Анна Гавальда

Утешительная партия игры в петанк

АСТ, Астрель, 2010

ISBN 978-5-17-062337-2, 978-5-271-25386-7

Переводчики: Олег Сергеевич Воскобойников, Мария Наумовна Архангельская

Оригинальное название: Anna Gavalda "La Consolante"

Аннотация

Анна Гавальда – одна из самых читаемых авторов мира. Ее называют «звездой французской словесности», «новой Франсуазой Саган», «нежным Уэльбеком», «литературным феноменом» и «главной французской сенсацией». Ее книги, покорившие миллионы читателей по всему миру, переводятся на десятки языков, отмечены целым созвездием премий, по ним ставят спектакли и снимают фильмы.

Шарль Баланда – преуспевающий архитектор сорока шести лет. Живет в Париже с любимой женщиной-красавицей Лоранс и ее дочерью Матильдой. Много работает, редко бывает дома, всего добился собственным трудом, спокойный, рассудительный, кирпичик за кирпичиком, выстраивает и обустраивает свою жизнь. В общем-то, все у него как положено, да и сюрпризов в таком возрасте ждать не приходится. Но однажды он получит письмо, которое застигнет его врасплох. Письмо из прошлого, о котором он и думать забыл, и как же далеко оно уведет его с проторенного пути…

Умный, красивый роман о людях, о жизни, о любви.

Анна Гавальда

Утешительная партия игры в петанк

Пусть это эгоизм и иллюзия с моей стороны,

но эта книга, Шарль, для вас.

~*~

Он всегда держался в стороне. Где-то там, за оградой школьного двора, подальше от нас. Лихорадочный взгляд и скрещенные на груди руки. Скорее даже сцепленные, судорожно сжатые. Словно ему холодно или у него болит живот. Словно он ухватился за самого себя, чтобы не упасть.

Не обращал на нас никакого внимания, словно вообще не замечал. Высматривал одного единственного мальчика, крепко прижимая к груди бумажный пакетик.

Я прекрасно знал, что в пакетике булочка с шоколадом, и всякий раз думал, не раздавил ли он ее, сжимая…

Да, таким он мне и запомнился: бродяга – бродягой, косые взгляды прохожих, пакетик из булочной, да маленькие жирные пятнышки на лацканах пиджака блестят, словно нечаянные медали.

Нечаянные…

Но… Только вот как я мог об этом в то время знать?

В то время я просто его боялся. У него были слишком остроносые ботинки, слишком длинные ногти, слишком желтый указательный палец. И слишком яркие губы. И слишком узкое и короткое пальто.

И глазницы слишком черные. И голос слишком странный.

Когда он, наконец, нас замечал, то улыбался и раскрывал объятья. Молча склонялся к Алексису, трепал его по волосам, по плечу, по щеке. И пока моя мама решительно тянула меня к себе, я заворожено пересчитывал кольца на руке, касавшейся лица моего приятеля.

По кольцу на каждом пальце. Настоящие кольца, красивые, драгоценные, как у моих бабушек… Именно в этот момент мама в ужасе отворачивалась, а я отпускал ее руку.

Алексис, нет, он не отстранялся. Никогда. Протягивал ему свой ранец и ел припасенную для него булочку, свою булочку, ел на ходу, удаляясь вместе с ним в сторону Рыночной площади.

Алексис со своим инопланетянином на каблуках, балаганным чудищем, шутом гороховым, чувствовал себя в большей безопасности, чем я, и любили его тоже больше.

Так мне казалось.

И все-таки однажды я его спросил:

– А, гм, это… это все же мужчина или женщина?

– Ты о ком?

– Ну о том… или… о той… что забирает тебя из школы.

Он пожал плечами.

Конечно, мужчина. Вот только называл он его своей нянькой.

И, кстати, она, эта его нянька, обещала ему принести золотые кости, и он, так и быть, обменяет мне их на этот мой шарик, если я захочу, или… смотри-ка, что-то нянька сегодня опаздывает… Надеюсь, она не потеряла ключи… Потому что, ты знаешь, она вечно все теряет… Она часто говорит, что однажды забудет свою голову у парикмахера или в примерочной супермаркета, а потом смеется и добавляет, что, к счастью, у нее есть ноги!

Ну конечно, мужчина, разве не видно.

И что за вопрос…

Никак не могу вспомнить его имя. А между тем, это было нечто…

Имя, опереточное, мюзик-холльное, напоминающее потертый бархат и холодный табачный дым. Что-то вроде Жижи Ламур или Джино Керубини или Рубис Долороза или…

Уже не помню и злюсь, что не помню. Я в самолете и лечу на край света, я должен заснуть, мне нужно хоть немного выспаться. Я принял снотворное. У меня нет выбора: если я не усну, то просто сдохну. Я так давно не смыкал глаз… и я…

Я правда сдохну.

Но ничего не помогает. Ни таблетки, ни грусть, ни бесконечная усталость. Более тридцати тысяч футов над землей, так высоко в пустоте, я все еще, как дурак, ворошу плохо прогоревшие угли, пытаясь оживить почти угасшие воспоминания. И чем сильнее я раздуваю костер, тем сильнее у меня щиплет глаза, и я уже ничего не вижу, и все ниже наклоняюсь, стоя на коленях.

Соседка уже дважды просила меня погасить мою лампочку. Простите, не могу. Это было сорок лет назад, мадам… Сорок лет, понимаете? Мне нужен свет, чтобы вспомнить имя этого старого трансвестита. Это гениальное имя, которое я, естественно, забыл, потому что тоже звал его Нянькой, Нуну.[1] И тоже обожал. Потому что так уж у них повелось: там обожали.

Нуну, появившийся в их нескладной жизни однажды вечером после дежурства.

Нуну, который баловал нас, портил, кормил, хвалил, утешал, искал у нас вшей, проводил сеансы гипноза, заколдовывал и расколдовывал тысячу раз. Гадал нам по рукам, на картах, обещал, что мы будем жить, как султаны, короли, богачи, сулил нам жизни в бархате и шелках, в сапфировом блеске и ароматах амбры, в истоме и изысканной любви, и Нуну, однажды утром из их жизни ушедший.

Трагически. Как положено. Как ему полагалось. У них все так воспринималось – как должное.

Но я… нет, потом. Я расскажу об этом позднее. Сейчас у меня нет сил. И нет желания. Я не хочу сейчас снова их потерять. Мне хочется посидеть еще немного на спине моего пластмассового слоника, заткнув кухонный нож за набедренную повязку, и чтобы Нуну звенел своими цепочками, накрашенный и нарядный, как из кабаре «Альгамбра».

Мне нужно поспать, и мне нужна моя лампочка. Мне нужно все, что я растерял по дороге. Все, что они дали мне и забрали обратно.

Да еще испортили…

Потому что именно так у них, безбожников, было заведено. Такое кредо, такой закон. Там обожали, ссорились, плакали, танцевали всю ночь, зажигая все вокруг.

Все.

Ничего не должно оставаться. Совсем ничего. Никогда. Горечь во рту, нахмуренные, надломленные, перекошенные лица, кровати, пепел, осунувшиеся люди, долгие слезы и бесконечные годы одиночества, но никаких воспоминаний. Никаких. Воспоминания – они для других.

Для слабаков. И бухгалтеров.

«Лучшие праздники, поверьте мне, зайчики мои, наутро забываются, – говорил он. – Лучшие праздники, они здесь и сейчас. А утром от них не остается и следа. Утро наступает, когда ты снова входишь в метро и получаешь по полной программе».

И она. Она. Она все время говорила о смерти. Все время… Чтобы победить свой страх, чтобы уничтожить ее, эту мерзавку. Она-то как никто знала, что ждет нас всех, она не могла этого не знать, она этим жила, и потому надо было теребить друг друга, любить, пить, кусать, наслаждаться и все забывать.

«Жгите, мальчишки. Жгите все подряд»

Это ее голос и я… все еще его слышу.

Вот дикари.

***

Он не может погасить лампочку. Не может закрыть глаза. Он рехнется, нет, он уже рехнулся. Он знает это. Неожиданно видит свое отражение в темном иллюминаторе и…

– Мсье… С вами все в порядке?

Стюардесса трогает его за плечо.

Почему вы меня бросили?

– Вам плохо?

Ему хочется сказать ей, что нет, он в порядке, не стоит, спасибо, все с ним хорошо, но он не может: он плачет.

Наконец-то.

– I -

1

Начало зимы. Субботнее утро. Аэропорт Шарль де Голль, терминал 2Е.

Белесое солнце, запах керосина, страшная усталость.

– Вы налегке, без чемодана? – спрашивает меня таксист, подходя к багажнику.

– Почему? С чемоданом.

– Видать, он хорошо спрятан!

Он смеется, я озираюсь.

– О нет!.. Я… видно… это… забыл его на транспортере…

– Сходите, я подожду!

– Ну его. Сил нет… я… да бог с ним…

Он уже не смеется.

– Хм! Но вы же не оставите его, а?

– Потом заберу… Все равно послезавтра обратно… Я тут уже, можно сказать, поселился… Да нет… Поехали… Неважно. Сейчас не хочу возвращаться.

«Эй, гоп-гоп, мой Боже, я примчусь к Тебе… на коне!

Оу-йе, да-да, на коне!

Эй, гоп-гоп, мой Боже, я примчусь к Тебе… на велосипеде!

Оу-йе, да-да, на велосипеде!»

– надрывается магнитола в Пежо-407 у Клоди А'Бгуахана номер 3786 (его лицензия приклеена скотчем к спинке переднего сиденья).

«Эй, гоп-гоп, мой Боже, я примчусь к Тебе… на воздушном шаре!

Оу-йе, да-да, на воздушном шаре!»

– Надеюсь, вас духовные песнопения не раздражают? – спрашивает он, глядя на меня в зеркальце заднего вида.

Я улыбаюсь.

«Эй, гоп-гоп, мой Боже, я примчусь к Тебе… на реактивном самолете/»

С подобными-то хоралами, не рановато ли мы утратили веру в Бога? Оу-йе! О нет…

– Нет-нет, нормально. Спасибо. Все отлично.

– Откуда прилетели?

– Из России.

– Ух ты! И холодно там?

– Очень.

Мне бы так хотелось быть дружелюбнее к себе подобным, но увы… Виноват, признаю, да, хоть на это я еще способен: не могу.

Чувство вины гложет.

Я слишком очерствел, измотан, изнурен и грязен: просто непригоден к общению.

Чуть дальше, на съезде с магистрали:

– Вот скажите мне: вы в Бога верите?

Черт побери. Господи. Надо же было так влипнуть…

– Нет.

– Знаете, а я это сразу понял. Как увидел, что вы вот так бросаете свой чемодан, так и подумал: в Бога он не верит.

– Не-ве-рит! – повторяет он, постукивая по рулю.

– Не верю… – признаюсь я.

– А Бог-то ведь есть! Он здесь! Он повсюду! Он указывает нам, куда…

– Нет-нет, – прерываю я его, – там, откуда я вернулся… там Его нет. Точно. Уверяю вас.

– Это почему же?

– Там такая нищета…

– Так ведь Бог среди нищих! Бог творит чудеса, вы знаете? Бросаю взгляд на спидометр: 90. Из машины не выскочить.

– Взять хотя бы меня… кем я был раньше?.. да никем! – Он занервничал. – Пил! Играл! С женщинами спал! Да я уже на человека был не похож, понимаете?.. Полное ничтожество! Но Господь позвал меня. Поднял с земли, словно цветочек, и сказал: «Клоди, ты…»

Я никогда не узнаю, что там наболтал ему Всевышний. Я заснул.

Когда мы подъехали к дому, он тронул меня за колено.

На оборотной стороне счета значился точный адрес рая: церковь Обервилье, улица Сен-Дени, 46-48. С 10.00 до 13.00.

– И не откладывайте, в ближайшее же воскресенье приходите. Просто скажите себе: если я сел в эту машину, это не случайно, потому что случайностей… (он делает большие глаза) не бывает.

Стекло справа от водителя опущено, и я наклонился, чтобы попрощаться с моим пастырем:

– Так значит… эээ… Вы теперь… это… больше не спите… с женщинами вообще?

Он широко улыбается:

– Только с теми, которых посылает мне Господь…

– И как вы их узнаете? Улыбка становится еще шире.

– Они самые красивые…

***

Всему-то нас учили наперекосяк, размышлял я, толкая дверь подъезда. Вот я, я только тогда был искренен, когда говорил себе: «Я не достоин принять Тебя».

И в это я действительно верил.

А ты, гоп-гоп, да-да, ты – поднимаясь на пятый этаж по лестнице, я с ужасом понимал, что эта чертова песня прилипла ко мне, – на такси, да-да, на такси.

Оу-йе.

Дверь закрыта на цепочку, и эти последние десять сантиметров, из-за которых я не мог попасть в квартиру, окончательно вывели меня из себя. Я приехал черт знает откуда, я столько всего натерпелся, самолет опоздал немилосердно, и все это при деликатном попустительстве Господа Бога. У меня сдали нервы.

– Это я! Откройте!

Я орал и дубасил в дверь:

– Да откройте же, черт подери!

Нос Снупи показался в дверном просвете.

– Эй, ты чего? Успокойся, не надо так волноваться… Матильда сняла дверную цепочку, посторонилась и, когда я переступил порог, уже повернулась ко мне спиной.

– Добрый день, – сказал я.

Она ограничилась тем, что подняла руку, вяло пошевелив пальцами.

Enjoy,[2] гласила спина ее майки. Как же! В это мгновение мне сильно захотелось схватить ее за волосы и врезать ей как следует, чтобы заставить повернуться и смотреть мне в глаза, когда я говорю ей эти два слова, которые для нее, видимо, давно потеряли всякий смысл: Добрый-день. Но потом, эх… Я плюнул. К тому же дверь в ее комнату уже захлопнулась.

Меня неделю не было, послезавтра опять уеду, ну и… К чему все это?..

Какая разница? Ведь я тут проездом, разве не так?

Я вошел в комнату Лоранс, которая вроде бы была и моей. Кровать застелена идеально, на одеяле ни складочки, подушки взбиты, пузаты, надменны. Грустны. Я прошел вдоль стены и присел на самый край кровати, чтобы ничего не помять.

Я уставился на свои ботинки. Довольно долго на них смотрел. Потом взглянул в окно: кругом одни крыши, крыши да Валь-де-Грас вдалеке. Перевел взгляд на ее одежду на спинке кресла…

Ее книги, бутылка воды, записная книжка, очки, сережки… Все это наверняка что-то значило, но я уже не очень понимал, что именно. Больше не понимал.

Взял с ночного столика одну из упаковок с таблетками.

Nux Vomica 9CH, проблемы со сном.

А, вот оно что, проскрипел я, поднимаясь с кровати.

Nux Vomica. Рвотный орех.

Все было как всегда, но с каждым разом все хуже. Полное отчуждение. Уже и берегов-то не видно…

Ну хватит, оборвал я себя. Ты устал и порешь чушь. Кончай.

Вода обжигала. Открыв рот и зажмурившись, я ждал, когда она смоет налипшую на меня дурную чешую. Холод, снег, темень, автомобильные пробки, бесконечные споры с кретином Павловичем, заведомо проигранные сражения и все эти взгляды, которые я до сих пор чувствовал на себе.

Этого типа, который вчера запустил мне в лицо каской. Слова, которые я не понимал, но смысл которых без труда угадывал. Стройку, с которой я явно не справлялся. По многим причинам…

И зачем только я в это влез? И вот, пожалуйста! Теперь я не мог найти даже собственную бритву среди всей этой косметики! Апельсиновая кожа, болезненные регулы, блеск, плоский живот, жирная себорея, ломкие волосы.

И к чему вся эта дрянь? Зачем?

Кому все это нужно?

Я порезался и отправил весь этот хлам в мусорное ведро.

– Эй… Я вот думаю, может тебе кофе сварить? Матильда стояла на пороге ванной, скрестив руки и небрежно опираясь о дверной косяк.

– Хорошая мысль.

Она смотрела на пол.

– Эээ… Да… Прости, я уронил тут кое-что… Я сейчас… не беспокойся…

– Да нет. Я не беспокоюсь. Ты ведь все время нам что-нибудь такое устраиваешь.

– Чего?

Она помотала головой.

– Как съездил? – спросила она.

– …

– Ладно! Твой кофе.

Матильда… Девчонка, которую мне так трудно было приручить… Так трудно… Боже мой, как же она выросла! Хорошо, что у нас оставался этот Снупи…

– Ну что, тебе лучше?

– Да, – сказал я, дуя на кофе, – спасибо. Чувствую, наконец, приземлился… Ты сегодня не учишься?

– Не-а…

– Лоранс на работе?

– Да. Она придет прямо к бабушке… Ну нееет… Только не говори мне, что ты забыл… Ты прекрасно знаешь, что сегодня у нас мамин день рождения.

Конечно, я забыл. Нет, не про день рождения Лоранс, а о том, что мы собирались отметить его в кругу семьи. Обожаю семейные торжества: праздничный стол, все как положено. Все, чего мне так не хватало.

– У меня нет подарка.

– Знаю… Потому и не пошла ночевать к Леа. Знала, что ты без меня не обойдешься.

Ох уж эти подростки… До чего неблагодарный возраст.

– Знаешь, Матильда, меня всегда удивляла твоя манера общения…

Я встал, чтобы подлить себе кофе.

– Ну хоть кого-то я еще могу удивить…

– Кокетничаешь? – мне хотелось сказать ей что-нибудь приятное. – Enjoy!

Она слегка повела плечом. Едва заметно. Как ее мать.

Мы решили пойти пешком. Миновали несколько улочек, Матильда молчала, я пытался завязать разговор, но мои вопросы ее явно раздражали, так что она вытащила свой iPod и надела наушники.

Ладно, как знаешь… Наверно, мне нужно завести собаку. Чтобы хоть кто-то меня любил и радовался всякий раз, когда я возвращаюсь домой издалека… Может быть, игрушечную? С большими добрыми глазами и таким механизмом, чтобы она виляла хвостом, когда ее гладишь по голове.

Кажется, я уже люблю этого пса…

– Ты чего там, дуешься?

Из-за своих наушников она спросила так громко, что шедшая рядом с нами по переходу дама обернулась.

Матильда вздохнула, на секунду закрыла глаза, снова вздохнула, вынула левый наушник и засунула мне его в правое ухо:

– Так и быть… Поставлю-ка тебе что-нибудь по возрасту, это тебя подбодрит…

И вот, среди шума нескончаемого потока машин, на другом конце короткого проводочка, соединяющего меня с таким далеким детством – несколько гитарных аккордов.

Несколько нот и безупречный, хрипловатый и слегка тягучий голос Леонарда Коэна.

Suzanne takes you down

To her place near the river.

You can hear the boats go by,

You can spend the night beside her

And you know that she's half crazy…[3]

– Ну как?

But that's why you want to be there.[4]

Я потряс головой, словно капризный мальчишка.

– Супер.

Она была довольна.

До весны было еще далеко, но солнце уже понемногу пригревало, лениво потягиваясь и скользя по куполу Пантеона. Моя-дочь-которая-была-мне-не-дочь-но-все-же-и-дочь-тоже взяла меня за руку, чтобы было удобнее слушать вместе, и мы шагали с ней по Парижу, самому прекрасному городу в мире, в чем я окончательно убедился, когда покинул его.

Мы шли по моему любимому кварталу, оставив за спиной Великих Людей,[5] – мы, двое простых, ничем не примечательных смертных, затерявшиеся в спокойной толпе парижского уикэнда. Умиротворенные, расслабленные, шагающие в одном ритме – ведь «он коснулся наших тел своей душой».[6]

– С ума сойти, – тряхнул я головой, – неужели это кто-то еще слушает?

– А как же…

– Мне кажется, я напевал ее на этой же улице лет тридцать назад… Видишь, там магазинчик…

Я кивнул головой в сторону «Дюбуа», художественного салона на улице Суффло.

– Если б ты знала, сколько часов я провел у этой витрины, пуская слюни… Мне хотелось купить здесь все. Все. Бумагу, кисти, тюбики Rembrandt… Однажды я даже видел, как оттуда выходил Жан Пруве. Ты представляешь, Жан Пруве! Так вот, в то время я уже наверняка ходил вразвалочку и мурлыкал, что «Иисус был моряком» и тому подобное, это точно… Пруве… подумать только…

– Кто это?

– Пруве? Гений. Не просто гений, он… Провидец… Мастер… Фантастический человек… Я тебе покажу, о нем столько всего написано… Но это потом… А что до нашего с тобой приятеля… Больше всего мне нравился его Famous Blue Raincoat.[7] У тебя есть?

– Нет.

– Господи! И чему вас только в школе учат? Я ей бредил, этой песней! Бредил! Кажется, даже кассету испортил, из-за того что без конца перематывал…

– И что же в ней было такого выдающегося?

– Уф, даже и не знаю… Надо бы послушать ее сейчас, насколько помню, она была про парня, который пишет одному своему старому другу… Тот когда-то увел у него жену, и он говорит ему, что, кажется, простил… Что-то там еще было про прядь волос и мне… да ведь я же ни к одной девушке подойти не смел, я был такой увалень, неловкий, несуразный, к тому же угрюмый, ну просто до слез, так вот мне эта история казалась супер, гиперсексуальной… В общем, словно бы для меня написанной…

Я смеялся.

– Я тебе больше скажу… Я тогда выпросил у отца его старенький Burberry, хотел его перекрасить в синий, но из этого ни черта не вышло. Цвет получился гнуснейший: мутно-зеленый. Прямо срань гусиная! Ты даже не представляешь…

Теперь смеялась она.

– Ты думаешь, это меня остановило? Как бы не так. Я напяливал его, поднимал воротник, хлястик по ветру, руки в рваные карманы и вперед…

Я изобразил ей шута горохового, которым был тогда. Питер Селлерс[8] в свои лучшие годы.

– …таинственный, неуловимый, широким шагом рассекая толпу, а главное – в упор не замечая якобы косившихся на меня людей, которым, впрочем, не было до меня никакого дела. Ха! Думаю, папаша Коэн в своем дзен-буддийском ашраме на Лысой горе очень бы позабавился, увидь он меня, уж можешь мне поверить!

– А что с ним стало?

– Ну-у… Вроде он еще не умер…

– Да нет – с плащом…

– А, плащ-то! Канул в Лету… Как и все остальное… Спроси вечером у Клер, может быть, она помнит.

– Ладно… Песню я тебе скачаю…

Я нахмурился.

– Эй, ты чего? Только, пожалуйста, не надо меня грузить! Твой Коэн не обеднеет.

– Ты же прекрасно знаешь, что дело не в деньгах… Все гораздо серьезнее…

– Стоп. Знаю. Все уши прожужжал. Если на свете не останется художников, не будет и нас и все такое.

– Вот именно. То есть мы будем, но наши души умрут. О, смотри, как кстати!

Мы оказались напротив «Жибера».[9]

– Заходи, куплю тебе его, мой прекрасный мутно-зеленый плащ…

Подойдя к кассе, я нахмурился. На стойке неизвестно откуда появилось еще три диска.

– Видишь ли! – она бессильно развела руками, – эти я тоже собиралась скачать…

Я заплатил, и она скользнула губами по моей щеке. По быстрому.

Мы вновь влились в людской поток бульвара Сен-Мишель.

– Матильда, – рискнул я.

– Yes.

– Можно один нескромный вопрос?

– Нет.

Мы прошли несколько метров, она натянула капюшон:

– Я тебя слушаю.

– Почему ты стала так ко мне относиться? Так…

Молчание.

– Как? – голос из-под капюшона.

– Ну не знаю… как-то уж слишком банально… слишком меркантильно, что ли… Достаю кредитку и удостаиваюсь знака внимания – нежного поцелуя… Хотя нежного, конечно, громко сказано… скорее, небрежного… Да… Хм, и сколько же он стоит, твой поцелуй?

Я открыл кошелек и проверил чек.

– Пятьдесят пять евро шестьдесят сантимов. Отлично…

Молчание.

Вышвырнул чек в водосток.

– И опять же дело не в деньгах, мне было приятно подарить тебе эти диски, но… как бы мне хотелось, чтобы ты просто поздоровалась со мной утром, когда я приехал, мне… мне бы так этого хотелось…

– Я поздоровалась.

