг на друга. Над ними одна за другой появлялись звезды. Дул ветер, приносящий с собой остатки дневной жары. Наконец Хамруш сказал:

— Будем драться насмерть!

Касему не понравились его слова.

— Тогда все останется как есть! — воскликнул он.

— Они с нами быстро расправятся, — добавил Садек.

— Хорошо, что твой дом связан родственными узами с Саварисом, — сказал Касему Абу Фисада, — а жена приходится родственницей супруге управляющего, не говоря уже о том, что Закария в молодости дружил с Лахитой.

— Может быть, это отсрочит расправу. Но нам ее не избежать — равнодушно ответил Касем.

— А ты забыл, что хотел обратиться за помощью к адвокату? — спросил Садек.

— Нам же сказали: ни один адвокат не посмеет выступить против управляющего и надсмотрщиков.

— В Бейт-аль-Кади есть один дерзкий адвокат, — проговорил Аграма, желающий загладить свою вину.

Однако Садек отступился:

— Но если обратиться к адвокату, наши сегодняшние опасения могут стать началом большой беды.

— Давайте посоветуемся с адвокатом, — настаивал Аграма. — Скажем, чтобы подождал с иском, пока в этом не будет необходимости. Поищем того, кто возьмется за дело. И пусть он будет не с нашей улицы.

Касем и остальные согласились с этим предложением в качестве запасного варианта. Они поднялись и направились в контору адвоката аль-Шанафири из Бейт-аль-Кади. Шейх принял их. Касем разъяснил ему суть дела и сообщил, что пока они бы хотели повременить с иском, но он должен подготовиться к процессу и предпринять все необходимые шаги. Вопреки ожиданиям большинства адвокат не отказался вести дело. Он взял задаток на расходы, и они, довольные, вышли от него и разошлись — товарищи вернулись в квартал, а Касем отправился к Яхье. Они сели у хижины покурить кальян и обменяться мнениями. Яхья сожалел о произошедшем и советовал Касему быть осторожнее и осмотрительнее.

Как только Касем вернулся домой и распахнул дверь, перед ним с беспокойством на лице предстала Камар.

— Господин управляющий присылал за тобой! — воскликнула она.

Сердце Касема екнуло.

— Когда?

— Последний раз десять минут назад.

— Последний раз?!

— За час он присылал трижды.

Глаза ее наполнились слезами.

— Не ожидала я такого… — всхлипнула она. — Не ходи!

Он старался держаться спокойно.

— Идти туда не опасно. Ты забыла, что эти преступники не нападают в собственном доме?!

Внутри заплакала Ихсан, и Сакина поспешила к ней.

— Не ходи, пока я не встречусь с Аминой-ханум, — попросила Камар.

Но Касем был настроен решительно:

— Так не годится. Я сейчас сам пойду. Не надо переживать. Никто из них ни о чем не знает.

Жена вцепилась в него:

— Но он посылал за тобой, а не за Аграмой! Я боюсь, на тебя донесли.

Он мягко высвободился из ее рук.

— Я же сразу тебе сказал, что спокойной жизни у нас больше не будет. Мы знали, что рано или поздно столкнемся со злом. Не сходи с ума и жди моего возвращения!

78

Привратник дома управляющего вернулся и равнодушно сказал Касему:

— Входи!

Привратник шел первым. С трудом сдерживая эмоции, Касем следовал за ним. Он вдыхал благоухание сада, но продолжал смотреть прямо перед собой, пока не остановился у входа в зал. Привратник пропустил его вперед, и Касем с уверенностью, которой и не подозревал в себе, вошел. Вглядевшись, он увидел в углу зала на диване управляющего. С ним были еще двое. Один сидел на кресле справа от хозяина, другой с левой стороны. Касем сначала не узнал их или попросту не обратил на них внимания. Он подошел к управляющему и, встав близко от него, поднял руку в знак приветствия.

— Добрый вечер, господин! — почтительно сказал Касем.

Вдруг он заметил, что справа от управляющего сидел не кто иной как Лахита. Взглянул на другого — и онемел. Вторым оказался адвокат шейх аль-Шанафири. Он понял, что положение его опасно: тайна раскрыта, и предал его этот подлый человек. Он пропал! Отчаяние смешалось с негодованием. Ему стало ясно: ни хитрость, ни лукавство его теперь не спасут, и он решил стоять на своем до конца, не отступая ни на шаг. Ему нужно было идти напролом или хотя бы не отрицать того, что уже стало известно. Впоследствии он не раз вспоминал этот миг, отсчитывая от него рождение в себе нового человека, о котором и не знал. От размышлений его отвлек сухой голос управляющего, который спрашивал:

— Ты Касем?

— Да, господин! — ответил он непринужденно.

Не пригласив Касема сесть, управляющий продолжил:

— Присутствие здесь адвоката тебя удивило?

— Вовсе нет, — так же ответил Касем.

— Ты пастух? — спросил высокомерно управляющий.

— Уже два года, как я не пасу скот.

— Чем же ты теперь занимаешься?

— Я поверенный в делах жены.

Управляющий с презрением покачал головой, затем подал разрешающий знак адвокату, и тот заговорил, обращаясь к Касему:

— Наверное, ты растерялся, увидев здесь меня, своего адвоката. Но господин управляющий занимает такое высокое положение, что мое обещание представлять твои интересы не имеет никакого значения. Более того, благодаря этому моему поступку ты получаешь возможность покаяться. А это лучше, чем приобрести врага, в столкновении с которым тебя ждет гибель. Господин управляющий разрешил сообщить тебе, что я умолял его помиловать тебя, если ты раскаешься. Пойми, я желаю тебе только добра. Вот твой задаток. Я тебе его возвращаю.

Касем посмотрел на него ненавидящим взглядом:

— Почему же ты не дал мне совета, когда я явился к тебе в контору?

Адвокат был возмущен такой наглостью. Но управляющий удержал его.

— Ты здесь, чтобы отвечать на вопросы, а не задавать их! — сказал он Касему.

Адвокат извинился и засобирался уходить. Он встал, плотно завернулся в накидку, пряча свое замешательство, и вышел. Управляющий злобно разглядывал Касема.

— Как ты посмел подать иск против меня?! — стал он отчитывать Касема.

Касем почувствовал себя загнанным в угол: борьба или смерть. Он не знал, что сказать.

— Не молчи! Говори, что ты скрываешь? Ты сумасшедший?

— Слава Богу, я не лишен рассудка, — печально произнес Касем.

— Непохоже! Зачем ты сделал этот предосудительный шаг? Ты уже не бедняк, ведь эта ненормальная сделала тебя своим мужем. Чего же ты добиваешься?

Подавляя свой гнев, Касем проговорил:

— Для себя я ничего не хочу!

Управляющий обернулся на Лахиту, будто призывая его в свидетели причуд этого человека, затем вновь посмотрел нетерпеливо на Касема и закричал:

— Зачем тогда тебе это?!

— Я хочу только справедливости, — ответил Касем.

Управляющий с ненавистью сощурился.

— Думаешь, тебя спасут родственные связи твоей жены и ханум?

— Я так не думаю, — ответил Касем, опустив глаза.

— Разве ты надсмотрщик, чтобы бросать другим надсмотрщикам вызов?

— Нет, господин.

— Тогда признай свое безумие и не мучай меня! — закричал управляющий.

— Слава Богу, я не безумен.

— Зачем тогда подавал иск против меня?

— Я хотел справедливости.

— Для кого?

Касем задумался.

— Для всех.

Управляющий с сомнением вгляделся в его лицо в поисках признаков безумия.

— А какое тебе до этого дело?

Опьяненный смелостью, Касем проговорил:

— Только так можно выполнить условия владельца имения!

— Ты, бродяга, говоришь об условиях владельца имения?! — завопил управляющий.

— Он наш общий предок, — спокойно ответил Касем.

Разгневанный управляющий вскочил и со всего размаху ударил Касема мухобойкой по лицу.

— Наш предок?! Да вы отцов своих не знаете! Как вы смеете называть владельца имения своим предком?! Воры! Бродяги! Подонки! Прикрываясь положением жены, ты потерял стыд и совесть! Но запомни, даже домашнего пса бьют, когда он кусает руку хозяина!

Лахита поднялся, чтобы успокоить управляющего.

— Сядьте, уважаемый. Не стоит марать себя.

Рефаат вернулся на место с дрожащими от злобы губами.

— Даже бродяги рассуждают об имении и внаглую называют владельца своим предком! — продолжал кричать он.

— Выходит, правда то, что говорят люди об этих бродягах, — сказал Лахита. — Эх! Наша улица, видно, сама себя погубит.

— Твой отец, — обратился Лахита к Касему, — был первым из моих помощников. Не вынуждай меня наказывать тебя.

— За свои злодеяния он заслуживает не просто смерти! — вскричал управляющий. — Если б не ханум, головы твоей уже не было бы на плечах!

Лахита продолжал допрашивать Касема:

— Скажи-ка, сынок, кто за тобой стоит?

Касем переспросил, все еще чувствуя, как горит лицо:

— Что вы имеете в виду?

— Кто заставил тебя подать иск?

— Я сам. Никто.

— Ты был пастухом. Потом судьба тебе улыбнулась. Чего же еще ты хочешь?

— Справедливости. Справедливости, уважаемый!

Управляющий заскрежетал зубами:

— Справедливость! Собаки! Это слово вы повторяете как заклинание, когда хотите ограбить нас!

Обернувшись к Лахите, он приказал:

— Допрашивай его, пока не сознается!

И Лахита снова спросил тоном, обещающим снисхождение:

— Скажи мне, кто за тобой стоит?

Со скрытым вызовом Касем ответил:

— Наш дед…

— Дед?!

— Да. Посмотри десять условий, и ты поймешь, что это он руководил мной.

Рефаат вскочил с криком:

— Убери его с глаз моих! Вышвырни вон на улицу!

Лахита поднялся, схватил Касема за плечо и потащил к выходу. Он держал его железной хваткой, но Касем терпел боль.

— Будь благоразумен, — прошептал ему на ухо Лахита. — Ради самого себя. Не вынуждай меня пустить тебе кровь!

79

Дома Касема, как оказалось, ждали Закария, Увейс, Хасан, Садек, Аграма, Шаабан, Абу Фисада и Хамруш. Они встретили его молчаливым сочувствием. Когда Касем сел рядом с женой, Увейс сказал:

— Разве я не предупреждал тебя?

— Подожди, дядя, дай ему прийти в себя! — упрекнула Камар.

— Больше всего неприятностей человек доставляет себе сам! — крикнул Увейс.

Закария внимательно рассматривал лицо Касема.

— Они тебя унижали, — произнес он. — Я знаю тебя, как самого себя. И вижу, через что тебе пришлось пройти.

— Если б не Амина-ханум, живым бы ты к нам не вернулся, — сказал Увейс.

Касем обвел взглядом их лица:

— Нас предал адвокат! Будь он проклят!

Они застыли и обменялись тревожными взглядами. Первым начал Увейс:

— Расходитесь подобру-поздорову! Молитесь за свое спасение!

— Что вы такое говорите, дядя?! — отозвался Хасан.

Касем задумался.

— Я не скрываю от вас, что нам грозит смерть. И пойму, если кто не пожелает участвовать.

— На этом и закончим, — сказал Закария.

Негромко, но решительно Касем ответил:

— Каковы бы ни были последствия, я не отступлю. Я такой же избранный сын нашей улицы, как Габаль и Рифаа.

Увейс с негодованием поднялся и покинул зал со словами:

— Этот человек безумный. Да поможет тебе Бог, племянница!

Садек же встал со своего места и поцеловал Касема в лоб:

— Ты вернул мне душу этими словами!

Хасан был настроен решительно:

— Люди в нашем квартале убивают друг друга за гроши. Что же нам бояться умереть за правое дело?

С улицы послышался голос Савариса, зовущего Закарию. Тот выглянул в окно и пригласил надсмотрщика зайти. Саварис не замедлил явиться с мрачным видом. Бросив взгляд на Касема, он сказал:

— Не думал, что на нашей улице есть еще надсмотрщики, кроме меня!

— Все не так, как говорят, — попробовал умилостивить его Закария.

— Ну, я слышал вещи куда хуже!

— Бес попутал наших детей! — заохал Закария.

— Лахита имел со мной серьезный разговор по поводу твоего племянника, — сухо ответил Саварис. — Я считал его рассудительным юношей. А оказалось, его безумие перешло все границы. Послушайте! Если спущу вам, Лахита сам придет наказывать вас. Однако я никому не позволю поставить мою честь под удар. Поэтому сидите смирно! И горе тому, кто будет упорствовать.

Саварис стал следить за сподвижниками Касема, никому из них не разрешая приближаться к его дому. Попытавшимся это сделать Садеку и Абу Фисаде сильно досталось. Он потребовал от Закарии, чтобы тот не выпускал Касема из дома, пока буря не уляжется. Так Касем стал узником в собственном доме. Попасть к нему мог только двоюродный брат Хасан. Однако удержать новости на нашей улице в стенах одного дома не могла никакая сила. Происходившее в квартале бродяг стало известно и роду Габаль, и роду Рифаа. Они узнали об иске против управляющего, о решении требовать исполнения десяти условий и даже о том, что слуга аль-Габаляуи Кандиль разговаривал с Касемом. Народ был взволнован. Люди сыпали обвинениями и насмешками. И однажды Хасан сказал Касему:

— На улице перешептываются. В каждой кальянной разговоры только о тебе.

Касем поднял на него глаза, в которых в последние дни читались задумчивость и тревога.

— Мы стали заключенными. Дни идут, а мы ничего не предпринимаем.

— Невозможно требовать ничего сверх человеческих возможностей, — с сочувствием сказала Камар.

— Наши братья полны решимости как никогда! — заявил Хасан.

— Правда, что в кварталах Габаль и Рифаа говорят, будто я обманщик и сумасшедший?

Хасан опустил глаза, терзаясь:

— Трусость испортила людей…

Касем в растерянности покачал головой:

— Почему род Габаля и Рифаа, которые сами встречались с аль-Габаляуи и разговаривали с ним, не верят мне?! Они первые должны были уверовать и встать на мою сторону.

— Беда нашей улицы — трусость. Поэтому они и заискивают перед надсмотрщиками.

Вдруг они услышали, как Саварис на улице ругает кого-то и осыпает проклятьями. Они выглянули в окно: надсмотрщик держал за шиворот Шаабана и орал:

— Что тебя тянет сюда, шлюхин ты сын?!

Парень напрасно пытался высвободиться. Вдруг Саварис левой рукой обхватил его шею, а правой начал наносить удары по лицу и голове. Касем вышел из себя: он отскочил от окна и побежал к двери, не обращая внимания на Камар, просящую его остановиться. Не прошло и минуты, как он стоял перед Саварисом и твердым голосом требовал:

— Отпусти его, уважаемый!

Надсмотрщик продолжал избивать свою жертву.

— Смотри, сам костей не досчитаешься! — прикрикнул он на Касема.

Касем схватил его правую руку, с силой одернул и произнес:

— Я не дам тебе его добить. Делай что хочешь!

Саварис отпустил Шаабана, рухнувшего на землю без чувств. Он схватил ведро с землей у проходящей мимо женщины и надел его на голову Касему. Хасан хотел было броситься на помощь, но его вовремя задержал Закария, обхватив сына двумя руками. Касем снял ведро с головы. Он чуть не задохнулся. Земля просыпалась ему на голову и одежду. У него начался приступ кашля. Камар и Сакина закричали. На место срочно явился Увейс, вокруг стали собираться и стар и млад. Образовалась шумная толпа. Закария изо всех сил потянул сына за руку, смотря ему в глаза с предупреждением и мольбой. Увейс подошел к Саварису со словами:

— Прости его ради меня, уважаемый Саварис!

Вокруг раздалось: «Бог велел прощать!»

— Один — родственник, другому Бог велел прощать! А между тем я вашей милостью так и в бабу превращусь!

— Боже упаси! — выкрикнул Закария. — Ты наш господин! Нет могущественнее тебя!

Саварис свернул в кофейню. Мужчины подняли Шаабана. Хасан принялся стряхивать землю с головы и одежды Касема. Как только Саварис скрылся из виду, люди смогли выразить свое сочувствие.

80

Вечером того же дня в одном из домов квартала бродяг раздался плач. Об умершем сначала заголосили домочадцы, потом к ним присоединились жильцы всего дома. Касем выглянул из окна и спросил у продавца семечек, что случилось. Тот ответил: «Долгие тебе лета. Шаабан умер…» Касем в ужасе выбежал и направился в дом друга, находившийся через два двора. Внутри было темно и тесно. Все соседи с нижних этажей собрались, чтобы выразить свои соболезнования и свое негодование. На верхних же этажах отвечали воплями, исполненными горя. Касем услышал, как две женщины резко высказались:

— Он не умер. Его Саварис убил!

— Да будь ты проклят, Саварис!

Третья возразила:

— Его погубил никто иной, как Касем! Выдумывает всякие небылицы, а наших мужчин убивают.

На сердце Касема легла печаль. Сквозь толпу он пробрался на этаж, где жил убитый и в свете прикрепленного на стене фонаря увидел в коридоре у дверей своих товарищей — Хасана, Садека, Аграму, Абу Фисаду, Хамруша и других. Со слезами на глазах Садек подошел к нему и, не произнося ни слова, обнял. Хасан, чье лицо в тусклом свете казалось искаженным болью, сказал:

— Он пролил кровь не зря.

Аграма приблизился к Касему и прошептал на ухо:

— Жене его совсем плохо. В его смерти она обвиняет нас.

— Да вразумит ее Господь! — ответил Касем шепотом.

— Убийца должен понести наказание, — мстительно сказал Хасан.

— И кто же в нашем квартале осмелиться выступить свидетелем против него? — безнадежно спросил Абу Фисада.

— Иначе нас тоже убьют, — добавил Хасан.

Касем легонько толкнул его, чтобы тот успокоился:

— Лучше вам не участвовать в похоронах. Соберемся позже на кладбище.

Касем собрался войти в дом Шаабана, но Садек преградил ему вход. Касем отодвинул его, вошел и позвал жену Шаабана. Та вышла, удивленно уставившись на него заплаканными глазами. Потом взгляд ее стал суровым и она спросила:

— Что надо?

— Я пришел с соболезнованиями, — печально ответил Касем.

— Ты убил его! Тебе нужно было имение, а нам кроме Шаабана ничего не надо.

— Дай тебе Господь терпения, — мягко сказал ей Касем. — Да накажет он его убийц! Мы будем твоей семьей. Его кровь пролилась не напрасно.

Она посмотрела на него исподлобья, развернулась и ушла. С ее возвращением во внутренней комнате возобновились стоны и причитания. Касем покинул ее дом печальный и задумчивый.

А наутро Савариса увидели нагло сидящим у входа в кофейню Дунгуля. Он испепелял взглядом тех, кто проходил мимо. Люди вежливо с ним здоровались, стараясь не выказать своего негодования. Никто не пожелал участвовать в похоронах, все оставались у себя в лавках или за тележками. После восхода солнца вынесли носилки с телом покойного, за которыми шли лишь близкие родственники. Однако, не побоявшись злого взгляда Савариса, к ним примкнул Касем. Это разозлило зятя Шаабана, и он возмущенно спросил:

— Убил и явился на похороны?!

Набравшись терпения, Касем ничего не ответил.

— Чего ты пришел? — грубо спросил его другой.

Тогда Касем решительно сказал:

— Я не убийца! Да упокоит Господь душу Шаабана! Он был смелым. А вы не такие. Вам известно, кто убил, но вы вымещаете свой гнев на мне.

Большинство из них молчали. Вслед за мужчинами толпой шли женщины, босые, все в черном. Они посыпали голову землей и били себя по щекам. Процессия прошла через аль-Гамалию в Баб-аль-Наср. Когда ритуал был окончен, прощавшиеся разошлись. Остался только Касем. Он нарочно отстал от них и вернулся на могилу, где его уже ждали товарищи. Все они рыдали. Вытирая слезы, Касем сказал:

— Кто беспокоится о собственной безопасности, пусть уходит!

— Если бы это нас волновало, мы бы не пришли, — отозвался Хамруш.

Положив ладонь на надгробный камень, Касем произнес:

— Какая ужасная утрата! Он был полон смелости и решимости. И его коварно убили. А он был нам так нужен!

— Его убил надсмотрщик. Если бы хоть один из нас дожил до того момента, когда расправятся с последним из них! — сказал Садек.

— Мы не должны погибнуть так же. Подумайте о завтрашнем дне. Что мы можем сделать для победы? — спросил Хамруш.

— Как нам встречаться и договариваться?

— Сидя взаперти, я только об этом и думал, — сказал Касем. — И нашел решение. Оно непростое. Но другого нет.

Они вопросительно посмотрели на него.

— Уходите из квартала! Давайте приготовимся покинуть квартал, как давным-давно это сделал Габаль. Как недавно это сделал Яхья. Возобновим наше дело в безопасном месте в пустыне. Наши силы только возрастут. И числом мы умножимся.

— Правильное решение! — выкрикнул Садек.

— Очистить нашу улицу от надсмотрщиков можно лишь силой. Только силой можно добиться соблюдения десяти условий. И только силой можно вернуть справедливость, милосердие и мир. И сила наша будет не вероломной, а первой справедливой силой.

Они слушали его с замиранием сердца и смотрели на могилу за его спиной. Казалось, Шаабан участвует в их разговоре и благословляет их.

— Да! — взволнованно проговорил Аграма. — Только силой мы все это преодолеем. Справедливой силой, а не коварной. Шаабан шел к тебе, когда его нагнал Саварис. Если бы мы держались вместе, ему было бы нелегко уничтожить нас. Да будут прокляты страх и вражда!

Впервые Касем ощутил удовлетворение и радость.

— Наш дед нам доверяет, — сказал он. — Он уверен, что среди его потомков есть на кого положиться!

81

Касем вернулся домой за полночь. Камар не спала, дожидаясь его. Она была заботлива и ласкова больше, чем обычно, и ему стало ее жалко — ведь она еще не ложилась. Касем заметил в ее глазах усталость. От слез они покрылись красными прожилками, подобно тому как на иссушенной земле от солнца образуются трещины.

— Ты плакала? — грустно спросил он ее.

Она ничего не ответила, сделав вид, что занята — греет ему молоко.

— Смерть Шаабана опечалила нас всех. Да помилует его Бог!

— Я плакала о Шаабане, — ответила она ему. — Слезы выступают у меня на глазах каждый раз, когда я вспоминаю, как надсмотрщик набросился на него. А ты — последний, кто заслуживает, чтобы ему лицо и голову пачкали землей.

— Это ничто по сравнению с тем, что постигло нашего несчастного друга, — мрачно заметил Касем.

Она села рядом и придвинула к нему стакан молока.

— То, что они говорят о тебе, ужасно, — сказала она.

Он неестественно улыбнулся, показывая свое безразличие к этим разговорам, и поднес стакан ко рту.

— Гулта из квартала Габаль утверждает, что ты жаждешь захватить имение, чтобы единолично владеть им. В этом же Хагаг убеждает род Рифаа. Они распускают о тебе слухи, будто ты очерняешь Габаля и Рифаа.

— Я это знаю. Знаю и то, что если бы не ты, не быть мне сегодня в живых.

Она нежно погладила его по плечу. Вдруг без причины ей вспомнилась их прежняя жизнь. Беседам не было конца, а счастью предела. А как они радовались в бессонные ночи после рождения Ихсан! Но сегодня он уже не принадлежал ей, так же как не принадлежал самому себе. Даже болезнь, причиняющую ей боль, она от него скрывает. Он не думает о себе. Как же может она заставлять его думать о ней? Она не хочет быть для него в тягость, чтобы ненароком не способствовать его врагам. Кто успокоит ее, сказав, что с ним все будет в порядке? Ведь ее жизнь закончится так же быстро, как их счастливые дни. Да простит тебя Бог, наша улица!

— Надежда не покидает меня, хотя вокруг все и лежит во мраке, — заговорил Касем. — Пусть кажется, что я один. Но у меня много верных товарищей. Один из них поднялся против Савариса. Кто мог раньше такое представить? И остальные такие же. Нашей улице недостает только смелости для того, чтобы о нас навсегда перестали вытирать ноги. И не говори мне о спокойной жизни. Человек, которого убили, шел в мой дом. Ты же не хочешь, чтобы твоего мужа унижали как труса?

Забирая у него пустой стакан, Камар улыбнулась.

— Жены надсмотрщиков подбадривают мужей, когда те творят свои черные дела. Как же я могу не поддержать тебя — того, кто хочет добра?!

Касем осознал, что ее горе глубже, чем кажется. Он ласково погладил ее по щеке и с сожалением произнес:

— Ты — все для меня в этом мире. Нет друга лучше тебя.

Камар улыбнулась и позвала Сакину, которая наверняка уже легла.

Лудильщик дядюшка Шантах удивился исчезновению Садека. Он сходил к нему домой, но там не оказалось не только Садека, но и никого из его родни. Торговец рыбой Абдель Фаттах также не мог найти своего помощника Аграму. Абу Фисада без предупреждения не явился в лавку Хамдуна. А куда пропал Хамруш? Пекарь Хассуна говорил, что его будто пламя поглотило. Многие также исчезли безвозвратно. Новость облетела квартал бродяг и дошла до других кварталов. Жители кварталов Габаль и Рифаа шутили, что бродяги переехали и теперь Саварису не с кого будет собирать дань. Саварис пригласил Закарию в кофейню Дунгуля и сказал:

— Никто, кроме твоего племянника, не сможет сказать нам, почему они ушли.

— Уважаемый Саварис, вы плохо о нем думаете. Он неделями не выходил из дома.

— Не увиливай! Я пригласил тебя, чтобы предупредить о том, что грозит твоему племяннику, — прорычал надсмотрщик.

— Касем и твой родственник тоже! Не делай из нас врагов!

— Он враг не столько мне, сколько самому себе. Вообразил себя Габалем нашего времени. А это самый короткий путь на кладбище.

Закарию охватил ужас.

— Тебе показалось. Мы все под твоей защитой!

По дороге домой Закария столкнулся с Хасаном, который возвращался от Касема, и начал рассказывать ему обо всем, что его переполняло после встречи с надсмотрщиком. Но Хасан не дал ему договорить:

— Крепись, отец! Камар больна. Тяжело больна, отец.

О болезни Камар узнали все, даже в доме управляющего. Опечаленный Касем не отходил от нее. Он растерянно качал головой:

— Как же ты так слегла в одно мгновение?!

— Я скрывала от тебя свое состояние. Жалела тебя. На тебя столько несчастий свалилось! — отвечала она слабым голосом.

— Я должен был с самого начала разделить с тобой эту боль!

Ее бледные губы расплылись в улыбке, подобно увядающему цветку на сломанном стебельке.

— Скоро я поправлюсь, — проговорила она.

Об этом молилось его сердце. Однако какая-то пелена заволакивала ее глаза, а лицо будто высыхало. Как она могла скрывать боль? Все это ради тебя. Помилуй ее, Боже! Оставь ее мне! Услышь непрекращающийся плач ребенка!

— Ты все мне прощала! А я себе этого простить не смогу.

Она улыбнулась еще раз, будто с упреком. Пришла Умм Салем, чтобы окурить ее благовониями, Умм Атыйя, чтобы приготовить снадобья, и цирюльник Ибрагим, чтобы пустить кровь. Но лучше ей не стало.

— Как я хочу взять твою боль себе! — сказал ей Касем.

— Пусть не коснется тебя никакое зло, — проговорила она еле слышно и добавила: — Мой любимый!

«Свет меркнет в моих глазах при виде этого!» — подумал он.

— Такому человеку, как ты, не нужны слова утешения! — сказала она.

Проведать больную приходило столько народу, что в доме стало тесно, и Касем вышел на крышу. Из окон слышались женские голоса, внизу проклятья смешивались с криками торговцев. Раздался детский плач, сначала Касем подумал, что это Ихсан, но увидел на соседней крыше малыша, лежащего в пыли. Медленно опускалась темнота. Стая голубей возвращалась на ночевку. На горизонте сверкнула единственная звездочка. Он думал о том странном взгляде, который появился у Камар, о том, что у нее невольно стал дергаться уголок рта, губы посинели, и о том, как ему это пережить. Прождав несколько часов, он вернулся. В зале он застал Сакину с ребенком на руках.

— Входи тихо! Не разбуди ее! — сказала она шепотом.

Он прилег на диван, стоявший рядом с кроватью. Светильник на подоконнике давал слабый свет. Из квартала слышались только звуки ребаба. Потом Таза запел:

«Я решил дать шанс тебе, — спокойно продолжал дед, — и больше никому из тех, кто остался снаружи, шанс перебраться сюда, обзавестись семьей и начать здесь новую жизнь.

Хумам один за другим слушал радостные удары своего сердца, ожидая последних нот, которыми должна была завершиться эта счастливая песня, — так обрадованный хорошей новостью жаждет узнать продолжение. Но дед молчал. Немного помявшись, Хумам промолвил:

— Спасибо за вашу милость!

— Ты этого заслуживаешь.

Юноша, переводя взгляд с деда на ковер, тихо спросил:

— А моя семья?

— Я же ясно дал понять! — с укором ответил аль-Габаляуи.

— Но они заслуживают вашего прощения и сочувствия, — взмолился Хумам».

Камар сделала резкое движение, и Касем подскочил к ней. Вместо пелены в ее глазах он увидел незнакомый блеск. Он спросил: «Что с тобой?», и в полный голос она ответила:

— Ихсан! Где Ихсан?

Он поспешил из комнаты и вернулся вместе с Сакиной, которая несла на руках спящую девочку. Камар показала на Ихсан, и Сакина поднесла ей девочку так, чтобы она смогла поцеловать ее в щеку. Касем сел на край кровати. Переведя на него взгляд, Камар прошептала:

— Как велико то, что во мне!

Он наклонился к ней:

— Что ты имеешь в виду?

— Я много мучила тебя, но как велико то, что во мне!

Он прикусил губу.

— Камар! Мне так плохо от того, что я не силах облегчить твои страдания!

— Я переживаю, как ты будешь без меня? — сказала она с сожалением.

— Не надо обо мне.

— Касем, уходи! Иди к твоим товарищам! Если останешься, они убьют тебя.

— Мы уйдем вместе.

— Теперь у нас разные дороги, — сказала она, делая над собой усилие.

— Не хочешь пожалеть меня, как ты всегда делала?

— Это в прошлом…

Превозмогая себя, она махнула рукой. Он нагнулся к ней ближе, настолько, что почувствовал ее дыхание. Корчась от боли, она вытянула шею, словно прося помощи. Ее грудная клетка резко дернулась, она тяжело захрипела.

— Посади ее! Она хочет сесть! — вскрикнула Сакина.

Он обнял ее обеими руками, чтобы приподнять, но она застонала, словно прощаясь, и голова ее упала на грудь. Сакина с ребенком выбежала из комнаты. Снаружи раздался ее крик, разорвавший тишину.

82

С утра дом Касема и дорога к нему заполнились людьми, которые пришли выразить соболезнования. На улице родственные связи всегда ценились выше других добродетелей, поэтому среди сочувствующих появился и Саварис, а за ним потянулись и другие жители квартала бродяг. Также неизбежен был приход управляющего, а за ним следом подошли Лахита, Гулта и Хагаг, за которыми повалила вся улица.

Собралась настолько большая процессия, какая в наших местах бывает только в день похорон надсмотрщика. Касем терпеливо держался с достоинством мудрого человека. Во время погребения плакала каждая частичка его души и тела, но глаза оставались сухими. Прощавшиеся разошлись. На кладбище остались только Касем, Закария, Увейс и Хасан. Закария положил руку Касему на плечо и с сожалением сказал:

— Крепись, сынок! Да поможет тебе Бог!

Касем наклонился немного в сторону и сквозь всхлипы проговорил:

— Мое сердце похоронено, дядя!

Лицо Хасана исказилось в страдании. На кладбище стало тихо настолько, насколько может быть тихо только в самой пустоте. Закария сделал шаг со словами:

— Пора идти.

Однако Касема пригвоздило к месту, и он с неприязнью спросил:

— Что их привело сюда?

Закария догадался, о ком идет речь.

— В любом случае спасибо им, — ответил он.

— Так это возможность восстановить с ними отношения! — ободряюще подхватил Увейс. — Этот их жест требует от тебя ответных шагов. И, к счастью, они не принимают всерьез того, что о тебе говорят в других кварталах.

Касем предпочел промолчать, оставаясь печальным, и не вступать в спор. Неожиданно появились сторонники Касема во главе с Садеком, как будто ждали, пока соболезнующие разойдутся. Их было много, и все они были знакомы Касему. Они обнимали его, пока глаза не наполнились слезами. Увейс недовольно обводил их взглядом. Но это никого не задевало.

— Больше тебя в квартале ничего не держит! — обратился Садек к Касему.

— Здесь его дочь, его дом и его имущество! — гневно возразил Закария.

Тогда Касем многозначительно произнес:

— Оставаться в квартале было необходимо. Поэтому вас и стало так много.

Он посмотрел на обращенные к нему лица, словно пересчитывая их в подтверждение своих слов. Большинство из них он лично убеждал уйти с улицы и присоединиться к уже покинувшим ее. Каждую ночь, как только квартал засыпал, он выходил из своего дома и направлялся к тем, кто ему пришелся по душе, и кто, как он думал, перейдет на его сторону.

— Сколько нам еще ждать? — спросил его как-то Аграма.

— Пока вас не будет достаточное количество.

Аграма отвел Касема в сторону и, поцеловав его, прошептал:

— Мое сердце разрывается. Я лучше всех понимаю, как тяжело твое горе.

— Это правда, — откровенностью на откровенность ответил ему Касем. — Моя боль невыносима.

Аграма посмотрел на него с состраданием:

— Скорее присоединяйся к нам! Ведь теперь ты остался совсем один.

— Всему свое время.

— Нужно возвращаться! — в полный голос произнес Увейс.