Я дернул ее за рукав, чтобы она на меня посмотрела, поднял руку и вяло пошевелил пальцами, напомнив ей ее равнодушный жест. Вернее, ее равнодушие.

Она резко отдернула руку.

– Причем, это касается не только меня, – продолжал я, – с матерью ты ведешь себя также… Каждый раз, когда я звоню ей бог знает откуда и мне так важно, чтобы она… Но она говорит только о тебе. О твоем к ней отношении. О ваших ссорах. О том, что ты постоянно ее шантажируешь, одаривая вниманием только в обмен на наличные… Никак иначе…

Я остановился и опять придержал ее.

– Скажи мне. Что происходит? Что мы делаем не так? За что ты нас так? Я все понимаю… Переходный возраст, трудный период в жизни и все тому подобное, но это ведь ты… Ты, Матильда… Мне казалось, что ты умнее… Считал, что тебя это не коснется. Ты же у нас вроде смышленая девушка, а туда же, пополняешь статистику…

– Ну так ты ошибся.

– Вижу…

«Которую мне так трудно было приручить…» Почему, сидя утром над чашкой кофе, я подумал об этом в прошедшем времени? Только потому, что она потрудилась засунуть капсулу в кофеварку и нажать на зеленую кнопку?

Мда… Бред какой-то…

И все же…

Сколько ей тогда было? Лет семь, восемь от силы, она проиграла в финальном заезде… Как сейчас вижу: швыряет в канаву жокейскую шапочку, опускает голову и кидается ко мне. Уффф. С разбега прямо в живот. Да с такой силой! Мне пришлось даже за столб уцепиться, чтобы не упасть.

Потрясенный, одуревший, задыхающийся от волнения, не зная куда девать руки, я только распахнул пальто и укрыл ее полами, а она заливала мне рубашку слезами и соплями, прижимаясь что было сил.

Можно ли сказать, что я тогда впервые ее обнимал? Пожалуй, да.

В первый раз в жизни… Когда я говорю, что ей было лет восемь, наверняка ошибаюсь: с датами я не в ладах. Возможно, это было и позднее… Боже мой, сколько лет прошло!

Но тогда я все же держал ее в своих объятьях. Я закрыл ее всю целиком своим пальто и мы долго так простояли, хотя ноги у меня замерзли и ныли, а вскоре и вовсе оцепенели на этом чертовом нормандском ипподроме, но я защищал ее от всего мира и блаженно улыбался.

Позже, в машине, когда она свернулась калачиком на заднем сиденье:

– Слушай, а как его звали, этого твоего пони? Фисташкой?

Молчание.

– Шоколадка?

Мимо.

– А, вспомнил: Пончик!

– …

– Эй? И чего ты, скажи мне, ждала от паршивого глупого пони, которого к тому же зовут Пончиком?.. А? Ну правда?! Он же вообще в первый и последний раз в жизни дошел до финала, твой жирный Пончик, поверь мне!

Я нес что попало. Лез из кожи вон и даже не был уверен в кличке. Кажется, того пони все-таки звали Арахисом. Неважно, она все равно отвернулась. Я поправил зеркальце, сжав зубы.

Мы встали ни свет ни заря. Я устал, продрог, у меня было полно работы, вечером я должен был быть в офисе, чтобы провести там не знаю какую по счету бессонную ночь. И вообще я всегда боялся лошадей. Даже маленьких. Больше всего – маленьких. Аяяяй… А тут еще эти чертовы пробки. Я мрачно размышлял, нервный, взвинченный, готовый взорваться, как вдруг:

– Иногда мне хотелось бы, чтобы моим отцом был ты… – вдруг обрушилось на меня.

Я ничего не ответил, боясь все испортить. Я не отец тебе, или я как отец тебе, или я лучше отца, или нет, ну то есть, я… Уфф… Мне казалось, что своим молчанием я выражу все это гораздо лучше.

Но сегодня… Когда наша жизнь так изменилась… так, что в стодесятиметровой квартире стало тяжело находиться, взрывоопасно. Сегодня, когда мы с Лоранс уже почти не занимаемся любовью, когда я теряю по иллюзии в день и по году жизни за день стройки, когда я говорю с малышкой Снупи, а она меня не слышит, и чтобы добиться ее внимания, я должен доставать свою кредитку, – сегодня я жалею, что не включил тогда «аварийки»… Я должен был сделать это, конечно, должен. Съехать на полосу для аварийной остановки – удачней не скажешь, – выскочить в ночь, распахнуть ее дверцу, вытащить из машины за ноги и крепко-накрепко сжать в объятьях.

И ведь мне ничего не стоило это сделать!

Ничего, ведь мне даже не нужно было бы ничего говорить… В общем именно так я представляю себе, как это могло бы произойти: без слов, но то, что надо. Потому что со словами, черт побери, со словами у меня всегда были проблемы. Никогда не отличался красноречием…

Никогда.

И вот теперь, когда мы вместе с ней идем мимо решеток Медицинского института, и я вижу, каким мрачным, напряженным и чуть ли не уродливым стало ее лицо из-за одного единственного вопроса, который я ей задал, чего обычно никогда не делаю, я думаю о том, что и теперь, судя по всему, мне лучше было бы промолчать.

Она шла впереди широким шагом, с опущенной головой.

– Авытаешлучшели? – донеслось до меня ее бормотание.

– Не понял?

Она развернулась.

– А вы? Ты думаешь, лучше что ли?

Она явно злилась.

– Ты думаешь, вы лучше? Да? Думаешь, лучше? Думаешь, с вами все не так банально?

– С кем это: с нами?

– С кем, с кем? Да с вами! С вами! С тобой и с мамой! К какой категории вас отнести? Насквозь прогнивших паршивых парочек, которые…

Молчание.

– Которые? – как дурак, переспросил я.

– Сам знаешь… – прошептала она.

Да, я знал. Поэтому мы и промолчали весь остаток пути.

Сейчас я завидовал ее наушникам, оставшись наедине со своим смятением.

С невнятными отголосками прошлого и этим дурацким, давно уже съеденным молью, плащом.

Наконец, мы дошли до улицы Севр, до громадного претенциозного магазина,[10] который одним своим видом действовал на меня угнетающе.

– Мне нужно выпить чашечку кофе перед боем, – взмолился я, сворачивая в кафе, – ты не против?

Досадливо поморщившись, она пошла за мной.

Я пил обжигающий кофе, она возилась со своим девайсом.

– Шарль.

– Да.

– Ты мне не скажешь, о чем он тут поет… Я кое-что понимаю, но не все…

– Без проблем.

Мы снова поделили между собой звук. Ей – долби, мне – стерео. Каждому по наушнику.

Но первые же аккорды фортепьяно потонули в грохоте кофеварки.

– Погоди…

Она увела меня на другой конец стойки.

– Готов? Я кивнул.

Незнакомый мужской голос. Более мягкий. Я начал синхронно переводить:

– Если бы ты была дорогой, я бы пошел… Подожди-ка… Это может быть дорога, а может, путь… В зависимости от контекста… Ты хочешь как, поэтично или дословно?

– О… – застонала она, нажав на паузу, – так не пойдет… Мне не нужен урок английского, я хочу только, чтобы ты рассказал мне, о чем там речь!

– Ладно, ладно, – заторопился я, – дай я разок сам послушаю, а потом все тебе расскажу,

Я вставил второй наушник и закрыл уши руками, она следила за мной краешком глаза, дрожа от нетерпения.

Я был в шоке. Такого я не ожидал. И в мыслях не было. Я… Я был в шоке.

Эти чертовы любовные песни… Всегда исподволь и как же ловко… Добивают тебя за считанные минуты… Проклятые бандерильи, вонзаемые в наши столь предсказуемые сердца.

Я со вздохом отдал ей ее наушник.

– Ну как, понравилось?

– Кто это поет?

– Нил Хэннон. Ирландец… Ну что, теперь переведеш?

– Да.

– И без остановок, пожалуйста!

– Don't worry sweetie, it's gonna be all right,[11] – залихватски, как настоящий ковбой, процедил я сквозь зубы.

Она улыбнулась. Неплохо сыграно, Шарли, неплохо… Я вернулся к пути, с которого сошел, ибо речь шла именно о пути, теперь я точно это знал.

– Будь ты путь, я бы прошел тебя до конца… Будь ты ночь, я бы спал целыми днями… Будь ты день, я бы плакал ночами…

Теперь она приникла ко мне, чтобы ничего не пропустить…

– Ибо ты путь, истина и свет. Будь ты деревом, я обнял бы тебя руками… и… и ты… ты бы не жаловалась. Будь ты деревом… я вырезал бы свои инициалы у тебя на боку и ты бы не застонала, потому что деревья – они не стонут… (тут я позволил себе некоторую вольность, «Cos trees don't cry», ладно, Нил, извини, у меня тут тинэйджер изнывает от нетерпения на другом конце провода). Будь ты мужчиной, я все равно бы тебя любил. Будь ты вином, я напился бы тобой допьяна… Будь ты в опасности, я за тебя убил бы любого… Будь ты Джеком, я стал бы Джилл. Будь ты лошадью, я убирал бы твой навоз из конюшни и н e жаловался… Будь ты лошадью, я бы скакал на тебе по полям на заре и… и весь день, пока он не кончится (эээ… шлифовать нет времени)… я воспел бы тебя в своих песнях (тоже не бог весть)… (Но ей на все это было наплевать, а ее волосы касаются моей щеки.) (Ее запах. Знакомый аромат «Драгоценной воды»[12] девчонки с разодранными локтями.) Будь ты моей внучкой, мне было бы трудно тебя отпустить… Будь ты моей сестрой, я… эээ… «find it doubly»… ну, как бы почувствовал себя двойным. Будь… будь ты моей собакой, я бы кормил тебя остатками пищи прямо со стола (sorry), как бы это ни злило мою жену… Будь ты моей собакой (тут он перешел на крещендо), уверен, тебе бы это понравилось, и ты стала бы моим верным четвероногим другом, и тебе (он уже почти кричал) больше не нужно было бы думать и… (он кричал во весь голос, но как-то грустно) мы были бы вместе навсегда. (До коооооооооооооооонннцццаааааа и впрямь, но чувствовалось, что у него так ничего и не вышло. У него тоже ничего не вышло…)

Я молча вернул ей наушник и заказал вторую чашку кофе, хотя вовсе не собирался ее пить, просто мне хотелось дать ей время дослушать заключительные аккорды и вернуться с небес на землю, привыкнуть к дневному свету, прийти в себя.

– Обожаю эту песню… – вздохнула она.

– Почему?

– Не знаю. Потому что… Потому что деревья, они не стонут.

– Ты влюблена? – неуверенно предположил я.

Недовольная гримаса.

– Нет, – призналась она, – нет. Когда ты влюблен, такие песни тебе ни к чему, как мне кажется…

Несколько минут я добросовестно изучал кофейную гущу на дне чашки.

– А что касается твоего вопроса… Она посмотрела на меня в упор. Я и бровью не повел.

– Ну там про переходный возраст и все такое… эээ… Я думаю… что лучше нам на этом и остановиться… Типа не слишком друг к другу придираться что ли, понимаешь?

– Уфф, что-то не очень…

– Эээ… ну смотри: ты можешь на меня рассчитывать, когда надо найти подарок для мамы, я – когда мне надо перевести песню, которая мне нравится… и… Ну вот. Вот и все.

– И все? – ласково возмутился я. – И это все, что ты можешь мне предложить?

Она снова натянула капюшон.

– Да. Пока да… Но… эээ… на самом деле это много. Мда… много.

Я внимательно на нее посмотрел.

– Что ты улыбаешься, как кретин?

– Потому что, – ответил я, пропуская ее в дверь, – будь ты моей собакой, я бы кормил тебя остатками пищи со стола и ты бы наконец стала моим верным френдом.

– Ха, ха! Очень умно.

Пока мы пережидали поток машин, стоя на краю тротуара, она задрала ногу, сделав вид, что писает мне на штаны.

Она была со мной предельно честна, и в магазине, на эскалаторе, я решился ей ответить, откровенностью на откровенность:

– Знаешь, Матильда…

– Что? (прозвучавшее как «ну что еще?»)

– Все мы меркантильны…

– Не сомневаюсь, – мгновенно отреагировала она.

Она так уверенно меня осадила, что я призадумался. Пожалуй, во времена «Сьюзан» мы все же были бескорыстнее… Или простодушнее? Она поднялась на одну ступеньку.

– Так, ладно, давай заканчивать этот гнилой базар, ок?

– Ок.

– Что маме будем покупать?

– Что хочешь, – отвечал я.

По ее лицу пробежала тень.

– У меня-то подарок уже есть, – заметила она, поджав губы, я о твоем…

– Понимаю, понимаю, – я напыжился, – дай мне подумать, сейчас что-нибудь найдем…

Так вот что значит быть четырнадцатилетней сегодня? Ясно осознавать, что все продается и покупается в этом дольнем мире, и в то же время оставаться настолько наивной и нежной, и верить, что можно, взяв за руки двух взрослых одновременно, шагая посередине, между ними, и не вприпрыжку, как раньше, но крепко сжимая их руки, сковывая их собою, несмотря ни на что удержать их вместе.

Немало, правда?

Даже с хорошими песнями такое не каждому по плечу…

Каким я был в ее возрасте? Думаю, инфантильным…

Я вздрогнул, заметив, что мы добрались до последнего этажа. Да ладно… какая разница, каким я был. Кому какое дело. Совершенно не интересно.

К тому же я уже и не помню ничего.

Ладно, цыпочка, с меня хватит, сжав рукою перила, подумал я. Ищем, находим, заворачиваем и сваливаем.

Сумочка. Еще одна… Пятнадцатая, надо полагать…

– Если мадам эта сумочка не подойдет, она всегда может ее обменять, – выслуживалась продавщица.

Знаю, знаю. Спасибо. Мадам часто меняет. Поэтому, знаете ли, я уже и не напрягаюсь…

Впрочем, я промолчал и заплатил. Как полагается.

Едва мы вышли из магазина, Матильда куда-то испарилась, и я остался стоять один, как идиот, перед газетным киоском, машинально читая набранные крупным шрифтом заголовки.

Пойти что ли пообедать? Не голоден. Может, прогуляться? Не хочу. А не лучше ли будет просто отправиться спать? О да! И все же нет. Тогда я сегодня уже не встану.

А что если… Какой-то тип полез за журналом, толкнул меня, я почему-то извинился.

Один-одинешенек, с отупевшей головой, неприкаянный посреди кишащего вокруг муравейника, я поднял руку, остановил такси и назвал адрес офиса.

Я поехал на работу, потому что это единственное, что на сегодняшний день я умел делать. Посмотреть, каких глупостей они натворили тут, пока я ездил проверять, какие глупости вершатся там… Последние несколько лет моя работа сводилась в основном к этому… Заделывание дыр, шпатель и тонны штукатурки.

Многообещающий архитектор, дослужившийся до скромного каменщика. Теперь он бегло говорил по-английски, бросил рисовать, наматывал воздушные мили и засыпал, убаюкиваемый гулом войн по CNN, на гостиничных кроватях, которые ему были немилосердно велики…

Небо заволокло тучами, я прильнул лбом к холодному стеклу и подумал о цвете Сены и Москва-реки, держа на коленях свой бессмысленный подарок.

И где тут Бог?

Трудно сказать.

2

Они пришли. Семья в сборе.

Представлять присутствующих будем по мере их появления, так проще.

Тот, кто открывает нам дверь и встречает Матильду, восклицая, о, как же она выросла, да она превратилась в настоящую женщину, это муж моей старшей сестры. У меня есть еще один деверь, но этого я просто обожаю. Ну и ну, волос у тебя стало еще меньше, добавляет он, стягивая с меня кепку, ты хоть водки в этот раз догадался привезти? Эй, и чем ты там у русаков занимаешься? Казачка что ли пляшешь?

Ну что я вам говорил… Он мил, не правда ли? Просто великолепен. Ладно, отодвинем его немножко, прямо за ним, вон тот подтянутый господин, который принимает наши пальто, это мой папа, Анри Баланда. Его, напротив, болтливым не назовешь. Разговаривать он перестал давно. Вот и теперь сообщил только, что мне пришли письма, указав на консоль слева от меня. Я наскоро его целую. Адресованные мне письма, которые приходят к родителям, это всегда какая-нибудь ерунда из прошлой жизни: рекламные проспекты, предложения подписаться на газеты, которых я уже лет двадцать как не читаю, приглашения на конференции, на которые я никогда не езжу.

Отлично, спасибо, отвечаю я и уже ищу глазами корзину для бумаг, но корзина оказывается вовсе не для бумаг, о чем, нахмурившись, не замедлит сообщить мне мама, а для зонтов, сколько раз тебе повторять! В общем, все как обычно…

Маму мы видим со спины, в глубине коридора, на кухне, она в фартуке, шпигует мясо.

Вот она оборачивается, целует Матильду, приговаривая, ну как же ты выросла, стала настоящей девушкой! Я жду своей очереди, здороваясь с одной из моих сестер, не с той, что замужем за нашим Серафеном Лампьоном,[13] а с другой, чей супруг, высокий худощавый мужчина, сидит неподалеку. Этот совсем из другого теста: директор провинциального «Чемпиона»,[14] кому как не ему судить о заботах и треволнениях Бернара Арно.[15] Да-да, Бернара Арно из группы LVMH. Они, мол, коллеги. Занимаются ведь практически одним и тем же, ну вы понимаете, и… Так, стоп, еще успеем насладиться его обществом.

Эту мою сестру зовут Эдит, и ее мы тоже вскоре услышим. Она поведает нам о неподъемных портфелях, которые детям приходится носить в школу, о родительских собраниях, и на самом деле, добавит она, отказавшись от второй порции торта, просто уму непостижимо, как мало в наши дни родители занимаются своими детьми. Например, на школьном празднике в честь окончания учебного года, думаете, хоть кто-то пришел меня подменить на стенде рыбной ловли, а? Никто! Так если родители ничего не хотят делать, чего же нам требовать от детей, я вас спрашиваю? Ладно, не стоит на нее сердиться, у нее муж директор «Чемпиона», а ведь ему было по силам и гипер-маркетом управлять, это он нам уже доказал, и куча опилок на стенде рыбной ловли во дворе колледжа Сен-Жозеф это все, что есть у нее в жизни, так что не надо на нее сердиться. Просто она утомляет своей болтовней, и иногда ей следовало бы менять пластинку. А заодно и прическу… Проследуем за ней в гостиную, где нас ждет полная ее противоположность, моя сестра Франсуаза. Она у нас старшая и главная. Наша мадам Казачок, поясню для тех, кто за нами не последует, предпочтя остаться на кухне. Она-то часто меняет прическу, однако еще более предсказуема, чем младшая. О ней и рассказывать долго не стоит, Достаточно воспроизвести первую же ее реплику: «О, Шарль, ты ужасно выглядишь… И потом… Ты что, растолстел?» Ладно, процитируем и младшую, чтобы не обвинили в предвзятости: «Да точно! По сравнению с прошлым разом ты расплылся, уверяю тебя! И почему ты всегда так безвкусно одет?»

Нет, жалеть меня не надо, через три часа они исчезнут из моей жизни. По крайней мере, до следующего Рождества, если повезет. Теперь они уже не входят в мою комнату без стука, а если и перемывают мне кости, меня им все равно не достать…

Лучшую из сестер представлю вам последней. Мы ее пока не видим, но слышим, как она хохочет где-то на втором этаже в окружении младшего поколения. Идем на этот беззаботный смех, и бог с ним, с аперитивом…

***

– Я просто ушам своим не верю! – бросает она мне, взлохмачивая шевелюру одного из моих племянников, – Ты знаешь, о чем разглагольствуют эти кретины?

Мы целуемся.

– Посмотри на них, Шарль. Как они молоды и красивы, все как один… Гляди, что за зубы! (оттопыривает верхнюю губу несчастного Юго), нет, ты только полюбуйся на этих очаровательных юнцов! Это же миллиарды гормонов, которые должны выплескиваться через край! И… И ты знаешь, о чем они говорят?

– Нет, – ответил я, наконец расслабившись.

– О своих девайсах, черт подери! Повытаскивали свои дурацкие гаджеты и меряются, у кого из них больше гигов… Ужасно, правда? Как подумаешь, что это им предстоит обеспечивать нашу спокойную старость! Вы еще обсудите, у кого какой контракт на сотовую связь!

– Уже обсудили, – ухмыльнулась Матильда.

– Нет, серьезно, друзья, вы меня огорчаете… Да в вашем возрасте вы должны умирать от любви! Писать стихи! Замышлять Революцию! Грабить богатых! Паковать рюкзаки и уезжать на край света! Пытаться переделать мир! Но гигабайты?! Фу… Даже не знаю… Чего уж тогда не кредиты на покупку жилья?

– А ты? – с наивным видом спрашивает Марион, – о чем ты говорила с Шарлем, когда тебе было столько лет, как нам?

Сестрица поворачивается ко мне.

– Ну мы…

– В такое время мы уже спали, – бормочу я, – или делали уроки, верно?

– Точно. Или же ты помогал мне писать сочинение о Вольтере. Тоже возможно.

– И даже очень. Или делали задания на следующую неделю… А потом еще, помнишь, как мы развлекались, рассказывая наизусть геометрические формулы…

– Ага! – воскликнула их обожаемая тетя, – и еще уравне…

Угодившая ей в лицо подушка помешала закончить фразу.

Она взвизгнула и тут же нанесла ответный удар. Следующей в воздух взметнулась диванная подушка, за ней полетел кроссовок, свернутый клубком носок, раздались воинственные крики и пошло-поехало…

Клер потянула меня за рукав.

– Пошли. Здесь уже все в порядке, надо еще внизу навести шороху…

– Это будет посложнее…

– Да ладно… Вот увидишь, сейчас пристану к одному придурку, расхвалю ему товары «Казино»,[16] и дело в шляпе…

На лестнице она оборачивается и со всей серьезностью добавляет:

– Потому что в «Казино» тебе все еще дают бесплатные пакеты! А вот в «Чемпионе» – держи карман шире…

И прыскает со смеху.

Да, это она. Это Клер. Компенсация за двух других. По крайней мере, для меня…

– И чем это вы там наверху занимались, – беспокоится мама, теребя свой фартук, – что там за вопли?

Сестра оправдывается, поднимая руки вверх:

– Это не я, это Пифагор.

Тем временем появилась Лоранс. Она сидела на краю дивана, и любимый зять уже вовсю грузил ее своими крупномасштабными планами обновления отдела приправ.

Ну хорошо, это был ее вечер, ее день рождения, она весь день работала, но… ну все же… Мы ведь почти неделю не виделись… Неужели у нее не возникло желания найти меня? Встать мне навстречу? Улыбнуться? Хотя бы взглянуть на меня?

Я подошел, встал у нее за спиной, положил руку ей на плечо.

– Нет-нет, ты прав, это хорошая мысль, ставить кетчупы вместе с другими томатными соусами…

Это все, на что я сумел ее вдохновить.

Enjoy.

Пока мы шли в столовую, она наконец меня вычислила, как сказали бы этажом выше:

– Как съездил?

– Отлично, спасибо.

– И что же ты мне привез в подарок? Ведь ты не забыл, что мне сегодня двадцать? – кокетливо спросила она, цепляясь за мою руку, – наверно, что-нибудь от Фаберже?

Ну да, конечно. В духе семьи…

– Матрешек я тебе привез, – проворчал я, – знаешь, такая красивая куколка: чем больше проявляешь к ней интерес, тем мельче она оказывается…

– Это ты про меня? – пошутила она, удаляясь.

Нет. Про себя.

Она пошутила.

Она пошутила, удаляясь.

Именно эта ее манера общения и покорила меня когда-то, много лет назад: пока ее муж объяснял мне суть своего заказа, двигая взад-вперед по сигаре бумажное кольцо, ее ступня скользила по моей ноге. Его игра с этим невинным клочком бумаги, представлялось мне тогда… весьма опрометчивой…

Да… Любая другая на ее месте отреагировала бы иначе: более предсказуемо, более агрессивно. «Это ты про меня?» – другая произнесла бы это издевательски, злобно, гневно, притворно, насмешливо, сверкнула бы глазами, устроила бы истерику или еще что-нибудь в том же роде, может, и не так сурово, – но не она. Только не она. Не бесподобная Лоранс Верн…

Дело было зимой, я встретился с ними в шикарном ресторане в восьмом округе. Ее муж пригласил меня на чашечку кофе. Понятное дело… Я же наемный работник, а не клиент.

В лучшем случае, шоколадку или печеньице к кофе подадут.

И вот я предстал перед ними: запыхавшийся, растрепанный, нагруженный. С каской в руке и рулонами чертежей под мышкой. За мной по пятам шел официант, он был ошеломлен, но старался услужить, освобождая меня от моего барахла. Забрав у меня из рук мою замызганную куртку, он удалился, придирчиво вглядываясь в палевый ковролин. Видимо, выискивая следы смазки, грязи или еще какого-нибудь дерьма.

Все это длилась несколько секунд, но я успел развеселиться.

Я стоял у стола, ироничный, насмешливый, разматывал свой длинный шарф, понемножку начиная согреваться, и тут мы случайно встретились с ней глазами.

Она подумала, или угадала, или ей захотелось верить, что моя улыбка адресована ей, тогда как меня рассмешила сама ситуация: она казалась мне столь же абсурдной, как и весь ее мир, эти люди, на которых я вынужден был работать (в то время я считал, что перестраивать новую двухэтажную квартиру, «только мрамор не трогайте», какому-то прохвосту, заработавшему на торговле кожей – это такая пошлость! Но куда деваться от налогов? Ох уж эти налоги! Ле Корбюзье бы такого не пережил!) (с тех пор я изменился: располнел на деловых обедах, запасся грамотными претензиями к налоговым службам. Смирился с потерей иллюзий. Да и с мрамором тоже…), – неприемлемое для меня общество, твердил я себе, где, на самом деле, и меня самого не то чтобы принимали, а так, разве что приглашали на кофе, присесть к столу, пока другой лакей с уже заляпанной скатерти сметает последние крошки.

Свою враждебность я замаскировал улыбкой. Вышло недоразумение.

Первое.

Но забавное…

Забавное, и в свою очередь обманчивое, ибо ее уверенность в себе, ее откровенные взгляды и столь приятное мне безрассудство – как выяснилось довольно быстро, всем этим я был обязан скорее достоинствам господина Тайттингера,[17] нежели собственному весьма сомнительному обаянию. Как бы то ни было… Я чувствовал большой палец ее ноги в ложбинке моего колена, и пытался сосредоточиться на пожеланиях ее мужа.

Он спрашивал насчет плана их спальни. «Чтобы было просторно и, в то же время, интимно», – в который раз повторил он, пялясь в мои чертежи.

– Не правда ли, дорогая? Ты со мной согласна?

– Что, прости?

– Я про спальню! – раздраженно выдохнул он вместе с клубом дыма. – Тебе что, совсем не интересно?

Она была согласна. Вот только ее красивая ножка немножко заблудилась.

Я полюбил ее именно такой, чего теперь жаловаться, когда она удаляется шутя…

За ремонтом следила она. Наши встречи участились, по мере продвижения работ мои перспективы становились все менее отчетливыми, ее рукопожатия – не такими быстрыми, уже не так мешали несущие стены, зато все больше мешали рабочие.

Наконец, однажды вечером, под предлогом то ли слишком темного, то ли слишком светлого паркета, она и сама не могла толком объяснить, она потребовала, чтобы я приехал сию же минуту.

Так мы с ней первыми опробовали эту восхитительную спальню… На застеленном пленкой полу, просторно и интимно, посреди окурков и банок уайт-спирита…

Оделась молча, прошлась, отворила какую-то дверь, захлопнула, вернулась ко мне, разглаживая юбку, и вдруг объявила:

– Я никогда не буду здесь жить.

Сказала без всякого вызова, горечи или агрессии в голосе. Не будет здесь жить, и все…

Мы выключили свет, в темноте стали спускаться по лестнице.

– Знаете, у меня маленькая дочка, – поведала она мне на лестничной площадке между этажами, а когда я стучал в окошко консьержки, чтобы отдать ключи, добавила совсем тихо, для самой себя:

«Мне кажется, моя девочка заслуживает лучшего…»

О! Ритуал рассаживания за столом. Лучший момент вечеринки…

– Так… Лоранс… ты справа от меня, – командует наш патриарх, – потом вы, Ги (бедняжка… весь ужин слушать про скоропортящиеся продукты, воровство и дрязги персонала…), ты, Мадо, потом Клер, потом…

– Да нет же! – раздражается мама, отбирая у него из рук листок бумаги. Мы же договорились, Шарль, потом Франсуаза… Ой, так не пойдет… Теперь нам не хватает одного мужчины…

Ох уж эти рассаживания.

Клер смотрела на меня. Она-то знала, кого не хватает… Я улыбнулся ей, она с невозмутимым видом пожала плечами, как всегда не принимая моего сочувствия.

Когда мы вот так смотрели друг на друга, он уже был не в счет…

Не медля ни минуты, она придвинула стоявший перед ней стул, развернула салфетку и позвала нашего любимого бака-лейшика:

– Эй, Гиту, иди сюда! Садись рядом и объясни мне еще раз, на что я могу рассчитывать со своими тремя очками по вашей системе скидок.

Мама вздохнула и сдалась:

– Да ну вас… садитесь, как хотите…

У нее талант, думал я.

И какой…

Да, моей замечательной сестренке все под силу. Она в два счета сорвет вам план рассадки и разрядит обстановку на семейном ужине, без обид расшевелит избалованных подростков, сможет завоевать любовь даже такой женщины, как Лоранс (разумеется, со старшими сестрами отношения у нее не сложились, что в глубине души меня только радовало), добиться уважения коллег («дело, за которое взялась Баланда, которое Баланда защищала в суде и выиграла, дело, считавшееся безнадежным» – прочел я о ней однажды в одном серьезном журнале по проблемам градостроительства), но при всем своем уме, тонкости и благоразумии, эта «малышка Вобан»,[18] как прозвали ее в авторитетных кругах, ничего не могла поделать со своим сердцем.

Мужчина, которого не хватало сегодня вечером, не хватало уже многие годы, на самом деле существовал. Просто сейчас он, наверное, тоже был со своей семьей. При жене (или «с мамочкой», как смеясь говорила Клер, чрезмерным весельем выдавая свою неискренность).

Герой в домашних тапочках…

А ведь из-за этого жирного ублюдка мы с ней чуть было не поссорились… «Нет, Шарль, не говори так… Он не жирный…» Вот так, по-идиотски, защищала она его, когда я еще донкихотствовал и старался бороться против этого пустомели. Больше я этим не занимаюсь, даже не пытаюсь. Если мужчина, пусть и худой, способен в здравом уме и со всей серьезностью сказать такой женщине, как она: «Потерпи, я уйду к тебе, когда дочки подрастут», то не стоит он и пучка соломы из кормушки старика Росинанта.

Чтоб он сдох.

«Почему ты не бросишь его?» – донимал я ее.

«Не знаю. Наверно, потому что я ему не нужна…»

Это все, что она могла сказать в свою защиту. Это она-то… Наша… Наша путеводная звезда и гроза Дворца Правосудия…

Безнадежный случай.

Я перестал ее донимать… Устал, да и потом, если честно, я и в собственном доме был неспособен навести порядок…

Какой из меня прокурор, руки коротки.

К тому же, разрыв отношений излечивает не всегда, и что там творится, в темных закоулках ее, пусть и родственной мне, души, даже мне, ее брату, неведомо, слишком уж скользкая тема. Так что больше мы об этом не говорим. И она отключает сотовый. И пожимает плечами. И такова жизнь. И она смеется. И потешается над нашим подвернувшимся под руку «чемпионом», чтобы забыться.

Что было дальше, представить не трудно. Плавали, знаем.

Семейное застолье. Субботний ужин у благовоспитанных людей, где каждый играет отведенную ему роль. Подаренный еще к свадьбе столовый сервиз, ужасные подставки под ножи в виде такс, пролитое вино и килограмм соли на скатерти, дебаты о телевизионных дебатах, о тридцати пяти часовой рабочей неделе, о Франции, сдающей свои позиции, о налогах, как же без них, о не замеченном радаре и штрафе за превышение скорости, злой говорит, что арабы слишком быстро размножаются, добрая возражает, что не надо обобщать, хозяйка дома уверяет, что блюдо пережарено, ожидая приятных для нее уверений в обратном, а патриарх беспокоится о температуре вина.

Так и быть… Избавлю вас от всего этого… Сами знаете, что значит проводить время в кругу семьи, в этой теплой, но всегда чуть гнетущей обстановке, в которой невольно понимаешь, как же недалеко ты ушел…

Самое ценное здесь это детский смех наверху, и громче всех смеется Матильда. Ее гогот возвращает меня к окошку консьержки в доме на бульваре Босежур, к признаниям прекрасной жены моего заказчика, к тому моменту, когда она упаковала мое сердце и чувства в грязный полиэтилен на полу.

Я никогда не узнаю, ни чего избежала эта девочка, ни чего она на самом деле заслуживала, но я знаю точно, что именно ей я обязан всем…

После нашей последней «рабочей встречи» Лоранс исчезла. На стройку больше не приходила, на звонки не отвечала, я даже стал сомневаться, что она когда-либо существовала, мои конструктивные предложения более никого не волновали.

И все же я продолжал думать о ней. Постоянно. И поскольку она была слишком хороша для меня, я пошел на хитрость. Над своим троянским конем, как полагается, деревянным, я проработал не одну неделю. Это был мой дипломный проект, оставшийся не завершенным. Мой ученический шедевр, мои мечты на клею, камушек, который я бросал в колодец, уповая на отзвук. Чем меньше оставалось у меня надежды увидеть ее вновь, тем усерднее я доводил до совершенства свою работу. Измучил своими заказами лучших мастеров Сент-Антуанского предместья, обошел все магазины готовых макетов, воспользовавшись поездкой в Лондон, навестил одну удивительную старушку, едва заметную среди ее многочисленных кошек, миссис Лили Лиллипут, которая была способна смастерить Букингемский дворец величиной с наперсток, и оставил в ее лавке целое состояние. Помнится, она загнала мне даже целую батарею медных формочек для запекания размерами с божью коровку. «An essential in the kitchen, indeed,[19] – уверяла она, выписывая счет… oversize[20]». И вот, наконец, настал тот день, когда пришлось взглянуть правде в глаза: я сделал все, что мог, и теперь должен увидеться с ней.

Я знал, что она работает в бутике Chanel, и в переплетенных буквах «С» мне виделись Страсть и Совращение – какой бахвал! – скорее уж Страх и Соблазн, но так или иначе, набравшись храбрости, я отворил дверь особняка на улице Камбон. Слишком гладко, до порезов, выбритый, но с безупречным воротничком и новыми шнурками.

Ее позвали, она изобразила удивление, поиграла жемчужинами своего колье, была мила, непринужденна и… Ох, как же это было жестоко… Но я не растерялся и попросил ее в следующую субботу зайти ко мне в агентство.

Когда ее кроха распечатала мой, то есть ее, подарок и я показал ей, как зажечь свет в самом красивом в мире кукольном домике, я понял, что близок к успеху.

После обычных по такому случаю восторженных возгласов она не вставала с колен немножко дольше, чем нужно…

Вначале восхищенная, потом смущенная и молчаливая, уже раздумывая о том, как ей придется расплачиваться за эти мои труды и усердность упований. У меня оставался последний козырь: «Посмотрите, сказал я, склонившись над ее затылком, здесь даже мрамор есть…»

Тогда она улыбнулась и позволила любить себя.

«Она улыбнулась и полюбила меня» – звучало бы ярче, не правда ли? Более весомо, романтично. Но я не посмел бы так сказать… И никогда, мне кажется, не смел… Да и теперь, когда я смотрю на нее, сидящую по другую сторону стола, такую веселую, приветливую, снисходительную, такую великодушную к моим родным, такую по-прежнему обворожительную, такую… Нет, по-настоящему я так никогда и не знал… Вслед за ковролином в ресторане «Бристоль», вслед за господином Тайттингером, вероятно, Матильда, стала третьим недоразумением в нашей истории…

Да что это на меня сегодня нашло? Раньше такого не случалось: копание в себе, бесплодные раздумья о наших отношениях. С чего бы это? Результат бесконечных командировок? Слишком много часовых поясов, гостиничных потолков и бессонных ночей? Или слишком много вранья… непонятных вздохов… Слишком часто она захлопывает мобильный, когда я появляюсь без предупреждения? А еще это ее позерство, перепады настроения… Слишком много ерунды.

Лоранс не первый раз мне изменяла, и до сих пор я не слишком из-за этого переживал. В восторг меня это, конечно, не приводило, но, как я уже говорил, я ведь бросился в волчью пасть, сам же подольстившись к зверю. Я быстро понял, что сел не в свои сани. Выходить за меня замуж она отказалась, детей не захотела… И потом… Я столько работал, так часто отсутствовал… В общем, я хорохорился и тешил свое самолюбие всякими небылицами.

У меня это, кстати, неплохо получалось. Я даже думаю, что ее… ее загулы часто оказывались хорошей подпиткой для нашей так называемой совместной жизни. Во всяком случае, на нашей постели это отражалось самым наилучшим образом.

Она соблазняла, обладала, ей надоедало, и она возвращалась ко мне.

Возвращалась и говорила со мной в темноте. Скидывала одеяло, приподнималась на локте, ласкала мне спину, плечи, лицо, долго, медленно, нежно, и под конец всякий раз принималась шептать: «Ты лучше всех», или «Мой единственный», или еще что-нибудь в том же духе. Я молчал, не шевелился, никогда не противясь желаниям ее рук.

Зачастую, когда она гладила мое тело в эти ночи ее возвращений ко мне – ночи отступлений в тыл – мне казалось, что, на самом деле, лаская меня, она пыталась прощупать и залечить собственные раны.

Но это все в прошлом… Сегодня свои расстройства сна она поверяет гомеопатии и даже в темноте мне больше недоступно то, что трепещет и разрывается под ее роскошной броней…

Кто виноват? Матильда, повзрослевшая слишком быстро, словно Алиса из страны чудес, разрушив дом, где «больше некуда было расти»? Она уже не нуждается в том, чтобы я держал ей стремя, а по-английски скоро будет говорить лучше меня…

Или ее отец? Чья «забывчивость» когда-то казалась нам чуть ли не преступлением, а теперь выглядела почти забавной? На смену горечи пришла ирония, тем лучше, вот только я уже не так хорошо выдерживаю сравнение с ним. Правда, все же не забываю, когда у нее начинаются школьные каникулы…

А может, это время работает против меня? Ведь тогда я был молодым, моложе ее, она называла меня своим «юным другом». А теперь я ее догнал. И думаю, даже перегнал.

Иногда я чувствую себя таким старым.

Старым-престарым…

Или же это все из-за моей проклятой работы, где постоянно приходится биться, сражаться в кровь, добиваться и биться снова? И каждый раз все начинать с нуля… Где в свои неполные пятьдесят я по-прежнему чувствую себя как ошалелый студент: сижу на кофеине, как заведенный, твержу всем подряд, что завален работой, путаюсь в собственных чертежах, в который раз представляя очередной проект очередному жюри, с той лишь разницей, что Дамоклов меч с годами заострился.

Еще бы… Теперь на кону не оценки, не перевод на следующий курс, на кону – деньги. Много, много денег. Деньги, власть, ну и мания величия тоже.

Не говоря уже о политике. Нет уж, не говоря о ней.

А может быть, причина в самой любви? В ее…

– А ты, Шарль? Что ты об этом думаешь?

– О чем, прости?

– О музее традиционного искусства?[21]

– Оп-ля! Давненько я там не был… Пока он строился, посещал, а вот потом…

– Во всяком случае, – продолжает моя сестра Франсуаза, – чтобы найти там туалет, это я вам скажу, не каждому дано… Не знаю, во что нам обошлась эта диковина, но на указателях сортиров они явно сэкономили, это я вам точно говорю!

Представляю себе физиономии Нувеля и его команды, если бы они сейчас здесь были…

– Так… это же специально! – подхватывает ее весельчак-муж, – думаешь, аборигенов заботил вопрос, где приспустить набедренную повязку? Шаг в кусты и, пожалуйста!

О боже, нет! Все-таки хорошо, что их сейчас здесь не было.

– В двести тридцать пять миллионов, – выпаливает другой, не весельчак, вцепившись в свою салфетку.

И поскольку собрание не спешит реагировать, добавляет:

– В евро, разумеется. Эта диковина, как ты правильно выразилась, моя дорогая Франсуаза, обошлась французским налогоплательщикам в сущую безделицу… (он достает очки, мобильный, подсчитывает на калькуляторе, закрывает глаза)… в один миллиард пятьсот сорок миллионов франков.

– Старых?! – поперхнулась мать.

– Да нет… – отвечает тот, расплывшись от удовольствия, – новых!

Он ликует. Сработало. Он их поразил. Все в шоке.

Я смотрю на Лоранс, она отвечает мне огорченной улыбкой. К подобным вопросам, касающимся моей профессии, она все же относится с уважением. Я возвращаюсь к своей тарелке.

Разговор возобновляется, мешая здравомыслие с откровенной чепухой. Несколько лет назад только и говорили что об Опера-Бастий и новом здании Национальной библиотеки,[22] и вот, пожалуйста, все снова-здорово.

Клер, сидящая рядом, наклоняется ко мне:

– Как Россия?

– Настоящая Березина, – сознаюсь я с улыбкой.

– Кончай…

– Да точно тебе говорю… Жду оттепели, чтобы подсчитывать павших…

– Вот дерьмо!

– Да, тшорт, как они говорят.

– Серьезные проблемы?

– Пфф… для фирмы – нет, для меня…

– Что для тебя?

– Не знаю… Плохой из меня Наполеон… Не хватает мне… его широты взгляда, что ли…

– Или его безумия?

– О, до этого уже недалеко!

– Ты ведь шутишь? – она забеспокоилась.

– Da! – утешаю я ее, в наполеоновской манере заложив руку за пазуху. – С высоты этого безобразия сорок веков зодчества еще не презирают меня!

– Когда ты туда возвращаешься?

– В понедельник…

– Да ты что!?

– Да-да.

– Почему так скоро?

– Потому что… хочешь, последнюю новость? Держись крепче: дело в том, что там исчезают подъемные краны… По ночам улетают, словно перелетные птицы.

– Не может быть…

– Ты права… Чтобы расправить могучие крылья, времени им требуется побольше… Тем более, что они забирают с собой и прочую технику… Экскаваторы, бетономешалки, буры… Всё.

– Врешь…

– Вовсе нет.

– И что же ты будешь делать?

– Что буду делать? Хороший вопрос… Для начала, заплачу очередной службе безопасности, чтобы она контролировала нашу службу безопасности, потом, когда подкупят и эту…

– Что?

– Не знаю… Пойду за казаками!

– Какой кошмар…

– Вот-вот!

– И как же ты управляешь всем этим бардаком?

– Да никак. Это не поддается управлению. Рассказать тебе, чем я там занимаюсь?

– Пьешь?

– Не только. Еще перечитываю «Войну и мир». Снова, как тридцать лет назад, влюблен в Наташу… Вот чем я занимаюсь.

– Да, невесело… И тебе не присылают сногсшибательных красавиц, чтобы ты мог хоть чуточку расслабиться?

– Пока нет…

– Врешь…

– Сама-то как? Что новенького?

– Да я… – вздыхает она, берясь за рюмку, – я выбирала профессию, мечтая спасать планету, а занимаюсь тем, что всякое дерьмо прикрываю генетически модифицированным газоном. В остальном, все в порядке.

Она смеется.

– А дело с плотиной? – поинтересовался я.

– Закончила. Они остались с носом.

– Ну вот видишь…

– Пфф…

– Что «пфф»? Это же хорошо. Enjoy!

– Шарль.

– Ммм…

– Знаешь, нам надо объединиться…

– Зачем?

– Чтобы создать идеальный город…

– Мы и так живем с тобой в идеальном городе, красавица моя…

– Ну, не знаю, наш все-таки не идеален… – и с важным видом добавляет, – по-моему, у нас не хватает магазинов «Чемпион», ты не согласен?

Тут же, как по команде, чемпионов директор включается в наш разговор:

– Что, простите?

– Ничего, ничего… Мы говорили о твоей последней рекламе черной икры…

– О чем?

Клер улыбается ему. Он пожимает плечами и возвращается к любимой теме: на что уходят наши налоги?

Ох… Как же я устал… Устал, устал, устал, передаю сырную тарелку, не притронувшись, чтобы выиграть немного времени.

Смотрю на своего отца, всегда такого тактичного, любезного, элегантного… Смотрю на Лоранс и Эдит, которые обсуждают психопатов-учителей и растяп-домработниц, или наоборот, смотрю на убранство столовой, которое не менялось последние полвека, смотрю на…

– Когда будем дарить подарки?

Детвора скатывается вниз по лестнице. Слава Богу. Значит, недалек тот час, когда я, наконец, лягу спать.

– Поменяйте тарелки и идите за мной на кухню, – командует бабушка.

Сестры встали и пошли за подарками. Матильда подмигивает мне, указывая взглядом на сумку с подарочной сумкой внутри, а наш Оттост-Рокфеллер-Фошон, вытирая рот, закрывает дебаты:

– Как бы там ни было, мы катимся в пропасть!

Вот так. Подвел итог. Обычно он это делает после кофе, но тут, очевидно, проблемы с простатой – решил не дожидаться. Ну и ладно… Заткнись, наконец.

Извините, уже говорил, устал.

Франсуаза возвращается с фотоаппаратом, выключает свет, Лоранс незаметно поправляет прическу, дети чиркают спичками.

– В коридоре забыли погасить! – кричит кто-то. Я самоотверженно отправляюсь в прихожую.

Но пока ищу выключатель, на глаза мне попадается конверт, лежащий сверху в стопке моей корреспонденции.

Длинный белый конверт, черными чернилами написан адрес, почерк узнаю с первого взгляда. Почтовый штемпель ничего не говорит. Название города, индекс – нет, адрес мне незнаком, даже не представляю, где это, зато почерк, почерк…

– Шарль! Ну в чем дело? Что ты там застрял? – доносится из столовой, и огоньки уже зажженных на торте свечей дрожат, отражаясь в окнах.

Я выключаю свет и возвращаюсь к ним. На самом деле меня здесь больше нет.

Я не вижу лица Лоранс в мерцании свечей именинного торта. Я не подпеваю «С днем рожденья тебя». Даже не пытаюсь аплодировать. Я… Я чувствую себя, как тот шизик, куснувший свою «мадленку», только – наоборот. Сжимаюсь в комок. Не хочу ничего вспоминать. Чувствую, как прошлое, о котором и думать забыл, разверзается у меня под ногами, что за краем ковра – пропасть, замираю на месте, инстинктивно оглядываюсь в поисках опоры – дверной косяк, спинка стула, что-нибудь. Да, я прекрасно знаю этот почерк, и это значит, что-то случилось. Я не могу, не хочу это признать, но… мне страшно. Сам не знаю, чего боюсь. В голове гудит так, что внешние шумы туда просто не долетают. Я не слышу криков, не слышу, что меня просят снова зажечь свет.

– Шар-лё!

Извините.

Лоранс разворачивает свои подарки. Клер протягивает мне лопаточку для торта:

– Эй! Ты чего там, стоя есть собрался?

Я сажусь, кладу кусок торта себе на тарелку, втыкаю в него нож и… снова встаю.

Письмо не дает мне покоя, и я осторожно вскрываю конверт ключом. Лист сложен втрое. Раскрываю первую складку, слышу, как бьется сердце, потом вторую – сердце останавливается.

Два слова.

И только. Даже подписи нет.

Всего два слова.

Вжик! и готово.

И нож гильотины можно поднимать.

Поднимаю голову, вижу свое отражение в зеркале над консолью. Очень мне хочется хорошенько встряхнуть этого типа, высказать ему, что я об этом думаю: И что ты нам тут пудрил мозги своими «мадленками» и прочей херней, а? Ведь ты же знал…

Прекрасно знал, разве не так?

Ответить ему нечего.

Мы смотрим друг на друга, поскольку я не реагирую, в конце концов, он что-то мне бормочет. Я ничего не слышу, но вижу, как дрожат его губы. Что-то вроде: «Эй, ты, останься. Останься с ней. Мне надо уйти. Я обязан, понимаешь, но ты, ты останься. Я справлюсь там за тебя».