Друзья обнялись на прощание, и Касем пошел домой. Прошло уже много дней, а он все сидел в комнате один и переживал свое горе. Сакину стало тревожить его состояние. Но для того, чтобы по-прежнему выходить по ночам из дома, силы у него были. Число уходивших с улицы росло, и люди спрашивали друг друга, что происходит. В соседних кварталах стали еще больше потешаться над бродягами и их надсмотрщиком Саварисом. Поговаривали, что не сегодня-завтра Саварис тоже ударится в бега. Однажды Закария предупредил его:

— Дело зашло так далеко, что пора начинать беспокоиться о последствиях!

Однако ничего не оставалось, только ждать. Каждый день Касем, подвергая себя опасности, обходил дома. Ихсан была единственной, кто был способен вызвать улыбку на его мрачном лице. Она училась стоять, держась за стулья, поворачивала к нему свое ясное личико и лепетала что-то на своем детском языке. Он с нежностью разглядывал ее и думал: «Ты будешь красивой девочкой. Но самое главное — я хочу, чтобы ты стала такой же доброй и ласковой, как твоя мать». Он радовался, когда она смотрела на него своими черными глазками, ведь ее круглое личико напоминало ему о Камар. Дочка оставалась единственным напоминанием об их любви, которую так жестоко оборвала судьба. Проживет ли он столько, чтобы увидеть ее прекрасной невестой? Или ему суждена лишь боль воспоминаний в стенах этого дома?

Однажды в дверь постучали. Сакина пошла спросить, кто там. Молодой голос ответил ей:

— Открой, Сакина!

Она отворила и увидела перед собой девочку не старше двенадцати с закрытым лицом, которая против обыкновения была еще закутана в накидку. Удивленная Сакина спросила, что ей нужно. Однако та проскользнула в комнату Касема.

— Добрый вечер, дядя!

Она открыла круглое смуглое с правильными чертами лицо.

— Добро пожаловать. Садись, — поздоровался, недоумевая, Касем.

Присаживаясь на край, девочка сказала:

— Меня зовут Бадрия. Меня послал к тебе брат Садек.

— Садек?! — Касем был озадачен.

— Да.

Он сел поближе, нетерпеливо посмотрел на нее.

— Зачем же он так рискует?

Она посерьезнела, отчего лицо ее стало только красивее, и ответила:

— Но в покрывале меня никто не узнает.

Он заметил, что, судя по фигуре, она намного старше, и кивнул, соглашаясь. Она стала еще серьезней:

— Он говорит, чтобы ты немедленно покинул квартал. Лахита, Гулта, Хагаг и Саварис договорились сегодня ночью убить тебя.

Он нахмурился, а Сакина вскрикнула.

— Как он узнал об этом?

— Ему Яхья сказал.

— А как узнал об этом Яхья?

— Какой-то пьяный болтал в винной лавке, а друг Яхьи слышал. Так говорит брат.

Он молча смотрел на нее, пока она не встала и не принялась снова закутываться в покрывало. Касем поднялся:

— Спасибо тебе, Бадрия. Будь осторожна. Передай от меня привет брату. Иди с миром.

Она закрыла лицо и спросила:

— Что ему передать?

— Скажи, что еще до утра мы встретимся.

Она коснулась его руки и вышла.

83

Сакина побледнела. В глазах ее отразился ужас.

— Немедленно уходим! — выкрикнула она и вскочила.

— Запеленай Ихсан, спрячь ее под накидкой и иди, как будто по делам. Потом сверни на кладбище к могиле покойной и жди меня там.

— А вы, господин?

— Уйду, как только получится.

Растерянность и страх оставались в ее глазах.

— До условленного места вас проводит Хасан, — успокоил он ее.

Она собралась в считанные минуты. Касем несколько раз поцеловал дочку.

— Прощай, вечная улица! — уже в дверях проговорила Сакина.

Сквозь деревянную решетку Касем смотрел на дорогу, наблюдая, как служанка удаляется в сторону аль-Гамалии. Сердце его билось при виде драгоценной ноши у нее на руках. Сакина скрылась за поворотом. Он обвел взглядом улицу и заметил пособников надсмотрщиков. Часть из них сидела в кофейне Дунгуля, а часть слонялась туда-сюда, черты их растворялись в надвигающейся темноте. Все говорило о том, что они к чему-то готовятся. Может, они караулят его, выжидая, когда он выйдет на свою вечернюю прогулку, секрет которой они разгадали? Или нападут на его дом на исходе ночи? Пока они разбрелись по кварталу, чтобы не привлекать внимания. Расползлись в темноте, как жуки. От них так и несет преступлением! Может, его ждет судьба Габаля или участь Рифаа? То же в одну из непроглядных ночей переживал и сам Рифаа. Он прятался в доме, сердце его переполняли самые добрые намерения, а внизу уже раздавались тяжелые шаги тех, кто жаждал крови. Когда же прекратится кровопролитие, несчастная улица? Касем ходил из угла в угол, пока в дверь не постучали и он не услышал голос Хасана, зовущий его. Он увидел тревогу в глазах этого богатыря.

— В квартале какое-то движение… Это подозрительно, — сказал Хасан.

Как будто не обращая внимания на его слова, Касем спросил:

— А дядя уже вернулся?

— Нет. Говорю же тебе, в квартале происходит что-то странное. Посмотри в окно!

— Я уже заметил то, что тебя взволновало. Я знаю. Садек успел предупредить меня. Он послал ко мне свою младшую сестру. Если его опасения верны, то надсмотрщики попытаются убить меня сегодня ночью. Сакина с Ихсан уже ушла и ждет тебя на кладбище у могилы Камар. Отведи их в надежное место к братьям.

— А ты?

— Я тоже скоро уйду и догоню вас.

— Я тебя одного не оставлю! — решительно заявил Хасан.

Но Касем потребовал:

— Делай, что говорю, и не сомневайся. Я уйду из квартала по-хитрому, не ввязываясь в драку. Если придется драться, твоя сила нас не спасет. Но если ты уйдешь, моя дочь будет в безопасности. Ведь только так ты успеешь расставить людей на дороге от аль-Гамалии до аль-Мукаттама, чтобы в случае опасности, они пришли мне на помощь.

Хасан подчинился его воле. Он крепко пожал ему руку:

— Ты разумнее нас. Вижу, ты все продумал и подготовил.

Касем ответил ему спокойной улыбкой, но Хасан ушел мрачный. Прошло совсем немного времени, и к Касему явился запыхавшийся Закария, сообщивший, что у него новость от старца Яхьи.

— Мне уже передали эту новость от Садека, — не дал ему договорить Касем.

Но Закария был сильно взволнован:

— Я только сейчас узнал об этом, навестив его. И испугался: вдруг сообщение до тебя не дошло?

Касем пригласил его сесть и сказал извиняющимся тоном:

— Прости за все неприятности, что я тебе доставил!

— Я уже давно ожидал этого. Я заметил, что Саварис переменился к нам, но обманывал себя. А сегодня я увидел этих шайтанов, расползающихся как саранча. Бежать одному тебе будет трудно.

Но Касем был настроен решительно.

— Попробую. Если мне не удастся, им все равно не справиться с теми, кто уже на аль-Мукаттаме.

— Все это ничто по сравнению с ценой твоей жизни и жизни твоего ребенка! — с раздражением выпалил Закария.

— Мне жаль, что ты не оказался в первых рядах моих сторонников! — упрекнул его Касем.

Будто не расслышав этих слов, Закария продолжил:

— Пойдем со мной к Саварису и поторгуемся с ним. Пообещаем ему все, что он попросит.

Касем усмехнулся словам дяди, оставив его предложение без ответа. Закария отвернулся к окну и уставился на дорогу. Она казалась черной, и от нее веяло страхом. Он обернулся только на слова Касема:

— Почему они выбрали именно эту ночь?

— Позавчера какой-то человек из рода Габаль во всеуслышание заявил, что ты хочешь добра для всех. То же, говорят, рассказывал один из мужчин рода Рифаа. Это, наверное, и заставило их спешить.

Лицо Касема просияло.

— Видишь, дядя, я стал врагом управляющего и надсмотрщиков, но другом нашей улицы. Значит, скоро все узнают.

— А ты подумал, что тебя ждет?

— Я расскажу тебе свой план. Побегу через крыши до твоего дома, оставив здесь светильник горящим, чтобы ввести их в заблуждение.

— Тебя могут увидеть.

— Я не выйду, пока крыши не опустеют.

— А если они нападут на твой дом раньше?

— Этого не случится, пока квартал не спит.

— Но, может, им все равно?

Касем улыбнулся:

— Тогда я умру. Каждому приходит срок.

Закария поднял глаза с мольбой, но увидел только твердую спокойную улыбку, в которой словно отразилась сама решительность.

— Они могут обыскать мой дом, — в отчаянии проговорил он.

— К счастью, они не знают, что мы догадываемся об их заговоре. Даст Бог, я убегу раньше.

Они обменялись долгим взглядом, который был красноречивее слов, и обнялись. Оставшись один, Касем поборол в себе эмоции, подошел к окну и посмотрел на дорогу. Квартал выглядел обычно. Ребятня возилась в свете фонарей ручных тележек, в кофейне бурлила жизнь. На крышах сидели болтающие женщины. Брань и непристойности заглушал кашель курильщиков. Послышались звуки ребаба. На пороге кофейни восседал Саварис, в углах притаились посланники смерти. Воры из воров! Предатели человечества! С тех пор как Идрис разразился злобным смехом, в ваши жилы из поколения в поколение перетекает кровь преступника, из-за вас улица погружается во мрак. Неужели птице не выпорхнуть из клетки? Время тянулось медленно, но оно приближало конец этой ночи. На крышах стало тихо, с улиц исчезли ручные тележки и мальчишки, кофейни опустели. Лишь время от времени доносился шум возвращающихся. Из аль-Гамалии спешили домой пьяные, выкрикивающие что-то бессвязное. Уголь в жаровнях остыл. Во тьме притаились только несущие смерть. «Пора!» — подумал Касем. Он быстро подошел к лестнице и взобрался по ней на крышу, добежал до стены соседнего дома, перепрыгнул и хотел было спуститься, но ему преградили путь. «Стой!» — окликнули его. Касем понял, что на крыше их полно и он окружен. Все было предрешено. Он развернулся, чтобы бежать назад, но кто-то подскочил к нему и схватил крепкими руками. Он собрал силы, появившиеся от страха, ударил человека в живот и освободился от его хватки. Еще раз ударил его ногой в живот, тот, захрипев, упал и больше не вставал. То ли с третьей, то ли с четвертой крыши послышался сдавленный кашель. Касем напрягся и решил вернуться на крышу своего дома. Он остановился у лестницы и прислушался. Раздавались шаги поднимающихся. Они столпились у двери его жилища, с силой навалились на нее, и та распахнулась, чуть не слетев с петель. Вломились внутрь. Не теряя ни секунды, Касем быстро спустился и выбежал во двор. За воротами он увидел тень и набросился на человека, вцепившись ему в горло. Потом ударил его головой, ногой в живот, толкнул, и тот упал без движения. Сердце его бешено билось. Он бросился в сторону аль-Гамалии. Теперь им ясно, что в доме никого нет. Часть из них, наверное, поднялась на крышу к лежащему там сообщнику, остальные наверняка бросились за ним в погоню. Не останавливаясь, он пробежал мимо дома дяди, достиг конца улицы и пустился во весь опор. В начале аль-Гамалии кто-то выскочил ему наперерез и громко крикнул, чтобы услышали остальные: «Стой, сукин сын!». Он махнул дубинкой, рассчитывая, что Касем не успеет увернуться, но из-за угла вдруг мелькнула тень. От удара по голове нападавший упал.

— Бежим быстрее! — сказал Касему спаситель.

Касем и Хасан бежали в темноте, не глядя под ноги.

84

В начале квартала аль-Ватавит к ним присоединился Садек, а в конце квартала их поджидали Аграма, Абу Фисада и Хамруш. Они запрыгнули в повозку, и от удара кнутом лошадь тронулась с места. Они ехали быстро, несмотря на темноту и ночную тишину, в которой раздавался скрип колес. Они с тревогой оглядывались назад. Чтобы успокоиться, Садек сказал:

— Они побегут к Баб-аль-Наср, подумают, что ты прячешься на кладбище.

— Но они же знают, что вас на кладбище нет, — с сомнением ответил Касем.

Повозка неслась на большой скорости, и это придавало уверенности, что опасность осталась позади.

— Вы подготовили все как нельзя лучше, — снова уверенно заговорил Касем. — Спасибо тебе, Садек. Если бы не твое предупреждение, меня уже не было бы в живых.

Садек молча пожал ему руку. В свете звезд повозка приближалась к рынку аль-Мукаттам. Вокруг было темно и пустынно, только от фонаря на хижине Яхьи струился свет. Они предусмотрительно остановились посреди площади, сошли с повозки и направились к Яхье. Не успели они подойти к жилищу, как раздался голос старца, спрашивающий, кто пришел. Услышав ответ Касема, Яхья громко произнес хвалу Господу, и они горячо обнялись.

— Я обязан тебе жизнью, — сказал Касем.

Старик рассмеялся:

— Всего лишь совпадение! Но так совпало, чтобы спасти жизнь достойнейшего человека. Поспешите в горы! Там лучшее для вас убежище.

Касем пожал Яхье руку и в свете фонаря посмотрел ему в лицо с признательностью и симпатией.

— Вот сегодня ты как Рифаа и Габаль, — сказал старик. — Когда ты одержишь победу, я вернусь в квартал.

Они удалялись от хижины на восток, уходя вглубь пустыни в сторону горы. Указывая дорогу, впереди всех шагал Садек. Смешанные краски на горизонте предвещали близкий рассвет. Воздух был влажным от росы. Вдалеке прокукарекал петух — это был крик нарождающегося дня. Достигнув подножия, они обогнули гору с южной стороны и наткнулись на узкую тропу, которая поднималась к их новому дому на вершине. Они двигались гуськом вслед за Садеком.

— Мы построили тебе дом в самом центре между нашими жилищами, — сказал Садек Касему. — Сейчас там спит Ихсан.

— Дома мы соорудили из жести и мешковины, — добавил Аграма.

— Они ненамного хуже наших лачуг в квартале, — заметил в шутку Хасан.

— Главное, там не будет ни управляющего, ни надсмотрщиков! — отозвался Касем.

До них донеслись голоса, и Садек сказал:

— Наш новый квартал не спит, ожидая тебя.

Подняв головы, они увидели первую полоску зари.

— Ау! — прокричал Садек во весь голос. Из домов высунулись головы мужчин и женщин. Раздались приветствия и радостные возгласы. Кто-то запел: «Пташка крылышками машет».

Касема охватил восторг, и он с гордостью произнес:

— Как их много!

— Новый квартал в горах! — довольно произнес Садек. — Людей здесь с каждым днем становится все больше. По совету Яхьи все покидающие улицу присоединяются к нам.

— Вот только, чтобы не столкнуться ни с кем с улицы, нам приходится искать заработок в самых отдаленных местах, — заметил Хамруш.

Поднявшегося на гору Касема мужчины встречали объятиями, женщины пожимали руку, кругом его приветствовали и радовались. Среди встречающих была и Сакина, которая сообщила, что Ихсан спит в хижине, отведенной под их дом. Все двинулись к новому кварталу, где дома были выстроены в форме квадрата. Люди веселились и пели. На горизонте забрезжил свет, разлившись по небу озером белых роз.

— Добро пожаловать нашему надсмотрщику Касему! — крикнул какой-то мужчина.

Касем переменился в лице, и гневно ответил:

— Да будут прокляты все надсмотрщики! Там, где они появляются, нет ни мира, ни спокойствия.

Люди обернулись на его слова, и он продолжил:

— Мы возьмемся за оружие, как это сделал Габаль, но только ради милосердия, которое проповедовал Рифаа. Доходы имения используем для общего блага, как мечтал об этом Адхам. Вот в чем наше предназначение, а не в том, чтобы становиться надсмотрщиками.

Хасан мягко подтолкнул Касема к хижине и обратился ко всем:

— Он всю ночь не спал. Имеет право на отдых.

Касем прилег на циновку рядом с дочкой, тотчас провалился в сон и очнулся после полудня усталым, с тяжелой головой. Сакина принесла Ихсан и положила ему девочку на колени. Касем стал нежно целовать ее. Подавая Касему кувшин с водой, Сакина сказала:

— Эту воду носят нам с той самой колонки, куда ходила жена Габаля.

Касем улыбнулся. Ему нравилось все, что напоминало о Габале и Рифаа. Он окинул взглядом свое новое жилище и, отметив, что кроме мешковины в нем ничего не было, еще сильнее прижал Ихсан к груди. Он встал, передал дочку Сакине и вышел к ожидавшим его Садеку и Хасану. Пожелав друг другу доброго утра, они присели, и Касем сел между ними. Он оглядел квартал, но увидел только женщин с детьми.

— Мужчины ушли на заработки, — объяснил Садек. — Мы задержались, чтобы убедиться, что с тобой все в порядке.

Его глаза пробежали по женщинам, занятым готовкой и стиркой, и резвящейся повсюду детворе.

— Думаешь, они довольны жизнью? — спросил Касем.

— Они мечтают получить права на имение и жить в таком же богатстве, как Амина-ханум, жена управляющего.

Касем широко улыбнулся, перевел взгляд с одного своего собеседника на другого и спросил:

— У вас созрел план? Каков наш следующий шаг?

Хасан с гордостью вздернул голову и расправил широкие плечи.

— Мы твердо знаем, чего хотим!

— И как это сделать?

— Нападем на них внезапно.

Садек не согласился:

— Давайте подождем, пока большая часть улицы не перейдет на нашу сторону, и тогда уж нападем. Так мы будем уверены в победе, с одной стороны, а с другой — избежим жертв.

— Верно! — подтвердил Касем, и черты его лица разгладились.

Они успокоились и замечтались, как вдруг кто-то робко произнес:

— Еда.

Касем поднял глаза и увидел перед собой Бадрию, которая принесла тарелку бобов и лепешки. Она подошла к нему, глаза ее сверкали, и, не сдержавшись, он улыбнулся.

— Приветствую мою спасительницу! — сказал ей Касем.

Она поставила перед ним тарелку, ответив:

— Да продлит Бог твои годы! — и ушла в хижину Садека, стоявшую рядом.

На душе у Касема потеплело, и он с аппетитом принялся за еду.

— У меня осталась немалая сумма денег, — сказал Касем за трапезой. — Они нам еще пригодятся, если что случится.

Немного помолчав, он добавил:

— Мы должны привлекать всех жителей нашей улицы, в ком чувствуем готовность присоединиться к нам. Как много среди них обиженных, желающих нам победы, которых останавливает только страх!

Хасан и Садек направились туда, где их уже ждали остальные, и Касем остался один. Он встал, чтобы оглядеться на новом месте: прошел среди играющих детей, которые не обратили на него внимания, женщины же приветствовали его улыбками. Вдруг его взгляд остановился на древней старухе с седой головой, мутными глазами и трясущимся подбородком. Касем подошел к ней поздороваться, и она ответила ему так же приветливо.

— Кто ты? — спросил он ее.

Голосом, похожим на шелест сухих листьев, она ответила:

— Я мать Хамруша.

— Здоровья тебе, матушка. Нелегко тебе было покинуть нашу улицу?

— Мне лучше всего там, где мой сын. — Потом, будто припомнив что-то, добавила: — И подальше от надсмотрщиков.

Улыбка Касема ободрила ее, и она сказала:

— В молодости я видела Рифаа!

— Правда?! — заинтересовался он.

— Клянусь! Он был добр и прекрасен. Но я и представить не могла, что его именем назовут квартал и будут слагать о нем песни.

— Ты не стала его последовательницей, как другие? — продолжил расспрашивать Касем.

— Нет. Тогда на этой улице никому не было до нас дела. Да мы и сами не знали, кто мы такие. Если б не ты, никто и не вспомнил бы о бродягах.

Он отстраненно смотрел на нее и думал, продолжая улыбаться: что же сегодня происходит с нашим дедом?

Старуха молилась за Касема, пока он не скрылся из виду…

Он остановился на краю обрыва, обвел взглядом пустыню, лежащую внизу, и вгляделся в горизонт: купола и крыши были разными, но будто принадлежали кому-то одному. Про себя он сказал: все это должно стать единым целым. С высоты все выглядело таким маленьким! Какими ничтожными казались и управляющий Рефаат, и главный надсмотрщик Лахита! Отсюда не видно разницы между Рефаатом и его дядей Закарией. Трудно с этого места отыскать эту беспокойную улицу. Если бы не дом владельца имения, который виден отовсюду, ее и не разглядеть. Дом нашего деда с огромной стеной и высокими деревьями. Но сам он уже стар и, как солнце, клонящееся к закату, не вселяет почтенного страха, как прежде. Где ты? Что с тобой? Почему не выходишь? Словно ты уже перестал быть самим собой. Те, кто извратил твои заветы, живут рядом с твоим домом. А эти женщины и дети, вынужденные уйти в горы, разве их судьба не трогает твое сердце? Ты снова станешь могущественным, когда будут исполнены условия твоего завещания и при этом не прольется ни одной капли крови. Это будет подобно восходу солнца. Без тебя у нас не было бы ни родителя, ни улицы, ни имения, не было бы и надежды.

Он очнулся от приятного голоса:

— Кофе, уважаемый Касем!

Обернувшись, Касем увидел Бадрию, протягивающую ему чашку.

Он взял кофе:

— Зачем ты утруждаешь себя?!

— Я рада услужить вам, господин.

Он вспомнил Камар и стал медленно пить кофе. Между глотками их глаза встретились, и они улыбнулись друг другу. Каким же вкусным кажется кофе на краю обрыва над пустыней!

— Сколько тебе лет, Бадрия?

Сжав губы, она пробормотала:

— Не знаю.

— А знаешь ли ты, почему мы пришли на эту гору?

Она смутилась, но после ответила:

— Из-за тебя!

— Из-за меня?!

— Ты хочешь прогнать управляющего и надсмотрщиков и отдать нам имение. Так говорит мой отец.

Касем улыбнулся и заметил, что его чашка уже пуста. Он отдал ее Бадрии:

— Не знаю, как тебя благодарить.

Она улыбнулась, покраснела и повернулась, чтобы идти.

Он проводил ее словами:

— Ступай с миром!

85

Вечернее время отводилось упражнениям, мужчины собирались для того, чтобы совершенствоваться в борьбе на палках. Занятия начинались сразу после возвращения с заработков: после тяжелого и долгого рабочего дня их хватало лишь на скромную еду. Касем начинал первым и радовался, видя, как люди воодушевлены и как ждут они решающего дня. Даже самые сильные мужчины преклонялись перед Касемом, испытывая к нему любовь и почтение, которые были неизвестны раздираемой ненавистью улице. Дубинки поднимались и опускались, скрещиваясь с оглушительным грохотом. Мальчишки смотрели и подражали. Женщины в это время отдыхали или готовили ужин. Ряды хижин множились, так как все больше и больше людей прибывало на новое место. Садек, Хасан и Абу Фисада доказали, что они способны повести людей за собой. Они находили на улице обездоленных и убеждали примкнуть к ним, пока те не оставляли свой квартал, движимые надеждой, впервые зародившейся у них в душе.

— Мы действуем так активно, что наши враги могут решить напасть на нас прямо здесь, — сказал Касему Садек.

— К нам ведет лишь узкая тропа. Так что если они и придут, то встретят здесь свою смерть.

Единственной его радостью оставалась Ихсан, он любил возиться с ней, нянчил ее и убаюкивал. Однако он испытывал совсем другие чувства, когда видел, что она напоминает ему покойную Камар. Тогда его охватывало одиночество и мучила тоска. Всякий раз, когда он оставался наедине с собой, его терзало душевная боль, а иногда он чувствовал раскаяние, как тогда у обрыва с чашкой кофе. Или когда они с Бадрией обменивались ласковыми, как дуновение ветра, взглядами. Той ночью он не смог сомкнуть глаз в темноте своей хижины. Он поднялся, вышел на улицу и под светом неспящих звезд побрел по площади среди лачуг, вдыхая свежий горный воздух летней ночи. Вдруг его позвали:

— Куда это ты так поздно?

Он обернулся и увидел рядом Садека.

— Ты еще не спишь? — спросил Касем.

— Я прилег возле дома, но увидел тебя. А ты мне дороже всякого сна.

Бок о бок они дошли до обрыва. Как только они остановились, Касем сказал:

— Порой одиночество невыносимо.

— Надо изгнать его навсегда.

Они всматривались в горизонт. Небо, казалось, играло жемчужным блеском, а земля была погружена в темноту.

— Почти все женаты, имеют семьи, им незнакомо одиночество, — произнес Садек.

— Что ты хочешь сказать? — ответил Касем с возмущением.

— Такой, как ты, не должен оставаться без женщины.

Почувствовав, что Садек прав, Касем еще больше рассердился:

— Как я могу жениться после Камар?!

— Если бы она нас слышала, то сказала бы тебе то же самое, — уверенно заявил Садек.

Касем смутился, не в силах побороть волнение.

— После ее любви и заботы не будет ли это похоже на измену? — сказал он, будто обращаясь к самому себе.

— Думаешь, мертвым нужна наша верность?

Что он говорит, этот человек? Истину или просто хочет оправдать друга? Иногда правда оказывается слишком горькой. Ты сам не способен смотреть правде в глаза, когда это касается тебя самого, а не улицы. Тот, кто рассыпал эти звезды на небесном своде, сотворил и твой внутренний мир. И ты должен признаться себе, что сердце твое трепещет так же, как и в первый раз. Касем громко вздохнул.

— Тебе действительно нужна спутница жизни, — подтвердил Садек.

Когда Касем вернулся в хижину, на пороге его ждала Сакина. Она вопросительно посмотрела на него и с тревогой сказала:

— Я думала, ты крепко спишь, но увидела, что ты куда-то пошел.

Касем был настолько поглощен своими мыслями, что без предисловий выпалил:

— Подумать только, Садек уговаривает меня жениться!

— Я давно хотела поговорить с тобой об этом! — воскликнула Сакина, которая только и ждала подходящего момента.

— Ты?!

— Да, господин. Не могу я видеть, как ты сидишь в одиночестве, предаваясь грустным мыслям.

Он указал на хижины вокруг, погруженные в сон:

— Все они со мной.

— Да. Но дома ты одинок. А я уже старая, одной ногой в могиле.

Он молчал и чувствовал, что это молчание свидетельствует о его согласии, но, войдя в хижину, с горечью произнес:

— Такой жены, как Камар, больше нет!

— Это правда, но есть девушки, с которыми ты можешь быть счастлив.

Они посмотрели друг на друга в полутьме, и после минутного молчания она невнятно добавила:

— Бадрия… Такая хорошая девушка!

Его сердце затрепетало, однако он подменил волнение удивлением:

— Но она еще ребенок!

Сакина хитро улыбнулась:

— А чтобы подавать еду и кофе, она уже созрела?!

Он отвернулся от нее, проговорив:

— Шайтан! Ты бесовского племени, Сакина!

Узнав новость, все на горе возликовали. Садек пустился на радостях в пляс. А счастливые возгласы его матери были слышны и в пустыне. Касема осыпали поздравлениями. Свадьба в новом квартале проходила без профессиональных устроителей. Женщины, в том числе и мать Бадрии, танцевали, а Абу Фисада пел сладким голосом:

Рыбак я был, но сам попался в сети.

Освещенная лишь светом звезд свадебная процессия прошла вокруг лачуг. Сакина с Ихсан перебрались в хижину Хасана, а молодожены стали жить в доме Касема.

86

Сидя на меховой подстилке у входа в дом, Касем любовался, наблюдая, как Бадрия замешивает тесто. Она, бесспорно, еще мала, но справляется с делами проворнее многих женщин. Она так старается, то и дело поправляя тыльной стороной ладони спадающие на лоб волосы! Своим обаянием она растопила его сердце. Щеки ее зарделись, когда она почувствовала, что Касем следит за ней взглядом. Бадрия нарочито прекратила месить. Он рассмеялся, наклонился к ней, взял ее за косу, несколько раз поцеловал и вернулся на свое место. В те редкие моменты, когда он отстранялся от друзей и размышлений, он был счастлив и ни о чем не думал. Неподалеку под присмотром Сакины, присевшей на камень, играла Ихсан. Вдруг со стороны тропы донесся шум, и Касем увидел Садека, Хасана и еще нескольких своих сторонников, спешащих к нему и ведущих за собой мусорщика из квартала Рифаа. Касем привстал им навстречу, а женщины, как принято, приветствовали вновь присоединившегося к ним радостными возгласами. Касем обнял мусорщика.

— Я с вами. И дубинку прихватил, — сказал тот.

— Добро пожаловать, Хорда! Мы не видим различий между улицами, одним кварталом и другим. Имение принадлежит всем.

Хорда улыбнулся.

— Всех допрашивают, где вы укрылись. Они ждут нападения с вашей стороны. Но большинство всем сердцем желают вам победы.

Хорда осмотрелся вокруг, обвел взглядом хижины и людей, удивленно воскликнув:

— Они все с тобой?!

— Хорда принес важную новость, — сказал Садек.

Касем вопросительно посмотрел на него.

— Сегодня Саварис женится в пятый раз, — ответил Хорда. — Будет свадебное шествие.

— Другого такого случая расправиться с ним не представится, — сказал Хасан.

Все оживились.

— Рано или поздно мы нападем на улицу. Если разделаться с надсмотрщиками, сделать это будет легче, — сказал Садек.

Подумав, Касем решил:

— Мы нападем на свадебную процессию, как это делают сами надсмотрщики. Но запомните: мы так поступаем, чтобы навсегда покончить с ними.

Незадолго до полуночи они собрались у обрыва и двинулись гуськом за Касемом, сжимая в руках дубинки. Небо было чистое, прямо над ними плыла полная луна, и ее свет придавал всему вокруг ощущение нереальности. Спустившись, они повернули на север за рынок аль-Мукаттам и пошли вдоль подножия, чтобы не потерять дорогу. Когда они достигли скалы Хинд, к ним вышел человек, посланный разведать новости.

— Свадебная процессия направится к Баб-аль-Наср, — сообщил он.

— Но обычно ведь шествуют до аль-Гамалии, — удивился Касем.

— Наверное, они решили держаться подальше от тех мест, где, по их мнению, вы можете скрываться, — предположил Хорда.

Немного поразмыслив, Касем приказал:

— Садек и еще несколько человек пойдут к Бавваба-аль-Футух, Аграма с частью — в пустыню Баб-аль-Наср, а мы с Хасаном и остальными будем ждать неподалеку. Как только я дам сигнал, наступайте!

Они разделились, и прежде чем разойтись, Касем напомнил:

— Основной удар направьте на Савариса и его пособников. Ведь остальные скоро станут нашими собратьями.

Они попрощались. Касем, Хасан и несколько человек с ними повернули на север, прошли параллельно горе, а потом свернули налево на дорогу аль-Каррафа и укрылись за воротами. Дорога была перекрыта: люди Садека засели с левой стороны, а Аграма был готов атаковать справа.

— Процессия движется в кофейню аль-Фаляки, — сказал Хасан.

— Надо расправиться с ними раньше, иначе пострадают невинные люди, — ответил Касем.

Они продолжали ждать в темноте и уже начали нервничать. Вдруг Хасан воскликнул:

— Не могу забыть, как погиб Шаабан!

— Жертв надсмотрщиков не счесть, — вздохнул Касем.

Садек свистнул, Аграма отозвался. Их решительность крепла.

— Как только с Саварисом будет покончено, жители сразу же перейдут на нашу сторону, — сказал Хасан.

— А если кто решит мстить, мы дадим отпор на узкой тропе.

Эти мысли были для них как свет в ночи. Не пройдет и нескольких часов, как они либо одержат победу, либо их мечты растают так же, как однажды их души покинут тела. Касему показалось, что он видит тень Кандиля и слышит голос Камар. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он пас овец. Касем крепче сжал дубинку и сказал себе: «Мы должны победить!» Вдруг Хасан спросил:

— Ничего не слышишь?

Касем прислушался и уловил слова песни.

— Приготовьтесь! Они идут.

Музыка приближалась и слышалась все отчетливей. Вступили свирель и барабан, а за ними раздались радостные песни. В свете факелов показалась приближающаяся процессия. В кругу танцоров и мужчин, размахивающих палками, появился Саварис.

— Свистнуть Аграме? — спросил Хасан.

— Когда начало процессии поравняется с той лавкой, — твердо ответил Касем.

Свадьба продвигалась, музыка и песни становились громче. Один из танцующих восторженно подпрыгивал и выписывал круги перед процессией. На его вытянутой и повернутой вверх ладони в такт его прыжкам волчком крутилась трость. С каждым кругом он все больше приближался к лавке, пока не поравнялся с ней. За ним медленно подтягивались и остальные. Хасан трижды свистнул. Из-за поворота выскочил Аграма со своими людьми, и они напали на тех, кто был в конце процессии, нанося им удары дубинками. В смятении ряды их смешались, люди закричали, кто от гнева, кто от страха. Хасан свистнул еще три раза, и Садек с остальными выбежали из-за рыбной лавки с другой стороны улицы, прежде чем гости успели опомниться. Не теряя времени, Касем и его люди как один вышли из-за ворот и атаковали передние ряды. Придя в себя от неожиданности, Саварис со своими пособниками подняли дубинки и вступили в беспощадную борьбу. Большинство гостей бросились врассыпную в ближайшие переулки. Дубинки с грохотом ударялись друг о друга. Головы разбивались в кровь. Свадебные фонари были разнесены вдребезги, цветы рассыпаны и растоптаны. Из окон слышались крики, двери кофеен позакрывались. Саварис ловко размахивал дубинкой во все стороны, не щадя никого. Борьба накалялась, дерущихся охватила ярость. Увидев неожиданно перед собой Садека, Саварис закричал:

— Ублюдок! — и замахнулся, но его дубинка встретила ответный удар Садека, который пошатнулся и оступился. Саварис нанес еще удар, и опять Садек отразил его, но на этот раз от сильного удара упал на колени. Саварис уже готовился к третьему и последнему удару, как заметил Хасана, который, обезумев, ринулся на него, чтобы спасти товарища. Саварис развернулся в его сторону, кипя от гнева:

— И ты здесь, сын Закарии? Сукин сын!

Саварис опустил дубинку с такой силой, что если бы Хасан не отпрыгнул в сторону, то был бы убит. Уворачиваясь от удара, Хасану удалось концом своей дубинки задеть шею Саварису, и тот не смог сразу подготовиться к следующему удару. Хасан принял удобную позу и тяжело опустил дубинку, попав Саварису прямо в лоб. Кровь хлынула фонтаном, Саварис разжал руку, и его дубинка выпала. Он, шатаясь, сделал несколько неровных шагов назад и неподвижно рухнул на спину. Грохот дубинок заглушил крик:

— Савариса убили!

Аграма настиг кричавшего и ударил его дубинкой по переносице. Тот завопил, попятился, споткнулся о тело Савариса и упал. Сторонники Касема воспряли духом и перешли в наступление. Люди Савариса, увидев, сколько среди них убитых, пришли в отчаяние, прекратили сопротивление и пустились в бегство. Тяжело дыша, товарищи собрались вокруг Касема: многие из них истекали кровью, кто-то поддерживал раненых. В свете, который отбрасывали фонари кофеен, они стали рассматривать лежащих на земле — кто-то был уже мертв, а кто-то просто потерял сознание. Хамруш остановился у тела Савариса и прокричал:

— Ты отомщен, Шаабан!

Касем притянул его к себе и сказал:

— День нашей победы близок. Остальных надсмотрщиков ждет такая же участь. Мы, хозяева нашей улицы и любящие потомки нашего деда, будем управлять имением.

Когда они вернулись в горы, женщины, уже узнавшие новость, встречали их радостными возгласами. Касем наконец-то дошел до дома.

— Ты весь в крови и пыли. Нужно помыться перед сном, — сказала Бадрия.

Помывшись, он прилег и застонал от боли. Она принесла ему еды и стала ждать, когда он сядет есть. Но Касем впал в полузабытье: он одновременно ощущал и удовлетворение, смешивающееся с счастьем, и беспокойство, переходящее в печаль.

— Ты ничего не ешь, — произнесла Бадрия.

Он посмотрел на нее затуманенным взглядом из-под тяжелых век.

— Скоро ты увидишь нашу победу, Камар, — сказал он, но тут же понял, что оговорился. Заметив, как Бадрия поменялась в лице, он приподнялся и смущенно проговорил, стараясь быть нежным:

— Какая вкусная у тебя еда!

Однако после его слов она, нахмурившись, отвернулась. Он взял кусок лепешки.

— Ну теперь я зову тебя, садись кушать! — сказал он ей.

— Она была старая и некрасивая!

Он согнулся от этих слов, как будто надломившись, стал грустным и сказал ей с упреком:

— Не говори о ней плохо! Такие, как она, заслужили светлую память.

Она с вызовом повернула к нему голову, но увидела на его лице такое горе, что ужаснулась, застыла и промолчала.

87

Побежденные с позором разбрелись по домам, стараясь как можно подальше держаться от освещенного дома Савариса, где еще продолжали гулять и веселиться. Однако плохие новости разнеслись по кварталу со скоростью урагана. Многие дома огласились криками, праздник погас, как огонь, засыпанный землей. Сначала стало известно о смерти Савариса, потом начали перечислять участников шествия из кварталов Рифаа и Габаль, погибших вместе с ним. И кто напал на них?! Касем! Пастух Касем, которому на роду было написано всю жизнь оставаться бродягой, если бы не Камар! Кто-то рассказал, что проследил за людьми Касема, возвращающимися в свой лагерь на аль-Мукаттаме. Многие испугались, что Касем выжидает на горе, чтобы уничтожить всех мужчин улицы. Спавших разбудил шум, и они вышли наружу. Во дворах заголосили. Мужчина из рода Габаль гневно крикнул:

— Убейте же этих бродяг!

Но Гулта остудил его пыл:

— Они не виноваты. Среди них тоже много погибших, в том числе и их надсмотрщик.

— Сжечь аль-Мукаттам!

— Приволоките сюда труп Касема, чтобы его собаки сожрали!

— Мне не терпится пустить им кровь!

— Проклятый бродяга и трус!

— Он думает, что на горе ему ничего не угрожает!

— Ничего не будет ему угрожать тогда, когда увидим его в могиле!

— А ведь когда я давал ему гроши, он целовал землю у моих ног!

— Он притворялся таким вежливым и тихим, а оказался убийцей!

На следующий день на улице был объявлен траур. А позже надсмотрщики собрались в доме управляющего Рефаата, который кипел от злобы и ненависти. Нахмурившись, он сказал:

— Ради собственной безопасности приходится и носа не высовывать с улицы.

Лахита чувствовал свою вину и, чтобы снять с себя ответственность, решил придать делу несерьезный характер:

— Это всего-навсего драка надсмотрщика с кучкой людей из его квартала.

— Из нашего квартала один убит и трое ранены! — возмутился Гулта.

— У нас один убитый, — сказал Хагаг.

— Надсмотрщик улицы! Твоей репутации дали пощечину! — ехидно заметил Рефаат Лахите.

От злобы Лахита пожелтел.

— Пастух!

— Пастух? Пусть так. Но он опасен. Какое-то время мы пропускали мимо ушей его бредни и закрывали на все глаза из уважения к его жене, и вот каким злом он отплатил. Выжидал удобного случая, чтобы убить своего надсмотрщика и его помощников. Сейчас он скрывается на горе, но на этом он не остановится.

Они обменялись гневными взглядами, и управляющий продолжил:

— Он хитростью склоняет жителей на свою сторону. Вот что страшно. А мы смотрим на это сквозь пальцы. Он соблазняет их имением. Доходов с него и владельцам не хватает, но никто не хочет этого понимать. Бродяги, коих не счесть, в это не верят. Да вся наша улица попрошайки! Он обещает им расправиться с надсмотрщиками, а они и рады это слушать. На нашей улице одни трусы. Они вмиг готовы переметнуться на сторону победителя. Если бездействовать, мы пропали!

— Вокруг него одни мыши. Мы с ними легко разделаемся! — закричал Лахита.

— Но они же укрылись в горах! — возразил Хагаг.

— Будем следить за ними, пока не обнаружим их тропу, — предложил Гулта.

— Действуйте! Говорю же вам, в бездействии наша погибель! — заключил Рефаат.

Рассерженный Лахита многозначительно обратился к управляющему:

— А вы помните, господин, еще когда была жива его жена, я придумал план, как его убить, но ханум воспротивилась?!

Управляющий опустил глаза от уставившихся на него и, как бы извиняясь, произнес:

— Ни к чему вспоминать ошибки, — потом добавил: — Родственные узы в почете на этой улице испокон веков.

Снаружи послышался странный шум, не предвещавший ничего хорошего. Они насторожились, и управляющий кликнул привратника. На его вопрос тот ответил:

— Говорят, пастух примкнул к Касему и увел за собой всех овец.

— Собака! — заорал Лахита, вскочив. — Собачья улица! Я вам покажу!

— Откуда этот овечий пастух? — спросил Рефаат.

— Из квартала бродяг, — ответил привратник. — Его Закля зовут.

88

— Приветствую тебя, Закля! — сказал Касем и обнял пастуха.

Тот не мог успокоиться:

— Я вовсе не был против вас. Сердцем я всегда был с вами. Если бы не мой страх, то я в первых рядах перешел бы на вашу сторону. Как только я услышал о смерти Савариса, попади он в ад, поспешил к вам и привел с собой овец ваших врагов.

Касем взглянул на стадо на площади между хижинами, где, радостно болтая, толпились женщины, и рассмеялся:

— Это будет их плата за все, что они у нас украли.

За день к Касему присоединилось огромное количество народу, что придало братству решимости и укрепило их надежды. Однако на следующий день Касема рано разбудил непривычный шум. Он спешно вышел из хижины и увидел идущих навстречу товарищей. Похоже, они торопились и были взволнованы.

— С улицы пришли, чтобы отомстить. Они стекаются к началу тропы, — сказал Садек.

— Пошел было на работу, — стал рассказывать Хорда, — и у кромки пустыни заметил их. Я тут же повернул назад. Они погнались за мной и бросили камень мне в спину. Я стал звать Садека и Хасана. К тропе подбежали братья, увидели опасность и забросали их камнями. Им пришлось отступить.

Касем посмотрел в сторону тропы: там стоял Хасан с людьми, в руках у них были зажаты камни.

— Десяти человек достаточно, чтобы не дать им пройти! — сказал Касем.

— Нападение на нас равно для них самоубийству. Если хотят, пусть поднимаются, — сказал Хамруш.

Жители вышли из хижин и собрались вокруг Касема. Мужчины вооружились дубинками, а женщины прихватили с собой корзины с камнями, заготовленные для такого случая заранее. Показался первый луч солнца.

— Другая дорога в город есть? — спросил Касем.

— Проход в двух часах отсюда на юге, — доложил Садек.

— Думаю, воды нам хватит дня на два, — обеспокоенно сказал Аграма.

Среди женщин пробежал ропот.

— Они пришли, чтобы отомстить, а не брать нас в осаду. Даже если и так, то мы уйдем по другой дороге, — успокоил их Касем.

Касем, к которому было приковано множество взглядов, продолжал думать, сохраняя на лице спокойствие. Если перекроют тропу, нетрудно будет приносить воду по южной дороге. А если сами нападем на них, то удастся ли одолеть Лахиту, Гулту и Хагага? Какую судьбу уготовил нам исход этого дня? Касем сходил домой за дубинкой и направился к Хасану и его людям, которые сторожили у тропы.

— Никто и приблизиться не посмеет, — сказал Хасан.

Касем подошел к краю и далеко в пустыне увидел своих врагов, выстроившихся полумесяцем. Число их напугало его. Надсмотрщиков среди них было не видно. Он перевел взгляд дальше и остановился на Большом Доме, доме аль-Габаляуи, погруженном в тишину, будто ему и дела не было до войны его потомков, которая разразилась из-за него. Как нужна им была его сокрушительная сила, некогда подчинившая себе все вокруг! Касем испытывал бы меньшую тревогу, если бы не помнил, что Рифаа встретил смерть недалеко от дома деда. Что-то внутри подталкивало его прокричать во весь голос «О, аль-Габаляуи!», как часто делают жители нашей улицы. Но тут его внимание привлекли приближающиеся женские голоса. Он обернулся: мужчины рассредоточились по краю обрыва, наблюдая за врагами, а женщины направлялись к ним. Касем крикнул, чтобы они возвращались, приказал готовить еду и заниматься привычными делами. Женщины подчинились.

— Ты правильно сделал, — подошел к Касему Садек. — Только я больше всего боюсь, что имя Лахиты действует на людей как заклинание.

— Нам остается только драться! — замахал дубинкой Хасан. — После того как им стало известно, где мы расположились, будет трудно выбираться на заработки. Остается только напасть на них.

Касем повернул голову в сторону Большого Дома.

— Верно. А ты что думаешь, Садек?

— Дождемся ночи.

— Промедление не в нашу пользу, — сказал Хасан. — Ночью будет сложнее сражаться.

— Знаешь, какой у них план? — спросил Касем.

— Они вынудят нас спуститься к ним, — ответил Садек.

Поразмыслив, Касем сказал:

— Убьем Лахиту — и победа нам обеспечена. — Он перевел взгляд с одного на другого и добавил: — Если его не станет, Гулта и Хагаг поссорятся за право называться главным надсмотрщиком.

Медленно всходило солнце, обещая жару. В свете его лучей блестели камни.

— Скажите, что мы собираемся делать?! — спросил Хасан.

Надо было быстрее решать, времени для раздумий уже не оставалось: на площади раздался вопль женщины, за ним послышались еще. Можно было различить:

— На нас напали с другой стороны!

Мужчины, отступив от края, бросились в сторону площади и южного склона. Касем попросил защитников тропы быть бдительнее, а Хорде приказал собрать женщин, способных встать на защиту тропы. Сам же он с Садеком и Хасаном побежал к людям на площади. Показался Лахита, ведущий за собой большой отряд по южному склону.

— Пока мы были заняты одними, он с другим отрядом обогнул гору и взобрался по южной тропе, — с досадой произнес Касем.

— Он сам пришел за своей смертью! — храбрость распирала могучее тело Хасана.

— Мы должны победить! И мы победим! — сказал Касем.

Мощными шеренгами мужчины выстроились по обе стороны от Касема. Враги бежали на них с занесенными над головами дубинками. Когда они приблизились к защитникам, Садек заметил:

— Среди них нет ни Гулты, ни Хагага!

Значит, они возглавят осаждающих внизу горы. Следовательно, тропу будут атаковать, чего бы это ни стоило, подумал Касем, но ни с кем не поделился своими соображениями. Размахивая дубинкой, он сделал несколько шагов вперед. Стоявшие за ним крепче сжали оружие.

— Вас даже не похоронят, сукины дети! — прогремел низкий голос Лахиты.

Касем бросился вперед, за ним последовали стоявшие рядом, а следом все остальные двинулись на врагов стеной. Дубинки стучали друг о друга, рев становился все громче.

В это же самое время женщины, защищавшие тропу, обрушили град камней на врагов, пришедших в движение внизу. Ни одному из людей Касема не удалось избежать рукопашной схватки. Сам Касем отчаянно сцепился с Дунгулем. Дубинка Лахиты опустилась на ключицу Хамрушу, сломав ее. Садек и Зейнхум не прекращали попыток побороть друг друга. Хасан молча, ожесточенно размахивал дубинкой. Лахита ударил Заклю в шею, сбив его с ног. Касему удалось ранить Дунгуля в ухо, тот вскрикнул, попятился и упал. Зейнхум, не щадя себя, набрасывался на Садека, пока тот не ткнул дубинкой ему в живот. Руки Зейнхума ослабли. Садек ткнул еще раз, и враг рухнул. Хорда одолел Хифнауи. Но Лахита тут же сломал ему руку, не дав насладиться победой. Хасан направил свой удар на Лахиту, но он увернулся. И если бы Касем не пришел на помощь, Хасан пропал бы. Абу Фисада налетел как ураган, чтобы нанести надсмотрщику третий удар, но Лахита ударил его головой в лицо и сломал тому нос. Лахита, казалось, обладал непобедимой силой. Напряжение нарастало. Дубинки не знали пощады. С обеих сторон лились потоки проклятий и ругани. Кровь запекалась под обжигающими лучами солнца. Люди наносили друг другу увечья, с обеих сторон падали раненые. Лахита был вне себя от злости из-за того неожиданно упорного сопротивления, которое он встретил. Он крушил все вокруг с нечеловеческой жестокостью. Касем приказал Хасану и Аграме держаться друг друга, чтобы они вместе смогли напасть на Лахиту и свалить эту крепость, за которой прятались остальные. Неожиданно одна из защитниц тропы прибежала, чтобы предупредить:

— Они поднимаются, прикрываясь досками!

Сердца сражающихся дрогнули, а Лахита прокричал им еще раз:

— Вас даже не похоронят, сукины дети!

— Мы должны одержать победу раньше, чем они успеют взобраться! — обратился Касем к товарищам.

Вместе с Хасаном и Аграмой он кинулся на Лахиту. Надсмотрщик встретил его мощным ударом, который Касем отразил своей дубинкой. Аграма хотел опередить надсмотрщика, но получил от него удар в подбородок, и юноша упал лицом вниз. Перед Лахитой вырос Хасан. Они обменялись ударами. Хасан прыгнул и вцепился в него мертвой хваткой. Женщины у тропы громко завизжали, некоторые из них побежали прочь, оставаться там было невозможно. Касем поспешил послать к ним Садека и еще нескольких человек, а сам хотел расправиться с Лахитой, но на его пути встал Захлифа. Они схватились насмерть. Хасан изо всех сил толкнул Лахиту, тот сделал шаг назад. Хасан с криком плюнул надсмотрщику в лицо, пнул его и повредил колено, потом резко согнулся и боднул Лахиту в живот, как разъяренный бык. Силач потерял равновесие и рухнул на спину. Хасан навалился на него, прижал его шею к земле дубинкой и изо всех сил надавил обеими руками. Пособники бросились на помощь Лахите, но Касем с отрядом не дал им пройти. Ноги Лахиты задергались, глаза вылезли из орбит, лицо налилось кровью. Он начал задыхаться. Внезапно Хасан вскочил, замахнулся дубинкой над обессилевшим врагом и со злостью опустил ее, раскроив тому череп. На этом с Лахитой было покончено. Громовым голосом Хасан прокричал:

— Лахита убит! Ваш надсмотрщик убит! Посмотрите на его мертвое тело!

Внезапная гибель Лахиты вызвала замешательство среди его людей. Кому-то не терпелось отомстить, воля других была сломлена. В них боролись отчаяние с надеждой. Хасан встал рядом с Касемом и ни разу не промахнулся. Противники то наступали, то отступали, сражающиеся то поднимали дубинки, то обрушивали их вниз. Пыль поднималась столбом и оседала на их головах кровавым венцом. Из глоток вырывались хрипы, крики, проклятия, стоны и угрожающий рев. Один за другим они качались и падали, отступали и обращались в бегство. Повсюду на земле лежали тела, кровь поблескивала в лучах солнца. Касем обернулся в сторону тропы, мысль о которой его не покидала, и увидел, как Садек с товарищами отчаянно сбрасывают камни целыми корзинами. Значит, опасность близко! Послышалось, как женщины взывают о помощи. Несколько мужчин взялись за дубинки и застыли, готовясь встретить ими тех, кто с упорством под градом камней продолжал взбираться. Оценив серьезность положения, Касем подошел к телу Лахиты, которое лежало уже в стороне от центра битвы, и потащил его к началу тропы. Он позвал Садека, и тот подоспел, чтобы помочь дотащить тело. Они сбросили труп вниз, и он покатился к ногам тех, кто поднимался, прикрываясь досками. Их ряды пришли в смятение. Раздался яростный голос Хагага:

— Поднимайтесь! Вперед! Смерть этим преступникам!

Овладев собой, Касем пренебрежительно произнес:

— Поднимайтесь, поднимайтесь! Вот вам труп вашего надсмотрщика. И еще тела остальных ваших. Поднимайтесь! Мы вас ждем!

Он подал знак мужчинам и женщинам, и они обрушили на врагов каменный дождь. Первые ряды остановились и начали медленно разворачиваться, несмотря на приказы Хагага и Гулты. Касем расслышал внизу ропот возмущения и слова недовольства.

— Гулта! Хагаг! — закричал он. — Поднимайтесь! Не убегайте!

До него донесся полный ненависти голос Гулты:

— Спускайтесь сами, если вы мужчины! Спускайтесь, бабы! Сукины дети!

Хагаг, стоявший посреди потока бегущих назад людей, прокричал:

— Жизни своей не пожалею, чтобы напиться твоей крови, грязный пастух!

Касем подобрал камень и метнул его изо всех сил. Камни продолжали сыпаться. Враги бежали, сталкиваясь и переступая друг через друга. Подошел Хасан и, вытирая со лба кровь, сказал:

— Все кончилось. Те, кто остался жив, бежали по южному склону.

— Собери людей, будем их преследовать! — приказал Касем.

— У тебя кровь течет изо рта и по подбородку, — обратился к нему Садек.

Он вытер ладонью рот, посмотрел на нее и увидел, что она окрасилась алым.

— Мы потеряли восемь человек. Многие тяжело ранены и неспособны передвигаться, — с сожалением сказал Хасан.

Сквозь каменный град он посмотрел вниз и увидел, как пособники надсмотрщиков убегают в пустыню.

— Если бы они поднялись до конца, то увидели, что здесь некому было им сопротивляться, — произнес Садек. Он вытер кровь с подбородка Касема и добавил: — Твой ум нас спас!

Касем оставил двоих охранять тропу, а других послал в погоню за бежавшими. Обессиленные, все трое — Касем, Садек и Хасан — тяжелой поступью двинулись в сторону площади, с которой уже убирали мертвых. Это была настоящая битва! Из обитателей горы погибли восемь, а их враги потеряли десять, не считая Лахиты. Среди живых не было ни одного, кто не получил бы ранения или увечья. Воины разошлись по хижинам. Женщины перевязывали им раны. В домах убитых раздавались плач и причитания. Прибежала запыхавшаяся Бадрия и проводила их в дом, чтобы промыть раны. Сакина принесла громко плачущую Ихсан. Солнце посылало палящие лучи. Коршуны и вороны кружили над полем битвы, то и дело бросаясь вниз. В воздухе пахло пылью и кровью. Ихсан не переставала плакать, но на нее никто не обращал внимания. Даже могучий Хасан, казалось, не стоял на ногах.

— Да помилует Бог наших павших! — прошептал Садек печально.

— Да пребудет милость Его как на мертвых, так и на живых! — добавил Касем.

— Наша победа уже близко. Подходит к концу век жестокости и страха на нашей улице! — издал радостный крик Хасан.

— Да сгинет он в небытие! — повторил за ним Касем.

89

Квартал еще не знал подобной катастрофы. Мужчины возвращались молча, пряча глаза, растерянные и мрачные. Их взгляды были устремлены только вниз. Новость об их поражении долетела до улицы раньше их. В домах женщины выли и били себя по щекам. Новость распространилась повсюду, и улицу аль-Габаляуи поминали не иначе как со злорадством. Выяснилось, что весь квартал бродяг покинул улицу, боясь мести. Их дома и лавки опустели. Никто не сомневался в том, что они примкнут к победителям, а значит, число их возрастет. Скорбь и печаль царили на улице, она дышала ненавистью и желанием отомстить. Люди из квартала Габаль задавались вопросом: кто же теперь будет главным надсмотрщиком? Этот же вопрос вертелся на языках и у жителей квартала Рифаа. Взаимная неприязнь проникала во все углы, как песок во время бури. Управляющий Рефаат, которого раздирали страхи, пригласил Хагага и Гулту к себе. Они явились в сопровождении самых крепких своих людей, заполнивших зал дома управляющего. Пришедшие выстроились друг напротив друга, не желая смешиваться. Поняв, в чем дело, управляющий испугался еще больше:

— Вы знаете, что нас постигло ужасное несчастье. Но мы живы, нас нельзя уничтожить. Мы все еще в силах взять реванш, но только если будем едины. Иначе погибнем.

— Мы нанесем решающий удар. Как бы трудно ни было, нам это по плечу, — заявил мужчина из рода Габаль.

— Если бы они не скрывались на горе, мы бы уничтожили их всех до последнего, — сказал Хагаг.

— Лахита добрался до них, преодолев тяжелейший подъем, который под силу только верблюду, — сказал третий.

— Отвечайте, едины ли вы?! — терял терпение управляющий.

— По Божьей воле мы братья, и такими останемся, — отозвался Гулта.

— Это все пустые слова. То, что вы пришли в таком сопровождении, встав по разные стороны, говорит, что среди вас нет единства.

— Нас объединит жажда мщения! — воскликнул Хагаг.

Управляющий был вне себя. Он обводил глазами их мрачные лица.

— Будьте же честны! Вы говорите одно, но вас не оставляет мысль о том, кто станет главным надсмотрщиком. Так на улице никогда не будет мира. Я боюсь, вы скрестите дубинки и перебьете друг друга. Тогда Касему ничего не будет стоить расправиться с оставшимися.

— Боже упаси! — воскликнули многие.

Четко и громко управляющий произнес:

— На улице остались только кварталы Габаль и Рифаа. Пусть в каждом будет по надсмотрщику. Главный надсмотрщик нам не нужен. Давайте договоримся так. Будем вместе противостоять внешнему врагу.

Зависла страшная тишина. Через несколько секунд кто-то безразлично произнес:

— Да… Да…

— Пусть будет так, хотя мы испокон веков были господами на нашей улице.

Хагаг возразил:

— Пусть будет так, но без всяких «хотя». Здесь нет ни господ, ни слуг, особенно после того как ушли бродяги. Кто станет отрицать, что Рифаа был самым благородным из сыновей улицы?

Сгорая от злости, Гулта вспылил:

— Хагаг! Я знаю, что у тебя на уме!

Хагаг собрался ответить, но управляющий злобно прикрикнул на них:

— Скажите, вы начнете вести себя как мужчины, или как?! Узнав о вашей слабости, с гор, как волчья стая, набегут бродяги. Скажите мне: способны ли вы выступить единым фронтом, или мне искать другой выход?

Отовсюду послышалось:

— Позор! Стыд! Улица на краю гибели.

Все покорно посмотрели на управляющего.

— Вы все еще превосходите их силой и числом. Но брать приступом гору второй раз бессмысленно, — сказал он.

На лицах появился немой вопрос.

— Будем держать их на вершине, перекрыв обе тропы к ней. Они либо сдохнут от голода, либо будут вынуждены спуститься к вам в руки.

— Правильное решение. Именно это я и уговаривал сделать Лахиту, да примет Господь его душу, — отозвался Гулта. — Однако он назвал осаду трусостью и приказал атаковать любой ценой.

— Я согласен, — сказал Хагаг. — Но прежде чем приступить к осуществлению этого плана, нашим людям надо дать отдохнуть.

Управляющий потребовал, чтобы они заключили между собой договор братства и взаимной помощи. Рифаиты и габалиты пожали друг другу руки и повторили слова клятвы. В последующие дни все, у кого были глаза, видели, как Гулта с Хагагом из кожи вон лезли, чтобы люди забыли постигшее их ужасное поражение. Они распространяли в квартале слухи, что с Касемом можно было покончить без особых потерь, если бы не глупость Лахиты. Его упорство в том, что люди должны были обязательно подняться на вершину, погубило и сделало напрасным их геройство. Враги встретили их в самых выгодных для себя условиях. И народ верил этим слухам, а кто не верил, на того обрушивались проклятия и побои. Что касается статуса надсмотрщика квартала, то никому не позволялось заводить об этом речь, по крайней мере прилюдно. Однако многие, как из рода Габаль, так и из рода Рифаа, продолжали гадать, кто же займет место Лахиты после победы. На улице, несмотря на скрепленный договор и прозвучавшие клятвы, все же чувствовался дух недоверия, а надсмотрщики, опасаясь за свою жизнь, появлялись только в кольце верных людей. Приготовления к мести шли своим чередом. Надсмотрщики пришли к соглашению, что Гулта разобьет лагерь у дороги к аль-Мукаттаму недалеко от рынка, а Хагаг — на пути в крепость, и оба не сойдут с места, даже если придется стоять там до конца. А женщины будут заниматься торговлей и приносить им еду. Вечер накануне они провели в курильнях, выпили много пива и вина, выкурили много гашиша, и только поздней ночью Хагаг распрощался со своими помощниками у ворот собственного дома в квартале Рифаа. В прекрасном расположении духа и полный уверенности он толкнул дверь в галерею, открыл рот и не успел пропеть первые слова пришедшей на ум песни, как сзади на него напали. Зажали рот рукой и вонзили в сердце нож. Тело его обмякло, чьи-то руки подхватили его, чтобы оно не упало с шумом, и мягко уложили на землю в полной темноте.

90

Рано утром квартал проснулся от жуткого вопля. Открылись окна, люди высунулись на улицу и повернули головы в сторону дома надсмотрщика Хагага. Толпившиеся там шумели и голосили. Галерею заполонили мужчины и женщины, расспрашивающие друг друга и пересказывающие подробности. Их красные от слез глаза наливались ненавистью. Все в спешке стекались к дому надсмотрщика. Со своими людьми не замедлил прийти и Гулта. Перед ними расступились, и они прошли в галерею.

— Какое горе! — воскликнул Гулта. — Я готов был отдать за тебя жизнь, Хагаг.

Люди перестали плакать, те, кто причитал, замолчали, любопытные больше не задавали вопросов. Однако Гулта не удостоился ни одного доброго слова. Он продолжил:

— Какое подлое коварство! Ни один надсмотрщик не способен на такое вероломство. Это дело рук бродяги, пастуха Касема. Не будет мне покоя, пока не брошу его труп на съедение собакам!

Одна из женщин, не сдержавшись, выкрикнула:

— Поздравляю тебя, надсмотрщик нашей улицы, Гулта!

Лицо его исказилось от злости. Стоявшие рядом нахмурились, люди стали перешептываться.

— В этот скорбный день пусть женщины держат свой рот на замке.

Но женщина не унималась:

— У кого есть голова, поймет, что я имела в виду!

Она запричитала, другие подхватили. Гулта подождал, пока они успокоятся, и сказал:

— Эта подлость совершена ночью, чтобы вбить между нами клин!

— Коварство! — вступила другая. — Касем с бродягами на горе, а Хагаг убит в квартале, среди своих соседей, претендующих на место главного надсмотрщика!

— Сумасшедшая! Только сумасшедший может так думать! Если так пойдет, мы перебьем друг друга, как задумал Касем.

Вдруг у ног надсмотрщика упал и вдребезги разбился кувшин. Он сделал шаг назад. За ним отступили его люди.

— Этот сукин сын знал, как нас рассорить! — произнес Гулта.

Гулта немедленно отправился в дом управляющего. После его ухода крики и шум только усилились. Житель квартала Габаль и мужчина из рода Рифаа начали горячо спорить. За ними сцепились две женщины. Мальчишки из обоих кварталов бросились колотить друг друга. Люди в окнах принялись поливать друг друга бранью и швырять в соседей камнями. Вся улица пришла в движение. Повсюду стали появляться мужчины с дубинками. Управляющий в окружении слуг вышел из дома, встал на перекрестке между кварталами и во весь голос крикнул:

— Образумьтесь! Вас ослепила злоба, вы не видите настоящего врага, убийцу благородного Хагага!

— С чего ты это взял? — выкрикнул один из рифаитов. — Разве хоть один бродяга осмелится появиться на улице?

— Зачем им убивать Хагага сегодня, когда он им необходим?!

— Спроси у его убийц, а не у нас!

— Рифаиты не подчинятся надсмотрщику из рода Габаль!

— Они дорого заплатят за его кровь!

— Не попадитесь в расставленные сети! — крикнул управляющий. — Иначе Касем обрушится на вас, как чума.

— Пусть приходит! Но Гулте не бывать нашим надсмотрщиком!

Управляющий хлопнул в ладоши:

— Хватит! Не то всех нас ждет погибель!

— Лучше смерть, чем Гулта! — раздалось в ответ.

Из квартала Рифаа кто-то бросил камень в толпу противников. Из квартала Габаль ответили тем же. Управляющий спешно удалился. И тут же с обеих сторон посыпался град камней, и между кварталами завязалась кровавая драка, поражающая своей жестокостью. Борьба перекинулась на крыши, откуда женщины кидали друг в друга камнями, грязью и досками. Так продолжалось довольно долго, несмотря на то что рифаиты сражались без своего надсмотрщика. Однако число пострадавших среди них росло быстрее, поскольку Гулта бил наверняка. Вдруг среди всего этого шума из окон раздались крики женщин. Было трудно разобрать, что они кричали. Однако женщины с ужасом стали указывать руками, кто на восток, кто в противоположную сторону. Мужчины повернулись и увидели недалеко от Большого Дома Касема, который приближался со своими людьми, вооруженными дубинками. Раздался клич тревоги, и события стали развиваться с невероятной скоростью. Люди опустили занесенные кулаки, как будто руки их отсохли, сплотились, перемешались и стихийно разделились на две группы, чтобы дать отпор с обеих сторон. С досады Гулта выкрикнул:

— Я же говорил вам, что это ловушка, а вы мне не верили!

Они приготовились защищаться, борясь с отчаянием и собирая последние силы. Однако Касем неожиданно остановился. То же сделал Хасан. Но это было частью их общего плана. Касем во весь голос крикнул:

— Мы никому не хотим причинить зла. Не хотим, чтобы среди нас были победители и побежденные. Мы — сыновья одной улицы. У нас общий предок. Имущество принадлежит всем.

— Еще одна ловушка! — крикнул Гулта.

— Толкаешь их на гибель ради собственного звания надсмотрщика? Никто не должен проливать за него кровь, кроме тебя! — обратился к нему Касем.

— Наступаем! — взревел Гулта.

Со своим окружением он бросился на Касема, остальные — на отряд Хасана. Многие колебались. Раненые и обессилевшие разбрелись по домам, за ними последовали сомневающиеся. Остались только люди Гулты. Они ввязались в страшный смертельный бой: колотили дубинками, наносили удары и ногами, и головой, и локтями. Ослепленный ненавистью, Гулта напал на Касема и начал наносить ему удары, которые тот с легкостью отражал. Людей у Касема было больше, и они смели окружение Гулты. Хасан и Садек набросились на Гулту, который сцепился с Касемом. Садек ударил Гулту дубинкой. Хасан с силой ударил его по голове, потом еще раз и еще. Дубинка выпала из рук Гулты. Он, как раненый бык, отпрянул в сторону, но тут же рухнул лицом вниз. Битва закончилась. Умолкли крики мужчин и стук дубинок. Товарищи, тяжело дыша, вытирали кровь с лица и рук, но, несмотря на это, улыбались победе. Из окон послышался вой. В ярком солнечном свете лежали поверженные люди Гулты. С уверенностью и спокойствием в голосе Касем произнес:

— Мы победили! Бог послал нам победу. Наш дед не ошибся в своем выборе. Больше на нашей улице не будет слышно воплей.

Касем улыбнулся, решительно развернулся и посмотрел на дом управляющего. Все повернули головы в ту же сторону.

91

Подойдя к дому управляющего, Касем и его сподвижники обнаружили, что ворота заперты, а окна закрыты. Вокруг царило печальное безмолвие. Хасан громко постучал, но ему никто не ответил. Несколько человек навалились на двери, и они слетели с петель. Касем, а вслед за ним все остальные, вошли. Во дворе не оказалось ни привратника, ни слуг. Они бросились в зал, осмотрели комнаты на всех трех этажах и поняли, что управляющий с семьей и слугами бежал. Но это не расстроило Касема, так как в глубине души он не желал управляющему смерти из уважения к его жене, которая в свое время спасла ему жизнь. Однако Хасана и других разозлило, что человеку, из-за которого улица долгое время терпела унижение и нищету, удалось спастись.