Он возвращается к своему клубничному торту. Слышит звуки, голоса, смех, берет бокал шампанского, который кто-то ему протягивает, чокается, улыбается. Женщина, с которой он столько лет живет, обходит стол, целуясь со всеми. Целует заодно и его, говорит, сумка чудесна, спасибо. Отворачиваясь от ее благодарности, он признается, что сумку выбирала Матильда, та яростно протестует, словно он ее предал. Почувствовав наконец запах духов Лоранс, он ищет ее руку, но она уже далеко, целуется с кем-то еще. Он снова протягивает бокал. Бутылка пуста. Встает, идет за другой. Откупоривает ее слишком быстро. Фонтан пены. Наливает себе, опорожняет бокал, наливает следующий.

– Ты в порядке? – спрашивает соседка по столу.

– …

– Что с тобой? Ты так побледнел, словно привидение встретил…

Он пьет.

– Шарль… – шепчет Клер.

– Ничего, я просто смертельно устал…

Он пьет.

Трещины. Пробоины. Обвалы. Он не поддается. Облезает лак, не выдерживают шарниры, вылетают болты.

Он не поддается. Борется. Пьет.

Старшая сестра смотрит на него искоса. Он пьет за ее здоровье. Она не унимается. Он говорит ей с улыбкой, отчеканивая каждое слово:

– Франсуаза… Хоть раз в жизни… Оставь меня в покое… Она ищет глазами своего верного рыцаря кретина-мужа, надеясь на его защиту, но тот не понимает, что она от него хочет. Она меняется в лице. Но к счастью, трам-тарарам!.. вторая сестра уже тут как тут!

Эдит обращается к нему ласково, покачивая головой в обруче:

– Шарло…

Он пьет и за ее здоровье тоже, хочет еще что-то сказать, но чья-то рука ложится ему на запястье. Он оборачивается. В руке чувствуется сила, он успокаивается.

Гомон возобновился. Рука не двигается. Он смотрит на Клер.

– У тебя есть сигареты? – спрашивает он.

– Пфф? Ты бросил курить пять лет назад, просто напомнила…

– Есть?

Его голос ее пугает. Она убирает руку.

Они стоят рядом, облокотившись на парапет террасы, спиной к свету и миру.

Перед ними сад их детства. Все те же качели, так же безупречно ухожены клумбы, все та же печка для опавших листьев, все тот же вид, скрывающий горизонт.

Клер достает из кармана пачку сигарет, кладет на парапет. Он протягивает руку, но она его останавливает:

– Ты помнишь, как тебе было тяжело первые месяцы? Помнишь, чего тебе стоило бросить?

Он сжимает ее руку. Он делает ей по-настоящему больно, он говорит:

– Анук умерла.

3

Сколько времени уходит на то, чтобы выкурить сигарету? Минут пять?

Значит, пять минут они проводят молча. Она не выдерживает первой, и то, что она говорит, его удручает. Потому что он боялся именно этих слов…

– Это тебе Алексис сообщил?

– Я так и знал, что ты это спросишь, – произнес он устало, – даже не сомневался, и ты не представляешь себе, как меня это…

– Тебя это что?

– Как меня это убивает… Как мне неприятно… Как я на тебя зол… Я все же надеялся, что ты будешь более великодушна, для начала спросишь хотя бы: «Как это случилось?» или «Когда?» или… ну я не знаю. Но только не о нем, черт… Только о нем… Хотя бы не так сразу… Он этого не заслуживает.

Опять молчание.

– От чего она умерла?

Из внутреннего кармана пиджака он достает письмо.

– Держи… И не говори мне, пожалуйста, что это его почерк, иначе я тебя убью.

Теперь она разворачивает письмо, потом складывает его, шепчет:

– Но это действительно его почерк…

Он поворачивается к ней.

Столько всего хочется ей сказать. Столько нежных, страшных, резких, мягких, глупых слов, по-братски, напрямую, без обиняков, как товарищу по оружию или по монастырю. Встряхнуть ее, ударить, разрубить пополам, но вместо этого, лишь протянул жалобно и односложно:

– Клер… – все, что смог из себя выдавить.

А она, притворщица, улыбается ему, словно ничего не произошло. Но он слишком хорошо ее знает, к чему церемонии, он хватает ее под локоть, заставляет опомниться.

Она спотыкается, а он, он говорит ни к кому не обращаясь. Говорит в темноту.

Говорит для нее, для себя, для опавших листьев, для звезд:

– Ну вот… все кончено.

Вернувшись на кухню, рвет письмо и выбрасывает его в мусорное ведро. Отпускает педаль, крышка захлопывается, и ему кажется, что он вовремя успел закрыть ящик Пандоры. И раз уж оказался перед раковиной, кряхтя умывается.

Возвращается к остальным, к жизни. Ему уже лучше. Все кончено.

***

А сколько длится ощущение свежести от холодной воды на уставшем лице?

Двадцать секунд?

И все сначала: взглядом находит свой бокал, осушает залпом, наливает снова.

Садится на диван. Приваливается к своей спутнице, она дергает его за полу пиджака.

– Эй, ты… Будь со мной поласковее, ты… – предупреждает он ее, – а то я уже хорош…

Ее это вовсе не забавляет, скорее раздражает и напрягает. Он как будто трезвеет.

Наклоняется, кладет руку ей на колено и, снизу вверх заглядывая в глаза, спрашивает:

– А ты знаешь, что однажды умрешь? Знаешь это, радость моя? Что ты тоже сдохнешь?

– Он и впрямь перепил! – возмущается она, силится рассмеяться, потом спохватывается:

– Встань, пожалуйста, мне больно.

За столом замешательство, Мадо бросает вопросительные взгляды на младшенькую, та делает ей знак, чтобы она продолжала пить свой кофе как ни в чем не бывало. Не волнуйся, мама, я тебе потом объясню. Месье Казачок отпускает очередную остроту, которой никто не слышит, провинция начинает волноваться.

– Ладно, – вздыхает Эдит, – мы, пожалуй, пойдем… Бернар, будь добр, позови детей…

– Отличная идея! – не унимается Шарль, – и это все не забудьте погрузить в джип! А, мой чемпион? У тебя ведь теперь прекрасный джип? Я видел… Затемненные стекла и все такое…

– Шарль, прошу тебя, это уже не смешно…

– Со мной всегда не смешно, Эдит, ты же знаешь…

Он встает с дивана и, подойдя к лестнице, кричит:

– Матильда! К ноге!

Потом поворачивается к изумленному жюри:

– Без паники. У нас такая игра…

Неловкое молчание прерывается неистовым тявканьем.

– Что я вам говорил…

Разворачивается, придерживаясь за латунный набалдашник перил, и обращается к виновнице торжества:

– Несносная девчонка, это верно, особенно сейчас, но знаешь что? Это единственная радость, которую ты мне подарила…

– Кончай. Поехали домой, – не выдерживает Лоранс, дай мне ключи от машины. Я не позволю тебе сесть за руль в таком состоянии.

– И это правильно!

Застегивает куртку и роняет голову на грудь:

– Спокойной ночи всем. Я умер.

4

– Как? Что случилось? – сразу спрашивает Мадо.

– Больше я ничего не знаю… – отвечает Клер, оставшаяся помочь.

Отец входит на кухню со стопкой грязных тарелок в руках.

– Что тут еще происходит, в этом сумасшедшем доме? – вздыхает он.

– Наша бывшая соседка умерла…

– Кто на этот раз? Мамаша Вердье?

– Нет. Анук.

Ох, какими тяжелыми вдруг стали тарелки… Поставив их на стол, он присел рядом.

– Когда?

– Мы не знаем…

– Несчастный случай?

– Я же говорю, не знаем! – раздраженно отвечает его жена.

Молчание.

– Ей же было не так много лет…

– Шестьдесят три, – шепчет ее муж.

– Ох… Это невозможно. Только не она. В ней всегда было столько жизни, чтоб вот так вот взять и умереть…

– Может, рак? – предполагает Клер.

– Мда, или…

Глазами мать указывает на пустую бутылку.

– Мадо… – обрывает он ее, нахмурив брови.

– Что Мадо? Что Мадо? Ты прекрасно знаешь, что она пила!

– Она так давно переехала… Мы не знаем, как она жила потом…

– А тебе бы только ее защищать!

Мадо вдруг так разозлилась. Клер подозревала, что знает не все, но и подумать не могла, что они до сих пор не успокоились…

Она, Шарль, теперь и их отец… Игра на выбывание… или на выбивание? Неплохая партия в кегли…

Ох… Как же это было давно… А оказывается, вовсе нет… Шарль сам не свой и ты, папа… Никогда не видела тебя таким старым, как сейчас, под этой лампой. Тебя таким…

Анук… Анук и Алексис Ле Мен… И когда же наконец вы оставите нас в покое? Эй, вы оба, полюбуйтесь… После вас здесь мертвая земля, пустыня…

Ей вдруг страшно захотелось плакать. Прикусила губу и встала доложить посуду в посудомоечную машину.

Ну все. Теперь проваливайте! Прочь отсюда.

Лежачего не бьют.

– Мам, передай бокалы…

– Не могу поверить.

– Мам… Ну хватит, стоп. Она умерла.

– Нет. Она не могла…

– Чего не могла?

– Такие, как она, не умирают…

– Еще как умирают! Сама видишь… Давай, помоги мне, а то мне тоже надо ехать…

Молчание. Гул посудомоечной машины.

– Она была сумасшедшая…

– Я пошел спать, – объявляет отец.

– Да, Анри! Она была сумасшедшая!

– Я просто сказал, что иду спать, Мало… – устало отвечает он, обернувшись.

– Знаю я, о чем ты думаешь!

На мгновение она замолчала, потом продолжила бесцветным голосом, глядя куда-то вдаль, за окно, на тень, ушедшую в мир иной, не заботясь о том, что ее могут услышать:

– Как-то раз, я помню… Это было в самом начале… Я ее едва знала… Я подарила ей растение… какой-то цветок в горшке, уже не помню… Кажется, хотела отблагодарить за то, что они так часто приглашают Шарля… Ничего особенного, обычный цветок, должно быть, купила его на рынке… А через несколько дней, нежданно-негаданно она вдруг позвонила в дверь. Она была вся на взводе, пришла вернуть мой подарок и буквально совала его мне в руки.

«В чем дело? – заволновалась я, – что-то не так?» «Я… я не могу держать его у себя, – бормотала она, – он… Он умрет…» А сама белая, как полотно. «Но… почему вы так решили? Он в полном порядке!» «Нет-нет, смотрите… Несколько листочков пожелтели, вон там, видите?» Она вся дрожала. «Да ладно вам, – засмеялась я, – это нормально! Оборвите их, и все!» И тут, как сейчас помню, она разрыдалась, оттолкнула меня и поставила горшок у моих ног.

Ее невозможно было успокоить.

«Извините. Извините. Но я не могу, не могу им заниматься, – всхлипывала она, – понимаете, у меня нет сил… Это выше моих сил… Людьми, да, детьми, пожалуйста… И даже им я зачастую ничем не могу помочь, и они все равно уходят, вы понимаете… Но тут, когда на моих глазах загибается еще и этот цветок, я…» Она залилась слезами. «Я не могу… Не заставляйте меня… Потому что… потому что это не так важно, понимаете… Да? Это ведь все не так важно?»

Она меня напугала. Мне даже не пришло в голову предложить ей чашечку кофе или хотя бы просто пройти в дом.

Я смотрела, как она сморкается в рукав и таращит глаза, а про себя думала: эта женщина сумасшедшая. Просто психопатка…

– И что дальше? – не выдержав, спросила Клер.

– Да ничего. А что я, по-твоему, должна была делать? Забрала свой цветок и поставила вместе с остальными в гостиной, где он, наверно, и прожил много лет!

Клер сражалась с мешком для мусора.

– И что бы ты сделала на моем месте?

– Не знаю… – прошептала она.

Письмо… Долю секунды она колебалась, прежде чем сбросить объедки, куски жира и кофейную гущу поверх того, что осталось ей от Алексиса. Чернила потекли. Она со всей силы затянула мешок, завязка лопнула. Черт побери! простонала она, закидывая его в бак. Черт побери.

– Ты вообще ее помнишь? – не унималась ее мать.

– Конечно… Подвинься, дай я тут пол протру…

– И она никогда не казалась тебе сумасшедшей? – спросила она, взяв дочь за руку, чтобы та на секунду остановилась.

Клер встала, сдунула в сторону непослушную прядь волос и спокойно посмотрела на мать. Она не дрогнула под взглядом этой женщины, которая прочитала ей столько нотаций, прививая свои принципы, свою мораль и прочие хорошие манеры.

– Нет.

Она вновь сосредоточилась на досках пола.

– Нет. Никогда, представь себе…

– Да что ты? – несколько разочаровано отозвалась та.

– Она мне всегда казалась такой…

– Какой – такой?

– Такой красивой.

Мать недовольно поморщилась:

– Конечно, она была красивая, но я ведь не об этом тебе говорю, я же о ней самой, о ее поведении…

Прекрасно тебя поняла, подумала Клер.

Она сполоснула тряпку, вытерла руки – и вдруг почувствовала себя старой. Или наоборот – снова ребенком, младшенькой.

Что примерно одно и то же.

Чмокнула маму в нахмуренный лоб и пошла одеваться.

Из прихожей крикнула «спокойной ночи, папа», – он должен был слышать, наверняка, – и захлопнула за собой дверь.

Сев в машину, включила сотовый, конечно, никаких сообщений, переключился в режим ожидания, она взглянула в зеркальце, чтобы сдать назад, и увидела, что нижняя губа распухла и кровоточит.

Дура несчастная, отчитывала она себя, с удовольствием продолжая терзать губу. Жалкий адвокатишка! Способная отстоять целое водохранилище, спиной прикрыв чудовищную плотину, и вот тебе на: каких-то трех слезинок не смогла сдержать и уже захлебывается, тонет в своем нелепом горе!

Спать тебе пора.

5

Она зашла в ванную.

– Звонили из Air France. У них твой чемодан… Он проворчал несколько слов, полоская рот.

– Ты знал об этом?

– О чем, прости?

– Что ты забыл чемодан в аэропорту?

Он утвердительно кивает и их отражения в зеркале приводят ее в уныние. Отворачивается, чтобы расстегнуть блузку.

– Можно узнать, почему? – продолжает она.

– Он был слишком тяжелый… Молчание.

– И что, ты… ты его оставил?

– У тебя новый лифчик?

– Можно узнать, что происходит?

Сцена в зеркале: две поясные фигуры, как в балаганном представлении, долго и пристально всматриваются в отражения друг друга, ни разу не обменявшись взглядами.

– Можно узнать, что происходит? – повторила она.

– Я устал.

– И потому что ты устал, ты решил унизить меня перед всеми?

– …

– Зачем ты это сказал, Шарль?

– …

– О Матильде…

– Он из чего, твой лифчик? Шелковый?

Она на грани… но нет. Выходит из ванной, выключает свет.

Когда, оперевшись о кресло, он начал снимать ботинки, она встала с постели, и он вздохнул с облегчением: если бы легла спать, не сняв макияж, это бы означало, что дело плохо. Но нет, до этого она еще не дошла.

Такое с ней никогда не случится. После – да хоть потоп, хоть землетрясение, но сначала – смывка для глаз и увлажняющий крем.

Главное – увлажнение.

Сел на край кровати и почувствовал себя толстым.

Скорее, тяжелым. Да, тяжелым.

Анук… – вздохнул, вытягиваясь в постели. – Анук…

Что бы она сейчас о нем сказала? Что осталось от него, прежнего? А этот адрес на конверте… Где это? Как Алексиса занесло в такую глушь? Почему не прислал нормальное уведомление? Конверт с черной каймой, дата смерти, место захоронения… Кто был с ней рядом? Почему он так себя повел? Что это? Наказание? Жестокость? Хотел сообщить, что его мать умерла, или в последний раз плюнуть в душу? Мол, ты бы никогда и этого не узнал, если бы я, столь великодушный, не соблаговолил потратить несколько сантимов на почту…

Что стало с Алексисом? Когда она умерла? Он не догадался посмотреть дату на штемпеле. Как давно пришло это письмо? Что от нее осталось? Черви уже сделали свою работу? Отдал ли он ее органы? Как она того хотела и столько раз заставляла его клясться, что он это сделает.

Поклянись, говорила она. Поклянись моим сердцем.

И он клялся.

Анук… Прости меня. Я… Что же тебя добило? И почему ты меня не дождалась? Почему я не вернулся сам? Да нет, я знаю, почему. Анук, ты… Услышав дыхание Лоранс, он тут же пришел в себя. Прощай.

– Ты что-то сказал?

– Ничего, извини… Я…

Протянул к ней руку, нащупал бедро, прижался. Она замерла.

– Прости.

– Вы оба слишком жестоки со мной, – прошептала она.

– …

– Вы с Матильдой… Вы оба… Мне кажется, я с двумя подростками живу… Я устала от вас. Вы меня используете, Шарль. Кто я для вас теперь? Ходячий кошелек? Подстилка? Я должна пожертвовать для вас своей жизнью? Я больше не могу так… Я… Понимаешь?

– …

– Ты слышишь, что я тебе говорю?

– …

– Ты спишь?

– Нет. Я прошу у тебя прощения… Я слишком много выпил и…

– И что?

Что мог он ей сказать? Разве она поймет? Почему он раньше ничего ей об этом не рассказывал? Да и что, собственно, он мог рассказать? Что осталось от всех тех лет? Ничего. Одно письмо.

Письмо без подписи, его клочки лежат теперь где-то на дне мусорного ведра в доме его родителей…

– Я узнал о смерти одного человека.

– Кого?

– Матери одного из моих друзей детства…

– Пьера?

– Нет. Другого. Ты его не знаешь. Мы… Мы уже не дружим…

Она вздохнула. Школьные фотографии, бутерброды с маслом, любимые детские телепередачи, всякие там «Звезды на арене», – все это было не для нее. Она терпеть не могла всю эту ностальгическую муть.

– И ты начал такое вытворять из-за смерти матери какого-то типа, которого не видел лет сорок, это так?

Именно так. У нее был гениальный дар все разложить по полочкам, наклеить этикетки, убрать и забыть. И как же он раньше все это в ней любил… Ее здравый смысл, ее жизненную энергию, ее способность схватывать суть, ее прозорливость. Все эти годы, получается, что, удачно пристроившись, он охотно этим пользовался. Это было так… удобно… И, пожалуй, полезно.

И он решил пристроиться снова, уцепиться за ее энергию, за то влияние, которое все еще имел на нее: его рука осторожно скользнула по ее ноге.

Повернись ко мне, молча молил он ее. Повернись. Помоги мне.

Она не шевелилась.

Он придвинул к ее подушке свою и уткнулся ей в затылок. Его рука пробиралась все выше, путаясь в шелковых складках ночной рубашки.

Расслабься, Лоранс. Отреагируй хоть как-то, пожалуйста.

– И что же такого в ней было, в этой даме, – сострила она, – что, пекла вкусные печенья?

Он тут же отдернул руку.

– Нет.

– У нее была большая грудь? Она брала тебя на колени?

– Нет.

– Она…

– Тесс… – прервал он ее, отводя ее волосы, – тише, кончай. Ничего. Она умерла, и все.

Лоранс повернулась к нему. Он был нежен, внимателен, ей понравилось, результат оказался ужасен,

– Ммм… на тебя хорошо действуют похороны, – вздохнула она, натягивая одеяло.

Эти слова потрясли его, какое-то мгновение он был уверен, что… да нет, ничего. Стиснул зубы и прогнал эту мысль, не успев ее сформулировать. Стоп.

Она заснула. Он встал с кровати.

***

Вынимая ноутбук из портфеля, увидел на мобильном, что Клер несколько раз ему звонила. Поморщился.

Сварил себе кофе и устроился на кухне.

Несколько ударов по клавишам, пощелкал «мышью» и готово: нашел его координаты. Даже голова пошла кругом.

Десять цифр.

Их разделяли какие-то десять цифр, а ведь сколько дней и ночей, сколько усилий он потратил на то, чтобы их разделяла вечность.

Забавная штука жизнь… Десять цифр, раздастся гудок. Можно заговорить.

Или положить трубку.

Как и его сестра, он сам себя обругал. На экране теперь высвечивался маршрут, который мог бы его к нему привести. Километраж, съезды с автомагистралей, стоимость платных участков дорог и название деревни.

Вроде познабливало, почему бы не сходить за пиджаком? А раз уж набросил его на плечи, то почему бы не достать ежедневник. Выбрал самые ненужные странички, где-нибудь в августе, например, и в общих чертах срисовал маршрут путешествия, которое вряд ли когда состоится.

Может быть, в августе, почему бы нет? Наверно… Там видно будет.

Записал его координаты также машинально, будто во сне. Может, черкнет ему как-нибудь вечерком словечко… Или пару?

Как и он.

Чтобы убедиться, что нож гильотины наточен… Но хватит ли у него на это духу? Желания? Или слабости? Он надеялся, что нет.

И захлопнул ежедневник.

Мобильный снова зазвонил. Он не ответил, встал, ополоснул чашку, вернулся, увидел, что она оставила сообщение, заколебался, вздохнул, решился, прослушал, застонал, выругался, разозлился, проклял ее, выключил свет, взял пиджак и растянулся на диване.

«Через три месяца ему бы исполнилось девятнадцать лет».

И хуже всего, что она сказала это совершенно спокойно. Да, спокойно. Вот так, посреди ночи, после гудка.

Как можно было сказать такое бездушному аппарату?

Как можно вообще думать об этом?

Еще и находить в этом утешение?

Он пришел в бешенство. Да что это за дешевая мелодрама, черт возьми?

Пора с этим кончать, старушка, пора завязывать, так нельзя.

Он перезвонил, собираясь отчитать ее.

Она сняла трубку. Ты ведешь себя нелепо. Я знаю, ответила она.

– Знаю.

Сказала так мягко, что всю его твердость как ветром сдуло.

– Мне заранее известно все, что ты мне скажешь, Шарль… Тебе даже не нужно меня тормошить или смеяться надо мной, я и сама прекрасно с этим справляюсь. С кем еше я могу об этом поговорить? Если б у меня была близкая подруга, я бы разбудила ее, но… Моя лучшая подруга – это ты…

– Ты меня не разбудила…

Молчание.

– Поговори со мной, – прошептала она.

– Это все ночь, – заговорил он, прочищая горло. – Ночные тревоги… Помнишь, как она нам о них рассказывала? Как людей скручивало, как они сходили с ума и тонули в своих кошмарах, как она держала их за руку… Завтра полегчает. А теперь надо поспать.

Долгое молчание.

– Ты…

– Я…

– Помнишь, что ты мне сказал в тот день? В этом ублюдском кафе напротив клиники?

– …

– Ты сказал: «У тебя еще будут дети…»

– Клер…

– Прости меня. Я вешаю трубку.

– Нет, нет! – прервал он ее. – Постой! Я не позволю тебе так легко отделаться… Подумай хорошенько. Хоть раз подумай о себе. Хотя ты никогда не умела этого делать… Тогда представь себе, что ты – очень сложное судебное дело. Посмотри мне в глаза и скажи: Ты жалеешь об этом… об этом решении? Ты действительно жалеешь? Будьте честным, мэтр…

– Мне скоро со…

– Помолчи. Мне плевать. Я только хочу, чтобы ты мне ответила «да» или «нет».

– …рок один, – продолжала она, – я была по уши влюблена в одного типа, а потом работала, как проклятая, чтобы забыть о нем, выкинуть его из своей жизни, и я так хорошо работала, что и сама потерялась в пути.

Она усмехнулась.

– Глупо, правда?

– Тип оказался не очень…

– …

– Единственный раз, когда он был честен с тобой, это когда он тебе сказал, что этой беременности не хотел…

– …

– Клер, я подчеркиваю: беременности, а вовсе не… Ведь ничего же еще не было. Ничего. Просто…

– Замолчи, – шикнула она, – ты не знаешь, о чем говоришь.

– Ты тоже.

Она положила трубку.

Он перезвонил.

Попал на автоответчик. Перезвонил на городской. На девятом гудке она сломалась.

Кардинально сменила стратегию защиты. Голос – самый что ни на есть жизнерадостный. Судя по всему, профессиональный прием. Прибегла к хитрости, спасая свою защитительную речь.

– Дааа, SOS Pathos, доообрый вечер! Маша слушает вас…[23]

Он улыбнулся в темноте.

Он любил эту девушку.