Так Касем одержал победу и безоговорочно стал главным на улице. Он взялся за дела, ведь кто-то должен был управлять имением. Бродяги вернулись в свои дома, а за ними те, кто покинул родную улицу из страха перед надсмотрщиками, и первым среди них был Яхья. Сорок дней прошли в тишине, раны затянулись, в сердцах людей поселилось спокойствие. Однажды Касем созвал жителей всех кварталов к Большому Дому, и те сразу пришли, проявляя любопытство и нетерпение, перебирая в голове разные мысли. Смешавшись, жители всех кварталов заполнили площадь перед Большим Домом. Касем стоял перед ними скромный и одновременно полный достоинства. Улыбнувшись, он показал рукой вверх на Большой Дом и произнес:

— Здесь живет наш общий предок аль-Габаляуи. Для него мы все — из разных кварталов, мужчины и женщины — равны.

На лицах отразились удивление и радость, особенно у тех, кто ожидал услышать речь победителя. А Касем продолжал:

— Вот его имение. Оно одинаково принадлежит вам всем, как он завещал Адхаму: «Имение останется твоим потомкам!» Чтобы доходов хватало на всех, нам следует разумно распоряжаться имуществом. Тогда мы будем жить, как мечтал Адхам, не нуждаясь, жизнь наша станет спокойной, а счастье ничем не омрачится.

Люди переглянулись — не снится ли им это? Касем продолжал:

— Управляющий ушел и не вернется. С надсмотрщиками покончено. Никогда их не будет на нашей улице. Вам не надо больше платить дань и терпеть унижение от этих нелюдей. Вы будете жить в мире и согласии, узнаете, что такое сострадание. — Он обвел взглядом их лица. — От вас самих зависит, чтобы прошлое не повторилось. Будьте бдительны с управляющим! И если он окажется предателем, отстраните его от власти. Если кто-либо из вас прибегнет к насилию, остановите его его же оружием! Если один человек или жители целого квартала будут претендовать на господство, образумьте их! Только своим единством вы сможете сохранить такой порядок вещей. Да пребудет с вами Бог!

В тот день люди оплакивали погибших близких и сокрушались над потерями, но мыслями были устремлены в завтрашний день, как устремляются взоры в весеннее ночное небо в ожидании молодого месяца. Доходы Касем распределил поровну между всеми, оставив часть на общие нужды. Конечно, доля каждого была невелика, но зато это было справедливо, и их чувство достоинства было удовлетворено. Годы правления Касема прошли в мире, обновлении и созидании. Никогда раньше улица не жила так счастливо, в согласии и дружбе. Правда, среди жителей квартала Габаль были такие, кто, затаив злобу, перешептывался: «Мы потомки Габаля, а нами правит какой-то бродяга!» Тоже твердили и некоторые из рифаитов. Да и среди бродяг находились такие, кого распирало от тщеславия и гордости. Но вслух никто не высказывался. Бродяги видели в Касеме образец человека, подобного которому не было и больше не будет. В нем сочетались сила и мягкость, мудрость и простота, величие и доброта, достоинство и скромность, дальновидность и острота ума. К тому же он был приятным собеседником, хорошим товарищем, любил песни и шутки. Став управляющим, Касем ни в чем не изменился, разве что женился несколько раз, словно и в семейной жизни тоже сказалось его стремление к обновлению и увеличению, как и в делах управления имением. Несмотря на любовь к Бадрии, он женился на девушке из рода Габаль, а затем взял себе жену из квартала Рифаа. Позже он полюбил женщину из квартала бродяг и тоже женился на ней. Люди говорили, что он ищет то, чего лишился со смертью своей первой жены Камар. А дядюшка Закария объяснял его женитьбы тем, что Касем хочет установить родственные отношения со всеми кварталами. Но люди не требовали никаких объяснений или оправданий. Если они и удивлялись морали Касема, то гораздо больше восхищались его делами. Ведь любовь к женщинам считается на нашей улице достоинством, украшающим мужчину. Этим надсмотрщики всегда гордились не меньше, чем своей силой.

Как бы то ни было, никогда раньше жители нашей улицы не чувствовали себя до такой степени хозяевами собственной жизни. Без управляющего и надсмотрщиков они жили в братстве, согласии и мире.

Многие говорили, что если неизлечимой болезнью нашей улицы была забывчивость, то уж теперь-то мы от нее избавились навеки.

Так говорили…

Так говорили. О, наша улица!

АРАФА

92

Никто, знакомый с историей нашего квартала, не поверит тому, о чем рассказывают под ребаб в кофейнях. Кто такие Габаль, Рифаа и Касем? И какие за пределами кофеен имеются доказательства того, что они действительно существовали? Уши слышат об этих легендах, а глаза видят лишь несчастную улицу. Как же мы дожили до этого? Где же Касем и сплоченный квартал, где имение, доходы с которого идут на общее благо? Что нашло на этого алчного управляющего и потерявших рассудок надсмотрщиков? Если зайдете в курильню, где кальян передается по кругу, то вы услышите между вздохами и усмешками, что после Касема управляющим стал Садек. Жизнь шла своим чередом, но нашлись такие, кто посчитал, что Хасан был достойнее места управляющего. Кроме того, он расправился с надсмотрщиками и приходился Касему родственником. Хасана подговаривали взяться за дубинку, которой он сокрушал все вокруг, но он не захотел возвращать улицу во времена надсмотрщиков. Однако среди жителей уже произошел раскол. В роду Габаль и в роду Рифаа стали открыто говорить о том, что раньше замалчивали. А когда Садек упокоился с миром, их тайные желания вылезли наружу злобными словами и взглядами. После долгого молчания снова заговорили дубинки, всюду полилась кровь, все восстали против всех. В одной из схваток был убит сам управляющий. Бразды правления выпали из его рук. Мира и безопасности больше не существовало. Тогда жители решили, что управление имением, ради которого люди были готовы убивать друг друга, нужно отдать последнему из потомков Рефаата. Так к делам приступил управляющий Кадри, и все вернулось на круги своя. В каждом квартале появился свой надсмотрщик. Война за место главного надсмотрщика продолжалась, пока не победил Саадулла, переехавший в дом помощника управляющего. В квартале Габаль утвердил свою власть Юсуф, в квартале Рифаа — Агаг, а в квартале Касем — Сантури. Сначала управляющий вел дела имения честно, повсюду было заметно строительство и обновление. Но вскоре сердцем его завладела алчность, надсмотрщики последовали его примеру, и улица вернулась к старым порядкам: управляющий присваивал половину себе, а другую отдавал четверке надсмотрщиков; те же, нарушая права наследников, не делились ни с кем. Но и этого им было мало, наглость их не знала предела: бедных жителей своего квартала каждый из них обложил данью. Вся деятельность на улице приостановилась, наполовину или на четверть построенные дома так и остались незаконченными. Казалось, ничего не поменялось с прежних времен, разве что квартал бродяг стал называться кварталом Касема, и в нем завелся свой надсмотрщик. Рядом с просторными домами снова стали множиться лачуги и хижины. Жители улицы перенеслись в самые худшие времена, какие знали. Их лишили и прав, и достоинства. Их преследовала нужда, нагоняли удары дубинок, на них сыпались пощечины. Снова стало грязно, расползлись мухи и вши. Дороги наводнились попрошайками, бесноватыми и калеками. Имена Габаля, Рифаа и Касема превратились в пустой звук и повторялись только в песнях пьяных поэтов. Каждый клан хвастался своим предком, от которого ничего не перенял, и часто спор их заканчивался дракой. Кругом слышались призывы подвыпивших. Один такой говорил, входя в кофейню: «А какая от него польза?», имея в виду этот мир. Другой отвечал ему: «У всего один конец — смерть. Умереть по воле Бога уж лучше, чем от дубинки надсмотрщика. Так будем пить и курить гашиш!» И они затягивали грустную песню, вплетая в нее слова разочарования, нужды и унижения. Или же запевали что-нибудь пошлое, отчего женщины и мужчины, ищущие покоя и утешения, затыкали уши. Когда кого-нибудь охватывала тоска, он говорил: «Так предписано. Ни Габаль, ни Рифаа, ни Касем не помогли нам. Наша судьба — жить на дне и превратиться в пыль». Как ни удивительно, даже после всего этого наша улица все еще оставалась предметом зависти. Соседи показывали в нашу сторону и с восхищением произносили: «Улица аль-Габаляуи!». А мы мрачнели и молча прятались по углам, довольствуясь воспоминаниями о славном прошлом или прислушиваясь ко внутреннему голосу, который нашептывал: «Ведь завтра может произойти то, что уже происходило?! Вновь станут реальностью мечты, о которых поет ребаб, и несправедливость в нашем мире исчезнет».

93

Однажды уже ближе к вечеру на улице заметили странного юношу, пришедшего со стороны пустыни, которого сопровождал другой — пониже ростом. Юноша был одет в серую галабею прямо на голое тело. Он туго подвязался поясом, отчего верхняя часть галабеи надулась и оттопырилась под тяжестью предметов, спрятанных за пазухой. На ногах были облезлые изношенные шлепки. Густые волосы растрепаны, смуглая кожа, круглые глаза и острый взгляд, проницательный и беспокойный. В движениях его чувствовалась уверенность и решительность. Он ненадолго остановился перед Большим Домом, затем не спеша продолжил свой путь. Его товарищ последовал за ним. Юноша не мог остаться незамеченным, он привлекал к себе взгляды, и люди думали про себя: «Чужак на нашей улице! Какая наглость!» То же читалось в глазах торговцев, владельцев лавок, посетителей кофеен и просто выглянувших из окна и даже в глазах собак и кошек. Юноше показалось, что и мухи демонстративно сторонятся его из презрения. Мальчишки оборачивались на него с вызовом, одни подходили совсем близко, другие целились из рогаток или подбирали с земли камешки. Он дружелюбно улыбнулся, сунул руку за пазуху, вытащил мятные леденцы и предложил им. Мальчишки с радостью набросились на угощение, запихали конфеты в рот и с удивлением уставились на незнакомца. Не переставая улыбаться, юноша обратился к ним:

— Не сдает ли здесь кто подвал? Тому, кто укажет мне, обещаю кулек мятных сладостей.

Женщина, сидевшая на земле перед домом, спросила его:

— Да кто ты такой, чтобы селиться на нашей улице?

Он засмеялся:

— Я Арафа, такой же сын улицы, как остальные. Меня долго не было, но теперь я вернулся.

Женщина вгляделась ему в лицо:

— Чей ты сын?

Он рассмеялся еще сильнее:

— Джахши, да упокоит Бог ее душу. Ты знала ее?

— Джахши, дочери Зейна?!

— Да, той самой!

Другая женщина, которая, прислонившись спиной к стене, вычесывала у ребенка голову, проговорила:

— Когда ты был совсем маленьким, я хаживала к твоей матери. Ты сильно изменился, но глаза остались те же.

— А где твоя мать? Да примет Господь ее душу! Да помилует ее Господь! О, Джахши!

— Да продлит Господь твои годы! — сказал он ей, довольный. — Может быть, ты мне скажешь, нет ли здесь свободного подвала?

Женщина посмотрела на него своими подслеповатыми глазами и спросила:

— А что вернуло тебя сюда через столько лет?

Подражая мудрецам, он ответил:

— Живых всегда тянет на свою улицу, к родным.

Она указала на один из домов в квартале Рифаа:

— Вон там есть подвал. Он опустел, с тех пор как женщина, жившая там, сгорела. Да смилуется над ней Господь! Это тебя не пугает?

Женщина, выглянувшая из окна, расхохоталась:

— Это ж мужчина! Его самого демоны боятся!

Он поднял голову и сделал вид, что ему тоже смешно.

— Что за чудная у нас улица, — сказал он. — Какие веселые люди на ней живут! Теперь я понимаю, почему мать перед смертью наказывала мне вернуться сюда.

Он посмотрел на сидящую у стены женщину и сказал:

— Смерть уготована нам всем, клиентка моей матери. От огня ли, воды, демона или дубинки.

Он попрощался с ними и направился к дому, который ему указали. Многие обращали на него внимание. Какой-то мужчина бросил с усмешкой:

— Твою мать мы знали. А кто скажет, кто твой отец?

— Всевышний скрыл это от нас! — проговорила одна из старух.

— Ведь он может утверждать, что его отец из рода Габаль, или Рифаа, или Касема, как ему будет выгодно. Да смилуется Господь над его матерью!

Спутник юноши с негодованием прошептал ему на ухо:

— Зачем только мы вернулись на эту улицу?!

Арафа ответил, удерживая улыбку на лице:

— Везде я слышу одно и то же. Во всяком случае, это наша родная улица. Только здесь мы можем найти пристанище. Хватит скитаться по рынкам, спать на развалинах и в пустыне. И потом, эти люди не такие плохие, хотя у них острый язык. Глупцы, даром что с дубинками ходят. Здесь нам легче будет заработать. Запомни это, Ханаш!

Ханаш пожал узкими плечами, будто говоря: «Все в руках Божьих». Внезапно им преградил дорогу пьяный.

— Как тебя называть?

— Арафа.

— Полностью!

— Арафа, сын Джахши.

Стоявшие поблизости злорадно рассмеялись такому унижению.

— Когда твоя мать была на сносях, — продолжил пьяный, — мы все спрашивали — кто же его отец? Она тебе не открыла?

Скрыв боль громким смехом, Арафа ответил:

— Она сама умерла прежде, чем узнала!

Они снова рассмеялись. Улицу облетела весть о возвращении Арафы, и ему не удалось осмотреть подвал — его позвал мальчик из кофейни рифаитов:

— Уважаемый Агаг, надсмотрщик нашего квартала, требует тебя!

Кофейня находилась совсем недалеко от того дома. Как только Арафа вошел в нее, его глаза остановились на высеченном на стене за местом поэта изображении: в нижнем углу Агаг верхом на коне, над ним портрет управляющего Кадри с пышными усами и в роскошной накидке, а еще выше аль-Габаляуи переносит на руках тело Рифаа в свой сад. Арафа рассмотрел картину быстро, но заметил все подробности. Оглядевшись, он увидел Агага на диване с правой стороны, восседающего в окружении своих помощников и приспешников.

Арафа подошел к нему совсем близко. Надсмотрщик долго изучал его презрительным взглядом, словно гипнотизировал, перед тем как наброситься. Подняв руки к голове, Арафа проговорил:

— Приветствую тебя, надсмотрщик. Наш защитник! Мы счастливы иметь такого соседа.

В узких глазах надсмотрщика мелькнула усмешка.

— Сладкие речи! Но этой монете мы не доверяем, — ответил он.

— Ты проверишь меня в ближайшее время, если пожелаешь, — улыбнулся Арафа.

— У нас и без тебя полно попрошаек.

— Я не попрошайка, уважаемый, — с достоинством ответил Арафа. — Я волшебник, которому многие верят!

Слушающие обменялись взглядами. Агаг нахмурился:

— Что ты имеешь в виду, сын помешанной?

Арафа сунул руку за пазуху и вытащил маленькую коробочку. Смущаясь, он протянул ее надсмотрщику. Тот нехотя взял коробок, открыл и увидел темного цвета порошок. Надсмотрщик вопросительно посмотрел на Арафу. Доверительным тоном тот сказал:

— Одна щепотка на стакан чая за два часа до свидания с женщиной, а потом будешь либо благодарить Арафу, либо прогонишь меня из квартала с позором.

Впервые за весь разговор посетители с любопытством вытянули в его сторону шеи. Агаг сам не смог скрыть своего интереса. С напускным безразличием спросил:

— И это все твое волшебство?

— У меня есть также редчайшие благовония, чудодейственные рецепты и снадобья. Я способен вылечить от многих болезней, в том числе от бесплодия и мужской слабости.

— О Господи! Значит, через тебя можно будет поживиться, — угрожающе проговорил Агаг.

Сердце Арафы сжалось, но лицо осталось спокойным:

— Все, чем я обладаю, в вашем распоряжении, уважаемый.

— Но ты нам так и не сказал, кто твой отец?! — неожиданно рассмеялся надсмотрщик.

Подхватив его шутку, Арафа ответил:

— Может, тебе лучше знать?!

Кофейня наполнилась хохотом. Со всех сторон в густом дыме послышались язвительные комментарии. Выйдя из кофейни, Арафа проговорил, задыхаясь: «Кто знает наверняка, кто его отец? И ты, Агаг, не исключение. Какие же подлые люди!»

Арафа и Ханаш с удовлетворением осмотрели подвал.

— Даже больше, чем я ожидал. Годится, даже очень, Ханаш. Это будет приемная, там внутри спальня, а дальнее помещение — для работы.

— Интересно, в какой комнате погибла женщина? — обеспокоенно спросил Ханаш.

Смех Арафы зазвенел в пустых стенах.

— Ты боишься духов, Ханаш?! Мы укротим их, как Габаль змей. — Он обвел глазами подвал еще раз и добавил: — Только одно окно, и выходит оно на дорогу. Будем смотреть на мир через железную решетку снизу вверх. Единственная выгода от этого — нас не обворуют.

— Могут обворовать!

— Могут!

Арафа вздохнул:

— Все свои способности я направил на то, чтобы приносить людям пользу. Но всю жизнь ко мне плохо относятся.

— Тебя ждет заслуженный успех за все твои страдания и за мучения твоей покойной матери!

94

В свободное время он любил сидеть на старом диване и через окошко наблюдать за тем, что происходит на улице. Он упирался лбом в решетку, и на уровне его глаз оказывались чьи-то ноги, колеса тележек, бегали собаки, кошки и дети. Для того чтобы увидеть лица прохожих, ему надо было пригнуться и вытянуть голову. Перед ним появился голый ребенок, играющий с дохлой мышью. Мимо прошел слепой старик, неся в левой руке облепленный мухами деревянный поднос с семечками, бобами и сладостями. В правой его руке была толстая палка, на которую он опирался. Откуда-то слышались вопли, двое мужчин дрались в кровь. Арафа улыбнулся голому ребенку и спросил:

— Как тебя зовут, умница?

Тот ответил:

— Уна.

— Ты хотел сказать Хасуна? Тебе нравится эта мертвая мышка, Хасуна?

Мальчишка швырнул в него мышь и убежал, переваливаясь с ноги на ногу. Если бы не решетка, он попал бы Арафе в лицо. Арафа повернулся к Ханашу, который дремал у его ног, и сказал:

— На каждой пяди земли этой улицы следы надсмотрщиков. Ничто не напоминает нам о том, что здесь жили Габаль, Рифаа или Касем.

Ханаш зевнул:

— Мы слышим о деяниях Габаля, Рифаа и Касема, а видим лишь таких, как Саадалла, Юсуф, Агаг и Сантури.

— Но они же существовали! Разве нет?

Ханаш указал пальцем в пол:

— Этот дом принадлежит рифаитам. Все его жильцы — потомки Рифаа. Каждый вечер они слушают под ребаб песни о том, что он жил и умер во имя любви и счастья. Тем не менее утром мы открываем глаза под их брань. Схватываются и мужчины, и женщины.

Арафа недовольно скривил рот.

— Но ведь они же существовали! Так?

Ханаш продолжил:

— Брань — самое невинное из того, что может случиться в квартале рифаитов. Что касается драк, то убереги тебя от них Господь! Вчера только одному из жильцов выбили глаз.

Арафа вскочил на ноги, вспылив:

— Что за улица! Да смилостивится над тобой Господь, мама! Взять нас! Все пользуются нашими услугами, а почтения никакого!

— Они никого не уважают!

— Кроме надсмотрщиков! — процедил сквозь зубы Арафа.

Ханаш рассмеялся:

— Зато ты единственный на улице, с кем общаются и рифаиты, и габалиты, и последователи Касема.

— Да будь все они прокляты!

Он немного помолчал. Его глаза блестели в полумраке подвала. Потом сказал:

— Каждый из них гордится своим предком, не задумываясь, вслепую. От их предков остались лишь громкие имена. И никто из них даже не пытается переступить через эту лживую гордость. Трусы!

Первой его клиенткой оказалась женщина из квартала Рифаа, пришедшая через неделю после того, как Арафа обосновался в подвале. Глухим голосом она спросила:

— Как можно избавиться от женщины так, чтобы никто не прознал?

Арафа пришел в ужас и с изумлением посмотрел на нее.

— Я этим не занимаюсь, госпожа! Если вам нужно какое снадобье для тела или для души, я готов помочь!

— Разве ты не волшебник?! — спросила она с упреком.

Он пояснил:

— Только в том, что идет людям на пользу. Убийство — этим занимаются другие, но не я.

— Ты, наверное, боишься? Это останется между нами.

Он спокойно, но не без усмешки ответил:

— Рифаа таким не был.

— Рифаа! — вскричала она. — Он милостив! Но в нашем квартале нет толка от милости. Иначе Рифаа не погиб бы!

Она ушла в отчаянии, но Арафа не раскаивался в этом. Сам Рифаа — лучший из людей — не добился мира на этой улице. А как можно надеяться достичь мира, если начать с преступления?! А его мать! Сколько страданий она перенесла, никому не причинив зла! Хорошо, что он общался со всеми жителями улицы, как заправский торговец! Он наведывался во все кофейни и везде находил себе клиентов. Всюду он слушал, как под ребаб исполняли предания, все истории у него перемешались, и голова пошла кругом.

Первым клиентом из квартала Касема стал пожилой мужчина, который обратился к нему шепотом, при этом улыбаясь:

— Мы все слышали о подарке, который ты преподнес надсмотрщику рифаитов Агагу.

Арафа довольно рассматривал его морщинистое лицо.

— Дай и мне своего снадобья. И не удивляйся, я еще кое на что способен!

Они, словно заговорщики, обменялись улыбками, и, приободрившись, старик спросил:

— Ты же из нашего рода? Так считают в нашем квартале.

Арафа усмехнулся:

— Вам известно, кто мой отец?

Мужчина вполне серьезно ответил:

— Мы узнаем своих по чертам. Так и определили, что ты из квартала Касема. Мы привели эту улицу на вершину справедливости и счастья. Но она оказалась проклята!

Вспомнив о том, за чем пришел, он вежливо добавил:

— Подарок, пожалуйста!

Старик ушел, разглядывая баночку подслеповатыми глазами. В его старческой походке чувствовались надежда и пробуждение сил.

Вскоре к Арафе пришел посетитель, которого он никак не ждал. Он сидел в гостиной на тюфяке, перед ним дымились благовония с тонким ароматом, когда Ханаш ввел старика-нубийца.

— Юнус, привратник господина управляющего, — доложил Ханаш.

Арафа вскочил и протянул посетителю обе руки.

— Приветствую вас! Очень рад! Проходите, уважаемый!

Они сели рядом, и привратник откровенно сказал:

— Ханум, жену управляющего, мучают кошмары. Она стала плохо спать.

В глазах Арафы промелькнул тщеславный огонек. Его сердце забилось в предвкушении. Скрывая свои чувства, он сказал:

— Это пройдет, ничего необычного.

— Однако она переживает. Она послала меня к тебе, чтобы ты подобрал ей лекарство.

Арафа был счастлив. Такой власти он не ощущал за всю свою жизнь, пока скитался вместе с матерью.

— Лучше бы мне самому поговорить с ней!

— Это невозможно! — резко ответил привратник. — Вы не можете к ней прийти. И она не придет к вам.

Арафа расстроился, что счастливый шанс от него уходит.

— Тогда мне нужна какая-нибудь ее вещь, — попросил он.

Привратник кивнул головой в чалме и засобирался. Уже в дверях он остановился, склонился Арафе и шепнул на ухо:

— Я слышал, что ты сделал подарок надсмотрщику рифаитов Агагу.

Когда привратник ушел с баночкой, Арафа и Ханаш долго смеялись.

— Интересно, — спросил Ханаш, — для кого он это попросил: для себя, управляющего или его жены?

— Улица подарков и дубинок! — с усмешкой воскликнул Арафа.

Он подошел к окну, чтобы посмотреть, как выглядит квартал ночью. Стена напротив показалась ему посеребренной от лунного света. Пели цикады, из кофейни доносился голос поэта:

«— Когда же ты поймешь, что нас ничего не связывает? — спросил Адхам.

— Да простят нас небеса, — ответил Идрис. — Разве ты не брат мне?! Родственные связи не разорвать.

— Идрис! Хватит с меня уже того, что ты сделал!

— Горе невыносимо. Каждый из нас пострадал. Ты потерял Хумама и Кадри, а я Хинд. У великого аль-Габаляуи теперь внучка-блудница и убийца-внук.

Адхам сорвал голос до крика:

— Если не настигнет тебя кара за твои деяния, то мир обречен…»

Со скучающим видом Арафа отошел от решетки. Когда наконец на нашей улице перестанут рассказывать сказки? Когда же миру придет конец? И мать моя тоже как-то сказала: «Если нет кары за злодеяния, мир обречен». Бедная моя мать, закончившая свои дни в пустыне! И что же вынесли из всех этих преданий жители нашей улицы?

95

В свете газового фонаря, закрепленного на стене, Арафа и Ханаш увлеченно работали в дальнем помещении подвала. Именно эту комнату, которая из-за сырости и мрака была непригодна для проживания, Арафа сделал своей лабораторией. На полу и по углам рецепты, амулеты, мешочки с пеплом и известью, растения и пряности, засушенные зверьки и насекомые — мыши, лягушки, скорпионы, — груды осколков стекла, горшки, жестяные банки, в них резко пахнущие жидкости, уголь у печки, на полках разнообразные сосуды, склянки, пакетики. Арафа был занят тем, что смешивал жидкости и сливал снадобье в большую керамическую посудину. Пот стекал по его лбу, и он то и дело утирал его рукавом галабеи. Ханаш сидел рядом, внимательно за ним наблюдая, готовый исполнить любое его указание. Желая то ли посочувствовать, то ли выказать свою дружбу, он сказал Арафе:

— Никто на этой несчастной улице не работает так напряженно, как ты. И ради чего ты трудишься? Несколько грошей, если повезет.

Но Арафа, довольный, ответил:

— Да помилует Господь мою мать! Я ей всем обязан. Однажды она отвела меня к чародею, способному читать мысли людей. С того дня моя жизнь круто изменилась. Если бы не она, быть мне карманным воришкой или попрошайкой…

Однако Ханаш все сокрушался:

— За гроши!

— Деньги умножаются терпением. Не отчаивайся! Стать надсмотрщиком — не единственный путь к обогащению. Не забывай о том, какое важное положение я занимаю. Те, кто ко мне обращается, полностью от меня зависят. Их счастье в моих руках. А это немало. И не забывай о том, какое удовольствие я получаю от самого волшебства, когда извлекаю нечто полезное из всякого мусора, когда дарую исцеление! Это невероятная сила, и я ею обладаю!

Ханаш бросил взгляд на печку и, не обращая внимания на слова своего друга, сказал:

— Лучше печь разжигать в коридоре, иначе мы задохнемся.

— Мне все равно! Не мешай только моим рассуждениям! Все эти дураки с улицы, которых называют учителями, даже они не способны понять значение тех вещей, которые происходят в этой грязной полутемной комнате с разными запахами. Они поняли пользу «подарка». Но ведь это же не все! Они и вообразить себе не могут все возможные чудеса. Эти глупцы не догадываются об истинной ценности Арафы. Но когда-нибудь они ее узнают. И тогда они должны будут добром поминать мою мать, а не порочить ее имя, как сейчас.

Ханаш уже собрался встать, он приподнялся, но снова опустился на корточки, сказав с обидой:

— Всю эту красоту может смести дубинка бестолкового надсмотрщика.

— Мы никому не делаем зла, — резко отозвался Арафа. — С чего им нападать на нас?

Ханаш усмехнулся:

— А скажи, чем провинился Рифаа?

Арафа уставился на него, сверкая глазами:

— Зачем ты говоришь мне все это?

— Ты надеешься разбогатеть. А здесь богачами становятся только надсмотрщики. Хочешь быть сильным, а силу они признают только в надсмотрщике. Думай сам, брат!

Арафа замолчал, оценивая пропорции смешиваемых снадобий, потом посмотрел на Ханаша и увидев, что у того грозная мина не сходит с лица, засмеялся:

— Мать меня уже предупредила. Спасибо, Ханаш… Но, знаешь, я вернулся на улицу с продуманным планом!

— Похоже, что кроме волшебства тебя ничего и не волнует.

— Волшебство — поистине удивительная вещь. Силе его нет предела, — ответил Арафа в радостном упоении. — Из них никто и не подозревает, куда он попадает, приходя сюда. Размахивающим дубинками их оружие покажется безобидной игрушкой. Ханаш, не будь глупцом! Представь, что, если бы все люди на нашей улице были волшебниками?

— Если все они были бы волшебниками, то померли бы с голода!

Арафа прыснул от смеха, обнажив острые зубы.

— Не будь дураком, Ханаш! Спроси самого себя, что они могли бы тогда сотворить?! Чудеса случались бы тогда на нашей улице так же часто, как слышатся бранные слова.

— Да. Но все же раньше они умерли бы от голода!

— Да. Но пока они…

Не закончив, Арафа о чем-то глубоко задумался, и его руки разжали склянки.

— Поэт из рода Касема, — продолжил он, — говорил, что Касем хотел использовать доходы с имения на то, чтобы каждый занимался, чем пожелает, чтобы люди не работали, а жили счастливо под прекрасное пение птиц, о котором грезил Адхам.

— Да, так говорил Касем!

Глаза Арафы заблестели.

— Но ведь пение не есть конечная цель! Не может же жизнь пройти впустую просто под песни? Это красивая мечта, но она наивна. Гораздо лучше, если мы будем использовать свободное время для того, чтобы творить чудеса.

Ханаш закачал своей большой головой, которая, казалось, росла прямо из плеч, выражая таким образом свое несогласие с этой бесполезной болтовней, и перешел на деловой тон:

— Пойду разожгу печку в коридоре.

— Иди! И сядь еще на нее! Ты заслужил, чтобы тебя поджарили!

Через час Арафа вышел из лаборатории, сел на диван и стал наблюдать за улицей. После работы в тишине его слух наполнился шумом жизни, в которой смешались крики торговцев, женские разговоры, громкие шутки, обрывки ругательств. Людские потоки в обе стороны не иссякали. Вдруг он заметил нечто новое у стены противоположного дома — передвижную кофейню, сооруженную из корзины, накрытой старой шалью. На ней были расставлены коробочки с кофе, чаем, корицей, турки, большие и маленькие чашки, ложки. На земле сидел старик и обмахивал печку, поддерживая в ней огонь, а за корзиной стояла девушка и приглашала приятным голосом: «Кофе! На ваш вкус!» Эта кофейня расположилась на пересечении кварталов Рифаа и Касема. Большинство клиентов составляли владельцы ручных тележек и бедняки. Арафа засмотрелся через решетку на девушку. Какое милое смуглое лицо в черном платке! Темно-коричневая галабея, закрывающая ее от шеи до пят, с подолом, волочащимся по земле, когда она подносит заказ или возвращается на место с пустым стаканом. Эта скромная неприметная галабея, но какое роскошное тело! Красивые цвета меда глаза! Вот только левое веко покраснело. Туда попал пепел или грязь. Она дочь этого старика, в их лицах очевидное сходство. Он зачал ее уже в преклонном возрасте. Такое не редкость на нашей улице. Решившись, Арафа крикнул ей:

— Девушка! Чашку чая, пожалуйста!

Она нашла его глазами и быстро налила чай из чайника, наполовину погруженного в золу. Она перешла дорогу и поднесла ему чашку. Он улыбнулся.

— Два миллима[13]!

— Дорого! Но для тебя ничего не жалко!

— В большой кофейне, — недовольно заметила она, — намного дороже и ничем не отличается от того, что ты сейчас держишь в руках.

Не дождавшись ответа, она ушла. Пока чай не остыл, Арафа начал пить, не сводя с нее глаз. Как он был бы счастлив обладать такой молодой женщиной! Ничего, что веко у нее воспалено. Это легко лечится. Но для женитьбы ему нужна определенная сумма денег, а ее все еще нет. Подвал отделан. Ханаш может спать в коридоре или в приемной, если пожелает, при условии, что выведет там всех клопов. Арафу отвлекли перешептывания на улице. Люди оглядывались в конец улицы, говоря друг другу: «Сантури!.. Сантури!» Согнувшись, как мог, Арафа увидел через решетку, как в окружении своих подручных шагает надсмотрщик. Проходя мимо передвижной кофейни, он остановил взгляд на девушке и спросил одного из своих людей:

— Кто такая?

— Аватеф, дочь Шакруна.

Надсмотрщик вздернул брови, заигрывая, и проследовал в свой квартал. В этот момент Арафу охватили злость и беспокойство. Он подозвал девушку, чтобы она забрала пустой стакан. Она быстро подошла, приняла стакан и взяла у него деньги. Указывая подбородком в ту сторону, куда ушел Сантури, он спросил ее:

— Тебе ничего не угрожает?

Она засмеялась и развернулась со словами:

— Если что, попрошу помощи у тебя. Ты готов?

Ее усмешка уколола его, но в словах Аватеф сквозила грусть, а не вызов, и от этого ему стало еще тяжелее. Его позвал Ханаш, он спрыгнул с дивана и вышел.

96

Число клиентов Арафы росло день ото дня. Однако никому из них его сердце так не радовалось, как Аватеф, когда однажды он увидел ее в своей приемной. Он забыл принять ту важную позу, которой обычно встречал посетителей, горячо поздоровался с ней, усадил на тюфяк перед собой и опустился перед ней на корточки. Счастью его не было предела. Он обвел ее взглядом и остановился на левом глазе, который практически не открывался из-за припухлости.

— Ты запустила глаз, милая! — упрекнул он ее. — Уже в тот день, когда я тебя увидел, он был красным.

Она стала оправдываться:

— Я промывала его теплой водой. Я так занята работой, что мне было не до того.

— Ты не должна забывать о своем здоровье! Особенно если речь идет о таких красивых глазах, как у тебя.

Она смущенно улыбнулась этой похвале. Он протянул руку к полке за спиной, снял банку, вытащил из нее кулек и сказал:

— Вот это надо высыпать на платок, подержать над паром, а затем привязать к глазу на всю ночь. Прикладывай, пока левый глаз не станет таким же красивым, как правый!