– Что-то мы не на высоте сегодня, да? – продолжала она.

– Вот именно…

– В те времена мы завалились бы в бар вместе с твоими однокашниками и напились бы до такого состояния, что уже не смогли бы наговорить всей этой чепухи… А потом, знаешь что? Мы бы здорово выспались… Проспали бы целую вечность. Как минимум, до полудня…

– Или до двух…

– Ты прав. До двух, до четверти третьего… Потом бы мы проголодались…

– А есть было бы нечего…

– Ага… и самое ужасное – тогда даже «Чемпиона» не было… – вздохнула она.

Я представлял себе, как она сидит в своей комнате, криво улыбаясь, на полу у кровати свалены папки с делами, в чашке с остатками травяного настоя плавают «бычки», она в своей ужасной бумазейной ночной рубашке, которую называла неглиже старой девы. Я даже слышал, как она в нее сморкается…

– Это же черт знает что, да?

– Да, – согласился я.

– И почему я такая идиотка? – жалобно вопрошала она.

– Думаю, генетическая ошибка… Вся мудрость досталась твоим сестрам…

Я прямо почувствовал, как у нее на щеках появились ямочки.

– Ладно… Я тебя оставлю, – заключила она, – но ты тоже, Шарль, смотри там…

– Да что я… – я устало махнул на себя рукой.

– Да, ты. Вечно молчишь, в свои проблемы никого не посвящаешь, а сам охотишься там за своими «Катерпиллера-ми»,[24] принимая себя за князя Андрея…

– Отлично сказано…

– Еще бы… это моя работа. Ну ладно… спокойной ночи…

– Погоди… Еще хотел тебе сказать…

– Да?

– Я не уверен, что счастлив быть твоей лучшей подругой, ну ладно, допустим. В таком случае я буду говорить с тобой как твоя лучшая из лучших, о'кей?

– …

– Брось его, Клер. Оставь этого человека.

– …

– Дело не в твоем возрасте. Не в Алексисе. Не в том, что было когда-то. Дело в нем. Из-за него ты страдаешь. Помню, однажды мы говорили о твоей работе и ты мне сказала: «Добиться справедливости невозможно, потому что справедливости не существует. А вот несправедливость есть. С несправедливостью легко бороться, потому что она очевидна, она бросается в глаза, и сразу все ясно». Так вот, я об этом… Мне плевать на него, каков он и чего стоит, я знаю лишь то, что этой несправедливости не должно быть в твоей жизни. Так пошли ты его куда подальше.

– …

– Эй, ты здесь?

– Ты прав. Я сяду на диету, потом брошу курить, а потом разделаюсь с ним.

– Вот!

– Проще пареной репы.

– Ну давай, иди спать и пусть тебе приснится хороший парень…

– У которого будет роскошный джип… – вздохнула она.

– Огрооомный.

– И плазменный телевизор…

– Естественно. Ну давай… Я тебя целую.

– Я… тотооооже…

– Тьфу ты, ну что с тобой делать… Ты опять ревешь…

– Угу, но все в порядке, – шмыгнула она, – все в порядке. Всего одна большая слеза благодарности, к тому же, из-за тебя, идиот.

Она положила трубку.

Он схватил подушку и завернулся в пиджак.

Наш «субботний театр» подошел к концу.[25]

***

Если бы Шарль Баланда, рост метр восемьдесят, вес семьдесят восемь, разувшись, расстегнув ремень и пояс брюк, сложил бы руки под грудью и, уткнувшись носом в старую синюю подушку, наконец, упокоился, наша история на этом бы и закончилась.

Через несколько месяцев нашему главному герою исполнилось бы сорок семь лет, он пожил на свете – но так мало. Так мало… Был не слишком приспособлен к жизни. Считает, наверно, что лучшие годы позади, но это его не тяготит. Лучшие, говорите? А чем они лучшие? И для кого? Ладно, неважно, он слишком устал. Мы больше не в силах говорить, ни он, ни я.

Его чемодан слишком тяжел, а в носильщики я ему не нанималась. Я его понимаю.

Понимаю.

Но.

Ее слова, этот ничтожный обрывок фразы… Настигает его на пороге сна, как ушат холодной воды, когда он уже наполовину умер в своем углу.

Умер и уже повержен.

Повержен, но ему все равно. Слишком слабая мотивация, слишком короткий поводок, слишком предсказуемая жизнь.

«Через три месяца»

Так вроде бы она сказала.

Эти «три месяца» кажутся ему ужаснее всего. Значит, она считала с самого начала? С первого дня после окончания последних месячных? Нет… Это невозможно…

Ее беспомощное молчание, все эти жалкие подсчеты в уме, эти недели, месяцы, годы, лишенные смысла.

Поворачивается на спину.

А не то уже начинал было задыхаться.

Лежит, широко раскрыв глаза. Она сказала, через три месяца, значит, в апреле, думает он… Механизм запущен – он тоже принимается считать пустоту на пальцах.

То есть, июль, то есть, сентябрь, потому что тогда уже было два месяца, точно два. Все сходится… Да, теперь он припоминает…

Конец лета… Он закончил стажировку у Вальмера и должен был лететь в Грецию. Последний вечер, отмечали его отъезд. Она зашла случайно.

Как ты кстати, обрадовался он, иди сюда, я тебя познакомлю, и когда обернулся, чтобы обнять ее за плечи, понял, что она…

Да. Это он помнит. Именно поэтому ему так плохо. Это гнусное сообщение на автоответчике оказалось ловушкой: разжав кулак, в темноте, он отсчитал по пальцам девять месяцев, то есть двадцать лет, и понял, что попался.

Тем хуже. Тем хуже для него. Ему уже не заснуть. История не окончена. Он даже готов признаться, что эти ее «три месяца» – только предлог. Не скажи она этого, он нашел бы что-нибудь еще. Раздался удар гонга, пора вставать.

Возвращаться на ринг и продолжать бой.

Анук умерла, и Клер в тот вечер зашла не случайно.

6

Он шел следом за ней по улице. Был прекрасный вечер, тихий, теплый, мягкий. Нагретый за день асфальт приятно пружинил под ногами. В воздухе пахло Парижем, на террасах кафе ни одного свободного столика. Несколько раз он спросил, не голодна ли она, но она по-прежнему шла впереди него, и расстояние между ними все увеличивалось.

– Послушай, я есть хочу, – сказал он раздраженно. – Мне все это надоело. Я дальше не пойду.

Она развернулась, зашла вслед за ним в кафе, достала из сумки листок бумаги и положила перед ним на столик.

– Завтра в пять.

Адрес в пригороде. Совершенно невообразимое место.

– В пять я буду в самолете, – улыбнулся он ей. Но улыбка быстро сползла с его губ.

Как тут улыбаться, когда у нее такое лицо?

***

Она вошла в кафе, согнувшись пополам. Словно старалась удержать то, что только что потеряла. Он встал, обнял ее за шею, привлек к себе и дал выплакаться. Из-за ее спины хозяин кафе бросал на него обеспокоенные взгляды, он, как мог, отмахивался от него свободной рукой, мол, не обращайте внимания. Потом он оставил большие чаевые за причиненное беспокойство и увез ее к морю.

Может, это было глупо, но что еще он мог тогда сделать?

Он вышел из туалета, натянул свитер и отправился обратно на диван.

Что еще он мог тогда сделать?

Они подолгу гуляли, много пили, курили всякую дурь и даже иногда танцевали. Но большую часть времени не делали ничего.

Сидели и смотрели, как меняется свет. Шарль рисовал, мечтал, ходил в порт за покупками и готовил еду, сестра в сотый раз перечитывала первую страницу какой-то книги и закрывала глаза.

Но только она никогда не спала. Если бы он о чем-нибудь ее спросил, она бы его услышала и ответила.

Но он ни о чем не спрашивал.

Они выросли вместе, потом три года прожили вдвоем в крохотной квартирке и Алексиса знали с незапамятных времен. Вдвоем им все было под силу.

Вот только на этой террасе над морем негде было укрыться.

Здесь не было тени.

В последний вечер они пошли в ресторан, и когда открыли вторую бутылку Рецины,[26] он взял ее за руку:

– Ты в порядке?

– Да.

– Точно?

Она кивнула.

– Хочешь вернуться к нам?

Отрицательно покачала головой.

– Где будешь жить?

– У подруги… с факультета…

– Ладно…

Он переставил свой стул, чтобы вместе с ней наблюдать за тем, что происходит на улице.

– В любом случае, ключи у тебя есть…

– А ты?

– Что я?

– Никогда не рассказываешь о своих приключениях… – она состроила недовольную гримасу, – ну… о любовных… в смысле, о романах…

– Видно, похвастаться особо нечем…

– А как там твоя чертежница?

– Ушла строить новые планы…

Она улыбнулась ему. Ее загорелое лицо вдруг показалось ему слишком хрупким. Он наполнил стаканы и заставил ее выпить за лучшие времена. Помолчали. Она попробовала скрутить себе сигаретку.

– Шарль?

– Я за него.

– Ты ведь не скажешь?.. Сам знаешь кому…

– Да что я ему скажу? – ухмыльнулся он. – О чести, что ли, буду с ним разговаривать?

Сигаретная бумажка у нее в руках порвалась. Он взял у нее пачку, осторожно наполнил бумажный желобок табаком и поднес к губам, чтобы лизнуть.

– Я имею в виду Анук…

Он замер.

– Нет, – ответил он, сплюнув табачную крошку, – конечно, нет.

Протянул ей готовую сигарету и отвернулся, погрузился в себя.

– Ты… ты с ней еще общаешься?

– Изредка.

Надел темные очки. Она не стала продолжать.

***

В Париже шел дождь. Они взяли такси, она вышла на улице Гоблен.

– Спасибо, – прошептала она ему на ухо. – Все в прошлом, обещаю тебе. Все будет в порядке.

Он смотрел, как она спускалась по лестнице в метро.

Видимо, почувствовав его взгляд, она остановилась на полпути, и, подмигнув ему, соединила большой и указательный палец в букву «О», показывая, что все «О'кей», как это принято под водой.

Этот простой жест, так убеждающий в том, что все хорошо. Он поверил и удалился с легким сердцем. Был молод тогда, наивен. Верил знакам. Это было только вчера и вот уже без малого девятнадцать лет тому назад.

Как она его провела.

7

Он уснул, а когда проснулся, на него молча смотрела Снупи. Прежняя Снупи, с круглой, распухшей после сна мордахой, сидела и чесала ухо передней лапой.

Рассвет еще только стучался в окно, и он подумал, не снится ли ему все это. И стены такие розовые…

– Ты спал здесь? – спросила она грустно.

Черт, нет, это не сон. Это жизнь. Новый раунд.

– Который час? – спросил он зевая.

Она отвернулась и пошла к себе в комнату.

– Матильда… Остановилась.

– Это не то, что ты думаешь…

– Я ничего не думаю, – ответила она.

И исчезла.

Шесть часов двенадцать минут. Доплелся до кофеварки, сварил себе двойной кофе. День обещал быть долгим…

Совсем продрог, закрылся в ванной.

Присев боком на край ванны и подперев кулаком подбородок, задумался, блуждая взором в клубах теплого пара и кружении воды. То, что его сейчас занимало, поглощало целиком, заключалось в нескольких словах: Баланда, ты достал! Кончай, возьми себя в руки!

До сих пор ведь тебе как-то удавалось не сбиваться с пути, жил не заморачиваясь, так что же на тебя сегодня нашло? Поздно теперь, понимаешь? Ты слишком стар, в твоем возрасте подобные излишества – непозволительная роскошь. Она умерла. Все в прошлом. Задерни занавес и займись живыми. У тебя вон за стеной недотрога из саксонского фарфора – прикидывается, что ей все нипочем, а сама убивается, того гляди разобьется. В ее возрасте так рано не встают… Закрой этот чертов кран и пойди вынь наушники у нее из ушей.

Тихо постучал, вошел и сел на пол у ее ног, спиной к кровати.

– Это не то, что ты думаешь…

– …

– Где же ты, мой верный четвероногий друг? – неуверенно произнес он. – Спишь? Слушаешь грустные песни под одеялом и не можешь понять, чего этот старый дурак Шарль опять к тебе привязался?

– …

– Я спал сегодня на диване только потому, что долго не мог заснуть… и не хотел мешать твоей маме…

Она заворочалась, задела его плечо, кажется, коленкой?

– Вот я сейчас тебе все это говорю, а сам думаю: зачем я это делаю?.. Нечего мне перед тобой оправдываться… Это тебя не касается, точнее, не имеет к тебе отношения. Это дела взрослых, ну то есть… старших… и…

Ох, черт, подумал он, и зачем ты лезешь в это болото, куда тебя вечно несет? Поговори с ней о чем-нибудь другом.

Он поднял голову и в полутьме стал осматривать стены ее комнаты. Давненько он не заглядывал в ее гнездышко, а ведь он любил это делать: любоваться ее фотографиями, ее рисунками, ее бардаком, ее постерами, ее жизнью, ее воспоминаниями…

Стены в комнате подрастающего ребенка – лучшее наглядное пособие по занимательной этнологии. Квадратные метры, на которых жизнь кипит, бурлит и обновляется, безостановочно пожирая патафикс.[27] Чем она сейчас живет? С какими подружками на этот раз паясничала в фотоавтомате? Какие амулеты нынче в моде, и где прячется физиономия того «дерева, которое не жалуется, когда его обнимают»?

С удивлением на одном из снимков обнаружил себя вместе с Лоранс. Впервые видел это фото. Судя по всему, это она их сфотографировала, когда-то давно, когда была еще совсем ребенком. И в уголке каждого снимка, на фоне неба обязательно торчал ее указательный пальчик. Они выглядели счастливыми, улыбались на фоне горы Сент-Виктуар. А вот какая-то желатиновая капсула в прозрачном пакетике с надписью Be а Star instantly,[28] рядом, на листке в крупную клетку, записано стихотворение Превера, заканчивающееся словами:

В Париже

На земле

Той земле, что как звезда.

Фотографии светловолосых губастых актрис, адреса интернет-сайтов, записанные на картонках из-под пивных кружек, брелоки, дурацкие плюшевые игрушки, замысловатые флаеры, возвещавшие о концертах в какой-нибудь дыре, всякие «фенечки», реклама некоего Месье Ж, гарантирующего как возвращение любимого, так и сдачу любого экзамена с первого раза, улыбающаяся физиономия Корто Мальтезе,[29] использованный ски-пасс[30] и даже репродукция Каллимаховой Афродиты, которую он сам ей когда-то послал, чтобы поставить точку в одном щекотливом деле.

Это была их первая серьезная ссора… Наорал на нее, потому что взяла за манеру ходить с голым животом.

«Крась волосы, делай татуировки, пирсинг, все, что угодно! – кричал он. – Хоть перья в зад втыкай, если душе угодно! Но не оголяй живот, Матильда. Только не живот…» Заставлял ее по утрам поднимать руки вверх перед уходом в колледж и отправлял переодеваться, если майка задиралась выше пупка.

В результате, она неделями общалась с ним сквозь зубы, но он не уступал. Он сопротивлялся, впервые. Впервые выступал в роли старпера.

Только не живот. Ни в коем случае.

«Живот женщины, это самое таинственное, что есть в мире, самое волнующее, самое красивое, даже самое сексуальное, как бы написали в ваших дебильных журналах, – долдонил он под снисходительным взглядом Лоранс, – так что, нет, только не живот… Спрячь его. И береги… Я, Матильда, тебе не мораль читаю и не о приличиях говорю… Я о любви. Куча пацанов будут мысленно измерять твою задницу и угадывать форму груди, и это честная игра, но живот – прибереги его для того, кого полюбишь, ты… Ты меня поняла?»

«Да, думаю, мы хорошо тебя поняли, – сухо заключила ее мать, которой не терпелось сменить тему. Переоденься в монашескую робу, дочка». Он посмотрел на нее, покачав головой и наконец замолчал. А на следующий день пошел в книжный Лувра и послал ей по почте эту открытку, написав на обороте:

«Посмотри, ее живот так красив потому, что ты его не видишь».

Лицо и одежда Матильды удлинились, но она никогда не упоминала об этой открытке. Он был уверен, что она давно ее выбросила. Ан нет… Вот ведь она… Между репершей в стрингах и полуголой Кейт Мосс.

Он продолжил изучение стен…

– Тебе нравится Чет Бэйкер?[31] – удивился он.

– Ты о ком? – проворчала она.

– Да вон, о нем…

– Понятия не имею, кто это… просто он невероятно красив.

Черно-белое фото. Чет Бэйкер в молодости, когда он походил на Джеймса Дина.[32] Только более нервного. Более умного и изможденного. Привалился к стене, держась за спинку стула, чтобы не упасть.

Труба лежит на коленях, смотрит вдаль.

Она была права.

Просто он невероятно красив.

– Забавно…

– Что забавно?

Почувствовал ее дыхание на затылке.

– Когда я был в твоем возрасте… Нет, немного постарше… У меня был приятель, страстно обожавший Бейкера. Буквально помешанный, чокнутый, бредивший только им. Носил такую же белую майку, а уж на эту фотографию – разве что не молился… Кстати, именно из-за этого парня я и спал сегодня на диване и отморозил себе задницу…

– А почему?

– Почему я отморозил задницу?

– Нет… Почему он так его любил?

– Но это же Чет Бэйкер! Великий музыкант! Его труба пела на всех языках обо всех чувствах в мире! И голос у него тоже был что надо… Я дам тебе его диски, тогда ты поймешь, почему он кажется тебе таким красивым…

– А что это был за приятель?

Шарль вздохнул и усмехнулся. Из этого болота ему точно не выбраться… Во всяком случае, не так быстро, придется побарахтаться.

– Его звали Алексис. Он тоже играл на трубе… И не только… Играл на всем подряд… На пианино, на аккордеоне, на укулеле… Он был…

– Почему ты говоришь о нем в прошедшем времени? Он умер?

Вот уж действительно…

– Нет, он жив, но я не знаю, что с ним стало. И продолжает ли он заниматься музыкой…

– Вы поссорились?

– Да… И так крепко, что я уж думал, навсегда вычеркнул его из своей жизни… и никогда больше о нем не вспомню…

– И что?

– И ничего. Оказывается, он никуда не делся… Вчера вечером я получил от него письмо, потому и спал в гостиной…

– Что он тебе написал?

– Ты, правда, хочешь знать?

– Да.

– Сообщил мне о смерти своей матери.

– Мда… Весело… – проворчала она.

– Сама видишь…

– Э… Шарль…

– Что, Матильда?

– У меня тут на завтра мегасложная домашка по физике…

Поднялся, скривившись: спину прихватило…

– Вот и славно! – обрадовано заявил он. – Отличная новость! Как раз то, что мне было нужно. Мегасложная физика с Четом Бэйкером и Джерри Маллигеном в придачу.[33] Прекрасно проведу воскресенье! Ну… а ты поспи, радость моя, еще хоть пару часов…

Пока искал ручку двери, она остановила его:

– Почему вы поссорились?

– Потому… Потому что он как раз корчил из себя Чета Бейкера… Хотел походить на него во всем… Быть Четом Бейкером, а это означало еще и делать много глупостей…

– Например?

– Наркотики, например…

– И что?

– Ну, эх, де-во-чка мо-оя, – заворчал он, уперев руки в боки, как толстый мишка из «Спокойной ночи, малыши», – продавец песка ушооол, и я отправляюсь к себе на оооблакооо… Завтра я расскажу тебе другую истоооорию… Если будешь ууумницей. Пом-пом-подом.

В голубом свечении радиобудильника увидел, что она улыбается.

Потом снова включил горячую воду, погрузился в ванну с головой и со всеми мыслями в придачу, потом вынырнул и закрыл глаза.

***

Вопреки всем ожиданиям, последнее зимнее воскресенье выдалось чудесным.

День катился как на роликах, по инерции. День Funny Valentine и How High The Moon.[34] День, когда можно наплевать на любые законы физики.

Его нога отбивала такт под ее письменным столом, который был так захламлен, что глаза разбегались, а рука сжимала двадцатисантиметровую линейку, которой он периодически, тоже в ритм, постукивал себя по голове, если та отвлекалась.

На несколько часов он забыл об усталости и делах. О сотрудниках, о летающих кранах и сорванных сроках. На несколько часов силы действия и противодействия пришли, наконец, в равновесие.

Передышка. Он ненадолго сошел с ринга. Восстанавливающие процедуры. Смесь ностальгии и «африканской поэзии», как было написано на обложке одного из компакт-дисков.

Колонки у Матильды в компьютере были, конечно, не ахти, но названия песен высвечивались на экране, и ему казалось, что все они про него.

Вернее, про них.

In A Sentimental Mood. My Old Flame. These Foolish Things. My Foolish Heart. The Lady Is A Tramp. I've Never Been In Love Before. There Will Never Be Another You. If You Could See Me Now. I Waited For You и… I May Be Wrong…[35]

Вот так подборка! – подумал он. – И ведь как верно… Как будто… слова молитвы, что ли…

Конечно, наивно видеть в столь заезженных словах послание, адресованное лично тебе. Их столько раз произносили, повторяли на все лады, эти обрывки фраз подойдут любому дураку на любом конце планеты. Ну и ладно, пусть так. Ему нравилось, как когда-то, узнавать себя в названиях песен и композиций. Снова стать тем, прежним верзилой, который живет исключительно чужими эмоциями.

Зазвучала труба, и это был настоящий Иерихон.

Ему не слишком нравилось слово «tramp»,[36] какое-то двусмысленное… Скорее бродяга… Да, босоножка, но в остальном, все подходило, и его «сумасшедшему сердцу» было плевать на Ньютона.

September Song.[37]

Разжал кулак. Эту вещь они слушали вместе…

Это было так давно… В «Нью Морнинг»,[38] кажется. И как же он был еще красив тогда… Невероятно красив.

Хотя и совершенно истощен. Исхудавший, с ввалившимися щеками, выбитыми зубами, измученный алкоголем. Он как-то странно гримасничал и передвигался так неуверенно, словно его только что избили.

После концерта именно из-за этого они с Алексисом и поцапались… Алексис никак не мог угомониться, был в трансе, раскачивался взад-вперед, закрыв глаза, отбивал такт, колошматя по стойке. Он не просто слышал музыку, он видел ее, жил в ней, мог мгновенно прочесть партитуру, точно это рекламный плакат, только не очень-то он любил это дело – читать партитуры…

Шарль, напротив, вышел из зала в расстроенных чувствах. Его убило состояние Чета: столько страданий и усталости читалось на лице этого типа, что Шарль не смог его слушать и в оглушающей тишине просто в ужасе на него смотрел.

– Это страшно… Такой талант и пустить на ветер…

В ответ Алексис набросился на него: мол, не фига своим бэк-вокалом ему песню портить. Он щедро осыпал ругательствами того, кто, между прочим, купил ему билет.

– Да что ты вообще понимаешь! – в конце концов, недобро усмехнувшись, сквозь зубы процедил ему Алексис.

– Еще бы…

Шарль застегнул пиджак.

– Куда мне.

Было уже поздно. Завтра ему рано вставать. Идти на работу.

– Ты вообще ничего не понимаешь…

– Конечно… В последнее время он сильно сдал, знаю… И чем дальше, тем хуже… Но в твои годы он уже чудеса творил…

Произнес это так тихо, что Алексис мог бы и не услышать. Тем более что уже повернулся к нему спиной. Но он услышал. У этого подонка был тонкий слух… Неважно, он уже тянул свой стакан бармену…

Наклонился, поднял с пола ластик Матильды и, когда разогнулся, понял, что позвонит.

Чет Бэйкер выбросился из окна гостиницы в Амстердаме через несколько лет после того концерта. Прохожие перешагивали через него, принимая за спящего алкаша, так он и пролежал там всю ночь, изувеченный, на тротуаре.

А она?

Ему было важно знать. В кои-то веки важно было понять.

Именно понять.

– Шарль?

– Алло! Алло! Контрольный вызов, Шарли Браво, вы меня слышите?

– Извини. Ну… так что? Что тут противодействует силе тяжести движущегося тела?

– А?

– Так что все-таки?

– Да выруби ты свою музыку, осточертела…

Улыбаясь, выключил звук. Он уже успел насладиться.

Конец импровизации.

Он позвонит.

***

Когда Лоранс со своей подругой Мод вернулись из хаммама, Шарль отвел всю честную компанию в пиццерию на углу, и они еще раз отпраздновали день рождения под звуки Come prima.[39]

В ее порцию тирамису воткнули свечку, и она придвинула к нему свой стул.

Для фотографии.

Чтобы сделать приятное Матильде.

Чтобы улыбаться вместе на маленьком экранчике ее телефона.

Завтра в семь утра самолет – потирая щеки, поставил будильник на пять.

Спал мало и плохо.

Никто так и не выяснил, выбросился он из того окна или выпал из него случайно.

Конечно, на столике в номере обнаружили следы героина, но когда его невесомое тело наконец перевернули, то увидели, что в руке он сжимает оконную ручку…

Выключил будильник в половине пятого, побрился, тихо закрыл за собой дверь, записки на кухонном столе не оставил.

Отчего умерла Анук? Тоже не сладила с каким-нибудь оконным шпингалетом, хотела, чтобы все выглядело достойно?

Она столько раз видела, как люди умирают… столько смертей… Столько окон и прочих досадных обстоятельств… Особенно тогда… В великую эпоху Нью-Морнинга, в начале 80-х, когда СПИД косил всех подряд – молодых и здоровых.

Они поужинали вместе, в этом царстве Смерти, и тогда он впервые увидел, что она в растерянности:

– Самое тяжелое это говорить им правду…

Она задыхалась.

– …они ведь заразны, понимаешь… И мы обязаны сказать им, что да, они скоро сдохнут, как собаки, и мы ничем не сможем им помочь. Мы сразу же им это сообщаем… Чтобы больше никого не заражали… Да, ты скоро сдохнешь, но не теряй времени… Беги расскажи об этом тем, кого ты любил. Они тоже должны знать, что обречены. Давай! Бегом! И через месяц возвращайся!

Такого, знаешь, у нас никогда еще не было… Это впервые… И все мы оказались в одинаковом положении… От главврача до последней санитарки… Всех сметает на своем пути… Всех нас имеет, сука… Безжалостно и беспощадно… Все вы ни на что не годитесь. Знаешь, сколько людей я проводила на тот свет, и сейчас провожаю, что делать, жизнь у меня такая, что тебе объяснять, сам знаешь… Стискивала зубы, звала помощницу, мы отправляли тело в морг и убирали палату. Да, застилали чистую постель для следующего пациента, а когда он поступал, занимались им. Улыбались ему, выхаживали. Слышишь, выхаживали его? Ведь именно для этого мы собственно и выучились этой кретинской профессии…

Но теперь? В такой ситуации? Зачем мы вообще нужны?

Она забрала у меня сигарету.

– Впервые в жизни мне приходится притворяться, Шарль… Впервые я вижу Смерть в лицо, да именно Смерть с заглавной буквы. Помнишь, ваши учителя по литературе очень любили вам задавать про эту… про… как ее?

– Персонификацию.

– Нет, как-то круче звучало…

– Аллегорию?

– Точно! Смерть – она и есть аллегория. Я прямо вижу, как она рыскает вокруг: вместо головы череп, и с этой чертовой косой в руке. Вижу ее. Чувствую. Когда я в больнице, я чувствую ее запах в коридорах, а иногда даже резко оборачиваюсь, потому что слышу, как она идет за мной по пятам и…

Ее глаза сверкали.

– Ты думаешь, я рехнулась? Думаешь, совсем сбрендила?

– Нет.

– И самое страшное, что теперь, в довершение ко всему, им грозит еще и позор. Как же! Постыдная болезнь! Передается через постель или иглу. А значит, ты обречен на одиночество. На одиночество и смерть. Таких либо вообще не навещают родные, либо приходится бог знает что придумывать для этих дебильных родителей, которым только и дело до того, с кем спят их дети. Да, мадам, это легочная инфекция, нет, мадам, это неизлечимо. О да, мсье, к сожалению, вы абсолютно правы, похоже, другие органы тоже поражены. Очень верно подмечено, да-да… Сколько раз мне хотелось заорать, схватить их за шиворот и трясти до тех пор, пока из них все их гребаные предрассудки не высыплютея, как труха, и сгинут у изножья… Чего?.. Кровати, на которой лежит то, что осталось от их ребенка… Как назвать-то это, даже не знаю. Помирашка, который лежит с открытыми глазами, потому что даже закрыть их уже не в силах. Она опустила голову.

– Зачем вообще рожать детей, если они не могут рассказать тебе о своей любви, когда вырастут?

Она отодвинула от себя тарелку.

– А? И что тогда вообще остается? Что нам остается, если мы не можем говорить друг с другом о любви, об удовольствии? Коммунальные платежи? Прогноз погоды?

Она разошлась.

– Дети – это же наша жизнь, черт подери! Они между прочим тоже появились на свет только потому, что мы трахались, разве нет? И какая же разница, как именно они это делали: когда, с кем, где? Два парня, две девицы, три парня, блядь, фаллоимитатор, кукла, хлысты, наручники, да все что душе угодно, в чем проблема-то? В чем? Ночь на дворе! Ночью – темно! Ночь – это святое! Да если и днем, то… Тоже хорошо…

Она пыталась улыбаться и подливала себе перед каждым новым вопросом.

– Понимаешь, впервые за мою практику я… я совершенно бесполезна…

Я тронул ее за локоть. Мне хотелось обнять ее, я…

– Не говори так. Если бы мне пришлось умирать в больнице, я бы хотел, чтобы рядом…

Она вовремя меня остановила. Я не успел опять все испортить.

– Кончай. Мы говорим о разных вещах. Ты-то себе представляешь юношу бледного и высокого, протягивающего руку той самой идиотской аллегории, а я тебе – о поносе, герпесе и некрозе. Я тут тебе сказала, что они сдохнут, как собаки? Я ошибалась: собакам повезло больше, их можно усыпить.

Люди за соседними столиками косились на нее. Я к этому привык. За двадцать-то лет. Анук всегда говорила слишком громко. Или хохотала от души. Или пела во все горло. Или первая пускалась в пляс… Она всегда перегибала палку, люди смотрели на нее и говорили всякие гадости. Ну и плевать! В другое время она подняла бы бокал и, подмигнув какому-нибудь добропорядочному семьянину, выкрикнула бы: «За любовь!» или: «За секс!», а то и еще чего похлеще, в зависимости от количества выпитого. Но в тот вечер все было не так. В тот вечер ее не отпускала больница. Здоровые люди ее больше не интересовали. И ничем не могли ей помочь.

Я не знал, что сказать. Думал об Алексисе, которого она не видела уже много месяцев. О его срывах и вечно расширенных зрачках. О сыне, упрекавшем мать за то, что родился белым, а хотел жить, как Майлз, Паркер и им подобные.

Который без устали копался в себе. Изводил себя, погружаясь все глубже и глубже. Искал себя, день-деньской валяясь на кровати.

А еще, щурился при дневном свете…

Она словно прочитала мои мысли.

– Наркоманы, это отдельная тема… Либо у них никого нет, либо родители в таком состоянии, что по ним тоже больница плачет. Ну а те, кто рядом со своими детьми, кто всегда был с ними, знаешь, что они нам говорят?

Я отрицательно покачал головой.

– «Это мы виноваты, это наша вина».

В то время, в середине восьмидесятых, Алексис был еще в более или менее приличном состоянии. Думаю, в основном покуривал… Точно не помню, но вроде дело еще не дошло до жгутов и рубашек с длинными рукавами, иначе я помнил бы, что ей тогда ответил. Но речь шла о других родителях, и я спокойно кивал. Речь шла о других…

Помню, мне все-таки удалось сменить тему разговора, и мы уже болтали о том о сем, о моей учебе, о вкусовых качествах поедаемых нами десертов, о фильме, который я посмотрел в прошлые выходные… как вдруг улыбка застыла на ее лице.

– В воскресенье я была на дежурстве и… И привезли мальчика… чуть старше тебя… танцор… Он показывал мне фотографии… Танцор, Шарль… С прекрасной фигурой, с великолепным телом…

Она запрокинула голову, сдерживая сопли, слюни, слезы, собралась с духом да и выпалила:

– …я стала протирать его тело раствором камфорного спирта, это все равно что мертвому припарки, издевательство сплошное… я помогла ему перевернуться на бок, чтобы промыть спину, и знаешь, что произошло у меня под рукой? – спросила она, показывая ладонь.

– Вот под этой самой рукой… Рукой дипломированной медсестры, которая за двадцать с лишним лет перебинтовала тысячи больных?

Я замер.

– На…

Она остановилась, осушила стакан. Ее ноздри дрожали.

– На позвоночнике его кожа…

Я протянул ей салфетку.

– …лопнула…

***

Он только что вызволил свой чемодан и теперь топтался перед стойками регистрации. Вокруг уже звучала русская речь, три девицы, хихикая, обсуждали результаты шоппинга.

Животы у них были обнажены.

Хотелось кофе.

И сигарету…

Доставая книгу, выронил старый посадочный талон, служивший ему закладкой. Без паники, через несколько метров он получит другой, точно такой же, совершенно новый…

Глава XXXIII

Главное действие Бородинского сражения произошло на пространстве тысячи сажен между Бородиным и флешами Багратиона. (Вне этого пространства с одной стороны была сделана русскими в половине дня демонстрация кавалерией Уварова, с другой стороны, за Утицей, было столкновение Понятовского…

Нда, в тексте ни просвета, ни «окошка» не видать…

Нет, только не в окно…

Возле окна у нее всегда кружилась голова.

…с Тучковым; но это были два отдельные и слабые действия в сравнении с тем, что происходило в середине…[40]

Он читал и не понимал ни слова.

Зажужжал сотовый, это из агентства. В такую рань?

Нет. Сообщение вчерашнее. От Филиппа. Один из подручных Павловича по электронной почте известил о катастрофическом положении дел: второй слой придется класть заново, ошибка в расчетах, парни из фирмы Ворадина ничего не хотят знать, а еще, на западном участке нашли труп какого-то типа. Конечно, без регистрации. Ждут милицию.

Ну вот, приехали… И почему только этот не исчез бесследно?

Бетон что ли кончился?

Глубоко вздохнул, выдохнул гнев, нашел свободное кресло, захлопнул книгу, сунул ее в портфель вместе с обоими императорами и их полумиллионами мертвецов на каждого и достал свои бумаги. Прикинул время, прибавил два часа, набрал номер, попал на автоответчик и принялся ругаться по-английски. Господи, Good Lord, хоть душу отвел. Этот сукин сын, fucking bastard, все равно не станет слушать его до конца.

И куда вдруг все враз исчезло? Алексис, его убогая жестокость, Клер и часовенки на острове Скопелос, Лоранс с ее перепадами настроения, Матильда с ее гримасами, его воспоминания, их будущее, отзвуки прошлого, весь этот сплошь зыбучий песок. Оп! И как ветром сдуло. Эта чертова стройка на этой чертовой стройплощадке начинала серьезно его доставать, так что к собственной жизни придется вернуться позже.

Сейчас, простите, время вышло.

И Баланда, выпускник Высшей Инженерной школы и Бельвильской архитектурной, дипломированный специалист и магистр наук, член Гильдии Архитекторов, трудоголик, лауреат, не раз премированный и отмеченный, и прочее и прочее, – все, что вообще можно уместить на визитке, когда такого добра навалом, – этот Баланда взял и решительно выгнал того, другого, неуверенного в себе.

Ооо… Сразу стало легче.

Рано или поздно все упрекали его за то, что он столько внимания, времени, сил отдает работе. Девушки, семья, коллеги, сотрудники, клиенты, ночные уборщицы в офисах и даже однажды врач. Доброжелатели называли его дотошным, другие говорили, что ему просто больше всех надо, или что у него синдром ботаника. Что он им мог ответить?

И действительно, почему все эти годы он так много работал?

К чему все эти бессонные ночи? К чему вся эта ущербная жизнь? Когда он даже в семье не может выстроить отношения? Откуда эта тяжесть в затылке? Да и вообще, сама потребность возводить стены?

Зачем ему эта заведомо проигранная битва?

Затем что… Да нет, никогда он не находил аргументов в свое оправдание. А если честно, то никогда особенно и не искал. Вот только сейчас… Мда.

Только сегодня утром, когда он услышал, что пассажиров рейса Париж-Москва номер АФ тысяча шестьсот сорок четыре, авиакомпании Эйр-Франс, вылет в семь часов десять минут, просят пройти на посадку, выход номер шестнадцать, встал, достал из кармана паспорт, взял чемодан, в который раз удивляясь его подозрительной легкости, только сейчас он вдруг понял, что знает, зачем ему все это нужно. Чтобы дышать.

Просто дышать.

То немногое, что успело произойти за эти считанные часы, и та пропасть, что разверзлась в его прошлом, могли бы навести нас… как бы это получше сказать… на некоторые сомнения в разумности такого вывода, ну да ладно… В кои-то веки оставим ему право на сомнение.

Пусть себе подышит пока до выхода номер шестнадцать.

8

Перелет со скоростью девятьсот километров в час. Едва успел включить ноутбук, как командир корабля уже объявлял, что температура в Москве + два градуса, желал всем приятного пребывания в столице и бодро тараторил прочую дребедень авиаальянса «Скай Тим».

В аэропорту его встретил Виктор, шофер с мягкой, беззубой улыбкой (дырка – зуб – дырка – два зуба), который, как он понял, проведя с ним в пробках не один десяток часов (нигде в мире Шарлю не доводилось проводить столько времени на заднем сидении автомобиля. Сначала он был озадачен, потом обеспокоен, потом раздражен, потом взбешен, а потом… смирился. Так вот что значит знаменитый русский фатализм, думал он. Смотреть сквозь запотевшее стекло, как все твои добрые намерения тонут в колоссальном бардаке, окружающем тебя), в прежней жизни был звукоинженером.

Он был болтлив, рассказывал массу потрясающих историй, в которых его пассажир не понимал ни слова, и еще курил сигареты с чудовищным запахом, доставая их из прелестных пачек.

Когда у Шарля звонил мобильный и он утыкался в трубку, тот, видимо из деликатности, спешил погромче врубить музыку. Отнюдь не балалайки, и даже не Шостаковича, а свой любимый местный рок. От «эффекта Ларсена» темнело в глазах.

Удручающе!

Как-то вечером, на заправке, Виктор снял рубашку и наглядно продемонстрировал всю свою жизнь. Все ее этапы подрагивали на его теле в виде татуировок. Он развел руки в стороны и, словно балерина, исполнил полный поворот, а Шарль смотрел на него круглыми глазами.

Это было… удивительно…

Повидался с местными приятелями: соотечественниками, немцами, русскими. Выдержал множество встреч, совещаний, вздохов, насмешек, придирок по пустякам, один невозможно долгий обед, потом снова надел каску и сапоги. Ему что-то много и долго говорили, сбивали с толку, хлопали по спине. Когда увидел ребят из Гамбурга, окончательно развеселился: те приехали устанавливать климатическое оборудование. Вот только где, спрашивается, они собирались это делать?

Да, в конце концов, развеселился. Чего из себя Наполеона строить, когда стоишь по колено в дерьме.

Пошел к бытовкам начальства, где его ждали два типа, точь-в-точь персонажи из фильма братьев Карл Маркс.[41] Покруче настоящих, со здоровенными пушками, похожие на ковбоев в состоянии абстинентного синдрома. Нервные, бледные, уже раздраженные. Уже рвущиеся в бой…

Милиция, сообщили ему.

А! ну конечно.

Все остальные, приглашенные для беседы, в основном рабочие, говорили разве что по-русски. А где же переводчик, который обычно работал с ним? Баланда позвонил в офис Павловича. Его заверили, что молодой человек, прекрасно говорящий по-французски, уже в пути. Хорошо. А вот и он, стучит в дверь, весь красный и запыхавшийся.

Началась беседа. Скорее допрос.

Когда очередь дошла до него, довольно быстро понял, что мимика Старского и Хатча не вполне адекватна его словам. Повернулся к переводчику:

– Они понимают, что вы им сейчас говорите?

– Нет, – отвечал тот, – они говорят, таджик не пить. Гм…

– Нет, то, что я вам только что сказал? Про контракты господина Королева…

Переводчик кивнул, снова заговорил, милицейские глаза округлились.

Так что?

– Их говорят вы гарантёр.

??!?

– Извините, что спрашиваю, а вы… вы как давно говорите по-французски?

– В Грейнообле… – отвечает он с ангельской улыбкой.

Вот черт…

Шарль потер глаза.

– Sigarjet? – спросил он у младшего из шерифов, постучав по губам большим и указательным пальцами.

Spassiba.

Выдохнул клуб дыма – восхитительное облако углекислого газа и чистого отчаяния, уставился на потолок, откуда свисала державшаяся на двух гвоздях разбитая лампа дневного света.

Снова подумал про Наполеона… Как он недавно прочел, этот гениальный полководец проиграл Бородинское сражение, потому что у него был насморк.

Неизвестно почему вдруг почувствовал с ним солидарность. Нет, парень, ты не виноват… Твое дело было заведомо проиграно… Эти ребята нам не по зубам.

Нет, не по зубам…

Fiat Lux! Да будет свет! – наконец появился и сам Павлович в сопровождении некоего «должностного лица». Приятеля деверя сестры тещи правой руки Лужкова, или что-то в этом роде.

– Лужков? – удивился Шарль, – you mean… the… the mayor?[42] Павлович не стал ему отвечать, был слишком занят: знакомил присутствующих.

Шарль вышел на улицу. В таких случаях он всегда выходил, и все ему были за это только признательны.

Супертолмач немедленно его нагнал, пришлось проявить к нему некоторый интерес:

– Так значит, вы были в Гренобле?

– Нет, нет! – поправил тот, – я жить здесь в день.

Ну-ну.

Давно стемнело. Техника затихла. Некоторые рабочие здоровались с ним, другие толкали их в спину, чтобы шли быстрее. Виктор повез его в гостиницу.

Дорогой, как всегда, Баланда обучался русскому языку. Roubles это «рубли», euros это «евра», dollar эээ… это «доллар», идиотские водительские выражения разного рода: «Ну давай же! Поехали!» это «Казел!», «Дай проехать, кретин!», это «Мудак!», а еще «Cheveli zadam». (Ну и что-то еще в том же духе…)

Шарль рассеянно повторял про себя «урок», загипнотизированный растянувшимися на многие километры одинаковыми панельными многоэтажками. Еще когда он был студентом и впервые попал в Восточную Европу, они произвели на него неизгладимое впечатление. Словно все худшее с наших окраин, наши самые чудовищные ашелемы[43] разрастались здесь с невероятной скоростью,

А как же русская архитектура?.. Да, Русская Архитектура, ведь была же она когда-то.

Вспомнил монографию Леонидова, которую ему подарил Жак Мадлен…

Всем известная история… Все красивое уничтожили, потому что красивое, а значит, буржуазное, потом народ запихнули в… вот в это… а в то красивое, что уцелело, поселилась номенклатура.

Да, знаем. И вообще, не к лицу разглагольствовать об убожестве, сидя на кожаном сиденье в салоне мерседеса с климат-контролем, где градусов на двадцать теплее, чем в их подъездах.

Что скажешь, Баланда?

Да, но все-таки…

Давай, давай… Cheveli zadam.

***

Пока в ванне набиралась вода, позвонил в парижский офис, сообщил новости дня Филиппу, главному своему партнеру по данному проекту. Узнал, что его ожидают мейлы, на которые нужно ответить срочно. И еще ему надо позвонить в проектное бюро.

– Зачем?

– Ну… Из-за этой истории со вторым слоем… Ты чего смеешься? – забеспокоились на том конце провода.

– Прости. Это нервное.

Разговор перешел на другие проекты, стройки, сметы, проценты, проблемы, постановления, сплетни в их окружении, и под самый конец Филипп объявил ему, что Сингапур у них увел Марескен со своей шайкой.

Вот как?

Он уж и не знал, огорчаться или радоваться.

Сингапур… десять тысяч километров, семь часов разницы…

Внезапно, в одну секунду, вспомнил, что смертельно устал, что не высыпался… вот уже месяцы, годы, и что сейчас перельется ванна.

Выключив воду, вернулся в комнату, нашел розетки для своих многочисленных «зарядников», бросил пиджак поперек кровати, расстегнул несколько пуговиц на рубашке, присел на корточки, помедлил в нерешительности перед холодным светом распахнутого минибара, потом вернулся к кровати и сел возле своего пиджака.

Вынул ежедневник.

Как будто заинтересовался завтрашними встречами.

Как будто ненароком перелистал.

Как будто машинально. Просто так. Из удовольствия вдали от дома потеребить в руках что-то свое, родное.

А потом, надо же…

Наткнулся на телефон Алексиса Ле Мена.

Вот так так…

Сотовый лежал на ночном столике.

Посмотрел на него.

Едва успел набрать код Франции и две первые цифры номера, как предательски прихватило жи… Бросил телефон и ринулся в туалет.

Подняв голову, наткнулся на свое отражение в зеркале.

Брюки на полу, икры бледные, колени острые, рубашка расхристанна, лицо напряженное, взгляд несчастный.

Старик, да и только…

Закрыл глаза.

И облегчился.

Вода в ванной показалась ему прохладной. Его познабливало. Кому еще он мог бы позвонить? Сильви… Других близких подруг у нее, кажется, не было… Но… как же ее найти? Как ее фамилия? Бреман? Бремон? Да и общались ли они в последнее время? Сможет ли она хоть что-то ему рассказать?

Да и… хотел ли он сам что-то узнать?

Она умерла.

Умерла.

Он больше никогда ее не услышит.

Ни ее голоса.

Ни ее смеха.

Ни ее проклятий.

Не увидит, как ее губы кривятся, дрожат или растягиваются в улыбке. Не сможет смотреть на ее руки. На запястье, на рисунок вен, на круги под глазами. Уже никогда не узнает, что она скрывала, так хорошо, так плохо, так глубоко, за усталыми улыбками или дурацкими гримасами. Не сможет подсматривать за ней. Не сможет неожиданно схватить ее за руку…

Неужели то, что он узнает причину ее смерти, заменит ему все это? Что ему это даст? Дата смерти. Подробности. Точный диагноз. Неподатливое окно. Одно неверное движение. Последнее.

Нет, честно говоря…

Такая игра, пожалуй, не стоит свеч.

Шарль Баланда оделся во все чистое и, стиснув зубы, затянул на ботинках шнурки.

Он знал. Знал, что боится узнать правду.

Но гордец, сидящий в нем, похлопывал того, другого по плечу и твердил: Да, ладно. Перестань… Ты помнишь ее, вот и хорошо… И помни ее такой, какой знал… Ты все испортишь… Только так ты можешь отдать ей последний долг, ты же знаешь… Сохранить ее вот таким образом… Живой и только живой.

А другой, трусливый, все давил на затылок и шептал ему на ухо: Ну конечно, ты ведь почти уверен, что она и умерла так же, как жила?

Одна, одна-одинешенька. И как придется.

Совершенно потерянная в этом мире, который был для нее слишком мал. А что ее убило? Не трудно догадаться… Пепельницы, переполненные окурками, или выпитые стаканы вина, которые никогда не приносили ей облегчения. Или кровать, которую она больше не расстилала. Или… А сам-то что? К чему теперь кадилом размахивать да тоску нагонять? Где ты раньше-то был? Не обделывался бы сейчас со страху…

Эй, парень, ладно, держи себя в руках, знаешь сам, куда бы она послала тебя с этим твоим сочувствием.

Да заткнитесь вы оба, – заскрипел он зубами, – помолчите!

И раз уж он был такой гордый, то именно трус принялся набирать номер его злейшего врага.

Что он скажет? «Баланда на проводе», или «Это Шарль…», или «Это я»?

На третьем гудке почувствовал, что рубашка липнет к спине. На четвертом – пересохло во рту. На пятом…

На пятом услышал щелчок автоответчика, и женский голос зачирикал: «Здравствуйте, вы позвонили Корине и Алексису Ле Мен, оставьте ваше сообщение, и мы вам перезвоним, как только…».

Кашлянул, чтобы прочистить горло, помолчал несколько секунд, автоответчик записал его дыхание на расстоянии нескольких тысяч километров, и повесил трубку.

Алексис…

Надел плащ.

Женат…

Захлопнул за собой дверь.

На женщине…

Вызвал лифт.

На женщине по имени Корина…

Зашел в него.

И она живет с ним вместе, в одном доме…

Спустился на шесть этажей.