Она взяла кулек и достала из кармана кошелек, чтобы расплатиться. Он рассмеялся:

— Нет. Ты мне ничего не должна. Мы соседи и друзья!

— Но ты же платишь нам за чай.

Он уклонился:

— Но ведь я плачу твоему отцу, этому почтенному человеку. Я так хочу познакомиться с ним! Мне жаль, что в таком возрасте он вынужден работать!

— У него отменное здоровье, — гордо ответила она. — Дома ему скучно сидеть. Так он предается печальным мыслям. Ведь он был свидетелем тех событий, которые привели Касема к управлению улицей.

На лице Арафы появился интерес.

— Правда? — переспросил он. — Твой отец был одним из товарищей Касема?

— Нет. Но он был счастлив, когда правил Касем. До сих пор он горюет по тем временам.

— Я хочу познакомиться с ним и послушать его рассказы.

— Даже не упоминай при нем! — перебила она его. — Лучше ему забыть об этом навсегда. Однажды он выпил в винной лавке с друзьями и, опьянев, во весь голос стал требовать, чтобы вернули порядки времен Касема. А как только он вернулся в квартал, Сантури набросился на него и колотил до тех пор, пока отец не потерял сознание.

Арафа с грустью выслушал историю, потом в упор посмотрел на Аватеф и сказал, будто намекая на что-то:

— Никто не будет чувствовать себя в безопасности, пока есть надсмотрщики!

Она быстро взглянула на него и отвела взгляд, словно спрашивая: что он на самом деле хотел этим сказать?

— Поверь мне, никому не будет спокойной жизни, — сказала она.

Он с сочувствием прикусил губу.

— Я видел, как Сантури смотрел на тебя своими наглыми глазами.

Улыбка пропала с ее лица.

— Бог ему судья!

— Девушкам, наверное, льстит, когда они нравятся надсмотрщикам? — подозрительно спросил Арафа.

— У него уже четыре жены!

Сердце его замерло, и он спросил:

— А если ему это не помеха?

— Я возненавидела его с тех пор, как он избил отца, — резко ответила Аватеф. — Надсмотрщики все такие. У них нет сердца. Они забирают дань с таким важным видом, будто облагодетельствовали нас.

Довольный ее ответом, Арафа оживился:

— Я согласен, Аватеф! Как прав был Касем, когда уничтожил их! Но они появляются вновь, как ячмень на больном глазу.

— Поэтому мой отец и тоскует по временам Касема!

Арафа задумчиво покачал головой.

— Другие тоже сокрушаются по временам Габаля и Рифаа. Но прошлого не вернешь!

— Ты так считаешь, потому что не жил при Касеме, как отец, — заносчиво сказала она.

— А ты жила?

— Отец рассказывал мне.

— Мать тоже мне рассказывала. Но что толку от этого? Разве это избавит нас от надсмотрщиков? Моя мать пострадала от них. Ее уже нет, а они все порочат ее имя.

— Правда?!

Он помрачнел, как мутнеет стакан чистой воды, если насыпать в него грязь и песок.

— Поэтому я боюсь за тебя, Аватеф! Надсмотрщики угрожают нашей чести, нашему достатку, миру и любви. Открою тебе, как только я увидел, что это животное проявило к тебе интерес, я решил, что это зло должно быть уничтожено.

— Говорят, что ему покровительствует сам владелец имения.

— Где он, наш дед?

— В Большом Доме, — не задумываясь, ответила она.

Спокойно и без эмоций на лице он сказал:

— Да, твой отец рассказывает о Касеме. А Касем рассказывал о деде. Мы только слышим рассказы о нем, а в жизни видим таких, как Кадри, Саадулла, Агаг, Сантури и Юсуф. Нам нужна сила, чтобы избавиться от этих страданий. Что пользы от воспоминаний?

Заметив, что этот разговор может испортить их встречу, он пошутил:

— А мне нужна ты. И не меньше, чем сила нашей улице!

Она осуждающе посмотрела на него. Он дерзко улыбнулся, хотя во взгляде его всегда чувствовалась смелость. Увидев, что девушка нахмурила брови, он сказал серьезным тоном, чтобы потушить ее внезапный гнев:

— Красивая трудолюбивая девушка! Она забыла за хлопотами о своем глазе, который воспалился. Пришла ко мне за помощью, а оказалось, что это она мне нужна, а не я ей.

Аватеф встала:

— Мне пора уходить.

— Не надо сердиться! Я не сказал ничего такого. Ты уже давно произвела на меня впечатление. Все эти дни я то и дело смотрел на вашу кофейню из окна. Я не могу жить в одиночестве вечно. И мой дом, где кипит работа, нуждается в заботе. Зарабатываю я больше, чем необходимо. Мне надо с кем-то делиться своим достатком.

Она вышла из комнаты, он последовал за ней в коридор, чтобы проводить.

— Всего хорошего! — сказала она, чтобы не уходить, не попрощавшись.

Он остался стоять на месте, тихо напевая:

О, луноликая, как ты горда!

Наполни мне бокал, луна моя!

Среди людей красивей нет тебя!

Полный сил и энергии, Арафа вернулся в лабораторию, где вовсю уже работал Ханаш.

— Ну, как? — спросил он Ханаша.

Тот показал ему бутылку:

— Наполнил до краев и закупорил. Но надо еще испытать в пустыне.

Арафа взял сосуд и проверил, насколько плотно вошла пробка.

— Да, в пустыне. А то можем и впросак попасть.

— Мы стали зарабатывать, и судьба нам улыбнулась, — тревожно сказал Ханаш. — Не надо требовать от Всевышнего больше того, чем он тебя наградил!

«Ханаш стал беспокойным, как только жизнь наладилась», — подумал Арафа и улыбнулся этой мысли. Он посмотрел на Ханаша в упор и проговорил:

— Она была и тебе матерью, я знаю.

— Да. Она умоляла тебя не думать о мести.

— Но раньше ты был другого мнения.

— Нас убьют прежде, чем мы сможем им отомстить.

Арафа засмеялся:

— Ладно. Не буду скрывать от тебя, что я уже давно перестал думать о мести.

Лицо Ханаша просияло.

— Давай бутылку! Выльем смесь!

Однако Арафа только сжал сосуд в руках еще сильнее.

— Мы попробуем то, что получилось, и усовершенствуем.

Поняв, что над ним посмеялись, Ханаш недовольно нахмурился.

— Вот что я тебе скажу, Ханаш, — добавил Арафа. — Уверяю тебя, я бросил думать о мести. Но не из-за просьбы матери. А потому что убедился: надсмотрщикам не мстить надо, а расправиться с ними раз и навсегда.

Ханаш вспылил:

— Потому что ты влюбился в эту девушку?!

Арафа расхохотался так, что поперхнулся.

— Из-за любви к девушке, из-за любви к жизни. Называй это, как хочешь… Касем был прав!

— Причем здесь Касем? Касем исполнял волю нашего деда!

Арафа скривил рот.

— Кто знает? Наша улица рассказывает свои легенды, мы же с тобой заняты здесь конкретным делом, но не чувствуем себя в безопасности. Завтра может прийти Агаг и отнять у нас все, что мы заработали. А если я соберусь просить руки Аватеф, то получу дубинкой от Сантури, как каждый из нашего квартала. Все, что омрачает мое счастье, лишает счастья и всю улицу. Я себя не чувствую в безопасности, и никто не чувствует по той же причине. Я не надсмотрщик и не избранник аль-Габаляуи, но я владею такими чудесами, в которых заключается сила, неведомая Габалю, Рифаа и Касему вместе взятым.

Он поднял бутылку, будто собираясь швырнуть ее, но вернул Ханашу со словами:

— Сегодня испытаем у горы… Не хмурься! Где твой настрой?

Арафа вышел из лаборатории и прильнул к окну. Он присел на диване на корточки и уставился на передвижную кофейню напротив. Медленно наступала ночь. Слышался голос Аватеф, приглашающий выпить стакан чая или кофе. Она избегала смотреть на его окно, а это значило, что она все время думала о нем. На ее лице, как появившаяся на небе звезда, мерцала улыбка. Арафа тоже улыбался. Его сердце наполнилось радостью, и он поклялся себе, что будет каждое утро причесывать свои непокорные волосы. Со стороны аль-Гамалии послышался шум: толпа преследовала вора. В кофейне заиграл ребаб, и поэт начал вечер словами:

Первое восхищение — управляющему господину Кадри.

Второе восхищение — нашему надсмотрщику Саадулле.

А третье — надсмотрщику нашего квартала Агагу.

Арафа резко пришел в себя, бросив мечтать. Раздраженный, он произнес: «Когда наконец закончатся эти сказки? Что толку слушать их ночи напролет? Однажды поэт запоет, и ты очнешься, улица страданий…»

97

С дядюшкой Шакруном творилось неладное. Иногда он произносил громкие речи, будто выступая перед толпой, и тогда говорили: «Это старость!» Иногда ужасно сердился по пустякам или вообще без причины, и тогда опять говорили: «Старость!» А порой он подолгу молчал, даже когда к нему обращались. «Старость!» — говорили люди. Бывало, он нес такую чушь, что слушавшие его восклицали с сочувствием: «Храни нас Бог от такого конца!» Арафа часто участливо наблюдал за ним сквозь оконную решетку. «Почтенный человек, — думал он, — несмотря на рваную одежду и неопрятность. На его изможденном лице отпечатались страдания, пережитые им после того, как прошли времена Касема. Ему не посчастливилось быть современником Касема, жить в справедливости и мире, получать свою долю с доходов имения, видеть, как возводят новые дома за счет имения, а потом стать свидетелем того, как все это прекратилось по приказу Кадри. Несчастный человек! Он живет дольше, чем может вынести. Арафа увидел Аватеф: после того как у нее прошел глаз, ничто не портило ее лицо. Он перевел взгляд с отца на дочь и с улыбкой крикнул ей:

— Напои чаем, будь добра!

Она поднесла ему стакан, а он, чтобы задержать ее рядом с собой, не спешил брать заказ из ее рук.

— Поздравляю, ты выздоровела, роза нашей улицы!

Она ответила с улыбкой:

— Благодаря Всевышнему и тебе!

Он взял стакан так, чтобы коснуться ее пальцев. Она отошла, демонстрируя своей походкой, что она с удовольствием приняла это ухаживание. Можно было предпринимать решительные шаги. Смелости ему было не занимать, но следовало обдумать, что делать с Сантури. Дядюшка Шакрун с дочкой теперь постоянно попадаются на глаза надсмотрщику, который ходит по этой дороге. Шакрун уже не в состоянии справляться с тележкой, поэтому и поставил здесь эту злополучную кофейню. Издалека донеслись громкие голоса. Прохожие обернулись в сторону аль-Гамалии. Из-за поворота появилась повозка с женщинами, которые пели и хлопали в ладоши. В центре сидела невеста, только что побывавшая в бане. Мальчишки с гиканьем подбежали к повозке, повернувшей в квартал Габаль, и прицепились за нее. Тишину то и дело нарушали женские песни, поздравления и неприличные слова, произносимые шепотом. Рассердившись, Шакрун вскочил и закричал громовым голосом:

— Бейте!.. Бейте!

К нему подбежала Аватеф. Дочь усадила и заботливо погладила его по спине, чтобы успокоить. Арафа удивился: неужели у старика видения? Будь проклята старость! Что же тогда с нашим дедом аль-Габаляуи? Он смотрел на старика, пока тот не затих. Только тогда спросил:

— Дядюшка Шакрун! Вы видели аль-Габаляуи?

Не поворачиваясь в его сторону, Шакрун ответил:

— Невежда! Неужели ты не знаешь, что он затворился в своем доме еще до времен Габаля?

Арафа засмеялся, а Аватеф улыбнулась.

— Долгих лет тебе жизни, дядюшка! — сказал Арафа.

— Если бы жизнь чего-то стоила, то и годы бы ценились, — ответил старик.

Аватеф подошла к Арафе, чтобы забрать стакан, и шепотом попросила:

— Оставь его! Он ночью глаз не сомкнул.

— Мое сердце принадлежит тебе, — горячо произнес Арафа и поспешил добавить, пока она не отошла: — Я хотел бы переговорить с ним о нас с тобой.

Она погрозила ему пальцем и отошла. Арафа продолжил развлекаться тем, что наблюдал за играющими на дороге детьми. Неожиданно в квартал Касема явился Сантури. Арафа инстинктивно отпрянул от решетки. Зачем он пришел? Слава богу, он жил в квартале Рифаа, а их защищал Агаг, которого Арафа завалил подношениями. Сантури остановился у кофейни Шакруна. Он уставился на Аватеф и сказал:

— Черный кофе!

Где-то в окне хихикнула женщина. Другая спросила:

— И что заставило надсмотрщика квартала Касема пить простой кофе в кофейне у бродяг?!

Сантури не обратил на это внимания. Аватеф подала ему чашку, и сердце Арафы сжалось. Надсмотрщик ждал, пока кофе остынет, а сам во весь рот улыбался девушке, выставляя напоказ свои золотые зубы. Арафа дал себе обещание отдубасить его где-нибудь на горе. Сделав глоток, Сантури сказал:

— Спасибо твоим прелестным ручкам!

Аватеф и улыбнуться боялась, и нахмуриться, а Шакрун в ужасе наблюдал за дочерью. Сантури дал ей монету в пять пиастров[14], она сунула руку в карман, чтобы отсчитать сдачу, но тот сделал вид, что сдача не нужна, и, не дожидаясь, вернулся в кофейню своего квартала. Аватеф осталась стоять в замешательстве.

— Не ходи за ним! — прошептал ей Арафа.

— Что же делать со сдачей? — спросила она.

Тогда Шакрун, несмотря на свою немощь, поднялся, взял сдачу и направился в кофейню. Спустя некоторое время он вернулся на свое место, сел и тут же расхохотался. Аватеф подошла к нему и взмолилась:

— Не надо, отец, прошу тебя!

Старик снова приподнялся, повернулся в сторону дома владельца имения и прокричал:

— О, аль-Габаляуи!.. О, аль-Габаляуи!

Из окон и дверей кофеен и подвалов на него устремились взгляды. На его крик сбежались мальчишки. Даже собаки обернулись в его сторону.

— О, аль-Габаляуи! — снова воскликнул Шакрун. — До каких пор ты будешь скрываться и молчать? Твои заветы не соблюдаются, а средства растрачиваются. Тебя обкрадывают так же, как обкрадывают и твоих внуков, аль-Габаляуи!

Мальчишки завизжали, многие стали смеяться, но старик продолжал взывать:

— О, аль-Габаляуи? Разве ты меня не слышишь? Разве ты не знаешь, что у нас происходит? Ты наказал Идриса! А он в тысячу раз лучше надсмотрщиков нашей улицы! О, аль-Габаляуи!

Из кофейни с ревом вышел Сантури:

— Умерь пыл, выдумщик!

Шакрун повернулся к нему и гневно прокричал:

— Будь ты проклят, подлец из подлецов!

Люди с сочувствием прошептали: «Пропал старик!». Сантури приблизился к нему и, ослепленный злостью, ударил Шакруна кулаком по голове. Старик зашатался и чуть не упал, но его подхватила Аватеф. Взглянув на нее, Сантури направился обратно в кофейню.

— Давай вернемся домой, отец! — попросила девушка плачущим голосом.

Арафа подошел, чтобы помочь ей, но старик из последних сил оттолкнул их. Он тяжело дышал, и это было отчетливо слышно, так как все вокруг стояли молча.

— Аватеф, нужно было оставить его дома! — упрекнула ее женщина в окне.

— Я не думала, что так получится, — продолжала плакать Аватеф.

— О, аль-Габаляуи! Аль-Габаляуи! — продолжал взывать Шакрун слабым голосом.

98

На рассвете в тишине раздались рыдания. А утром люди узнали, что дядюшка Шакрун умер. Случившееся было привычным делом в квартале. Люди Сантури говорили: «Да попадет он в ад! Он вел себя неподобающе, и это погубило его».

— Шакруна убили, — сказал Арафа Ханашу, — как других на нашей улице. И убийцы не скрывают своих преступлений. Никто не посмеет пожаловаться. Не отыщется ни одного свидетеля.

— Ужас! — с отвращением ответил Ханаш. — И зачем только мы пришли сюда?!

— Это наша улица.

— Твоя мать уходила отсюда с печалью в сердце. Проклятая улица и ее жители!

— Но это наша улица! — настаивал Арафа.

— Мы словно расплачиваемся за грехи, которых не совершали.

— Покорность — вот самый большой грех.

— Опыт с бутылкой не удался, — вздохнул Ханаш.

— Получится в следующий раз.

Когда несли носилки с телом Шакруна, за ними шли только Аватеф и Арафа. Всех очень удивило присутствие на похоронах волшебника Арафы, люди стали перешептываться о его неслыханной смелости.

Но удивительнее всего было то, что на середине дороги к процессии присоединился Сантури. С какой дерзостью и наглостью он это сделал! Без всякого смущения Сантури сказал Аватеф:

— Мои соболезнования!

Арафа понял, что этот человек только начинает игру, которую затеял. В мгновение ока похороны стали многолюдными: в них тут же приняли участие соседи и знакомые, которых раньше удерживал страх.

— Мои соболезнования, Аватеф! — повторил Сантури.

Она с вызовом посмотрела на него.

— Сначала убиваешь, потом являешься на похороны?!

Сантури ответил так громко, чтобы слышали:

— То же самое говорили и Касему.

Раздались многочисленные голоса:

— Жизнь в руках Всевышнего! Только он распоряжается!

— Мой отец умер от удара твоей руки! — вскричала Аватеф.

— Да простит тебя Всевышний! — ответил Сантури. — Если бы я ударил его на самом деле, он тут же упал бы замертво. Я не бил его. Только замахнулся. Вот свидетели!

И тут же послышалось:

— Только замахнулся! И пальцем не дотронулся. Клянемся! Пусть черви выедят нам глаза, если мы врем!

— Бог покарает тебя! — выкрикнула Аватеф.

— Да простит тебя Всевышний! — ответил Сантури, и его ответ много лет спустя приводили как образец снисходительности.

Арафа наклонился к Аватеф и прошептал на ухо:

— Пусть похороны пройдут мирно.

Не успел Арафа это сказать, как человек из окружения Сантури по имени Адад ударил его по лицу с криком:

— Эй, сукин сын! Не встревай в разговор надсмотрщика с девушкой!

Арафа в растерянности обернулся и получил второй удар, сильнее первого. Другой подручный Сантури влепил ему пощечину, третий плюнул в лицо, четвертый схватил за шиворот, а пятый толкнул так, что Арафа упал на спину. Шестой, пнув ногой, пригрозил:

— Самого закопаем, если не отстанешь от нее!

Арафа лежал, распластавшись на земле, не в силах прийти в себя от неожиданности. Но он сделал усилие, превозмогая боль, поднялся и принялся стряхивать пыль с одежды и лица под крики сбежавшихся мальчишек: «Упал теленок… Несите ножик». Прихрамывая, он вернулся в подвал, кипя от гнева. Ханаш посмотрел на него с сожалением и сказал:

— Говорил же тебе, не ходи!

— Замолчи! Они еще ответят за это! — прокричал Арафа в ответ, задыхаясь от ненависти.

Убедительно и вместе с тем мягко Ханаш посоветовал:

— Перестань заглядываться на эту девушку! Нам не нужна война.

Арафа молча думал, уставившись в пол. Когда он поднял лицо, на нем была написана решимость и непреклонность:

— Вот увидишь, мы поженимся раньше, чем ты думаешь! — заявил он.

— Ты с ума сошел!

— А свидетелем у нас будет Агаг.

— Ты похож на того, кто, облив себя горючим, бросается в огонь.

— Сегодня ночью снова испытаем бутылку в пустыне.

Несколько дней он не выходил из дома, но поддерживал связь с Аватеф через оконную решетку. Когда траур закончился, он встретился с ней в галерее ее дома и открылся:

— Нам лучше пожениться как можно скорее.

Девушка не была удивлена его предложением, но с грустью ответила:

— Мое согласие принесет тебе ужасные неприятности.

— Агаг согласился быть свидетелем, — уверенно заявил он. — Ты понимаешь, что это значит?

Подготовка к свадьбе прошла в строгом секрете. И только позже улица узнала о заключении брака между дочерью Шакруна Аватеф и волшебником Арафой, о том, что она переехала в дом мужа, а свидетелем их был сам надсмотрщик квартала Рифаа Агаг. Многих эта новость застала врасплох, и они спрашивали: как такое могло произойти? Как Арафа осмелился? Как уговорил Агага благословить их брак? А люди с богатым жизненным опытом говорили, что стоит ждать беды.

99

Сантури с подручными собрались в кофейне касемитов. Узнав об этом, Агаг созвал своих людей в кофейне квартала Рифаа. Атмосфера на улице накалилась, и перекресток двух кварталов тут же очистился от торговцев, попрошаек и детей. Окна и двери всюду захлопнулись. Когда Сантури с помощниками вышел из кофейни, на улице появился и Агаг. Надсмотрщики посмотрели друг на друга с такой ненавистью, что, казалось, достаточно искры, чтобы вспыхнуло пламя. С крыши какой-то человек закричал:

— Что же так разозлило наших мужчин? Одумайтесь, пока не пролилась кровь!

Зловещее молчание нарушил Агаг, в упор смотревший на Сантури:

— Мы не злимся. Для этого нет повода.

— Ты нарушил законы, уважаемый! — сказал грубо Сантури. — После того, что ты сделал, ты не можешь оставаться надсмотрщиком.

— А что я сделал?

Сантури ответил, и глаза его говорили выразительнее слов:

— Ты взял под защиту человека, который бросил мне вызов.

— Что же он натворил? Просто женился на девушке, потерявшей отца. Я выступаю свидетелем на всех свадьбах в своем квартале.

— Какой же он рифаит? — с презрением отозвался Сантури. — Никому не известно, кто его отец. Он и сам его не знает. Им можешь оказаться ты, или я, или любой бродяга в квартале.

— Но сейчас он житель моего квартала.

— Только потому, что там нашелся пустующий подвал.

— Даже если и так!

— Я же сказал тебе, ты нарушил наши законы, — громогласно прокричал Сантури.

— Не кричи, уважаемый! — тем же тоном ответил ему Агаг. — Дело не стоит того, чтобы мы задирались, как петухи!

— Значит, стоит!

— Господи, дай мне терпения! — проговорил Агаг так, словно отдавал команду приготовиться.

— Агаг! Не забывайся!

— Будь проклят тот, кто породил трусость!

— Будь проклят тот, кто породил тебя!

Они взмахнули дубинками, но тут раздался грозный голос, приказавший:

— Опустите! Позор вам!

Все обернулись и увидели главного надсмотрщика Саадаллу, который прокладывал себе дорогу среди рифаитов. Он остановился на границе кварталов и повторил:

— Опустите оружие!

Дубинки смиренно склонились, будто головы молящихся. Саадалла взглянул на Сантури, потом на Агага и сказал:

— Сейчас я никого слушать не буду. Расходитесь с миром! Бойня из-за женщины? Что с вами, надсмотрщики?

Мужчины тихо разошлись, а Саадалла вернулся домой.

Бледные Арафа и Аватеф наблюдали за происходящим из подвала и не верили, что эта ночь пройдет спокойно. Дух они перевели только, когда услышали непререкаемый тон Саадаллы. Аватеф глубоко вздохнула:

— Какая жестокая жизнь!

Арафа, желая успокоить ее сердце, показал пальцем на свою голову и проговорил:

— Вот чем я буду действовать. Как Габаль, как мудрый Касем!

С трудом сглотнув, она спросила:

— Надолго ли это перемирие?

Он притянул ее к груди и, притворясь веселым, ответил:

— Если бы все супруги были счастливы, как мы с тобой!

Она положила голову ему на плечо, перевела дух и прошептала:

— Ты думаешь, на этом все закончится?

— Рядом с надсмотрщиками не будет нам покоя, — откровенно произнес он.

Она подняла голову.

— Я знаю. Моя рана не заживет, пока не увижу, что он наказан.

Арафе не надо было объяснять, кого она имеет в виду. Он задумчиво посмотрел ей в глаза и сказал:

— В твоей ситуации месть — дело чести. Но, отомстив, мы ничего не решим. Мы не чувствуем себя в безопасности не потому, что Сантури не дает нам покоя, а потому что всей нашей улице надсмотрщики не дают жизни. Расправимся с Сантури, но где гарантия, что завтра Агаг, а после завтра Юсуф не ополчатся на нас? Либо все будем жить мирно, либо жизни не будет никому.

Она вымученно улыбнулась.

— Ты хочешь стать таким, как Габаль, Рифаа и Касем?

Он поцеловал ее волосы, вдохнув их гвоздичный аромат, и не ответил.

— Но они исполняли волю нашего деда, владельца имения.

— Нашего деда, владельца имения! — с раздражением повторил Арафа. — Каждый несчастный взывает к нему, как взывал твой покойный отец: «О, аль-Габаляуи!» Но скажи, слышала ли ты о внуках, как мы, которые не видят своего деда и живут вокруг его наглухо закрытого дома? Слышала ли ты о владельце имения, который позволяет так играть с его имуществом, храня молчание?

— Он очень стар! — наивно ответила она.

— Не видел я, чтобы человек дожил до таких лет, — с сомнением сказал Арафа.

— Говорят, будто на рынке аль-Мукаттам есть человек, которому перевалило за сто пятьдесят. Господь всемогущ!

Он долго молчал, прежде чем пробурчать:

— Волшебство тоже всемогуще!

Она засмеялась его заносчивости, постучала по его груди пальцем и сказала:

— Твое волшебство способно только глаза лечить.

— Нет, оно способно на многое!

— Мы ненормальные! — вздохнула Аватеф. — Развлекаем себя пустыми разговорами, как будто нам ничего не угрожает.

Не обратив внимания на то, что она его перебила, Арафа продолжил:

— Когда-нибудь с его помощью мы расправимся с надсмотрщиками, возведем новые дома и обеспечим всех жителей нашей улицы.

— Этого не случится до Судного Дня! — рассмеялась она.

Его мечтательный взгляд померк, и он сказал:

— Если бы все были волшебниками!

— Если бы! — сказала она и добавила: — Касем смог установить справедливость достаточно быстро и без всякого волшебства!

— Но эта справедливость исчезла так же быстро. А результаты волшебства остались бы. Не надо так пренебрегать волшебством, черноокая! У него такая же сила, как у нашей любви. Оно творит новую жизнь. Но чтобы оно действовало, нам всем надо стать волшебниками!

— Как же это сделать? — заигрывая, спросила она.

Он долго думал, перед тем как дать ответ:

— Если будет восстановлена справедливость, если завещание владельца имения будет исполнено, мы избавимся от тяжелого труда и посвятим себя волшебству.

— Ты хочешь, чтобы мы стали улицей волшебников? — хихикнула она и добавила: — Но как же исполнить его десять условий? Наверняка он прикован к постели и не в состоянии возложить эту задачу на внуков.

Арафа посмотрел на нее странным взглядом:

— А почему бы нам самим не пойти к нему?

Она снова засмеялась:

— Ты хотя бы в дом управляющего сможешь войти?

— Нет. Но, возможно, мы сможем попасть в Большой Дом.

Она ударила его по руке.

— Хватит шуток! Нам надо в первую очередь думать о собственной жизни!

Он загадочно улыбнулся.

— Если бы мне нравилось шутить, я бы не вернулся на эту улицу.

Что-то в его голосе напугало ее, и она настороженно уставилась на мужа.

— Ты понимаешь, о чем ты говоришь? — вскричала она.

Он молча измерил ее взглядом.

— Представь, если тебя схватят в Большом Доме!

— Что странного, если внук зайдет проведать деда? — спокойно ответил Арафа.

— Скажи, что ты шутишь! Боже! Ты серьезно? Зачем ты хочешь пойти к нему?

— А разве не стоит рискнуть ради того, чтобы встретиться с ним?

— Эти слова сорвались у тебя в шутку, а ты стал обдумывать их всерьез.

Он похлопал ее по ладони, чтобы успокоить.

— С тех пор как я вернулся на улицу, я стал задумываться о вещах, которые раньше мне и в голову не приходили.

— Почему бы нам просто не жить?! — взмолилась она.

— Если бы мы могли! Они не дадут нам спокойной жизни. Человеку самому приходится заботиться о своей безопасности.

— Тогда давай убежим с этой улицы!

Он бы непреклонен.

— Я не убегу, я обладаю волшебством!

Он прижал Аватеф к себе, похлопал по плечу и прошептал ей на ухо:

— У нас будет еще много времени на разговоры. Сейчас давай успокоим твое сердце!

100

«Он сошел с ума, или его ослепила гордыня?» — спрашивала себя Аватеф, наблюдая, как муж сосредоточенно работает. В эти дни ее счастье было омрачено лишь желанием отомстить Сантури — убийце отца. Месть на улице с давних времен почиталась как священный обычай. Ради счастливой жизни, которую дал ей брак, она могла, поборов себя, и забыть эту традицию. Однако Арафа был убежден, что месть Сантури — это лишь часть большого плана, осуществление которого, как ей казалось, он сам возложил на себя. Возомнил ли он себя одним из тех, чьи имена воспевают под ребаб? Но аль-Габаляуи ему ничего не поручал. Да и он вроде не сильно верит в существование аль-Габаляуи и предания о нем.

Одно верно, что он стал отдавать своему волшебству гораздо больше сил и времени, чем требуется для заработка. А когда он начинал размышлять, мысли уводили его далеко от своей судьбы и от собственной семьи. Его занимали такие общие вопросы, как улица, надсмотрщики, управление имуществом и волшебство. Он грезил призрачными мечтами о чудесах и о будущем. Кроме того, Арафа был единственным в квартале, кто не употреблял гашиш, поскольку для работы в лаборатории ему требовались ясная голова и внимательность. Но все это меркло на фоне его безумного желания проникнуть в Большой Дом.

— Зачем, муж мой? Чтобы спросить у него совета, как дальше быть улице? Ты знаешь, что нужно нашей улице. Мы все знаем. Разве необходимо из-за этого подвергать себя смертельной опасности? «Я хочу знать десять условий его завещания». Узнать их немудрено, но как их претворить в жизнь? Что ты сможешь сделать? «Я хочу заглянуть в книгу, из-за которой, если верить преданиям, был изгнан Адхам». Что ты хочешь найти в этой книге? «Я не знаю, но что-то заставляет меня верить, что эта книга волшебная». Утверждение власти аль-Габаляуи в пустыне может быть объяснено лишь волшебством, а не силой его мышц и тяжестью дубинки, как вы себе придумали. К чему все эти мысли, когда ты живешь спокойной и беспечной жизнью и без этого? Не надейся, что Сантури забыл про нас… Каждый раз, выходя из дома, я ловлю на себе злые взгляды его людей. Занимайся своим волшебством и оставь мысли о Большом Доме. «Но там же книга! Книга самого главного чуда! Секрет силы аль-Габаляуи, который он хранил в тайне даже от сына». Но там может не оказаться того, что ты ожидаешь найти. «Может, и так, но дело стоит риска».

— Я таков, — искренне заявил Арафа. — Что с этим поделаешь, Аватеф? Я жалкий сын несчастной женщины и неизвестного отца. Все об этом знают, и каждый насмехается. Но меня уже ничто не интересует, кроме Большого Дома. Нет ничего необычного в том, что безотцовщина стремится всеми силами встретиться со своим дедом. В лаборатории я научился доверять лишь тому, что вижу глазами и могу потрогать руками. Я обязательно проникну в Большой Дом. Возможно, я найду там силу, о которой говорю, а возможно, ничего не найду. Тогда я узнаю правду, а это лучше, чем неведение, в котором я пребываю. Я не первый на нашей улице, кто выбрал трудный путь. Габаль мог оставаться помощником управляющего, а Рифаа мог стать лучшим плотником квартала, Касем мог жить как знатный человек и пользоваться богатством жены, но они избрали другой путь.

— Сколько еще на нашей улице тех, кто сам стремится навстречу своей смерти! — с сожалением воскликнул Ханаш.

— Таких немного. По понятным причинам, — резко ответил ему Арафа.

Ханаш не отказался помогать брату. Глубокой ночью он, как тень, последовал за ним в пустыню. Аватеф, которая отчаялась отговорить их, оставалось только воздеть руки и молиться. Ночь была непроглядной. Месяц, появившийся вначале, скрылся. Прижимаясь к стенам, братья достигли тыльной стороны Дома, выходившей на пустыню.

— На этом самом месте стоял Рифаа, когда услышал голос аль-Габаляуи, — прошептал Ханаш.

Оглядевшись, Арафа ответил:

— Это рассказывают поэты. Я сам узнаю правду.

Ханаш благоговейно указал на пустыню:

— А там он сам говорил с Габалем. И посылал слугу к Касему.

— Здесь же, — недовольно продолжил Арафа, — был убит Рифаа, здесь нашу мать обесчестили и избили, а наш безмолвный дед и пальцем не пошевелил!

Ханаш положил на землю торбу с инструментами, и они принялись делать подкоп под стену, поднимая землю из ямы в этой же торбе. Они работали не щадя себя, пока не стали задыхаться от пыли. Казалось, что Ханаш старается не меньше Арафы, что он также горит желанием и страх ему неведом. Когда голова Арафы уже не виднелась из ямы, он произнес:

— На сегодня хватит!

Опершись на руки, Арафа поднялся на поверхность.

— Нужно прикрыть яму досками и засыпать землей, чтобы никто ее не обнаружил.

Они поспешили обратно, так как приближался рассвет. Арафа думал о завтрашнем дне. Завтрашний день будет удивительным. Он войдет в этот скрытый ото всех Большой Дом. И кто знает, может, он встретится с аль-Габаляуи и поговорит с ним?! Он поведает Арафе о прошлом, о настоящем, о десяти условиях и тайне его книги. Подобные мечты сбываются лишь в густом облаке дыма, выдыхаемого курящим кальян.

Вернувшись в подвал, он увидел, что Аватеф еще не ложилась. Сонная, она посмотрела на Арафу с упреком и проворчала:

— Ты будто с кладбища!