В доме, где есть автоответчик…

Пересек холл.

И…

Устремился на свежий воздух.

Значит, и тапочки тоже есть?

– Please, Sir![44]

Шарль обернулся. Консьерж тряс чем-то над стойкой. Хлопнул себя по лбу, вернулся, взял свою связку ключей, отдав взамен ключ от комнаты.

Его ждал другой шофер. Куда менее колоритный и на французской машине. Приглашающая сторона расстаралась, но он не строил иллюзий относительно предстоявшего мероприятия, просто возвращался к работе, как старый служака на фронт… И только когда они въехали в ворота посольства, решился наконец выпустить из рук свой сотовый.

Ел мало, претенциозная роскошь Игумновского особняка[45] его на этот раз вовсе не впечатлила, отвечал на вопросы, которые ему задавали, выдавал истории, которые от него ждали. Прекрасно справлялся с ролью, держался прямо, приборов не ронял, уверенно подходил к раздаче, перекидывался шутками и намеками с окружающими, пожимал плечами, когда требовалось, кивал головой и даже смеялся впопад, а между тем его мир пошатнулся, дал трещину и рушился на глазах.

Посмотрел на свои пальцы, напряженно сжимавшие бокал: аж побелели.

Почему бы не разбить его, этот бокал? Пойдет кровь, можно будет встать и уйти…

Анук вернулась. Анук вновь заняла свое место. Заполнила собою все. Как раньше. Как всегда.

Отсюда, или оттуда, она смотрела на него. Подсмеивалась над ним, комментировала манеры соседей по столу, их спесь, драгоценности на дамах, бессмысленность происходящего и спрашивала, как он здесь оказался.

– Что ты там делаешь, Шарль?

– Я на работе.

– Да что ты?

– Да.

– …

– Анук… Прошу тебя…

– Так ты даже помнишь, как меня зовут?

– Я все помню.

Ее лицо потемнело.

– Нет, не говори так… Есть некоторые вещи… И моменты… я бы… хотела, чтобы ты их забыл…

– Нет. Не верю. Хотя…

– Хотя что?

– Возможно, мы говорим о разных вещах…

– Надеюсь, – улыбнулась она.

– Ты…

– Я…

– Ты все такая же красивая…

– Замолчи, идиот. Встань. Посмотри… Они все возвращаются в зал…

– Анук?

– Что, мой хороший?

– Где ты была все это время?

– Где я была? Это у тебя надо спросить… Ну же, давай, иди к ним. Тебя все ждут.

– Все в порядке? – спросила супруга посла, жестом приглашая его сесть в кресло.

– Да, спасибо.

– Вы уверены?

– Просто устал…

Да ладно, полноте…

На усталость все можно свалить. Сколько лет он уже это делал, ловко прячась в мягких складках ее мятых одежд? За этой ширмой, такой пристойной и такой удобной…

И впрямь, в усталости есть некий шик, как будто знак удачной карьеры. И даже что-то лестное. Орден за заслуги, приколотый к неприкаянному сердцу.

Он лег спать, думая о ней и удивляясь в который раз, насколько справедливы самые избитые банальности. Когда в крышку гроба уже вбиты гвозди, вдруг спохватываешься: «Я не успел с ней как следует попрощаться…» или «Если бы я знал, я бы попрощался с ней иначе…» или «Мне еще столько всего нужно было ей сказать…»

А я с тобой даже не попрощался.

На сей раз не ждал от нее ответа. Ночь на дворе, а ночью ее никогда не было рядом. Или она дежурила в больнице, или же погружалась в летопись собственной жизни, в изучение планов своих великих сражений, взяв в подручные Джони Уокера[46] и Питера Стьювесант,[47] которые помогали ей вовремя перевернуть страницу и выдвинуть легкую кавалерию. Постепенно она впадала в забытье, капитулировала и, наконец, засыпала.

Моя Анук…

Если рай существует, ты уже наверняка соблазняешь святого Петра…

Уверен в этом. Вижу тебя.

Вижу, как ты взъерошиваешь ему бородку бабочкой, как забираешь у него из рук ключи и вешаешь их себе на пояс.

Когда ты была в порядке, ты могла все на свете, стоило тебе только захотеть, и ты устраивала нам, детям, просто райскую жизнь.

Сколько дверей ты распахнула перед нами своей улыбкой? Сколько раз мы с тобой пролезали без очереди? Сколько раз катались зайцем? Сколько нарушили всяких правил?

Сколько оскорблений пропустили мимо ушей, на скольких зануд наплевали, сколько препятствий преодолели, сколько запретов обошли?

«Возьмите меня за руки, парни, – заговоршически говорила ты, – и все будет хорошо…» Конечно, мы обожали, когда ты нас, сосунков, называла парнями, до боли сжимала наши руки и шла на штурм. Мы дрожали от страха, порою бывало и больно, но мы готовы были идти за тобой хоть на край света.

Твой старенький фиат был нашим кораблем, ковром-самолетом, дилижансом. Ты подгоняла свою тарантайку, бранясь, как здоровяк Хэнк из «Лаки Люка»:[48] Но! Шевелись, старая кляча!!! Ты лихо мчалась по окружной, пожевывала сигарету и сплевывала табак прямо в окно, радостно глядя, как мы подпрыгиваем от изумления.

За тобой трудно было поспеть, зато никакой телевизор нам был не нужен. И все было возможно.

Все.

Если только не отпускать твою руку…

А помнишь, как однажды ты устроила нам целое представление, когда от сгущенки Nestle мы уже перешли на Мальборо? Мы возвращались со свадьбы Каролин и, должно быть, дрыхли на заднем сиденье, продолжая подтанцевать во сне, как вдруг нас разбудили твои испуганные крики.

«Алло, алло. Икс-Б 12, вы меня слышите?»

Мы обалдело озирались, приходя в себя: машина с выключенными фарами стояла посреди поля, а ты разговаривала с прикуривателем при неверном свете потолочной лампочки. «Вы меня слышите? – молила ты. – Наш корабль на рейде, мои джедаи[49] по уши в мазуте, а повстанцы у нас на хвосте… Что мне делать, Оби-Уан-Кеноби?»

Алексису было не до шуток, еле ворочая языком, он грязно выругался, испугав стоявшую рядом корову, но ты так хохотала, что не могла его слышать. «Нечего таскать меня на всякие идиотские фильмы!» Потом мы вернулись в колею гиперпространства, а я еще долго смотрел на твое улыбающееся в зеркале лицо.

Я видел перед собой девчонку, какой ты была когда-то или могла бы быть, если бы тебе тогда разрешали проказничать…

Сидя у тебя за спиной, я смотрел на твой затылок и думал про себя: не потому ли ты превратила нашу жизнь в сказку, что у тебя самой было хреновое детство?

И понимал, что тоже старею, вместе с тобой…

Иногда я трогал тебя за плечо, чтобы проверить, не спишь ли ты, и однажды ты положила свою руку на мою. У платежного терминала ты ее забрала, но сколько же звезд было в ту ночь на небе!

Сколько звезд…

Да, если рай существует, то там, наверху, уж ты-то, наверняка, задашь им жару… Ну, а здесь? Что здесь осталось после тебя?

Заснул, вытянув руки вдоль тела. Голый, грязный, одинокий, на Смоленской улице, в Москве, в России. На этой маленькой планете, которая вдруг стала, и это последнее, о чем он успел подумать, бесконечно скучной.

9

Наутро встал, погрузился в привычную трясину, отсидел положенное в прокуренных бытовках, зарегистрировался на рейс, сел в самолет, забрал чемодан, взял такси, на этот раз под зеркальцем заднего вида болталась «рука Фатимы», вернулся к женщине, которая его разлюбила, и девушке, которая еще не научилась любить себя, поцеловал обеих, почтил своим присутствием назначенные встречи, пообедал с Клер, едва притронулся к своей тарелке, уверил ее, что все в порядке, увиливал, если разговор выходил за границы зеленых насаждений и программ реконструкции жилищного фонда в районах сложившейся застройки, когда она скрылась за углом, понял, что их отношения дали трещину, сердце ухнуло в пятки, покачал головой, попытался разобраться в себе, остановившись на бульваре Итальянцев, покопался в себе, принялся анализировать почву, заключил, что занимается самолюбованием, облил себя презрением, развернулся на сто восемьдесят градусов, сделал первый шаг, потом второй, вернулся к жизни, поменял рубли на евро, переменился, снова закурил, почувствовал отвращение к алкоголю, похудел, выиграл несколько тендеров подряд, стал реже бриться, почувствовал, что кожа на лице стала шелушиться, перестал смотреть, сколько волос выпало после мытья, все больше молчал, распрощался с Ксавье Белуа, вновь стал посещать окулиста, возвращался домой все позже, и чаще всего пешком, страдал бессонницей, старался как можно больше гулять, бродил, не отрывая глаз от кромки тротуара, где попало переходил дорогу, глядя под ноги, пересекал Сену, больше не любовался Парижем, не притрагивался к Лоранс, осознал, что, когда она ложилась спать раньше него, на кровати между ними образовывалось что-то вроде ложбинки, впервые в жизни стал смотреть телевизор, был потрясен, смог улыбнуться Матильде, когда она объявила ему свою оценку по физике, больше не реагировал, когда заставал ее за скачиванием музыки, всеобщая коррупция перестала его как-либо волновать, вставал по ночам, пил на кухне воду литрами, стоя на холодном кафельном полу, пробовал читать, но в конце концов бросил Кутузова с его войсками в Красном, отвечал на вопросы, которые ему задавали, отказал Лоранс в серьезном разговоре, которым она пыталась ему пригрозить, твердо повторил «нет», когда спросила, не трусит ли он, потуже затянул ремень, поменял в ботинках стельки, принял приглашение в Торонто на конференцию по проблемам environmental issues in the construction mdustry,[50] которые были ему глубоко безразличны, разозлился на стажерку, вырубил ей компьютер, схватил карандаш, сунул ей в руку, кричал, давайте, изобразите-ка мне то, что я якобы должен здесь увидеть, забросил проект гостиничного комплекса под Ниццей, прожег сигаретой дырку в рукаве пиджака, заснул в кинотеатре, потерял свои новые очки, нашел свою книгу про Жана Пруве, вспомнил о своем обещании, как-то вечером постучал в дверь своей недоросли и зачитал ей вслух этот отрывок: «Я помню, как отец говорил мне: Видишь, как к стеблю розы крепится шип? При этом он проводил пальцем по раскрытой ладони. Смотри… как большой палец прилегает кладони. Сделано на совесть, сочленения надежные, конструктивно устойчивые, при этом гибкие. Я запомнил. И, если приглядеться, то во всех созданных мною коллекциях мебели можно увидеть, что рисунок каждого предмета…», понял, что ей все это до лампочки, удивился, ведь раньше она была такой любознательной, пятясь вышел из ее комнаты, поставил книгу куда-то на полку, прислонился к стеллажу, посмотрел на свой большой палец, сжал кулак, вздохнул, лег спать, встал, погрузился в привычную трясину, отсидел положенное в прокуренных бытовках, зарегистрировался, сел в самолет, забрал…

Так продолжалось недели, с тем же успехом могло бы продолжаться месяцы и годы. Ибо гордец победил. И это логично… Ведь так всегда и бывает, не правда ли?

Вот уже лет двадцать, как он ее не видел, хотя жил рядом, и чего же теперь убиваться из-за какой-то пары слов, невесть кем написанных? Да, это был почерк Алексиса, но… ну ичто? Да кто он такой, этот Алексис?

Вор. Гад, который с легкостью предает друзей и отправляет возлюбленную делать аборт, одну, да еще и куда подальше…

Неблагодарный сын. Белое ничтожество. Возможно и талантливый, но такой подлец…

Как же давно это было. И это он… Нет, она… Да нет, пожалуй, это жизнь все решила за них, но тогда Шарль вдруг осознал, и это было очень неприятно, как трудно работать по проекту, который называется жизнь. Не понимал, как вообще его можно осуществить, когда фундамент столь неустойчив, и даже задумался, не ошибся ли он с самого начала… Кто он вообще такой? Куча строительного мусора! И что из этого можно построить? Хорошенькая шутка! Обманывал себя, каламбурил, как мог, но Боже, как же это было скучно.

Потом однажды утром принял душ, встряхнулся, что-то проворчал себе под нос, и вдруг почувствовал, что к нему вернулись и аппетит, и радость желаний, и вкус к работе. Он молод и талантлив, твердили ему. Имел слабость снова в это поверить, сделал над собой усилие и стал по кирпичику строиться дальше, как все.

Он перечеркнул ее. Хуже того: сжал до минимума.

Уменьшил масштаб.

В общем… Смастерил себе в утешение вот такую теорию… Но однажды, в воскресенье, когда он обедал у родителей, ему на глаза случайно попался валявшийся у них журнал… Вырвал оттуда страницу и перечитал ее, стоя в вагоне метро, сжимая под мышкой пакет с едой, который всучила мать.

Тут все было написано, черным по белому, между рекламой термальных вод и письмами читателей.

Эти строки стали для него не просто откровением, они принесли ему облегчение. Так вот что, оказывается, с ним происходит? Всего лишь синдром фантомной боли? Его задели за живое, у него отняли часть его жизни, а его идиотский мозг, не поспевая за событиями, продолжал посылать ему сигналы. И пусть от той жизни уже ничего не осталось, причем, давно, и он не мог этого отрицать, он продолжал ее чувствовать, и его ощущения были вполне реальны. «Озноб, жар, покалывание, мурашки, зуд, судороги и даже боли…», уточнялось в статье.

Да.

Именно так.

Все симптомы, как у него.

Только вот их локализация неясна.

Скомкал страницу, оставил пакет с едой своему ближнему, прищурился и привел мысли в порядок. Для решения проблемы его рационалистическому сознанию требовались наглядные доказательства. Найденное объяснение выглядело убедительным. Оно его успокоило.

Что же могло измениться за двадцать лет?

Получается, он любил фантом, ну а фантомы, хм, они ведь не умирают…

В общем, выдержал все вышеперечисленное, и даже без особых потерь. Похудел? Это скорее ему на пользу. Стал больше работать? Этого все равно никто не заметит. Снова закурил? Еще бросит. Натыкался на прохожих? Они его прощали. Лоранс в растерянности? Что ж, настал ее черед. Матильда смотрит дебильные сериалы? Тем хуже для нее.

Ничего страшного. Просто неловко ударился культей.

Пройдет.

Вполне возможно.

Возможно, что он и дальше жил бы себе как прежде, разве что относился бы ко всему попроще. Возможно, отбросив сомнения, он бы избавился от бесконечных запятых и почаще бы начинал жизнь с новой строки.

Да, возможно, он бы еще помучил нас своими проблемами с дыханием…

Но он сдался.

Поддался ее уговорам и ласковому шантажу, модуляциям ее дрожащего голоса, от которого прямо-таки извивался телефонный шнур.

Хорошо, вздохнул он, хорошо.

И как обещал, приехал пообедать к своим престарелым родителям.

Он даже не взглянул на заваленную почтой консоль, отвернулся от знакомого нам зеркала в прихожей, повесил плащ и сразу прошел на кухню.

За столом все трое вели себя безупречно, тщательно пережевывали пищу и старательно избегали говорить о том, ради чего они собственно собрались. Однако за кофе, Мадо не выдержала и, словно бы спохватившись «ой-какая-же-я-глупая-чуть-не-забыла», сообщила сыну, глядя куда-то поверх его плеча:

– Да, кстати, я тут узнала, что Анук Ле Мен похоронили близ Дранси.

Ему удалось ответить в том же тоне.

– Да? Не знал, я думал, ее похоронят где-нибудь в Финистере…[51] А как ты узнала?

– От дочки ее бывшей хозяйки… И замолкла.

– Так что? Вы все-таки решили срубить старую вишню? – спросил он.

– Пришлось… Ты же знаешь, из-за этих соседей… Угадай, сколько нам это стоило?

Слава Богу, обошлось.

По крайней мере, ему так показалось, но, когда он уже собирался вставать из-за стола, она положила руку ему на колено:

– Погоди…

Наклонилась к сервировочному столику и протянула ему большой конверт из плотной бумаги.

– Я тут на днях разбирала старые бумаги и наткнулась на эти фотографии, думаю, тебе будет приятно…

Шарль напрягся.

– Сколько лет утекло, – она достала один из снимков, – посмотри… Какие вы тут оба милые…

Они с Алексисом стоят, обнявшись за плечи. Два веселых Попейе[52] с трубками в зубах поигрывают своими мальчишескими бицепсами.

– Помнишь… Тот странный тип, который вас все время обряжал…

Нет. Ему совсем не хотелось вспоминать.

– Ладно, – отрезал он, – мне пора…

– Возьми их…

– Да ну. Зачем они мне?

Пока искал ключи от машины, подошел отец.

– Помилуй, – пошутил он, – если она завернула мне торт, я его не возьму.

Шарль увидел конверт в чуть подрагивавшей руке отца, оглядел его вельветовый жилет с потертыми пуговицами, белую рубашку, галстук, который тот вот уже более шестидесяти лет аккуратно повязывал каждое утро, отпущенное ему Богом, накрахмаленный воротничок, почти прозрачную кожу лица, седые волоски щетины, пропущенные бритвой, и, наконец, встретился с ним взглядом.

С осторожным взглядом мужчины, который всю свою жизнь прожил с властной женщиной, но так и не подчинился ей полностью.

Нет. Не подчинился.

– Возьми фотографии.

Он взял.

Отец стоял неподвижно, и он не мог сесть в машину.

– Папа, пожалуйста…

– …

– Э-эй! Пап, подвинься!

Они в упор посмотрели друг на друга.

– Ты в порядке, пап?

Отец не расслышал сына, но, пропуская его, вдруг признался:

– Я к ней был не так…

Мимо них с грохотом проехал грузовик.

И долго-долго, пока не свернул, Шарль смотрел в зеркало на его уменьшающуюся фигуру, заслоняющую горизонт.

Что же он все-таки сказал?

Этого мы никогда не узнаем. Его сын, наверняка, имел на этот счет какие-то свои соображения, но забыл их уже на следующем светофоре, пытаясь разобраться в карте парижских пригородов.

Дранси.

Ему сигналили. Он заглушил мотор.

10

Самолет в Канаду вылетал в семь вечера, а Дранси всего в нескольких километрах от аэропорта. В обеденный перерыв он покинул офис.

«С сердцем, рвушимся из груди», красиво сказано.

Именно так и отправился в путь.

С утра ничего не ел, нервничал, волновался, словно собирался на первое свидание.

Выглядел нелепо.

И как всегда все перепутал.

Ехал ведь не на бал, а на кладбище, да и сердце, в общем-то, из груди у него не рвалось, а искалеченное болталось на перевязи.

Да, под бинтами оно все еще билось, но очень неровно. Сбиваясь с ритма, колотилось, как сумасшедшее, словно она была жива, словно бы караулила его под тисами, и первым делом, конечно же, отчитает, как следует. Смотрите-ка! Явился не запылился! Не очень-то ты спешил! И на кой черт ты принес мне эти ужасные цветы? Ладно, оставь их тут, и идем отсюда. Выдумал тоже назначать мне свидание на погосте… Ты что, совсем сбрендил?

Ну это она зря… Краем глаза посмотрел на букет. Очень даже красивые цветы…

Да в смирительной рубашке его сердце, вот оно что.

Эх, Шарль…

Знаю, знаю… Не трогайте меня…

Всего несколько километров, господа палачи…

***

Парижский пригород, маленькое сельское кладбище. Никаких тисов, кованые решетки, голубки в окнах склепов и плющ по стенам. Сторож, ржавый кран и цинковые лейки. Он быстро обошел территорию. Последние клиенты, у них были самые уродливые могилы, упокоились здесь в восьмидесятые годы.

В растерянности обратился к бедно одетой женщине, которая обихаживала своих покойников.

– Вы, наверное, перепутали с кладбищем в Меврёз… Теперь там хоронят… Мы-то этот участок купили давно… Да и то, знаете, пришлось еще побороться, чтобы…

– А… это далеко?

– Вы на машине?

– Да.

– Тогда, лучше всего, возвращайтесь на шоссе и езжайте прямо до «Леруа-Мерлена»,[53] а там… Представляете, где это?

– Не… не очень… – ответил Шарль, уже не знавший, куда девать букет, – но эээ… продолжайте, я найду…

– Тогда вы можете ориентироваться на «Леклер»[54]

– А?

– Да, проедете мимо него, потом под железной дорогой и за свалкой направо.

Ничего себе, маршрутик…

Он поблагодарил ее и удалился, обдумывая услышанное.

Он был уничтожен еще до того, как отстегнул ремень безопасности.

Все оказалось именно так, как она сказала: после «Леруа Мерлена» и «Леклера», полигон для захоронений, примыкавший к базе местного Управления дорог. Над ним RER,[55] и грузовые самолеты в придачу.

На стоянке припаркованы мусоровозы, кусты вокруг увешаны целлофановыми пакетами, бетонный забор, заменяющий писсуар местным любителям настенной живописи.

Нет, покачал он головой, нет и нет.

Он вовсе не был чистоплюем. Просто оценка проектов застройки была частью его работы, но нет…

Мать наверняка ошиблась… Или дочь хозяйки напутала… Хозяйки… Как же, как же! Та еще была стерва… А много ли надо, чтобы затюкать молодую женщину, которая одна воспитывает сына и возвращается домой без сил, как раз, когда эта идиотка выводит гулять в сквер своих крысоловок… Ну да… Он все вспомнил… Мадам Фурдель… Одна из немногих, перед кем Анук пасовала… Квартплата… Мамаша Фурдель сдавала ей квартиру…

Абсурдность этого паркинга – последняя подлость старухи-процентщицы. Злая шутка, дурацкая ошибка, неверный адрес. Анук не могла иметь ничего общего с этим местом.

Сжав пальцами ключ зажигания, Шарль долго не решался вынуть его.

Ладно. Он все же заглянет туда.

Цветы брать не стал.

Бедные мертвецы…

Как им должно быть тяжко под грузом всей этой безвкусицы…

Мраморные плиты, отполированные до пластикового блеска, искусственные цветы, раскрытые фарфоровые книги, покрытые нарочитыми кракелюрами, отвратительные фотографии в пожелтевшем плексигласе, футбольные мячи, тузовые каре, пучеглазые щуки, дебильные эпитафии, вязкая жижа пустых сожалений. И все это – увековеченное в камне.

Позолоченная овчарка.

Спи, хозяин, я сторожу.

Скорее всего, все было не так уж ужасно и, может, в какой-то степени даже трогательно, но наш герой предпочел все это возненавидеть.

На земле яко на небеси.

В общем, типичное французское кладбище, разбитое на квадраты, словно американский город. Пронумерованные аллеи, квадратные могилы, стрелки с указателями: к душе номер В 23, к месту упокоения Н 175, в хронологической последовательности: давно остывшие – в первых рядах, те, что потеплее – в глубине, мелкий гравий, один контейнер для мусора, идущего в переработку, другой – для всякой дряни, изготовленной в Китае, и постоянный, постоянный грохот этих чертовых поездов, тревожащий их сон.

И тут в нем возмутился архитектор. Должны же существовать хоть какие-то нормативы и предписания? Должны же соблюдаться хоть какие-то правила в отношении мертвых? Хотя бы самые элементарные? Разве нельзя было предусмотреть для них хоть немного, извините, покоя?

Да… На них и на живых-то всегда плевали, распихивая их по уродским многоэтажкам, за которые они платили втридорога, беря кредиты на двадцать лет, почему же что-то должно было измениться, когда они сдохли? И во сколько им обошелся этот вечный вид на свалку?

Ладно, в конце концов, все это не его проблемы… Да, но его красавица? Если только он найдет ее здесь, на этой помойке, он…

Давай, закончи фразу. И что же ты сделаешь, придурок? Разроешь землю руками и вытащишь ее отсюда? Стряхнешь прах с ее юбки и заключишь в объятия?

Бесполезно. Он нас все равно не слышит. Мимо проносится груженая фура, полиэтиленовые пакеты взмывают в воздух и опускаются чуть дальше.

***

Она ездила уже не на фиате, но еще не на Соколе Миллениум Хана Соло,[56] значит, то был счастливый период маленькой красной R5, первой в ее жизни новой машины, а, значит, им было лет по десять… ну, может, одиннадцать… Получается, они уже учились в коллеже? Точно он не помнит. Анук в тот день была сама не своя. Принарядилась и совсем не смеялась. Курила одну сигарету за другой, забывала выключать дворники, ничего не понимала в историях Тото, которые они обсуждали, и повторяла через каждые пять минут, что они, мол, должны ее уважить.