Скрывая свои тревоги, он весело произнес:

— Как ты хороша! — и прилег рядом.

— Если бы я что-то для тебя значила, ты бы со мной считался! — упрекнула она.

— Ты изменишь свое мнение, когда увидишь, что произойдет завтра.

— У меня на счастье только один шанс из тысячи!

Арафа засмеялся. Предрассветную тишину нарушил пронзительный крик. За ним последовали рыдания. Аватеф нахмурилась и пробормотала:

— Недобрый знак!

Арафа безразлично пожал плечами.

— Не упрекай меня, Аватеф! Ведь и твоя вина есть в том, что со мной происходит.

— Моя?!

— Я вернулся на улицу с одним намерением — отомстить за свою мать, — серьезно ответил он. — Когда же убили твоего отца, я решил расправиться со всеми надсмотрщиками. Но любовь к тебе изменила меня. Я понял, что с надсмотрщиками надо покончить не ради мести, а ради спокойствия всех жителей. Поэтому я и хочу попасть в дом деда, чтобы получить его силу.

Она долго смотрела на него. В ее взгляде читалась любовь и мучительный страх потерять его, как она потеряла отца. Он улыбнулся, чтобы приободрить ее. Рыдания снаружи становились все громче.

101

Когда Арафа спустился на дно ямы, Ханаш пожал ему руку на прощание. Арафа распластался и пополз на животе по прорытому тоннелю, в котором стоял резкий запах земли. Когда он высунул голову с другой стороны лаза в саду Большого Дома, в нос ему ударила чистейшая эссенция розы, жасмина и лавсонии, растворенная в предрассветной росе. Несмотря на чувство опасности, он опьянел от этих ароматов. Вот он вдыхает ароматы в саду, от тоски по которому умирал Адхам. Однако при тусклом свете звезд Арафа ничего не мог разглядеть, в глазах была сплошная темень. В саду царила зловещая тишина, лишь время от времени шелестели листья, которые гладил ветер.

Земля в саду оказалась влажной. Арафа подумал, что при входе в дом надо будет снять сандалии, чтобы не оставить следов на полу. Интересно, где ночуют привратник, садовник и остальные слуги? Стараясь не шуметь, он стал осторожно пробираться на четвереньках в сторону дома, который в темноте казался призраком. За этот отрезок пути Арафа пережил такой страх, которого не испытывал в жизни, ни когда бродил по ночам, ни когда ночевал в пустыне или на развалинах. Он дополз и прижался к стене. Рука его нащупала первую ступеньку лестницы, ведущей в гостиную. Если верить сказаниям поэтов, по ней аль-Габаляуи выгонял наружу Идриса. Так Идрис был наказан за то, что не подчинился воле отца. А что сделает аль-Габаляуи с тем, кто проник в его дом с целью узнать секрет его могущества? Однако спокойно! Разве им может прийти в голову, что кто-то дерзнет залезть в дом, который на протяжении всех последних лет был неприступен и защищен?

Арафа схватился за перила и стал на коленях подниматься до входа в зал. Он снял сандалии, сунул их под мышки и добрался до боковой двери, которая, как рассказывают поэты, ведет в покои. Вдруг он услышал кашель! Арафа застыл на месте и уставился в сторону сада, откуда шел звук. Он увидел тень идущего к гостиной. Арафа затаил дыхание, и ему показалось, что стук его сердца гулко отзывается по всей округе. Тень приближалась. Арафа продолжал подниматься вверх по лестнице. Возможно, это сам аль-Габаляуи. И он поймает его на месте преступления так же, как застал когда-то Адхама в тот самый утренний час. Фигура остановилась на пороге на расстоянии вытянутой руки от Арафы, прошла в другой конец зала и легла, похоже, на кровать. Напряжение спало, и оцепенение Арафы прошло. Скорее всего, это был слуга, который выходил в сад по нужде и вернулся в постель, а теперь вот громко захрапел.

Прежняя смелость вернулась к Арафе, и он поднял руку, нащупывая дверную ручку. Отыскав, он решительно повернул ее, мягко толкнул дверь, приоткрыл, чтобы можно было пролезть, проскользнул и закрыл за собой. Он оказался в кромешной тьме. Поводив перед собой рукой, наткнулся на ступеньки и стал бесшумно подниматься. Лестница привела его на террасу, освещенную вделанным в стену фонарем. Повернув направо, можно было попасть во внутренние помещения. Левая часть террасы тянулась до конца по всей ширине дома, а прямо перед ним была закрытая дверь в покои деда. Вот за этим углом стояла Умайма. Сейчас он войдет в эту дверь, как вошел в нее Адхам. В груди нарастал страх, Арафа призвал всю свою волю и смелость. Возвращаться назад было нелепо. В любую минуту мог появиться слуга и положить конец этому безумию, схватив его за плечо. Нужно было спешить!

На цыпочках он приблизился к двери, повернул блестящую ручку, которая поддалась его руке, толкнул дверь и вошел. Закрыв за собой дверь, он прислонился к ней спиной и ничего не увидел в сумраке. Осторожно переведя дыхание, он напряг зрение, но напрасно. Спустя несколько мгновений он ощутил удивительный аромат благовоний, наполнивших его сердце беспричинной тревогой и необъяснимой печалью. У Арафы не было сомнения, что он в покоях аль-Габаляуи. Когда же глаза привыкнут к темноте? Как собраться? Был ли в такой же ситуации кто-нибудь до него? Если не обрести вновь решительность и силу, можно провалиться в пропасть. Его ждет гибель, если он не просчитает каждое движение. Арафе вспомнились бегущие по небу облака, которым он бессознательно придавал причудливые формы, представляя то горой, то могилой. Он дотронулся до стены, определил направление и, пригнувшись, сделал несколько шагов, пока не задел плечом кресло.

В дальнем углу комнаты послышалось неожиданное шевеление, от которого кровь застыла в его жилах. Он притаился за креслом, направив взгляд к двери, через которую вошел. Раздались легкие шаги и шелест одежды. Арафа ожидал, что сейчас зажжется свет и он увидит прямо перед собой аль-Габаляуи. Тогда он падет к его ногам, моля о милости, и скажет, что он его внук, что у него нет отца, что он пришел с благими намерениями и что он может делать с ним все, что пожелает. В темноте Арафа смог разглядеть, как открывается дверь, с террасы бьет свет, из комнаты выходит фигура и, оставляя дверь открытой, поворачивает вправо. В свете фонаря стало ясно, что это старая темнокожая женщина, с худым лицом и очень высокая. Служанка? Разве эта комната может использоваться прислугой?

В слабом свете фонаря с террасы он осмотрел место и различил очертания кресел и диванов. В центре, как ему показалось, стояла большая кровать с колоннами и москитной сеткой. К ней примыкала кровать поменьше. Наверное, отсюда поднялась старая женщина. А это роскошное ложе должно принадлежать аль-Габаляуи. Сейчас он спит на нем, не зная о преступлении Арафы. Как ему хочется взглянуть на него, хотя бы издалека! Если б не эта дверь, которую женщина оставила открытой, собираясь скоро вернуться!

Он посмотрел налево и заметил закрытую дверь кладовки, хранящую тайну. Именно сюда стремился попасть Адхам, да упокоит Всевышний его душу! Забыв об аль-Габаляуи, Арафа прополз за креслами до этой небольшой двери. Он не мог сопротивляться соблазну, протянул руку, вставил палец в замочную скважину и нажал вниз — дверь можно было открыть. Сердце его затрепетало в предчувствии победы.

Внезапно слабый свет погас, и комната снова погрузилась во мрак. Арафа услышал ту же легкую поступь и скрип кровати: видимо, вернувшаяся женщина легла. Стало тихо. Арафа терпеливо ждал, пока старуха заснет, и продолжал всматриваться в большую кровать, но ничего не увидел. Он убедился, что мысль поговорить с дедом безумна, поскольку старуха вскочит раньше и поднимет крик.

Он не мог не думать о книге, где были записаны условия наследования и чудеса, с помощью которых дед в давние времена овладел пустыней и подчинил себе людей. Никто до Арафы не догадывался, что эта книга волшебная, поскольку никто до него не занимался волшебством. Он снова поднял руку, сунул в скважину палец, потянул дверь и заполз внутрь, прикрыв дверь за собой. Он осмотрительно остановился и глубоко вздохнул, чтобы успокоить нервы. Почему дед скрывал тайну книги от собственных сыновей? Даже от любимого его сердцу Адхама! В ней, несомненно, тайна, и через несколько секунд он ее узнает. Надо только зажечь свечку. Когда-то Адхам зажигал здесь свечу, а теперь он, Арафа, сын неизвестного отца, зажжет свечу на том же месте. Его история тоже будет воспеваться в веках поэтами.

Когда свеча вспыхнула, Арафа увидел глаза, уставившиеся на него. Несмотря на охватившую его панику, он понял, что это глаза чернокожего старика, лежавшего в кровати напротив входа, и что старик еще не совсем очнулся ото сна, который он нарушил, чиркнув спичкой. Ничего не чувствуя и не сознавая, Арафа набросился на него и сдавил ему шею правой рукой. Старик задергался, схватил его за руку. Арафа ударил его ногой в живот и сдавил сильнее. Свеча выпала из его левой руки и погасла. Снова стало темно. Старик недолго сопротивлялся, прежде чем затих. Но обезумевший Арафа продолжал сжимать его горло, пока не онемели пальцы. Прерывисто дыша, он отступил и прижался спиной к двери.

Прошло несколько секунд, в течение которых Арафа молча терпел адскую пытку. Ему казалось, что силы покидают его, а время тянется, что он вот-вот упадет на пол или рухнет на мертвое тело, если тотчас же не овладеет собой. Не покидала мысль бежать. Он не мог переступить через труп к заветной книге. Эта злополучная книга! Не было смелости снова зажечь свечку. Лучше уж оставаться в темноте. Он почувствовал боль в руках, где остались следы от ногтей старика, отчаянно боровшегося за свою жизнь.

Арафа вздрогнул от своих мыслей. Преступление Адхама заключалось в неповиновении. Его же преступление — убийство. Он убил незнакомого человека, и оправдания его поступку не было. Он пришел сюда, чтобы обрести силу для борьбы с преступниками, и, сам того не желая, стал одним из них. В темноте он повернул голову туда, где, по его предположению, к стене была прикреплена книга. Он толкнул дверь, выполз и закрыл ее за собой. Вдоль стены он прокрался к двери, помедлив за крайним креслом. В этом доме только слути. Где же господин? Совершив это преступление, он отдалился от деда.

Всем своим существом Арафа ощущал неудачу и крах. Он мягко открыл дверь, и, как удар молнии, его ослепил свет. Он закрыл дверь, встал на цыпочки, спустился по лестнице и через гостиную выбрался обратно в сад. От горя и растерянности Арафа потерял чувство бдительности. Слуга, спавший в гостиной, проснулся с криком: «Кто здесь?». Арафа застыл и, скованный страхом, прирос к стене. Слуга крикнул еще раз. Раздалось мяуканье кошки. Арафа стоял на месте, боясь совершить еще одно преступление. Когда опять стихло, он прокрался к стене позади дома и нащупал лаз. Арафа ушел тем же путем, что и пришел. Когда он уже практически выбрался, то натолкнулся на чью-то ногу и, ничего не успев сообразить, получил удар по голове.

102

Арафа прыгнул на ударившего его, и они схватились.

Но их потасовка быстро закончилась. Противник закричал, и Арафа узнал его голос.

— Ханаш, — растерянно проговорил он. Они помогли друг другу выбраться, и Ханаш сказал:

— Тебя так долго не было, и я полез выяснить, что случилось.

Отдышавшись, Арафа смягчился:

— Ты, как всегда, ошибся. Ну, пойдем!

Они вернулись в спящий квартал. Увидев Арафу, Аватеф вскрикнула:

— Боже!.. Что за кровь у тебя на руках и шее?!

Арафа вздрогнул, но ничего не ответил. Он пошел умыться, но тут же потерял сознание. Через некоторое время Аватеф и Ханаш привели его в чувство. Он присел с ними на диван, понимая, что ему не заснуть. Он был уже не в силах хранить в себе эту тайну и рассказал им о своей необычной вылазке. Закончив, он увидел, что Ханаш и Аватеф смотрят на него с ужасом и отчаянием.

— Я с самого начала была против этой идеи! — сказала Аватеф.

Ханаш, желая смягчить удар от случившегося, выразил свое мнение:

— Этого убийства нельзя было избежать!

— Но это страшнее, чем преступления Сантури и всех надсмотрщиков, — печально отозвался Арафа.

— Вряд ли подумают на тебя!

— Но я убил ни в чем не повинного старика! Кто знает, может, это тот самый слуга, которого аль-Габаляуи посылал к Касему!

Они долго молчали, переживая горе, пока Аватеф не сказала:

— Не лучше ли лечь спать?

— Ложитесь! Я сегодня не усну.

Они опять замолчали. Вдруг Ханаш спросил:

— Ты не видел аль-Габаляуи? И не слышал его голоса?

Арафа раздраженно мотнул головой:

— Говорю, нет!

— Но ты же разглядел в темноте его ложе!

— Так же ясно, как мы видим его дом!

— Я думал, ты так задержался, потому что беседуешь с ним! — разочарованно произнес Ханаш.

— Тебе легко говорить! Тебя там не было. Ты ждал снаружи.

— У тебя лихорадка! — забеспокоилась Аватеф. — Лучше лечь!

— Как же мне уснуть?

Он понимал, что она права — лоб у него горел, хотя голова не болела. Ханаш расстроился:

— Ты был в двух шагах от завещания и не заглянул в него!

Лицо Арафы исказилось болью.

— Как трудно было проникнуть туда. И все пошло прахом! — продолжал Ханаш.

— Да! — сказал Арафа и резко добавил: — Но я вынес урок, что мы можем рассчитывать только на собственное волшебство. Не думаешь ли ты, что я предпринял безумную вылазку в погоне за тем, что оказалось куда более неосуществимым, чем мы предполагали?

— Да. До тебя никто не считал эту книгу волшебной.

Арафа, казалось, возбудился еще сильнее, он не переставал размышлять:

— Опыт с бутылкой у нас получится скорее, чем вы думаете. Нам это понадобится, если придется защищаться!

— Если бы у тебя было такое волшебство, с помощью которого можно проникнуть в Большой Дом без особого риска!

— Возможности волшебства безграничны! — воодушевился Арафа. — Но сегодня в моих руках только пара лекарственных рецептов и бутылка, которой мы будем защищаться или использовать при нападении. А возможностей у волшебства столько, что и фантазии не хватит.

Аватеф рассердилась:

— Не надо было вообще думать об этой вылазке! Дед наш пребывает в другом мире. Даже если бы удалось с ним поговорить, все было бы бесполезно. Он уже не помнит ни об имуществе, ни об управляющем, ни о надсмотрщиках, ни о внуках, ни о нашей улице.

Арафа разозлился без видимой причины, но его состояние оправдывало странности поведения.

— Эта заносчивая невежественная улица! — выпалил он. — Что они понимают? Да ничего. У них только предания и ребаб. Вряд ли они перейдут к действиям. Считают эту улицу центром мироздания! Это прибежище разбойников и попрошаек! Пока наш дед не пришел сюда, здесь водились одни насекомые!

Ханаш поморщился, а Аватеф смочила тряпку и попыталась приложить ему ко лбу, но он решительно убрал ее руку.

— У меня есть то, чем не владеет никто. Даже сам аль-Габаляуи. У меня есть волшебство. И оно может сделать с улицей то, что не смогли Габаль, Рифаа и Касем вместе.

— Когда же ты уснешь? — взмолилась Аватеф.

— Когда утихнет жар в моей голове.

— Скоро уже утро, — пробормотал Ханаш.

— Пусть! — вскричал Арафа. — Светло станет тогда, когда волшебство уничтожит надсмотрщиков, очистит души одержимых и обеспечит жителей улицы так, как не смогло это сделать имение. Тогда и наступит воспеваемое всеми благо, о котором так мечтал Адхам.

Он глубоко вздохнул и обессиленно отбросил голову к стене. Аватеф понадеялась, что он заснет, как вдруг в тишине прозвучал крик, от которого все трое вздрогнули. За ним еще голоса и причитания. Арафа вскочил и в ужасе произнес:

— Обнаружили тело слуги!

Аватеф сглотнула.

— Откуда тебе знать, что это кричат в Большом Доме?

Арафа выскочил наружу. Аватеф и Ханаш бросились за ним. Они остановились на дороге, повернув головы в сторону Большого Дома.

Уже почти рассвело, квартал возвращался к жизни. Люди пооткрывали окна и высунулись. Все смотрели на Большой Дом. Из конца квартала в аль-Гамалию бежал человек. Когда он поравнялся с Арафой, тот спросил:

— Что случилось, дядюшка!

— Господь Всемогущий! — ответил тот, не останавливаясь. — После стольких лет аль-Габаляуи скончался!

103

Они вернулись в подвал. Арафа еле держался на ногах. Он свалился на диван, проговорив:

— Человек, которого я убил, был жалким черным слугой. Он спал во внутренней комнате.

Аватеф и Ханаш ничего не ответили. Они уставились в пол, пряча глаза, чтобы не встречаться с его безумным взглядом.

— Вы мне не верите! — выкрикнул Арафа. — Клянусь вам! Я даже близко не подходил к его ложу.

Ханаш долго колебался, но он чувствовал, что в этой ситуации лучше говорить, чем молчать, и осторожно начал:

— Наверное, растерявшись, ты не разглядел его лица.

— Нет! — отчаянно защищался Арафа. — Тебя же со мной не было!

— Потише! — в страхе прошептала Аватеф.

Арафа перебежал в дальнюю комнату и сел там в темноте, дрожа от волнения. Что за нелепая это была идея, эта проклятая вылазка! Да будь она проклята! Земля разверзалась у него под ногами и дышала отчаянием. Надежда оставалась только на лабораторию.

Появился первый луч солнца. Люди со всей улицы собирались у Большого Дома. Новость быстро облетела жителей, после того как управляющий нанес визит в Большой Дом и вскоре возвратился к себе. Передавали, что бандиты проникли в Дом через подкоп, который прорыли у тыльной стены. Они убили верного слугу аль-Габаляуи, и горе подорвало его здоровье. Он не выдержал. Тем более возраст… И отдал Богу душу. Люди были настолько потрясены, что гнев лишил их голоса и слез. Когда новости дошли до Арафы, он закричал, обращаясь к Аватеф и Ханашу:

— Вот! А вы мне не верили!

Однако Арафа сразу опомнился, осознав, что именно он так или иначе стал причиной смерти деда. Это причинило ему боль. Устыдившись, он замолчал. Аватеф не нашла что сказать и лишь прошептала:

— Да примет Всевышний его душу!

— Он умер в почтенном возрасте! — проговорил Ханаш.

— Но я виноват в его смерти, — печально отозвался Арафа. — Именно я, из всех его внуков, среди которых полно злых людей!

— Ты шел туда с добрыми намерениями, — заплакала Аватеф.

— А они могут догадаться, что это мы? — вдруг с тревогой спросил Ханаш.

— Давайте сбежим! — вскрикнула Аватеф.

Арафа со злостью посмотрел на нее.

— Так они только убедятся в нашей виновности!

С улицы, где толпился народ, доносились голоса. Наперебой кричали:

— Преступника нужно убить еще до погребения!

— Самое отвратительное поколение нашей улицы! Раньше даже худшие из нас питали уважение к Большому Дому. Даже Идрис! Мы будем прокляты до Судного Дня!

— Убийцы не с нашей улицы. Это немыслимо!

— Скоро все выяснят.

— Мы прокляты до Судного Дня!

Угрозы и крики не прекращались, и нервы Ханаша не выдержали.

— Как можно было после всего здесь оставаться?

Члены рода Габаль предложили похоронить аль-Габаляуи на своем кладбище, так как были убеждены: они самые близкие его родственники. Аль-Габаляуи никак нельзя было хоронить там, где покоится Идрис и где лежит семья управляющего Рефаата. Рифаиты требовали, чтобы дед был похоронен на том же кладбище, куда своими руками он перенес Рифаа. Род Касема утверждал, что Касем лучший из внуков владельца имения, и их кладбище достойно тела общего великого предка. В квартале начались волнения и споры. Однако управляющий Кадри объявил, что аль-Габаляуи будет похоронен в мечети, возведенной на месте старой конторы в Большом Доме. Это решение успокоило всех, но жители улицы сокрушались, что будут лишены возможности присутствовать на похоронах предка так же, как всю жизнь были лишены возможности его лицезреть. Члены рода Рифаа с удовлетворением перешептывались о том, что дед все-таки будет похоронен там же, куда он перенес после смерти Рифаа. Однако никто, кроме них, не верил в это предание. Над ним даже посмеивались, чем вызвали гнев их надсмотрщика Агага, который чуть было не схватился с Сантури. Но Саадалла положил всему конец, пригрозив:

— Я размозжу голову каждому выскочке, который посмеет осквернить этот скорбный день!

При омывании тела присутствовали только близкие слуги. Они же обернули тело в саван и уложили его на носилки. Их установили в большом зале, где когда-то происходили важнейшие события — передача управления имением в руки Адхама и бунт Идриса. Затем на молитву были приглашены управляющий и главы трех родов. На закате тело похоронили. А вечером все жители улицы собрались под сводами шатров, специально установленных для траура. Арафа с Ханашем тоже пришли вместе с представителями рода Рифаа. Лицо Арафы, который так и не сомкнул глаз после совершенного им преступления, было похоже на лицо покойника. Люди только и говорили, что о славных деяниях аль-Габаляуи, покорителя пустыни, образца мужской силы и храбрости, владельца имения и всей улицы, прародителя всех поколений ее жителей. Внешне Арафа выглядел печальным, но никто и представить не мог, что творилось у него внутри. Это он вломился в священное место! И удостоверился в существовании деда только после его смерти! Он выделился среди всех — навеки запятнав свои руки кровью. Он думал о том, как искупить свое преступление. Подвигов Габаля, Рифаа и Касема было бы недостаточно. Недостаточно и избавить квартал от зла управляющего и надсмотрщиков. Недостаточно будет погубить свою душу в схватке. Недостаточно обучить всех премудростям волшебства и открыть людям его пользу. Искупить вину можно только одним способом — достигнуть такого мастерства, чтобы стало возможным вернуть аль-Габаляуи к жизни! Аль-Габаляуи, которого убить оказалось легче, чем увидеть. Ему нужны силы, чтобы на сердце затянулась кровоточащая рана. Какие лживые слезы проливают надсмотрщики! Однако его грех тяжелее, нежели их грехи.

Надсмотрщики сидели молча, сгорая со стыда. Какое унижение! Завтра во всех кварталах будут говорить, что аль-Габаляуи был убит в собственном доме, а надсмотрщики в это время курили гашиш. Поэтому они и бросали по сторонам мстительные взгляды.

Когда поздно ночью Арафа вернулся в подвал, он прижал к себе Аватеф и взмолился:

— Скажи мне честно, ты считаешь меня преступником?

Она ласково ответила:

— Ты хороший человек, Арафа. Самый лучший из тех, что я встречала. Но ты несчастнее их!

Он прикрыл глаза со словами:

— Никто не испытывал такой боли, как я.

— Да… Я знаю.

Она поцеловала его холодными губами, прошептав:

— Боюсь, нас настигнет проклятье!

Арафа отвел взгляд в сторону.

— Я не могу быть спокоен, — сказал Ханаш. — Рано или поздно правда откроется. Невозможно представить, чтобы об аль-Габаляуи было известно все: откуда он происходит, как приобрел имение, что стало с его детьми, о его беседах с Габалем, Рифаа и Касемом, и только его смерть оставалась окутана тайной!

С раздражением выдохнув, Арафа спросил его:

— А другой план, кроме бегства, у тебя есть?

Ханаш замолк.

— А у меня есть план, — продолжил Арафа. — Только мне надо успокоиться относительно себя, прежде чем приступать к его выполнению. Я не смогу работать, если буду продолжать считать себя преступником.

— Ты невиновен, — равнодушно произнес Ханаш.

— Я буду работать, Ханаш, — резко ответил Арафа. — Не бойся за нас. Улица позабудет об этом преступлении в свете новых событий. Произойдут чудеса. И самым главным чудом будет возвращение аль-Габаляуи к жизни.

Аватеф ахнула, а Ханаш спросил, нахмурившись:

— Ты с ума сошел?

Но Арафа твердил как одержимый:

— Лишь одно слово нашего деда могло подвигнуть лучших его потомков на поступки. Но смерть его потрясла людей сильнее всяких слов. И верный его сын должен сделать все, чтобы занять его место, чтобы стать им. Ты понял?

104

Когда последние звуки в квартале смолкли, Арафа собрался выйти из подвала. Аватеф с красными от слез глазами проводила его до конца коридора и сказала, прощаясь:

— Да хранит тебя Господь!

Ханаш же настаивал:

— Почему мне не пойти с тобой?

— Одному легче скрыться, чем двоим, — ответил Арафа.

Похлопывая Арафу по спине, Ханаш посоветовал:

— Бутылку применяй только в самом крайнем случае.

Арафа кивнул в знак согласия и вышел. Он окинул взглядом погруженный в темноту квартал и направился в сторону аль-Гамалии. Проделав огромный крюк через улицу аль-Ватавит, аль-Даррасу и пустыню за Большим Домом, с тыльной северной стороны, выходящей на пустыню, он подошел к дому Саадаллы. Его интересовало место ближе к центру стены. Он нащупал камень, отодвинул его и нырнул в лаз, который они с Ханашем рыли по ночам. До конца он прополз на животе, убрал тонкий заслон и оказался в саду дома главного надсмотрщика. Притаившись у стены, он осмотрелся. За закрытым окном в доме горел тусклый свет, в саду стояла темень, а вот в беседке бодрствовали при ярком освещении. Оттуда время от времени доносился грубый хохот — гулявшие буйствовали. Арафа достал из-за пазухи кинжал и приготовился. Время тянулось мучительно медленно. Но через полчаса гости стали расходиться. Дверь открылась, и мужчины один за другим зашагали к воротам в квартал. Впереди с фонарем в руке шел привратник. Заперев за гостями ворота, привратник повел Саадаллу в дом, освещая ему дорогу. Левой рукой Арафа подобрал с земли камень. Согнувшись, с кинжалом в правой руке, он затаился за пальмой, ожидая, пока Саадалла не ступит на первую ступеньку, ведущую в гостиную. Как только этот момент настал, Арафа подбежал и вонзил нож ему в спину повыше сердца. Вскрикнув, Саадалла рухнул наземь. Привратник в страхе обернулся, но не смог ничего разглядеть, так как брошенный Арафой камень расколол фонарь. Арафа бросился обратно к стене. Раздался оглушительный крик привратника, послышался топот и шум в доме и углу сада. Арафа споткнулся о корень срубленного дерева, упал навзничь и ощутил резкую боль в ноге и у локтя. Превозмогая ее, он ползком преодолел оставшееся расстояние до подкопа и спешно вылез из туннеля в пустыне. Он со стоном поднялся и побежал на восток. Прежде чем повернуть за стену Большого Дома, он оглянулся, увидел бегущих за ним людей и услышал крик: «Сюда!». Несмотря на боль, Арафа пустился быстрее к концу стены. Когда он преодолел пустырь между Большим Домом и домом управляющего, то увидел впереди факелы и какое-то движение, свернул в пустыню и бросился к рынку аль-Мукаттам. Арафа понимал, что боль рано или поздно заставит его остановиться. Топот преследователей приближался, их крики прорезали тишину: «Лови его!.. Держи!» Тогда Арафа вытащил из-за пазухи бутылку со смесью, над которой экспериментировал не один месяц. Он остановился и повернулся лицом к приближающимся. Прищурился, разглядел их фигуры и метнул бутылку. Через мгновение раздался взрыв. Никогда улица не слышала такого грохота. Под вопли и стоны Арафа побежал дальше, но догонять его уже никто не стал. На краю пустыни, задыхаясь и постанывая, он упал на землю. Какое-то время он пролежал в пустыне при свете звезд один, справляясь со своей болью, потом оглянулся, но в темноте ничего не увидел. Было тихо. Нужно идти, чего бы это ни стоило. Опираясь на руки, он поднялся, и потихоньку зашагал к аль-Даррасе. В начале квартала он заметил чей-то силуэт, с замиранием сердца уставился на прохожего, но человек прошел мимо, не обернувшись, и Арафа с облегчением выдохнул. Чтобы вернуться, он сделал тот же круг. Уже приближаясь к улице аль-Габаляуи, он различил непривычный для этого времени ночи шум: оглушительные крики, плач, ругательства. Ничего хорошего это ему не предвещало. Он долго медлил, затем, прижимаясь к стенам, стал пробираться к дому. На углу квартала он выглянул и заметил на расстоянии большую группу людей, собравшихся между домами Саадаллы и управляющего. Квартал же Касема был пуст и тих. Вдоль стен он добрался до подвала и упал на руки Аватеф и Ханашу. Они осмотрели его кровоточащую ногу. Испуганная Аватеф тотчас принесла кувшин с водой и промыла рану. Арафа терпел боль, стиснув зубы. Ханаш, помогавший Аватеф, произнес:

— Снаружи гнев нарастает как смерч.

— Что говорят о взрыве? — спросил Арафа с перекошенным от боли лицом.

— Те, кто гнался за тобой, много рассказывают, но им никто не верит. Они так напуганы ранами на лицах и шеях твоих преследователей! Рассказ о взрыве вызывает едва ли не больший интерес, чем смерть Саадаллы!

— Главный надсмотрщик убит. Завтра остальные будут драться друг с другом за его звание! — сказал Арафа.

Он посмотрел на жену, которая заботливо перевязывала ему рану, и нежно сказал:

— Время надсмотрщиков скоро закончится. И прежде всего будет наказан убийца твоего отца!

Аватеф ничего не ответила. Глаза Ханаша наполнились тревогой. От боли Арафа опустил голову ему на руки.

105

Рано утром в дверь подвала постучали. Открыв, Аватеф увидела перед собой дядюшку Юнуса — привратника дома управляющего. Она вежливо с ним поздоровалась и пригласила войти. Однако он остался стоять за порогом, сказав:

— Господин управляющий требует к себе Арафу. Ему срочно надо с ним посоветоваться.

Аватеф пошла сообщить Арафе. В свете недавних событий приглашение от столь высокого лица не сулило ничего хорошего. Вскоре Арафа вышел в самой лучшей своей одежде: на нем была белая галабея, яркая повязка на голове и начищенные тапочки. Однако он опирался на палку и ничем не мог скрыть свою неожиданную хромоту. Арафа поднял руку в знак приветствия:

— Я к вашим услугам!

Арафа пошел вслед за привратником. Вся улица была охвачена горем. В глазах жителей отражалось беспокойство, будто в страхе они спрашивали друг друга: что готовит им завтрашний день? Какие еще катастрофы произойдут? Пособники надсмотрщиков собирались в кофейнях и обсуждали дела. Из дома Саадаллы слышались причитания и плач. Арафа вошел за привратником в дом управляющего, прошел по увитому жасмином проходу и оказался в гостиной. Сходство этого дома с домом деда было очевидно. Может быть, особняк управляющего не был столь роскошен, но в остальном подражал Большому Дому. С раздражением Арафа подумал про себя: «Они копируют лишь то, в чем видят пользу для себя, но не для народа!» Привратник спросил разрешения пригласить Арафу и вернулся, показывая Арафе, что его ждут. Арафа вошел в большой зал: в углу сидел ожидающий его управляющий Кадри. Арафа остановился на расстоянии вытянутой руки и в почтении склонился. На первый взгляд управляющий показался ему высоким и крепко сложенным человеком с мясистым полнокровным лицом. Однако когда Кадри улыбнулся в ответ на приветствие, обнажились его гнилые зубы, и впечатление Арафы испортилось. Управляющий указал ему рукой сесть на диван рядом с ним, но Арафа направился к ближайшему креслу, проговорив:

— Прошу прощения, господин управляющий!

Однако управляющий настоял на своем, указывая на место рядом с собой одновременно вежливо и настойчиво.

— Сюда… Садись сюда.

Арафе пришлось сесть рядом на край дивана, при этом про себя он подумал: «Это неспроста!» Его мысли только подтвердились, когда привратник прикрыл дверь зала. Арафа почтительно молчал, тогда как управляющий смотрел на него в упор. Потом управляющий спокойно спросил доверительным тоном:

— Арафа! За что ты убил Саадаллу?

Их взгляды встретились. Арафа почувствовал напряжение. Все вокруг закружилось, события смешались у него в голове. Управляющий продолжал смотреть на него твердым взглядом, не оставляя сомнений в том, что ему было известно все. Не дав Арафе опомниться, управляющий резко добавил:

— Не бойся… Зачем же убивать, если потом так бояться? Соберись, чтобы ответить. Говори честно: зачем ты убил Саадаллу?

Молчание становилось невыносимым, и Арафа начал говорить, сам не зная что:

— Господин!.. Я…

— Негодяй! Думаешь, я блефую? Что у меня нет доказательств? Отвечай! Почему ты убил его?

В отчаянии и растерянности Арафа бесцельно обводил глазами зал. Ледяным голосом управляющий повторил:

— Не увиливай, Арафа! Если люди на улице узнают, что это ты, — разорвут тебя на части.

Из дома надсмотрщика послышались громкие причитания. Надежда Арафы на то, что все обойдется, рухнула. Он открыл рот, но не смог ничего произнести.

Управляющий бросил на него жесткий взгляд.

— Молчанием ты ничего не добьешься. Я вышвырну тебя наружу к этим зверям и скажу им: вот убийца Саадаллы! А если хочешь, скажу им: перед вами убийца аль-Габаляуи!

Осипшим голосом Арафа воскликнул:

— Аль-Габаляуи?!

— Ты делал подкопы у стен позади домов. В первый раз тебе удалось спастись, и ты решился на второй. Но зачем же убивать, Арафа?

В отчаянии, не понимая того, что говорит, Арафа произнес:

— Я не виноват, господин управляющий! Я не виноват!

Управляющий нахмурился.

— Если я тебя обвиню, никто и не потребует доказательств. На нашей улице слухи становятся правдой. И приговор выносят по слухам. А приговор — только казнь. Скажи мне, зачем ты вломился в Большой Дом? Зачем убил потом Саадаллу?

Ему известно все. Но как? Откуда он узнал? И почему обвиняет его наедине, а не прилюдно?

— Ты хотел украсть?

Арафа потупил взор, ничего не сказав. Разозлившись, управляющий закричал:

— Не молчи, гаденыш!

— Господин!

— Зачем тебе воровать, ведь ты живешь лучше многих?

— Душа у меня черная, — притворно признаваясь, произнес Арафа.

Управляющий победоносно рассмеялся. Арафа же растерянно спрашивал себя: почему управляющий до сих пор не расправился с ним? Почему не открыл его преступления никому из надсмотрщиков, а пригласил к себе таким странным образом? Управляющий дал ему время на раздумья, потом произнес:

— А ты опасный человек!

— Я несчастный человек…

— Разве можно считать несчастным того, кто обладает оружием, по сравнению с которым дубинки — ничто?!

Потерявши голову, по волосам не плачут. Управляющий — вот кто настоящий волшебник, а не он, Арафа. Управляющий наслаждался отчаянием Арафы.

— Тебя преследовал один из моих слуг. Он отстал от остальных, поэтому не пострадал от твоего оружия. Затем он осторожно шел за тобой, а ты ничего и не замечал. Ты столкнулся с ним в аль-Даррасе, но он не решился напасть на тебя в одиночку. Он поспешил ко мне, чтобы все рассказать.

— Мог ли он рассказать кому-то еще? — теряя волю, спросил Арафа.

Управляющий улыбнулся.

— Он верный слуга.

И значительно добавил:

— А теперь расскажи о своем оружии!

Ситуация прояснялась. Управляющему нужно нечто более ценное, чем жизнь Арафы. Арафа не видел выхода из этого положения. Понизив голос, он сказал:

— Оно проще, чем люди могут подумать.

Черты лица управляющего стали жестче, он нахмурился.

— Ведь я могу сейчас приказать обыскать твой дом. Но я не хочу привлекать к тебе внимание. Разве ты не понимаешь?

Помолчав, он добавил:

— Со мной ты не пропадешь!

Взгляд управляющего был полон решимости исполнить угрозу, и Арафа повиновался:

— Я сделаю все, что захочешь.

— Ты начал соображать, волшебник нашей улицы. Если бы я хотел убить тебя, то давно бы уже отдал тебя на съедение собакам.

Он кашлянул и продолжил:

— Оставим аль-Габаляуи и Саадаллу! Расскажи о своем оружии! Что это такое?

И Арафа схитрил:

— Волшебная бутыль!

Управляющий подозрительно посмотрел на него.

— Поясни!

Впервые ощутив спокойствие, Арафа ответил:

— На языке чудес разговаривает лишь тот, кто их творит!

— Не расскажешь, даже если я отпущу тебя подобру-поздорову?

Арафе хотелось рассмеяться, но он сделал серьезный вид.

— Я сказал все, как есть.

Управляющий недолго смотрел в пол, потом спросил, подняв голову:

— И много у тебя таких бутылок?

— Больше нет. Но я могу изготовить.

Управляющий скрипнул зубами.

— Вот гаденыш!

— Обыщи мой дом и убедишься сам! — ответил Арафа.

— Значит, ты можешь сделать такую же?

— Конечно! — уверенно заявил Арафа.

От возбуждения управляющий скрестил руки на груди и произнес:

— Я хочу много таких!

— У тебя будет столько, сколько пожелаешь, — ответил Арафа.

В первый раз они понимающе посмотрели друг на друга. Неожиданно смело Арафа сказал:

— Господин желает избавиться от проклятых надсмотрщиков?!

В глазах управляющего отразился странный блеск.

— Скажи мне откровенно, что заставило тебя вломиться в Большой Дом? — спросил он.

Арафа незамысловато ответил:

— Ничего. Простое любопытство. Мне жаль, что я убил его верного слугу. Я не хотел этого.

Управляющий снова недоверчиво взглянул на него.

— Ты стал причиной смерти великого человека!

— Мое сердце готово разорваться от горя! — воскликнул Арафа.

Управляющий пожал плечами.

— Нам бы дожить до его лет!

Грешный лицемер! Тебя волнует только имение!

— Да продлит Всевышний твои годы! — вслух произнес Арафа.

— Неужели ты залез туда исключительно из любопытства? — снова спросил управляющий.

— Да.

— А зачем было убивать Саадаллу?

— Потому что я, как и ты, хочу покончить со всеми надсмотрщиками, — откровенно признался Арафа.

Кадри улыбнулся:

— Они сущее зло!

Да ты ненавидишь их за то, что приходится делиться с ними доходами с имения, а не за их злые деяния.

— Правду говорите, господин! — воскликнул Арафа.

— Я озолочу тебя, — начал соблазнять его управляющий.

— Это для меня не цель, — уклончиво ответил Арафа.

— Хватит стараться за гроши! Будешь работать под моей защитой. И получишь все, что попросишь, — заключил довольный управляющий.

106

Все трое сели на диван. Арафа рассказал им обо всем, что с ним случилось, а Аватеф с Ханашем внимательно слушали его, затаив дыхание. Свой волнующий рассказ Арафа заключил словами:

— Выбора у нас нет. Саадалла еще не похоронен. Либо примем предложение, либо с нами расправятся.

— А что, если убежать? — предложила Аватеф.

— Нам не убежать. За нами повсюду следят.

— Но и под его покровительством мы не будем чувствовать себя в безопасности.

Он будто не хотел слышать этих ее слов и гнал от себя подобные мысли. Он обратился к Ханашу:

— А ты что скажешь?

Серьезно и печально тот ответил:

— Когда мы вернулись на эту улицу, наши надежды были скромные и простые. Но потом ты изменился, и ты сам виноват в этом. Стал строить громадные планы. Поначалу я им противился, но помогал тебе без колебаний. Постепенно я стал разделять твои идеи, пока, так же как и ты, не начал мечтать о райской жизни для нашей улицы. А теперь ты предлагаешь нам обратное — стать страшным орудием, с помощью которого будут управлять людьми, орудием, которому невозможно будет сопротивляться, которое нельзя будет победить. С надсмотрщиком можно драться, его хотя бы можно убить.

— У нас никогда не будет спокойной жизни, — добавила Аватеф. — Он получит от тебя то, что хочет, а потом избавится от тебя так же, как собирается сегодня избавиться от надсмотрщиков.

В глубине души Арафа понимал, что они оба правы, но не переставал размышлять. Обращаясь будто к самому себе, произнес:

— Я сделаю так, что он постоянно будет нуждаться в моем волшебстве!

— В лучшем случае ты станешь его новым надсмотрщиком, — возразила Аватеф.

Ханаш поддержал ее:

— Да. Надсмотрщиком, у которого вместо дубинки бутыль. Вспомни, как он относится к надсмотрщикам, и ты узнаешь, что станет с тобой.

Арафа разозлился:

— Господи! Такое впечатление, что я — алчен, а вы оба невинны! Вы же верили в меня. Сколько бессонных ночей я провел в дальней комнате! Я дважды подвергал себя смерти ради блага нашей улицы! Если вы отказываетесь от единственно возможного выбора, тогда скажите, что нужно делать?!

Он смотрел на них, полный гнева, а они молчали. Боль пронизывала его нутро, все вокруг представлялось ему кошмаром. Его преследовало странное чувство, что все его страдания — возмездие за жестокое нападение на дом деда. Ему стало еще хуже и горестнее. От отчаяния Аватеф шепотом взмолилась:

— Бежим!

— Как бежать?! — со злостью спросил ее Арафа.

— Не знаю! Но это же для тебя будет не труднее, чем проникнуть в дом аль-Габаляуи?

Арафа, сокрушаясь, вздохнул и спокойно ответил:

— Сейчас нас ждет управляющий. За нами следят. Как же спланировать побег?

Стало так тихо, как, наверное, было в могиле аль-Габаляуи. Арафа проговорил со злостью:

— Я не могу один нести ответственность за поражение.

Ханаш вздохнул и ответил, будто прося прощения:

— У нас нет выбора.

Потом с досадой добавил:

— Может, нам еще удастся спастись.

— Кто знает! — рассеянно отозвался Арафа и направился в дальнюю комнату. Ханаш последовал за ним. Они стали начинять бутылки стеклянными осколками с песком, как вдруг Арафа сказал:

— Надо договориться насчет условных обозначений, которыми мы будем описывать наши волшебные опыты. Все будем записывать в секретную тетрадь, чтобы труды наши не пропали даром и чтобы с моей смертью эксперименты не прекратились. Еще попрошу тебя подготовиться к обучению волшебству. Неизвестно, что готовит нам судьба.

Они продолжали сосредоточенно работать. Взглянув на Ханаша, Арафа заметил, что тот мрачен, и решил открыть ему свои планы.

— Эти бутылки — чтобы уничтожить надсмотрщиков.

Почти шепотом Ханаш ответил:

— Ни нам, ни жителям улицы пользы это не принесет.

Не отрываясь от работы, Арафа спросил:

— Что ты узнал из песен поэтов? Что в прошлом были мужи, подобные Габалю, Рифаа и Касему. Почему же равным им не появиться в будущем?

Ханаш вздохнул:

— Я часто считал тебя одним из них.

Арафа рассмеялся сухим отрывистым смехом и спросил:

— Твое мнение изменила моя неудача?

Ханаш не ответил, и Арафа продолжил:

— Я никогда не стану одним из них, хотя бы потому, что у них было множество сторонников на нашей улице. Меня же здесь никто не понимает.

Он рассмеялся.

— Касем мог привлечь людей одним добрым словом. Мне же потребуются годы и годы, чтобы обучить одного человека и сделать из него своего последователя.

Закончив наполнять бутылку, он закупорил ее и с восхищением поставил перед светильником.

— Сегодня их сердца трепещут от страха перед этой бутылкой, а лица уродуются ранами. А завтра от нее кто-то погибнет. Говорю тебе, возможности волшебства безграничны!

107

Кто же станет надсмотрщиком улицы? Об этом спрашивали люди с тех пор, как похоронили Саадаллу. Каждый квартал нахваливал своего надсмотрщика. Так, род Габаль утверждал, что Юсуф сильнейший из мужчин и его происхождение от аль-Габаляуи доказано. Рифаиты настаивали на том, что история улицы не знала никого благороднее их, а аль-Габаляуи похоронил Рифаа в своем доме собственными руками. Последователи Касема напоминали о том, что они воспользовались победой не для себя, а для общего блага, что в век правления Касема улица была едина и неделима и на ней царили справедливость и дух братства. Как обычно, сначала стали перешептываться в курильнях, потом конфликт вырвался наружу, поднялся шум, и люди приготовились к схватке не на жизнь, а на смерть. Надсмотрщики уже не появлялись в одиночку. И если выходили в курильню или кофейню, то только в окружении охраны, вооруженной дубинками. Поэты воспевали под ребаб каждый своего надсмотрщика. Подсчитывая предстоящие убытки, владельцы лавок и торговцы выглядели невесело. Люди будто не помнили уже о смерти аль-Габаляуи и убийстве Саадаллы, охваченные новым страхом и новыми заботами. Права была Умм Набавия, торговка бобами, когда во весь голос воскликнула:

— Что это за жизнь?! В пору мертвым завидовать!

А однажды вечером кто-то прокричал с крыши дома в квартале Габаль:

— Жители нашей улицы! Послушайте! Рассудите сами! Квартал Габаль — старейший на нашей улице. Габаль — первый из великих. Ни для кого не будет унижением, если вы примете Юсуфа главным надсмотрщиком.

Из кварталов Рифаа и Касема послышались насмешки, приправленные бранью и проклятиями. Тут же на улицу выскочили мальчишки и принялись распевать:

Эй, Юсуф, рожей похожий на вошь!

Для этой работы ничтожней тебя не найдешь!

Сердца наполнились злобой и черной ненавистью. И катастрофа бы уже разразилась, если бы в противостоянии участвовали не все три стороны. Двум из кварталов нужно было объединиться, либо один из них должен был выйти из борьбы. События начали развиваться вдалеке от самого квартала. В Бейт-аль-Кади встретились два торговца — один из рода Габаля, другой из рода Касема — и сцепились в жестокой драке: в итоге первый потерял глаз, а второй зубы. Позже в султанских банях завязалась перепалка между женщинами из всех трех кварталов. Голые, они царапали друг другу лица, выбивали зубы, хватали за руки, за ноги и таскали за волосы. По бане летали тазы, пемзы, мочалки и куски мыла. Побоище закончилось тем, что две женщины упали в обморок, у третьей случился выкидыш, остальные получили кровавые ссадины. В полдень того же дня, как только подравшиеся женщины вернулись домой, конфликты продолжились уже на крышах. В ход пошли кирпичи и грязная ругань. Небо над улицей заслонил град камней, а крик стоял такой, что было слышно за километры.

Неожиданно в доме Юсуфа, надсмотрщика рода Габаль, появился посланник с приглашением. Надсмотрщик принял меры, чтобы никто не увидел, как он входит в дом управляющего. Кадри любезно встретил его и попросил умерить страсти в его квартале, успокоив людей, ведь квартал Габаль примыкает к его участку. Пожимая на прощание надсмотрщику руку, управляющий намекнул, что при следующей встрече Юсуф уже станет надсмотрщиком улицы. Тот вышел от него опьяненный открытой поддержкой, уверенный в том, что звание главного надсмотрщика у него в кармане. Юсуф тут же навел порядок у себя в квартале. Габалиты начали перешептываться, ожидая, какое высокое положение они займут завтра. Новости просочились в другие кварталы, и началось волнение. Не прошло и нескольких дней, как Агаг с Сантури тайно встретились и договорились сначала убрать Юсуфа, а потом бросить жребий, который определит из них двоих надсмотрщика улицы. На рассвете следующего дня мужчины этих родов собрались и напали на квартал Габаль. Завязался жестокий бой, в котором Юсуф и несколько человек из его окружения были убиты, а остальные бежали. Род Габаль погрузился в отчаяние, охваченный страхом перед такой силой.

Определили время жеребьевки, мужчины и женщины из обоих кварталов начали стекаться на площадь перед Большим Домом. Люди заполнили пространство между домом управляющего и домом главного надсмотрщика, который должен был достаться выигравшему. В окружении своих людей появились Сантури и Агаг. Они обменялись приветствиями и любезностями. Агаг на глазах у всех обнял Сантури и громко произнес:

— Мы с тобой братья! И останемся ими навеки!

Сантури с воодушевлением ответил:

— Навсегда, о сильнейший!

Два квартала стояли друг напротив друга, разделенные лишь площадкой перед входом в Большой Дом. Один габалит и один рифаит принесли корзину с бумажками, поставили ее в центре и присоединились к своим. Было объявлено, что молот — знак Агага, а нож — символ Сантури и что их равное количество на бумажках. Привели мальчика. Тот с завязанными глазами вытащил из корзины бумажку, при всеобщем напряженном молчании развернул трубочку и поднял знак над головой. Касемиты возликовали:

— Сантури! Сантури!

Сантури протянул руку Агагу, и тот с улыбкой пожал ее.

— Да здравствует Сантури, надсмотрщик нашей улицы! — раздалось вокруг.

Из рядов рифаитов вышел человек и с распростертыми объятиями направился к Сантури. Надсмотрщик приготовился побрататься с ним, но человек со всей силы резким движением вонзил ему нож в сердце. Сантури замертво упал лицом вниз. С минуту люди не могли прийти в себя, потом раздались гневные выкрики и угрозы. Между кварталами началась жестокая кровавая битва. Но среди касемитов не нашлось никого, кто мог бы противостоять Агагу, и вскоре они поняли, что напрасно надеются на победу. Кто не был убит — бежал. Вечер еще не наступил, а Агаг был объявлен главным надсмотрщиком. В то время как из квартала Касема доносились вопли, рифаиты праздновали под радостные песни, танцуя прямо на дороге вокруг своего надсмотрщика, главного надсмотрщика Агага. Вдруг среди всего этого веселья раздался крик:

— Заткнитесь! Слушайте! Слушайте, бараны!

Все с удивлением обернулись на голос: он принадлежал Юнусу — привратнику управляющего, который стоял перед ними в окружении своей свиты. Агаг приблизился к нему со словами:

— Ваш подчиненный Агаг, надсмотрщик улицы и ваш слуга!

Управляющий презрительно взглянул на него и в страшной тишине, наступившей на улице, произнес:

— Никакие надсмотрщики улице не нужны, Агаг!

Рифаиты замерли в изумлении. Радостные улыбки исчезли с их лиц.

— Что вы хотите сказать? — спросил ошеломленный Агаг.

Четко и твердо управляющий повторил:

— Никаких надсмотрщиков нам здесь не надо. Оставьте улицу в покое!

— В покое? — усмехнулся Агаг.

Управляющий направил на него жесткий взгляд, но надсмотрщик с вызовом спросил:

— А кто тебя самого охранять будет?

Внезапно люди управляющего метнули в Агага и его подручных бутылки, от взрыва которых поднялся такой грохот, что стены задрожали. Осколки стекла с песком серьезно поранили лица, руки и ноги. Ужас схватил когтями людей, как коршун хватает цыплят. Разум помутился, руки-ноги онемели. Агаг с подручными попадали на землю, и на них тут же набросились слуги управляющего. В квартале Рифаа запричитали, а из двух других послышались злорадные выкрики. Юнус стоял посреди улицы и призывал всех успокоиться, пока не стало тихо. Тогда он прокричал:

— Жители нашей улицы! Благодаря нашему управляющему вы получили счастливую и безопасную жизнь. Да продлит Всевышний его годы! С этого дня ни один надсмотрщик не сможет унизить вас или отнять у вас деньги.

Над улицей пронеслись радостные возгласы.

108

Ночью Арафа с семьей перебрался из подвала в особняк справа от Большого Дома, предназначенный для надсмотрщика квартала рифаитов. Так распорядился управляющий, а его приказы не обсуждались. Арафа, Аватеф и Ханаш словно в сказку попали. Они гуляли по цветущему саду, ходили по роскошным галереям, гостиным, залам, спальням и столовым, бродили по первому и второму этажам, по крыше, на которой во всех углах стояли клетки с курами, кроликами и голубями. Впервые они примерили на себя дорогие одежды и вдохнули свежий воздух, наполненный благоуханными ароматами.

— Подобие Большого Дома. Только здесь нет никаких тайн, — произнес Арафа.

— А разве твое волшебство не есть тайна? — спросил Ханаш.

В глазах Аватеф читалось удивление. Она не переставала повторять:

— О таком и мечтать было нельзя!

Внешне все трое изменились до неузнаваемости. Не успели они обжить новый дом, как туда явилась группа мужчин и женщин. Один из них представился привратником, второй поваром, третий садовником, четвертый птичником, а женщины — домашней прислугой.

— Кто вас сюда направил? — растерялся Арафа.

— Господин управляющий, — ответил за всех привратник.

Вскоре Арафа был приглашен на встречу с управляющим и тут же направился к нему. Когда они сели рядом на диван в зале, управляющий пояснил:

— Мы будем часто видеться, Арафа. И пусть это тебя не беспокоит.

По правде говоря, Арафе это место было не по душе, и ему было неприятно беседовать с этим человеком, но он вежливо ответил:

— Это для меня всегда радость, мой господин!

— Твое волшебство — вот что приносит радость. Интересно, дом тебе понравился?

— Даже больше того, о чем я мечтал, о чем может мечтать такой бедняк, как я, — смущенно ответил Арафа. — Сегодня ко мне прибыли разные слуги.

Управляющий вгляделся ему в лицо.

— Это я послал их прислуживать тебе! Они будут тебя охранять.

— Охранять?

— Да, — засмеялся управляющий. — Ты разве не знаешь, что в квартале только и разговоров, что о твоем переезде? Между собой люди болтают, что именно тебе принадлежат волшебные бутылки. Родня у надсмотрщиков горячая, как тебе известно. Остальные же локти кусают от зависти. Поэтому ты в опасности. И я советую тебе никому не доверять, не выходить на улицу одному и не удаляться от дома.

Арафа нахмурился. Неужели он стал затворником, которого везде будут преследовать гнев и месть? Кадри продолжил:

— Не бойся! Мои люди будут поблизости. Наслаждайся жизнью у себя в доме, да и мой дом для тебя открыт. Ты ничего не теряешь, разве что пустыню и эту уличную грязь. Не забывай, ведь на улице говорят, что Саадаллу убили тем же оружием, что и Агага. И что убийца Саадаллы проник к нему в дом тем же способом, что и злоумышленник, который побывал в Большом Доме. А значит, Агага, Саадаллу и аль-Габаляуи убил один и тот же человек, а именно — волшебник Арафа.

— Проклятье на мою голову! — воскликнул Арафа и содрогнулся.

— Пока ты под моей защитой и под охраной моих людей, тебе не стоит ничего опасаться, — спокойно сказал управляющий.

Подлец! Я угодил в его капкан! Все свое волшебство я хотел направить на уничтожение тебя, а не в угоду тебе. Сегодня меня ненавидят те, кто раньше любил и кого я мечтал избавить от бед. Возможно, кто-то из них меня и убьет. Арафа попросил:

— Распредели долю надсмотрщиков между людьми, и они будут довольны.

Кадри усмехнулся:

— И стоило тогда расправляться с надсмотрщиками? — и, зло взглянув на Арафу, добавил: — Ищешь способ их успокоить? Брось! Скоро ты, как и я, привыкнешь к тому, что тебя ненавидят. И не забывай — твое истинное счастье в том, чтобы я был тобой доволен.

— Всегда к твоим услугам, — безнадежно проговорил Арафа.

Управляющий запрокинул голову к потолку, будто рассматривая лепнину на нем, потом сказал:

— Не хочу, чтобы развлечения твоей новой жизни отвлекали тебя от работы.

Арафа кивнул, соглашаясь, и управляющий продолжил:

— Надо изготовить как можно больше волшебных бутылок!

— Разве недостаточно того, что у тебя есть? — осторожно спросил Арафа.

Управляющий улыбнулся, еле сдерживая злость.

— Не разумно ли будет иметь хороший запас?

Арафа не ответил. Его охватило отчаяние. «Неужели так быстро пришла моя очередь?» — спросил он себя.

— Господин управляющий! Если я стесняю вас, разрешите мне покинуть улицу навсегда.

Управляющий притворился, что обеспокоен.

— Что ты такое говоришь?!

И Арафа ответил ему откровенностью:

— Я понимаю, что моя жизнь зависит оттого, насколько я тебе нужен.

Управляющий рассмеялся, однако в его смехе не чувствовалось веселья.

— Не думай, что я недооцениваю твой ум! Признаюсь, ты правильно мыслишь. Но с чего ты взял, что мои потребности ограничиваются бутылками? Разве ты не в силах с помощью своего волшебства изобрести другие чудеса?

Но Арафа продолжил начатую мысль, сказав сухо:

— Я не сомневаюсь, что именно твои люди открыли всем, какие услуги я тебе оказываю. Но ты должен помнить, что твоя жизнь также зависит от меня…

Управляющий угрожающе нахмурился, но Арафа решительно продолжил:

— Сегодня у тебя нет надсмотрщиков. Вся твоя сила заключается в бутылках. Пока они у тебя в избытке. Но если завтра со мной что-нибудь случится, послезавтра ты последуешь на тот свет за мной.

Внезапно управляющий, как зверь, набросился на него, схватил обеими руками за шею и сдавил так, что сам задрожал всем телом. Однако тут же ослабил хватку, убрал руки, изобразил улыбку, в которой сквозила ненависть, и выдавил:

— Смотри, до чего довел меня твой злой язык! А ведь нам незачем враждовать. Мы оба можем наслаждаться победой и жить спокойно.

Арафа глубоко вздохнул, чтобы перевести дыхание, а управляющий продолжил:

— В моем доме не бойся за свою жизнь! Я буду оберегать ее как свою собственную. Ты будешь пользоваться всеми благами, но не забывай о своем волшебстве, плоды которого важны для нас обоих. И знай! Тот, кто задумает предать другого, погубит себя!

Когда Арафа, вернувшись в свой новый дом, передавал этот разговор Аватеф и Ханашу, они слушали его нахмурившись. Было очевидно, что всем троим в их новой жизни недостает спокойствия. Однако за ужином, где стол ломился от яств и благородных вин, они позабыли о своих тревогах. Впервые Арафа громко смеялся, а Ханаш хохотал так, что сотрясался всем телом. Они поплыли по течению жизни и прежде всего оборудовали лабораторию в комнате за залом. Арафа старательно записывал в тетрадь символы, которые они обговорили с Ханашем и которые были понятны только им двоим. Однажды за работой Ханаш сказал Арафе:

— Мы как в тюрьме!

— Потише. И у стен есть уши, — предостерег его Арафа.

Ханаш злобно оглянулся в сторону двери и продолжил шепотом:

— Разве нельзя изобрести новое оружие, с помощью которого мы неожиданно нанесем ему удар?

Арафа обиженно ответил:

— С этими слугами под боком испытать его так, чтобы никто не прознал, не получится. От него ничего не утаишь. Даже если расправимся с ним, нас тотчас же растерзают разъяренные жители улицы.

— Зачем же тогда работать с таким рвением?

— А больше ничего не остается, — вздохнул Арафа.

После обеда Арафа наведывался к управляющему, чтобы составить ему компанию и выпить. А вечером возвращался домой, где в саду или в беседке его ждал Ханаш с уже дымящимся кальяном, заправленным гашишем. Они никогда не слыли гашишниками, но со временем пристрастились. Их заставила скука. Даже Аватеф научилась курить. Они пытались избавиться от страха, отчаяния и тяжелого чувства вины, стараясь не вспоминать о том, какие радужные надежды питали в прошлом. У мужчин, в отличие от Аватеф, по крайней мере было занятие. Она же ела, пока не наедалась, спала, пока ей это не надоедало, проводила время в саду, наслаждаясь его красками, пока ей это не опостылело. Она понимала, что живет той жизнью, о которой мечтал Адхам. Но какой тяжелой она оказалась! Сейчас Аватеф не понимала, как можно было стремиться к такому существованию. Возможно, она чувствовала бы себя иначе, если бы не была узницей и ее не окружали злоба и презрение. Но ей суждено до конца оставаться взаперти и ощущать на себе ненавистные взгляды. Выхода не было, и она нашла его в гашише.

Однажды Арафа задержался в доме управляющего, и Аватеф решила дождаться его в саду. Уже взошла луна, а она сидела в ожидании, слушая, как качаются ветви и квакают лягушки. Вдруг ее внимание привлек шум отворяющейся двери. Она приготовилась уже встретить Арафу, как вдруг услышала шорох одежды — кто-то вышел из подвала. Со своего места в лунном свете она разглядела силуэт служанки. Та, не замечая Аватеф, подошла к двери. Арафа зашел, покачиваясь. Служанка отступила к стене гостиной, Арафа последовал за ней. И хотя их скрыла тень, Аватеф поняла, что они слились в объятьях.

109

Аватеф взорвалась. На ее месте так поступила бы каждая женщина с улицы аль-Габаляуи. Она, как тигрица, набросилась на обнимающихся и ударила Арафу кулаком по голове. Тот, не понимая, что происходит, попятился, закачался, потерял равновесие и упал. Аватеф вонзила свои ногти служанке в шею и так толкнула ее, что крик женщины нарушил ночную тишину. Поднявшийся тем временем Арафа не осмеливался вмешаться в драку. На крик спешно прибежал Ханаш, а за ним слуги. Сообразив, в чем дело, он отпустил слуг, всеми силами постарался утихомирить женщин и отвел выкрикивающую ругательства и проклятья Аватеф в дом. Шатаясь, Арафа добрался до беседки, откуда открывался вид на пустыню, рухнул на циновку и в полузабытьи вытянул ноги, опершись головой о стенку. Вскоре к нему подошел Ханаш и молча сел напротив. Ханаш бросил на Арафу беглый взгляд, потом уставился в землю и сказал:

— Рано или поздно это должно было случиться.

Арафа поднял на него виноватые глаза, но тут же отвел их.

— Разведи огонь! — попросил он.

Почти до самого утра они оставались в беседке. Служанку выгнали, а на ее место взяли другую. Аватеф казалось, что сама атмосфера дома дышит соблазнами. Каждый шаг мужа она стала толковать превратно. Излишняя подозрительность отравляла ей жизнь. Она потеряла последнее из утешений, которое скрашивало ее наполненную страхами жизнь в заточении. Она не чувствовала, что этот дом ее и что ее муж принадлежал ей. Днем он был таким же пленником, а вечером отправлялся в дом, полный разврата. Где тот Арафа, которого она любила? Который взял ее в жены, бросив вызов Сантури? Который подвергал опасности собственную жизнь ради улицы? Которого она считала одним из тех мужей, чьи имена воспевают поэты? Сегодня он такой же подлец, как Кадри или Саадалла. Жизнь рядом с ним превратилась в ужасную пытку, страхи не давали ей спать. И однажды, вернувшись из дома управляющего, Арафа не обнаружил жены. Привратник сказал ему, что она ушла, как стемнело, и с того времени не возвращалась. Дыхнув на привратника алкоголем, Арафа спросил:

— Куда она могла пойти?

Ответ дал Ханаш, который с сочувствием сказал:

— Если она не покидала улицы, то она у своей старой соседки Умм Занфаль, торговки вареньем.

— Женщины не ценят хорошего обращения! Уж это известно жителям нашей улицы. Не пойду за ней, пока она, раскаявшись, сама не придет! — рассердился Арафа.

Но Аватеф не возвращалась. Прошло десять дней. И тогда Арафа решил ночью незаметно от посторонних глаз отправиться к Умм Занфаль. Выбрав момент, он выскользнул из дома в сопровождении Ханаша. Но, не пройдя и нескольких шагов, они услышали за спиной шум и, обернувшись, увидели двух слуг.

— Возвращайтесь в дом! — прикрикнул на них Арафа.

— Мы будем охранять тебя, как приказал господин управляющий, — ответил один из них.

Арафа еле сдержал гнев. Они дошли до старого дома в квартале Касема и поднялись на последний этаж, где жила Умм Занфаль. Арафа постучал несколько раз, и ему открыла сама Аватеф с заспанным лицом. Узнав его в свете фонарика, который она держала в руке, Аватеф нахмурилась и сделала шаг назад. Он вошел за ней, прикрыв за собой дверь. Умм Занфаль, дремавшая в углу, проснулась и в недоумении уставилась на гостя.

— Зачем пришел? — резко спросила Аватеф. — Чего тебе надо? Возвращайся в свой распрекрасный дом.

Уставившаяся на него Умм Занфаль взволнованно прошептала:

— Волшебник Арафа!

Не обращая внимания на потрясенную женщину, Арафа попросил:

— Будь разумной! Пойдем со мной!

Так же резко она ответила:

— Я не вернусь в твою тюрьму. Только здесь, в этой комнате, я обрела душевное спокойствие.

— Но ты моя жена.

Она повысила голос:

— У тебя там есть жены!

Умм Занфаль возмутилась:

— Дай ей поспать и приходи утром!

Не говоря ни слова, он бросил на женщину сердитый взгляд и перевел его на жену.

— За каждым мужчиной водится грешок.

— У тебя их много! — вскричала Аватеф.

Он склонился к ней и, пытаясь тронуть ей душу, нежно признался:

— Аватеф, я не могу без тебя.

— А я без тебя могу!

— Предаешь меня из-за ошибки, которую я совершил по пьяни! — воскликнул он.

— Не оправдывайся пьянством! Вся твоя жизнь — сплошные ошибки. Тебе придется придумать тысячу оправданий, чтобы обелить себя. А в результате меня ждут лишь мучения и страдания.

— Во всяком случае, со мной жить лучше, чем в этой комнатушке.

Она горько улыбнулась и спросила с насмешкой:

— Кто знает? Скажи, а как твои тюремщики разрешили тебе прийти сюда?!

— Аватеф!

Она упорствовала:

— Я не вернусь в тот дом! Мне там нечего делать. Только зевать да сталкиваться с любовницами моего мужа, великого волшебника.

Напрасно он пытался уговорить ее. Она была непримирима. Он злился и ругал ее, но, ничего не добившись, ушел в сопровождении двух слуг.

— Что будешь делать? — спросил Ханаш.

— То же, что и каждый день, — безразлично ответил Арафа.

— Есть новости о твоей жене? — спросил его управляющий.

Присаживаясь рядом, Арафа ответил:

— Да хранит тебя Всевышний! Она упряма, как ослица.

— Не забивай голову! У тебя будет их много, — пренебрежительно сказал управляющий и принялся внимательно рассматривать Арафу.

— Твоя жена что-нибудь знает о твоей работе? — спросил он.

Арафа бросил на него подозрительный взгляд и ответил:

— В волшебстве разбираются только волшебники!

— Я опасаюсь, что…

— Не бойся того, чего на самом деле нет.

Несколько секунд они молчали, пока Арафа взволнованно не проговорил:

— Даже не вздумай причинить ей вред! Пока я жив…

Управляющий сдержал гнев, улыбнулся и указал на два наполненных вином стакана.

— А кто сказал, что я собираюсь причинить ей вред?

110

Между Кадри и Арафой завязалась дружба, и управляющий стал приглашать его на особые вечера, которые обычно устраивал за полночь в большом зале. Попав туда, Арафа поразился обилию вкусных блюд, дорогих напитков, а также обнаженным танцовщицам, чуть было не потеряв от всего этого рассудок. В тот вечер Арафа увидел в управляющем ничем не сдерживаемое безумное животное. Управляющий пригласил Арафу кутить в сад, где под кронами деревьев в лунном свете журчал ручей. На земле были разложены фрукты и стояли бутылки с вином, а перед ними сидели две красавицы. Одна из них следила за жаровней, другая занималась кальяном. Ночной ветерок доносил до них благоухание цветов, звуки ребаба и слова песни:

О стебель душистой гвоздики в райском саду!

Срезанный, даришь нам ароматов своих красоту!

Ночь была ясной. Луна, казалось, смотрела на них своим глазом через сплетения ветвей и листьев, а когда ветер раскачивал деревья, был виден ее полный диск. От близости женщин и дурмана кальяна у Арафы помутилось в голове, и ему почудилось, что он кружится вместе с небосводом.

— Да упокоит Всевышний душу Адхама! — произнес он.

— Да упокоится душа Идриса! — улыбнулся управляющий и спросил: — С чего ты вспомнил о нем?

— Это место напоминает о нем.

— Адхам любил помечтать. Но все его мечты вложил ему в голову аль-Габаляуи. — Потом, засмеявшись, добавил: — Аль-Габаляуи, которого ты избавил от земных мук!

Сердце Арафы сжалось, восторг пропал, и он грустно прошептал:

— За свою жизнь я убил только одного злого надсмотрщика.

— А слуга аль-Габаляуи?

— Я не хотел убивать его.

— Ты трус, Арафа! — усмехнулся управляющий.

Арафа, забыв про кальян и музыку, уставился сквозь ветки на луну, а потом принялся наблюдать за девушкой, раздувающей уголь. Вдруг управляющий окликнул его:

— Что с тобой? Ты рассеянный!

Арафа обернулся к нему с улыбкой.

— Вы всегда проводите вечера в одиночестве, господин управляющий?

— Здесь нет компании, достойной меня.

— И у меня нет, кроме Ханаша.

Кадри пренебрежительно заметил:

— Смотря сколько выпьешь. Можно напиться так, что тебе уже все равно, один ты или нет.

После некоторых колебаний Арафа все же спросил:

— Мы будто в тюрьме, господин управляющий…

Тот резко ответил:

— А ты как думал? Мы окружены людьми, ненавидящими нас!

Арафа вспомнил слова Аватеф о том, что ей милее оставаться в убогом жилище Умм Занфаль, чем возвращаться в его особняк, и он сказал, вздохнув:

— Проклятье!

— Не порть вечер!

Арафа взял кальян и сказал:

— Пусть ничто не испортит нам жизнь, а не только вечер!

Кадри рассмеялся:

— Достаточно того, что благодаря твоему волшебству мы продлили себе молодость!

Он полной грудью вдохнул ароматы сада, растворенные в ночной прохладе, и сказал:

— Нам повезло, что от Арафы есть польза!

Выпустив густую струю дыма, будто посеребренную в лунном свете, управляющий отдал кальян обратно девушке и грустно сказал:

— Почему наступает старость? Мы едим самые лучшие яства, пьем самые благородные напитки, живем в неге, а старость подкрадывается и настигает, когда мы не ждем. Она приближается так же неумолимо, как наступление дня или ночи.

— Но благодаря таблеткам Арафы холодная старость превращается в горячую молодость!

— Но есть то, перед чем ты все же бессилен!

— Что это, господин?

Погрустнев, управляющий спросил:

— Что самое противное твоему сердцу?

Скорее всего, тюрьма, в которую он угодил, скорее всего, ненавистные взгляды людей, скорее всего, то, что пришлось отказаться от своей цели. Но вслух он сказал:

— Утрата молодости.

— Не думаю, что ты этого боишься.

— Как не бояться? Моя жена сердится на меня.

— Женщины всегда находят повод для того, чтобы поругаться.

Порывы ветра усилились, ветки зашелестели, угольки в жаровне вспыхнули.

— Почему мы умираем, Арафа? — спросил Кадри.

Арафа только печально посмотрел на него, не дав ответа.

— Даже аль-Габаляуи умер, — добавил управляющий.

Будто игла вонзилась в сердце Арафы.

— Все мы смертны, все уйдем вслед за родителями.

— Не надо напоминать мне об этом еще раз! — с раздражением бросил управляющий.

— Живи долго! — ответил ему Арафа.

— Живи долго или мало, а все равно тебя ждет яма, кишащая червями.

— Не позволяй таким мыслям отравлять себе вечер! — мягко сказал ему Арафа.

— Не могу от них избавиться. Смерть… смерть… меня преследует смерть. Она может прийти за тобой в любой момент. Может быть нелепой, беспричинной. Где сейчас аль-Габаляуи? Где все те, чьи подвиги воспевает ребаб? Все, что должно было остаться, уничтожено смертью.

Арафа взглянул на управляющего: бледное лицо, глаза, полные страха. Вопиющее противоречие между его внутренним состоянием и его положением на улице. Арафу это тронуло, и он обратился к нему, чтобы успокоить:

— Важно, чтобы жизнь прошла достойно.

Кадри в гневе махнул рукой и закричал так, что положил конец идиллии этого вечера:

— У меня достойная жизнь! Хорошая жизнь! Я ни в чем не нуждаюсь. Даже молодость мне вернули таблетки. Но какая от всего этого польза, если смерть следует за нами тенью? Как забыть о ней, если она постоянно о себе напоминает?

Ему было приятно наблюдать, как мучается управляющий, и в глубине души он посмеивался над его чувствами. Он с тоской окинул взглядом руку красавицы и подумал: никто не скажет наверняка, что следующей ночью я увижу луну.

— Наверное, нужно еще выпить! — предложил он.

— А утром придем в себя.

Подумав, что лучше момента не найти, Арафа сказал:

— Если бы не зависть обездоленных людей, мы бы ощущали иной вкус к жизни!

Управляющий с презрением рассмеялся.

— Давай лучше поговорим о чудесах! Если бы мы сделали так, чтобы все на улице жили как мы, разве нас перестала бы преследовать смерть?

Арафа кивнул, чтобы остудить пыл управляющего, и продолжил:

— Но смерть всегда там, где бедность, голод и несчастья.

— А там где их нет, глупец?

— Да, — улыбнулся Арафа, — смерть ходит и среди богатых, потому что она подобна болезням.

— Ты оправдываешь свое бессилие, — засмеялся управляющий.

От его смеха Арафа приободрился.

— Мы же о смерти ничего не знаем. Но, вероятно, так и есть. Если люди станут жить лучше, то зла станет меньше. Жизнь станет цениться. И каждый, кто обретет счастье, поймет, насколько необходимо беречь жизнь.

— Все равно будут убивать.

— Люди объединят усилия, чтобы противостоять смерти. Все, у кого есть способности, займутся волшебством. И тогда самой смерти будет угрожать небытие.

Управляющий только громко усмехнулся и мечтательно прикрыл глаза. Арафа взял трубку кальяна и сделал глубокую затяжку, от которой вспыхнул уголек. Вновь послышался ребаб, и нежный голос запел: «Пусть эта ночь не кончается!»

— Ты, Арафа, гашишник а не волшебник, — сказал ему Кадри.

— Только так мы победим смерть, — наивно ответил Арафа.

— А ты не можешь сделать это в одиночку?

— Я работаю каждый день, не щадя себя, но один я бессилен.

Управляющий долго, но без наслаждения слушал песню, потом сказал:

— Если бы тебе удалось, Арафа! А что бы ты сделал, если бы у тебя получилось?

И тогда с его губ сорвалось:

— Я воскресил бы аль-Габаляуи.

Управляющий разочарованно скривил рот.

— Ты думаешь об этом, потому что ты убил его!

От боли Арафа сжался и еле слышно прошептал:

— Если бы у тебя получилось, Арафа…

111

На рассвете Арафа покинул дом управляющего. Он был настолько пьян, что мир вокруг казался ему полным каких-то звуков и видений. Еле держась на ногах, он шел в сторону своего дома по кварталу, погруженному в сон. На полпути перед воротами Большого Дома дорогу ему преградил неизвестно откуда появившийся человек. Арафа услышал:

— Доброе утро, уважаемый Арафа!

От неожиданности он испугался. Однако следовавшие за ним слуги набросились на человека и крепко его схватили. Арафа пригляделся и к своему удивлению увидел перед собой чернокожую женщину в черной галабее, скрывавшей ее фигуру от шеи до пят. Он приказал слугам отпустить ее и спросил:

— Чего тебе, старуха?

— Хочу поговорить с тобой наедине, — ответила она, и Арафа убедился, что разговаривает с черной женщиной.

— Почему?

— Хочу пожаловаться тебе на свое горе.

Арафа разозлился и уже собрался идти:

— Бог поможет!

Но она взмолилась:

— Выслушай меня ради своего дорогого деда!

Он сердито посмотрел на нее и не смог отвести взгляда. Где и когда он видел это лицо?! Вдруг сердце его екнуло, и он вмиг протрезвел. Это лицо он видел в ту злополучную ночь на пороге комнаты аль-Габаляуи, когда прятался за креслом. Это служанка аль-Габаляуи, которая спала с ним в одной комнате. Арафа испугался, ноги его онемели, и он с ужасом продолжал смотреть ей в лицо.

— Прогнать ее? — спросил слуга.

— Идите! Ждите у ворот дома! — ответил Арафа.

Он дождался, пока они останутся со старухой вдвоем у Большого Дома. Он снова рассмотрел ее черное высохшее лицо, высокий лоб, острый подбородок, морщины на лбу и вокруг рта. Чтобы успокоиться, он сказал себе, что она вряд ли видела его той ночью. Но где же она была все это время после смерти аль-Габаляуи? И зачем она пришла?

— Да, госпожа, я слушаю, — произнес Арафа.

Она тихо сказала:

— Мне не на что жаловаться. Я просто хотела остаться с тобой с глазу на глаз, чтобы выполнить просьбу.

— Чью просьбу? — спросил Арафа и склонился к ней ближе.

— Я была служанкой аль-Габаляуи. Он скончался у меня на руках!

— Ты?

— Да, я. Поверь мне!

Но Арафа и так знал, ему не нужны были доказательства.

— Как он умер? — взволнованно спросил он.

Она печально ответила:

— Как только обнаружили мертвого слугу, ему стало плохо. Я подбежала, чтобы не дать ему упасть, этому богатырю, которому когда-то подчинилась сама пустыня!

В ночной тишине послышалось, как Арафа всхлипнул от горя. Он спрятал лицо, будто бы от лунного света. Женщина продолжала:

— Я должна выполнить его просьбу.

Вздрагивая, он поднял голову.

— Что за просьба? Говори!

Ровным, как свет луны, голосом она сказала:

— Прежде чем отдать душу, он велел мне: «Иди к волшебнику Арафе и скажи ему, что его дед умер довольный им».

Арафа подскочил как ужаленный и закричал:

— Врешь! Что ты задумала?

— Господин, успокойтесь!

— Что за игру ты ведешь?

— Я говорю все, как есть. Господь свидетель! — стала оправдываться она.

Он посмотрел на нее с подозрением.

— Что тебе известно об убийце?

— Ничего, господин. Я сама была прикована к постели после смерти хозяина. Как только мне стало лучше, я сразу направилась к тебе.

— Так что он тебе сказал?

— «Иди к волшебнику Арафе и скажи, что его дед умер довольный им».

— Обманщица! — вскричал Арафа. — Ты же знаешь, что это я… — Он переменил тон. — Как ты нашла меня?

— Я расспросила о тебе. Мне сказали, что ты в доме управляющего. Я ждала, пока ты выйдешь.

— Разве ты не слышала разговоров о том, что это я убил аль-Габаляуи?

Старуха ужаснулась.

— Никто не убивал аль-Габаляуи. Никто и не смог бы его убить.

— Его погубил тот, кто убил его слугу.

— Ложь! — сердито ответила она. — Выдумки! Он умер у меня на руках.

Арафе захотелось плакать, но он сдержал слезы и посмотрел на нее исподлобья.

— Ну, я пойду, — просто сказала она.

— Поклянись, что говоришь правду, — остановил ее Арафа низким и хриплым голосом, словно это был голос мучавшей его совести.

Она твердо ответила:

— Клянусь! Всевышний свидетель!

Уже занималась заря. Арафа проводил старуху взглядом, пока та не скрылась, и пошел. В спальне он рухнул без сознания. А когда через несколько минут очнулся, почувствовал себя уставшим до смерти и заснул. Однако проспал не более двух часов. Он вскочил, встревоженный, позвал Ханаша и рассказал ему о женщине. Ханаш слушал, обеспокоенно глядя ему в лицо. А когда рассказ закончился, он рассмеялся:

— Вчера ты много выпил.

Рассердившись, Арафа закричал:

— Это не бред пьяного! Это было на самом деле!

— Да. Тебе надо выспаться.

— Ты мне не веришь?

— Конечно, нет. Если выспишься, как я тебе советую, ты и не вспомнишь всю эту историю.

— Но почему ты мне не веришь?

— Я стоял у окна. Я видел, что ты вышел из дома управляющего и направился через квартал домой. Ты ненадолго остановился у Большого Дома, а затем продолжил путь в сопровождении двух слуг.

Арафа вскочил, полный решимости.

— Идем, спросим их!

Но Ханаш предостерег его:

— Нет! А то они будут сомневаться, в своем ли ты уме.

— Они подтвердят тебе мои слова, — продолжал настаивать Арафа.

— Нас никто не уважает, кроме слуг, а ты хочешь, чтобы и они думали о нас плохо, — взмолился Ханаш.

Взгляд Арафы стал безумным.

— Я не сумасшедший, — растерянно произнес он. — И дело не в вине. Аль-Габаляуи умер, но остался мною доволен.

— Пусть так, — сказал Ханаш с сочувствием. — Но не зови слуг!

Подумав, Ханаш предложил:

— Давай пригласим эту женщину! Пусть она сама скажет! Куда она пошла?

Арафа нахмурился, вспоминая, и с горечью произнес:

— Я забыл спросить, где она живет!

— Если бы все это произошло на самом деле, ты бы не дал ей уйти!

— Но это правда! — вскричал Арафа, настаивая. — Я не сумасшедший! Аль-Габаляуи умер, довольный мной.

— Пожалей себя! Дай себе отдых, — с сочувствием произнес Ханаш.

Ханаш подошел к нему, погладил по голове, осторожно уложил в кровать и оставался с ним, пока тот не заснул. Обессиленный Арафа закрыл глаза и погрузился в глубокий сон.

112

Спокойно и решительно Арафа заявил:

— Я решил бежать.

Для Ханаша эти слова были настолько неожиданны, что его руки так и застыли за работой. Он опасливо оглянулся вокруг. Несмотря на то что дверь лаборатории была закрыта, Ханаш испугался. Арафа, не обращая внимания на его страх, продолжал работать.

— Эта тюрьма постоянно вызывает у меня мысли о смерти, о том, что все это веселье, песни и танцы — прелюдия к смерти. Мне даже кажется, что клумбы здесь пахнут как могилы, — сказал Арафа.

— Но на улице нас ожидает реальная смерть, — тревожно сказал Ханаш.

— Мы убежим далеко от этой улицы. — Он посмотрел Ханашу в глаза и добавил: — А потом вернемся, чтобы победить.

— Если сможем убежать!

— Эти соглядатаи уже потеряли бдительность. Убежать будет нетрудно.

Они молчали и сосредоточенно работали. Потом Арафа спросил:

— Разве ты не этого хотел?!

— Я почти забыл, — смущенно пробормотал Ханаш в ответ. — Но скажи, что заставило тебя решиться сегодня?

Арафа улыбнулся.

— Дед объявил о том, что доволен мною, несмотря на то что я вломился в его дом и убил слугу.

На лице Ханаша опять появилось удивление.

— Ты будешь рисковать своей жизнью из-за увиденного в пьяном бреду?

— Называй это как хочешь! Но я уверен в том, что он умирал, довольный мной. Его не рассердило ни вторжение, ни убийство. Но если бы он видел сегодняшнюю мою жизнь, то пришел бы в ярость, — сказал Арафа и шепотом добавил: — Поэтому он и напомнил мне, что прежде был мною доволен.

Ханаш покачал головой от изумления.

— Раньше ты не говорил о деде с таким уважением.

— Тогда я во многом сомневался. Сейчас его нет, а об умерших плохо не говорят.

— Да помилует его Всевышний!

— Вряд ли я забуду, что стал причиной его смерти. Поэтому мой долг — вернуть его к жизни, если смогу. Если мне будет сопутствовать удача, мы забудем, что такое смерть.

Ханаш с сочувствием посмотрел на Арафу.

— Пока благодаря своему волшебству ты получил лишь бодрящие таблетки и бутылки, способные погубить жизнь!

— Мы стоим у истоков. Реальные возможности волшебства безграничны, хотя нам пока и неизвестны. Их и вообразить нельзя, — он обвел комнату взглядом. — Мы уничтожим здесь все, сохраним только тетрадь, в которой записаны все наши секреты. Я спрячу ее на груди. А убежать будет не так трудно, как ты думаешь.

Вечером Арафа, как всегда, пошел в гости к управляющему и вернулся незадолго до рассвета. Ханаш не спал, дожидаясь его. Они переждали час в спальне, чтобы удостовериться, что слуги заснули, и неслышно, с большой осторожностью проскользнули в гостиную. Слуга, спавший на балконе, мерно похрапывал. Они спустились по лестнице и повернули к двери. Ханаш склонился над постелью привратника, замахнулся палкой и ударил ею по пустому матрасу, спрятанному под одеялом. Удар оказался громким. Значит, привратника в кровати нет. Испугавшись, что они могли разбудить кого-то из слуг, Арафа с Ханашем встали за дверью, их сердца бешенно бились. Арафа поднял щеколду, медленно открыл дверь и вышел. Ханаш за ним. Они прикрыли дверь и стали вдоль стен пробираться к дому Умм Занфаль. Вокруг было темно и тихо. На полдороге им попалась собака. Животное насторожилось и бросилось к ним, чтобы обнюхать. Собака прошла за ними несколько шагов и, зевнув, остановилась. Подойдя ко входу в дом, Арафа прошептал:

— Жди меня здесь. Если услышишь что-нибудь подозрительное, свисти и беги к рынку аль-Мукаттам.

Арафа вошел в дом, дошел по галерее до лестницы и поднялся в комнату Умм Занфаль. Арафа постучал и услышал голос жены, спрашивающей, кто там.

— Это я, Арафа. Открой, Аватеф! — ответил он горячо и быстро.

Она открыла, и в свете фонарика у нее в руке он увидел бледное после сна лицо.

— Иди за мной! Мы уходим с улицы! — сразу сказал он ей.

Она изумленно смотрела на него, а потом за ее спиной показалась Умм Занфаль.

— Мы бежим с улицы. Все будет по-старому. Скорее!

Она колебалась. Потом недовольным голосом спросила:

— Почему ты вдруг обо мне вспомнил?

— Потом поговорим. Дорога каждая минута! — терял терпение Арафа.

Вдруг с улицы послышался свист Ханаша и шум. В ужасе Арафа закричал:

— Вот собаки! Шанс упущен, Аватеф!

Он выскочил на лестницу и увидел во дворе огни и фигуры. Арафа в отчаянии отступил.

— Сюда! — позвала его Аватеф.

— Нет! Не заходи! — вскричала Умм Занфаль, испугавшись за себя.

Какой смысл прятаться в комнате? Арафа заметил у лестницы окошко и спросил жену:

— Куда оно выходит?

— Просто отдушина.

Он вынул из-за пазухи тетрадь, оттолкнул Умм Занфаль, мешавшую ему, запихнул тетрадь в окошко и поспешил выбраться из дома, захлопнув за собой дверь. Прыжками он преодолел несколько ступенек и поднялся на крышу. Оттуда взглянул на улицу и увидел, что там полно людей с факелами. Послышался топот поднимающихся. Он добежал по крыше до стены соседнего к аль-Гамалии дома, но увидел, что и с той стороны уже бегут люди, впереди них также человек с факелом. Арафа метнулся к стене другого дома, примыкающего к кварталу рифаитов, но и на его крыше замелькали факелы. Его охватило отчаяние. Показалось, будто он услышал, как завопила Умм Занфаль. Неужели они ворвались к женщинам? И схватили Аватеф? Вдруг у входа на крышу раздался голос:

— Сдавайся, Арафа!

Арафа замер, не в силах произнести ни слова. К нему никто не подошел, а голос предупредил:

— Если у тебя с собой бутылка, то у нас они тоже есть!

— У меня ничего нет, — ответил Арафа.

Тогда на него набросились и связали. Арафа узнал Юнуса, привратника управляющего, который подошел к нему и сказал:

— Подлец! Негодяй! Кусаешь руку подающего тебе?!

Уже на улице, увидев, как двое мужчин ведут перед ним Аватеф, Арафа взмолился:

— Отпустите ее! Она ни при чем!

В то же мгновение Арафа получил сильный удар в висок, от которого потерял сознание.

113

Арафа и Аватеф со связанными за спиной руками предстали перед разъяренным управляющим. Управляющий снова и снова обрушивался на Арафу с пощечинами, пока рука не устала. Тогда он закричал:

— Ты ходил в мой дом, а сам замышлял преступление против меня, сукин сын!

Со слезами на глазах Аватеф произнесла:

— Он приходил ко мне, только чтобы помириться!

Управляющий плюнул ей в лицо.

— Замолчи, негодяйка!

— Она не виновата. Она ни о чем не знала, — защитил ее Арафа.

— Она была твоей сообщницей, когда ты убил аль-Габаляуи, и в других твоих преступлениях. — Потом голос его прогремел: — Решил сбежать? Так я помогу тебе сбежать еще дальше, вон с этого света!

Он позвал людей, и они принесли мешки. Аватеф подтолкнули, она упала лицом вниз, ей тут же связали ноги, несмотря на ее истошные вопли, запихали в мешок и накрепко его завязали. Обезумев, Арафа закричал:

— Задумали убить нас? Так завтра же вас самих убьют ненавидящие вас!

Управляющий холодно рассмеялся.

— У меня столько бутылок, что на мой век хватит.

— Ханаш сбежал. У него все секреты. Когда-нибудь он вернется, и у него будет такое мощное оружие, которое избавит от вас весь квартал.

Его пнули ногой в живот, и он упал, корчась от боли. На него накинулись и также запихали в мешок. Обоих выволокли в мешках на улицу и понесли в сторону пустыни. Аватеф тут же потеряла сознание, а для Арафы эта мучительная пытка продолжалась. Куда они их несут? Какую смерть им готовят? Забьют до смерти дубинками? Камнями? Сожгут? Или сбросят в пропасть? Вот они, последние минуты жизни, которая была наполнена болью. Даже волшебство бессильно в этой безвыходной ситуации. Голова его с кровоподтеками от полученных побоев упиралась в дно мешка, и Арафа задыхался. Только со смертью к нему придет успокоение. Он умрет, и с ним умрут его надежды, а этот человек с ледяным смехом проживет еще долго. И его, Арафы, имя будут проклинать те, кому он желал избавления от всех бед. Он никогда не узнает, что удастся сделать Ханашу. Люди, которые волокли его на смерть, шли молча, не произнося ни слова. Впереди была только тьма. А за ней — смерть. Из страха перед смертью он согласился служить управляющему. Но сейчас все кончено. Пришла смерть. Смерть, которая отравляет жизнь страхом еще до своего прихода. Останься он в живых, крикнул бы каждому: «Не бойся! Страх не спасает от смерти. Он только уничтожает твою жизнь. Если вы, жители нашей улицы, не прекратите бояться, то будете мертвы и не узнаете вкус жизни».

Один из людей управляющего сказал:

— Здесь.

Другой возразил:

— Вон там земля рыхлая.

Сердце Арафы сжалось. Он хоть и не уловил смысла их слов, но понял, что они разговаривают на языке смерти. Он не мог больше выносить эти муки и уже собирался попросить их, чтобы они скорее убили его, но не сделал этого. Неожиданно его вывалили из мешка. Арафа вскрикнул, ударившись головой. Боль пронзила шею и позвоночник. Он ждал, что сейчас или через мгновение на него обрушатся дубинки или произойдет нечто ужасное. Он проклинал жизнь за то, что в ней столько зла, идущего бок о бок со смертью. Послышался голос Юнуса:

— Копайте быстрее, надо вернуться до утра!

Почему они роют могилу заранее? Арафе казалось, что сама гора аль-Мукаттам сдавила ему грудь. Он услышал стон Аватеф и дернулся из последних сил связанным телом. После он ничего не слышал, кроме стука лопат. Как бездушны эти люди!

— Мы бросим вас на дно ямы, — сказал Юнус, — и забросаем землей. Никто вас бить не будет.

Хотя у Аватеф уже не было сил, она вскрикнула. Что творилось внутри у Арафы можно было только догадываться. Сильные руки подняли их и сбросили в яму. На них посыпалась земля, и только пыль осталась стоять столбом в предрассветном сумраке.

114

На улице узнали о том, что произошло с Арафой. Никто не мог сказать о настоящих причинах его смерти, но люди намекали, что он чем-то разгневал своего господина и это закончилось для него трагично. Потом появились слухи, что он был убит тем же волшебным оружием, что и Саадалла с аль-Габаляуи. Его смерти обрадовались, несмотря на презрение к управляющему. Родственники надсмотрщиков и их приспешники проклинали его, остальные же считали эту смерть справедливой: ведь он убил их великого деда и передал коварному управляющему ужасное оружие, которым тот будет устрашать их до конца жизни. Будущее представлялось темным, еще более печальным, особенно после того, как вся власть сосредоточилась в одних руках — руках управляющего. Надежда на то, что между Арафой и управляющим разгорится ссора, которая ослабит обоих или заставит одного из них просить помощи жителей улицы, испарилась. Людям осталось только подчиниться и признать, что права на имение, десять условий его наследования, слова Габаля, Рифаа и Касема — выдумки, которые годятся только для того, чтобы поэты слагали стихи под ребаб, а не для жизни.

Однажды Умм Занфаль, направляющейся в аль-Даррасу, преградил путь какой-то мужчина.

— Добрый вечер, Умм Занфаль! — поздоровался он с ней.

Она посмотрела на него и тотчас удивленно воскликнула:

— Ханаш!

Он улыбнулся и подошел ближе.

— Покойный Арафа ничего не оставлял в твоем доме в ту ночь, когда его схватили?

Она ответила тоном человека, который хочет отвести от себя подозрения:

— Нет, ничего! Я видела только, как он сунул что-то в отдушину. На следующий день я посмотрела, что там, и нашла лишь бесполезную тетрадь в куче мусора, я выбросила ее и ушла.

Глаза Ханаша заблестели странным огнем.

— Помоги мне найти эту тетрадь! — попросил он.

Старуха испугалась.

— Отстань от меня! — закричала она. — Если бы не милость Всевышнего, меня бы тоже убили в тот день.

Чтобы успокоить ее страхи, Ханаш вложил ей в руку монету и пообещал еще одну ночью, когда все уснут. В условленное время она провела его на место. Они спустились к мусорной куче и зажгли свечу. Ханаш присел на корточки среди отбросов и стал искать тетрадь Арафы. Он перебрал все кучи листочек за листочком, тряпку за тряпкой, разгребая руками пепел, пыль, остатки табака и гниющие объедки, но не нашел того, что искал. Поднявшись к Умм Занфаль, расстроенный, он сказал:

— Ничего!

— А мне какое дело?! — рассерженно закричала на него женщина. — От вас одни только несчастья!

— Не вспомнишь?

— От этой жизни у меня уже нет ни ума, ни рассудка. Скажи, чего тебе далась эта тетрадь?

Ханаш засомневался, но потом произнес:

— Это тетрадь Арафы.

— Арафы?! Да простит его Всевышний! Он убил аль-Габаляуи, потом поделился своим волшебством с управляющим и сгинул.

— Он был одним из лучших сыновей нашей улицы, но ему изменила удача, — грустно сказал Ханаш. — Он желал для вас того же, что Габаль, и Рифаа, и Касем. Даже лучшего!

Женщина недоверчиво посмотрела на него. Потом, стараясь от него избавиться, сказала:

— Ту кучу, куда я ее бросила, наверное, увезли на свалку. Спроси у мусорщика улицы аль-Габаляуи.

Услышав его вопрос, мусорщик поинтересовался:

— У тебя что-то пропало? А что именно?

— Тетрадь!

В глазах мусорщика появилось недоверие. Однако, указав на место рядом с уборной, он сказал:

— Попытай счастья там! Если уж и там не найдешь, значит, я ее уже сжег.

Ханаш терпеливо продолжал разгребать кучу. Другой надежды у него в жизни не было. И у жителей улицы тоже. Арафа отдал жизнь за это. Однако после него не осталось ничего, кроме плохих воспоминаний и дурной славы. А эта тетрадь может все исправить, уничтожить его врагов и дать надежду нашей несчастной улице. Вдруг мусорщик спросил его:

— Ну что, не нашел?

— Прошу тебя, дай мне еще время!

Мужчина почесал под мышкой и снова спросил:

— Что, такая важная тетрадь?

Ханаша этот вопрос озадачил, и он не нашел ничего другого, как ответить:

— Там счета из магазина. Да ты сам увидишь!

Страх Ханаша возрастал, но он все продолжал искать, пока не услышал голос, показавшийся знакомым:

— А где кастрюля с бобами, Мутавалли?

У Ханаша затряслись поджилки, когда он узнал голос Шанкаля, торговца бобами из квартала. Не оборачиваясь в его сторону, Ханаш думал: «Заметил ли он меня? Не лучше ли бежать?» Но его руки только быстрее стали перебирать мусор. Ханаш был похож на кролика, который роет себе нору.

Вернувшись в квартал, Шанкаль всем рассказывал, что случайно встретил Ханаша, товарища Арафы, который на свалке в аль-Салихии упорно разыскивал тетрадь Арафы. Об этом ему рассказал мусорщик. Как только это стало известно в доме управляющего, тут же в аль-Салихию были посланы слуги, но Ханаша и след простыл. Когда мусорщика спросили, он ответил, что отлучился по делам, а когда вернулся, Ханаш уже исчез. И он не знает, нашел ли Ханаш то, что искал.

Люди, неизвестно с чего, начали перешептываться между собой, что тетрадь, которую унес с собой Ханаш, — та самая, куда Арафа записывал секреты своего ремесла по изготовлению оружия. Он потерял тетрадь, когда пытался бежать, и она оказалась на свалке в аль-Салихии, где и нашел ее Ханаш. Из курильни в курильню передавались новости, что Ханаш доведет до конца дело, начатое Арафой, и вернется в квартал, чтобы жестоко отомстить управляющему. Предположения подтвердились, когда управляющий пообещал за мертвого или живого Ханаша большое вознаграждение — так объявляли его люди в кофейнях и курильнях.

Никто уже не сомневался, что Ханаш сыграет решающую роль в жизни каждого. Люди воспрянули духом и обрели надежду на перемены, избавившись от отчаяния и покорности. Сердца их наполнились сочувствием к Ханашу, место пребывания которого оставалось неизвестным. Начали по-доброму вспоминать и Арафу. Люди уже выказывали готовность встать на сторону Ханаша, если он выступит против управляющего. Это будет не только его победа, но победа всей улицы, которая принесет в их жизнь добро, справедливость и мир. Жители решили помогать Ханашу всеми силами и способами и, если не будет другого пути к спасению, использовать против волшебного оружия управляющего подобное же оружие, которым наверняка владеет Ханаш. Услышав, о чем перешептываются жители, управляющий приказал поэтам исполнять в кофейнях историю аль-Габаляуи, напоминая людям о том, что его убил Арафа, о том, как страх перед его волшебной силой вынудил управляющего притворяться его другом, пока он не расправился с Арафой и не отомстил за великого деда.

Как ни странно, люди воспринимали эти рассказы равнодушно и с насмешками, упорно говоря: «Нам нет дела до прошлого. Надежда осталась только на волшебство Арафы. И если выбирать между аль-Габаляуи и волшебством, мы предпочтем второе».

День за днем людям открывалась правда о жизни Арафы. Возможно, источником была Умм Занфаль, которая многое узнала о нем от Аватеф, когда та жила у нее. А может, это сам Ханаш рассказывал об Арафе, когда встречался с кем-нибудь из жителей далеко отсюда. Важно то, что люди узнали правду о человеке, который с помощью своего волшебства хотел превратить их жизнь в прекрасную мечту. Судьба Арафы впечатлила людей, они возвеличили его в своей памяти и стали почитать его имя даже больше, чем имена Габаля, Рифаа и Касема. Одни утверждали, что Арафа не мог быть убийцей аль-Габаляуи, другие говорили, что он самый великий человек улицы, даже если и убил аль-Габаляуи. И каждый квартал стал оспаривать право считать Арафу своим.

Некоторое время спустя с нашей улицы один за другим стали исчезать молодые люди. Поговаривали, что они уходят к Ханашу и что он обучает их волшебству, готовя к заветному дню избавления. Страх овладел управляющим и его людьми. Во всех углах они расставили шпионов, обыскивали все жилища и лавки. За малейшую провинность людей жестоко наказывали, избивая дубинками за косой взгляд, шутку или смешок. На улице царили страх и ненависть, но у людей оставалась вера, и они запаслись терпением. Они держались за последнюю надежду, и каждый раз, когда им приходилось трудно, они говорили: «Злу обязательно придет конец, на смену ночи придет день, и мы увидим гибель тиранов и зарю света и чудес».

Примечания

1

Галабея — традиционное египетское платье.

2

Лавсония — небольшое дерево или кустарник, из листьев которого получают хну.

3

Михраб — ниша в стене мечети, указывающая направление, где находится Кааба в Мекке. Мусульмане во время молитвы обращаются к ней лицом.

4

Мулухия — традиционный египетский зеленый суп

5

Фаляфель — котлетки из бобов с зеленью.

6

Фуль — национальное египетское блюдо, густое пюре из бобовых.

7

Абу Зейд аль-Хиляли — легендарный герой арабского средневековья

8

Ханум — госпожа (почтительное обращение к женщине).

9

Ребаб — арабский струнный смычковый инструмент.

10

Тахина — густая кунжутная паста; распространенное блюдо на Ближнем Востоке.

11

Ан-Наср — (ар.) победа

12

Дарбука — ударный музыкальный инструмент, небольшой барабан.

13

Миллим — старинная денежная единица. В одном фунте 1000 миллимов.

14

Пиастр — денежная единица Египта. В одном фунте 100 пиастров

Content

Нагиб Махфуз
Дети нашей улицы

Предисловие

АДХАМ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

ГАБАЛЬ

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

РИФАА

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

КАСЕМ

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

АРАФА

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

112

113

114

Примечания