Мальчишки отвечали да-да, хотя и не очень понимали, что значит уважить ее, а поскольку Тото выпил все пиво и написал в папин стакан, и…

Она везла их к своим родителям, которых не видела много лет, Шарля прихватила за компанию. Наверное, ради Алексиса. Чтобы защитить его, неспроста ведь уже заранее сама была вся на взводе, к тому же, просто чувствовала себя увереннее, когда слышала, как они хихикают и мутузят друг дружку на заднем сиденье.

– Когда приедем к бабушке, вы забудете про Тото, ладно?

– Дааа…

Это был пригород Ренна, спальный район. Шарль хорошо его запомнил. Анук искала дорогу, ехала медленно, ругалась, жаловалась, что ничего не узнает, а он тогда, как потом, в России, тридцать пять лет спустя, не мог оторвать глаз от бесконечных рядов еще совершенно новых и уже таких унылых зданий

Ни деревьев, ни магазинов, неба не видно, только крохотные окна и захламленные балконы. Он не решался ничего сказать, но был несколько разочарован тем, что Анук как-то связана с этим местом. Ему хотелось думать, что на их улицу ее занесло однажды морским приливом… Например, в морской раковине… Как на картине, которая так нравилась его сестре Эдит.

Она привезла кучу подарков и заставила их с Алексисом заправить рубашки в брюки. Даже причесала их, когда вышли из машины, тут-то они и поняли, что уважить ее означает вести себя не так, как обычно. Насторожились, не посмели ругаться за право нажать на кнопку лифта и только смотрели, как она все бледнеет и бледнеет по мере того, как лифт поднимается на последний этаж.

У нее даже голос изменился… А когда она протянула подарки, ее мать сразу убрала их в соседнюю комнату.

– Почему они их не развернули? – спросил ее Алексис на обратной дороге.

Она ответила не сразу.

– Не знаю… Наверное, берегут к Рождеству…

Остальное Шарль помнит довольно смутно: что было очень много еды, и потом у него болел живот, что пахло как-то странно, что говорили очень громко, что все время работал телевизор, что Анук дала денег младшей сестре, которая была беременна, а еще братьям, и лекарства отцу привезла, и никто ее не поблагодарил.

Они с Алексисом решили пойти поиграть на пустыре рядом с домом и, когда он вернулся обратно один, чтобы сходить в туалет, и спросил у этой толстой тетки, которая выглядела не слишком любезной:

– Извините, мадам… А где Анук?

– Это ты о ком? – процедила та сквозь зубы.

– Эээ… ну… Анук…

– Не знаю такой.

И что-то ворча себе под нос, отвернулась к мойке. Но у Шарля действительно прихватило живот.

– Мама Алексиса…

– А! Так ты про Анник?

И до чего же злобной была ее улыбочка…

– Мою дочь зовут Анник! Никакой Анук нет! Это для маленьких парижан, таких как ты… Это когда она нас стыдится, понимаешь? Но здесь она Анник, заруби себе это на носу, парень. И что это ты так извиваешься?

Наконец появилась Анук и показала ему, где туалет. Когда он вышел оттуда, она уже собирала их вещи.

– Я не сказал им до свидания… – заволновался Алексис.

– Ничего страшного.

Она потрепала его по голове.

– Ну, принцы мои… Мотаем отсюда… Они долго боялись заговорить.

– Ты плачешь?

– Нет.

Молчание.

Потом она потерла себе нос и заговорила:

– Ну иии… Тото, значит, говорит учительнице: «Мадам, мадам, а вы знаете птицу, которая несет зеленые волосатые яйца? А учительница ему: «Прекрати, Тото, таких птиц не бывает…», а он ей: «А откуда же тогда берутся киви?»

И она покатилась со смеху.

Позднее, уже на шоссе, когда Алексис заснул:

– Шарль, – окликнула она.

– Да?

– Знаешь, меня теперь зовут Анук, потому что… потому что это имя мне больше нравится, оно красивее…

Он ответил не сразу, думал, как бы ответить получше.

– Понимаешь?

Она повернула зеркальце, чтобы поймать его взгляд. Увы. Так ничего и не придумал, ограничился кивком и улыбкой.

– Как живот, лучше?

– Да.

– Знаешь, – продолжала она, немного понизив голос, – у меня тоже все время болел живот, когда…

Она замолчала.

Шарль и не подозревал, что у него сохранились такие воспоминания. И откуда они только вылезли? Эти дурацкие киви, забытые в комнате подарки, стофранковые банкноты на столе и запах квартиры, вонявшей шкварками и прогорклой завистью?

Это все потому…

Потому что на могиле J 93 над датами жизни значилось:

Ле Мен Анник

«Сволочи» – вот что благоговейно произнес он над могилой.

Почти бегом вернулся к машине, открыл багажник и стал рыться в своем бардаке.

У него был баллончик аэрозольной краски. Встряхнул его, вернулся к могиле, опустился на колени, задумался, как из «н» и «и» сделать «у», потом решил все замазать и просто вернуть ей настоящее имя.

Браво! Аплодисменты! Какое мужество!

Вот он, последний долг!

Простите.

Извините.

Какая-то бабулька, пришедшая на соседнюю могилу, нахмурив брови, глядела на него осуждающе. Он закрыл баллончик и выпрямился.

– Вы родственник?

– Да, – ответил он сухо.

– Нет, просто я вас спрашиваю… – ее рот скривился, – потому что… вообще-то сторож тут есть, но…

Взгляд Шарля привел ее в замешательство. Она закончила свою нехитрую уборку и удалилась.

Судя по всему, это была мадам Морис Лемер.

У Мориса Лемера на надгробии красовалась памятная табличка от друзей-охотников с симпатичным рельефным ружьем.

Потрясающий сосед, да, Анук? Ну скажи мне… Тебе тут хорошо?

На выходе встретил того самого «вообще-то сторожа». Он был чернокожий. Ах, вот в чем дело… Этим все объясняется.

Сел в машину, понял, что его раздражает запах цветов. Вышвырнул их и посмотрел на часы.

Отлично. У него еще есть время позвонить этому ублюдку.

Его помощница несколько раз попыталась до него дозвониться. На звонки он не отвечал и, в конце концов, выключил телефон.

Так напряженно смотрел на дорогу, так судорожно сжимал руль, что в какой-то момент у него закружилась голова.

Может быть, развернуться… Наврать что-нибудь про аварию… Мол, опоздал на самолет, добавить «почти успел», а самому – не заезжая в Париж, выехать на ту самую трассу, повернуть где надо, потом, следуя указателям, найти ту самую улицу и толкнуть дверь дома номер 8.

Добраться до него.

И дать ему по морде!

Вообще-то он должен был это сделать еще двадцать лет назад… Но ничего: тем временем он поднабрал минимум килограммов десять да и злости поднакопил. Челюсть Алексиса оценит.

Ан нет. Наш малыш Рокки в своем твидовом пиджаке включил поворотник и снова встроился в левый ряд. У него обязательства. Он поедет дохнуть со скуки в одном из конференц-залов «Хаят-Парка» в Торонто, а когда вернется, его башка и портфель будут плотно забиты Advances in Building Technology[57] что, впрочем, никак ему не поможет вернуть ни краны, ни веру.

Да… Интересно, и кем его запишут в некрологе… Архитектор, говорите?

Правда? А я уж и забыл… Забавно, все эти годы мне казалось, что я скорее раскручиваю фирму… Раскручиваю. Именно так. Как зашоренный ослик, отупело вращающий колодезный ворот.

А как же папаша Пруве с его ладонью? Растворился в пыли? А как же рисунки Альбера Лапрада, над которыми он корпел, пока его сверстники коллекционировали наклейки? А Ле Торонэ? А изящество линий великого Алваро?[58] все его учебные поездки, где он расплачивался лишь своими рисунками…

И всегда и везде Анук Ле Мен, ее след, ее печать – на всей этой суете, которая заменит ему карьеру, да и саму жизнь…

Потому что, да, временами ее пошатывало, да, она плевала себе в ладонь, приглаживая их вихры, да, она могла уронить все сумки, закрывая багажник, а иногда разговаривала с ними жестко, но все это не помешало ей обернуться и увидеть, в каком смятении этот мальчик, родившийся в рубашке, высоко поднять голову, подождать, пока он поравняется с ней, и заявить ему самым серьезным образом:

– Шарль… Ты ведь так хорошо рисуешь… Знаешь, когда ты вырастешь, ты должен стать архитектором… Ты должен им помешать строить такое безобразие…

И этот мальчуган, который так здорово рисовал, который стыдливо опускал глаза, когда Павлович комкал свои конверты, который обычно путешествовал бизнес-классом, который летел на бесполезную и весьма недешевую конференцию, в пятизвездочный отель Торонто, где – как было написано в программе – он сможет воспользоваться услугами Спа-салона с каскадами и стримами, а на слушаниях, прикрываясь наушниками, скорее всего, будет дрыхнуть, ибо кормить его будут до отвала, так вот этот бедолага проехал съезд ко второму терминалу и взвыл в своей жестяной банке.

Взвыл.

Задолбало его все это к такой-то матери!

Что делать, пришлось разворачиваться и заново въезжать в аэропорт.

11

– Алло

К сожалению, это был не он и, хуже того, в трубке зазвенел детский голосок.

– Эээ… Это квартира Алексиса Ле Мена?

– Ну да… – пискнул голосок.

Шарль смутился.

– Могу я с ним поговорить?

– Папа! К телефону!

Папа?

Только этого не хватало…

И все, что он повторял про себя вот уже битый час, на парковке, на эскалаторах, в очередях, у огромных окон терминала, все: как он представится, с чего начнет, весь план атаки, вся его боль, злоба, горечь, желчь – от всего этого не осталось и следа.

– Ты… у тебя ребенок? – жалкое начало боевых действий после столь продолжительной холодной войны.

– Кто говорит? – сухо спросили его.

Черт, что ж это такое. Такого поворота наш супергерой не ожидал…

– Это ты, Шарль?

– Да.

Голос смягчился.

Увы, чересчур…

– Я ждал тебя. Долгое молчание.

– Значит, ты получил мое письмо?

Трещина ширилась. Угрожающим образом. Встал, отошел в угол, забился в него. Прислонился лбом к стене и закрыл глаза. Мир вокруг него… раскалился до бела.

Ничего страшного. Сейчас пройдет. Это усталость. Нервы.

– Эй, ты меня слушаешь?

– Да, да… Извини… Я в аэропорте…

Ему было стыдно. Просто стыдно. Он поднял голову.

– Все в порядке… Я слушаю…

– Я спросил, полу…

– Конечно. Иначе зачем бы я стал тебе звонить?

– Откуда я знаю! Может, соскучился? Решил узнать, как дела…

– Кончай.

Ну вот. Все вернулось. Стоило только вновь услышать этот сладенький голосок, который всегда у него появлялся, когда он хотел облапошить собеседника, и голова его мигом встала на место, гнев вспыхнул с новой силой.

– Ты не можешь ее там оставить…

– Что, прости?

– На этом сраном кладбище…

Алексис рассмеялся, его смех звучал отвратительно.

– Ха! Ха! Ты все такой же, как я погляжу… Прекрасный принц на белом коне, да? Как всегда безупречен, Баланда!

Потом его голос резко изменился:

– Но признайся… Ты слегка припозднился, разве не так? Лошаденка что ли подвела? Спасать уже некого, ты это понимаешь?

– Говоришь, я не могу ее там оставить, – просипел он, – но она умерла, старик! Умерла! Там или не там, скажу я тебе, ей по барабану…

Конечно, все это он понимал. Из них двоих разумным всегда был он. Рассудительным, правильным, прилежным, сдержанным, представительным, умеющим вести переговоры… Но… Не сегодня… Сегодня у него земля горела под ногами, и все, что он мог сказать в свою защиту, это снова повторить:

– Ты не можешь ее там оставить… Там все, что она всю жизнь ненавидела… Грязный пригород, ашелемы, расизм… От всего этого она бежала всю…

– Чего?.. Причем здесь расизм?

– А ее сосед?

– Какой сосед?

– Тот, что похоронен рядом… Полное недоумение.

– Минуточку… Это говорит Шарль Баланда? Сын Мадо и Анри Баланда?

– Алекс, пожалуйста…

– Не, ты о чем, а? Нет, серьезно. У тебя с головой все в порядке? Ты там на своих стройках каску надевать не забываешь?

– Алло?

– Да еще рядом со свалкой…

– Я сейчас! – крикнул он в сторону, – начинайте без меня! Как ты сказал – свалка? А? Шарль?

– Да.

– Знаешь… Я должен тебе кое-что сказать, очень важное…

– Я тебя слушаю.

Он торжественно прочистил горло. Шарль зажал ладонью другое ухо.

– Когда люди умирают, они, это… они уже больше ничего не видят…

Сволочь. Приманить откровенностью и наплевать в душу. В этом был он весь. Шарль бросил трубку.

Еще не ступил на трап самолета, как почувствовал, что земля уходит из-под ног: забыл ведь его спросить о самом главном.

Подали бокал шампанского, он осушил его, запив полторы таблетки снотворного. Дурной получился коктейль, прекрасно это знал, но одной глупостью больше, одной меньше…

Уже не первую неделю он только и делал, что страдал от различных побочных эффектов, а организм все еще держался, так что… В лучшем случае – вырубится через несколько минут, в худшем – поздоровается с унитазом.

И правда, сблевать бы все это… Может, легче станет.

Выпил еще один бокал.

Когда доставал свои папки, конверт с фотографиями упал под сиденье. Отлично. Пусть там и остается. С него довольно. Да, он выставил себя на посмешище, от этого не умирают, но, может, все же пора остановиться! Стал противен самому себе: то же мне, святоша!

Давай, давай. Затопчем все это. Воспоминания, малодушие и все остальное. Дайте отдышаться!

Ослабил галстук и расстегнул воротник.

Без толку!

Забыл, что воздух в самолете нагнетенный.

Когда очнулся, плечо его пиджака было мокрым от слюны. Посмотрел на часы и усомнился в своем Лексомиле: проспал всего час с четвертью.

Семьдесят пять минут передышки… Все, на что он имел право.

На соседке была маска для сна. Включил у себя свет, согнулся в три погибели, дотянулся до конверта, улыбнулся, заметив их шикарные моряцкие татуировки на предплечьях, задумался, кто бы это им мог такие нарисовать, закрыл глаза. Ну да… Мама была права… Конечно, он… Их приятель с крашеными волосами… Стал вспоминать его лицо, имя, голос, силуэт у школьной ограды, и вернулся к началу истории. Последуем за ним и мы.

– II -

1

– Это тот, что в кресле 6А?

– Да…

– Что с ним?

– Кто его знает, нервный срыв, наверно… У тебя лед еще есть? – спросила стюардесса у коллеги, стоявшей по другую сторону тележки.

Где-то над океаном один из их пассажиров внезапно расстегнул ремень безопасности.

Он рыдал и закрывался ладонью.

– Are you all right?[59] – заволновалась его соседка.

Он ее не услышал, он вообще отключился, словно его затянуло в собственную зону турбулентности, встал, переступил через ее ноги, ухватился за подголовник, шагнул за занавеску, увидел свободный ряд и рухнул на первое попавшееся кресло.

С бизнес-классом покончено.

Прилип к иллюминатору, который тут же запотел.

К нему подошел стюард.

– Вам нужен врач, мсье?

Шарль поднял голову, попытался улыбнуться, воспользовался привычной отговоркой:

– Просто устал…

Стюарда ответ удовлетворил, и он оставил пассажира в покое.

В покое? Вряд ли это слово имело к нему хоть какое-то отношение.

Когда он у него был, этот покой?

Последний раз, когда ему было лет шесть с половиной и он шел по улице Вертело со своим новым другом.

Этого его друга-одноклассника звали Ле Мен, да, да, именно так, в два слова, он только что переехал в соседний с ними дом. Шарль сразу его заприметил, потому что тот носил на шее ключ от дома.

Тогда это многое значило – если у тебя на шее болтался ключ от дома. На школьном дворе ты выглядел круто…

Алексис уже не раз приходил к нему полдничать, а сегодня пригласил к себе:

– Только шуметь низя, мама спит… – сказал Алексис, снимая обувь.

– Что?

Шарль удивился. Разве бывает, чтобы мамы спали после обеда?

– Она болеет? – спросил он тихонько.

– Нет, она медсестра, когда уходит в ночь, днем высыпается. Видишь, дверь в ее комнату закрыта… Это условный сигнал…

Все это показалось ему тогда страшно романтичным. Такая особая игра: катать машинки, не сталкивая их, перешептываться, придерживая друг друга за рукав, самим отрезать себе ломтики кекса.

Вдвоем, предоставленные сами себе, подпрыгивая от малейшего пшика лимонада…

Да, уже тогда он лишился покоя: ведь всякий раз, проходя мимо этой двери, он чувствовал, как бьется его сердце.

Едва-едва.

Будто там пряталась Спящая красавица, или какая-нибудь принцесса, смертельно уставшая, приговоренная к заточению или, быть может, заколдованная… Он крался на цыпочках, сдерживал дыхание, пробирался в комнату друга, балансируя на половицах и стараясь не оступаться.

Коридор представлялся ему подвесным мостом через пропасть с крокодилами.

Он приходил к Алексису много раз, и эта закрытая дверь всегда его завораживала.

Он даже подумывал, не умерла ли она на самом деле. Может, Алексис его обманывает… и вообще живет один и ест одни пирожные…

А может, она похожа на какую-нибудь статую из их учебника по истории?

Или накрыта дерюгой, из-под которой торчат только ее ноги?

Однако, вряд ли, потому что на кухонном столе всегда беспорядок… Чашки с недопитым кофе, наполовину заполненные кроссворды, заколка для волос с застрявшими в ней волосами, апельсиновые шкурки, разорванные конверты, крошки…

Шарль смотрел, как Алексис все это убирал, как ни в чем не бывало вытряхивал мамины пепельницы, складывал ее свитера.

В такие моменты его друг превращался в другого человека, совсем не похожего на того, которого несколько часов назад учительница отправляла в угол, и это было…

Это было странно. Даже лицо его менялось. Он весь выпрямлялся и, хмурясь, считал выкуренные сигареты.

В тот день, например, покачал головой и сказал громко, нарушая тишину:

– Фу… гадость какая.

Три окурка были утоплены в едва начатом йогурте.

– Хочешь посмотреть, – он был смущен, – у меня новый стеклянный шарик… Большущий… Он в моей комнате на ночном столике…

Шарль снял ботинки и отправился в поход.

Ого… Дверь нараспашку… По дороге туда он взгляд отвел, но на обратном пути не удержался и заглянул.

Одеяло сползло, и были видны ее плечи. И даже половина спины. Он застыл на месте. Кожа у нее была такая белая, а волосы – такие длинные…

Он должен был уйти, должен, да он и собирался уйти, но тут она открыла глаза.

Какая же она красивая… Как на картинках в катехизисе… Тихая и неподвижная, и вся словно светится.

– Эй… Привет… – сказала она, приподнимаясь и засовывая руку под голову.

– Ты Шарль, да? Он ничего не мог ей ответить, потому что увидел кончик ее… В общем, сись…

Не смог ответить и убежал.

– Ты что, уже уходишь?

– Да, – пробормотал Шарль, сражаясь с непослушным язычком ботинка, – уроки надо делать.

– Эй! – закричал Алексис, – но завтра ведь сре…[60]

Дверь уже захлопнулась.

2

Забудем эту историю об украденном, нарушенном покое. Слишком громко сказано, вот и верится с трудом. Конечно же, Шарль, оказавшись на улице, присел на корточки, как следует надел ботинок, обернул большую петельку вокруг маленькой и уверенно зашагал вперед.

Конечно.

Сейчас он улыбался, вспоминая об этом. Тоже мне, Дева Мария…

Посмеивался над тогдашним мальчуганом, просветленным и вкусившим благодати, но в то же время смущенным. Да, он был смущен. Ведь жил, окруженный девчонками, но и подумать не мог, что у них такие…

Нет, он не потерял покой, однако в нем поселилось некое беспокойство, смятение – чувства, которым отныне суждено было расти вместе с ним и длиной его брюк. Которые поначалу будут скрывать его ссадины, потом сядут на бедра, расширятся книзу. Мама будет их отутюживать, отец – сама элегантность – бросать на них косые взгляды. Потом они примут обтрепанный вид. Будут висеть мешком и покроются пятнами. Позже, наконец, остепенятся, облагородятся, обретут безукоризненную стрелку и отвороты, потребуют химчистки, и в конце концов он скомкает их, преклонив колени на захудалом кладбище.

Откинул спинку кресла, благословляя небеса.

Ему повезло, что он уже в самолете. Что летит высоко, что выпил на голодный желудок, что вновь обрел всех этих людей, что вспомнил запах духов этой старой кокотки Нуну, что он вообще был с ними знаком, что они любили его, и что на самом деле он никогда их не забывал.

В те времена она казалась ему взрослой женщиной, но сегодня он понимает, что все было не так. Сегодня он знает, что ей было лет двадцать пять – двадцать шесть, и эта разница в возрасте, которая так беспокоила его тогда, как он теперь убедился, не имела абсолютно никакого значения. Никогда.

У Анук вообще не было возраста, она не вписывалась ни в какие привычные рамки и отчаянно сопротивлялась тому, чтобы куда-то вписаться.

Часто вела себя, как ребенок. Сворачивалась калачиком посреди их игрушек и конструкторов и засыпала на пути следования их поезда. Пропадала, когда приходило время делать уроки, подделывала подпись сына, заставляла себя упрашивать, могла по несколько дней не разговаривать, влюблялась ни с того ни с сего, проводила вечер в ожидании телефонного звонка, бросая мрачные взгляды на телефон, доводила их, то и дело спрашивая, красивая она или нет… нет, ну в самом деле… а потом ругалась, потому что на ужин нечего было есть.

Но так было не всегда. Очень часто она спасала людей, и не только в больнице. Таких людей, как, например, Нуну, и многих других, и они просто боготворили ее.

Она никого и ничего не боялась. Когда над ней сгущались тучи, она просто отходила в сторону. Терпела. Давала отпор. Страдала. Хлопала ресницами, сжимала кулаки или показывала средний палец – в зависимости от противника, а когда понимала, что разговор окончен, вешала трубку, пожимала плечами, красилась и вела их всех в ресторан.

Да, возраст, а точнее разница в возрасте, вот, пожалуй, единственное, чего никак не мог подсчитать наш отличник. Неравенство, оставленное в пределах погрешности… Слишком много неизвестных… Однако он помнит, какое впечатление произвело на него ее лицо, когда они встретились в последний раз. И вовсе не морщины и не седые у корней волосы поразили его тогда, а… ее отреченность.

Словно свет погас, словно его кто-то выключил, а может, это сделала жизнь.

Ему предложили кофе, отвратительное пойло, которое он с радостью принял. Пососал немного обжигающую пластиковую чашку, прислонившись лбом к иллюминатору, понаблюдал за дрожанием крыла, попытался разглядеть среди звезд огни других самолетов, перевел стрелки часов назад и продолжил свой путь сквозь ночь.

***

Вторая фотография была сделана им самим… Он помнит об этом, потому что дядя Пьер подарил ему тогда мыльницу «Кодак», о которой он так мечтал, и ему пришлось закатать рукава своей белой рубахи, чтобы торжественно ее испробовать.

Они с Алексисом только что впервые причастились, и все собрались в саду возле их дома. Как раз под вишней, что срубили на прошлой неделе… Дядя все приставал к нему, повторяя, что нужно сначала прочесть инструкцию, проверить освещение, заряд батареек и… ты руки-то помыл? но Шарль не слушал: Анук уже позировала.

Зажала прядь волос между носом и верхней губой и посылает ему огромный усатый поцелуй, глядя из-под своей соломенной шляпы.

Если б он мог знать тогда, что много жизней спустя будет рассматривать этот снимок, он бы прислушался к советам дядюшки… Откадрировано плохо, фокус так себе, но… Ее можно узнать… А то, что снимок получился нерезкий, так это из-за того, что она паясничала…

Да, она паясничала. И не только для фотографии. И не только чтобы спасти Шарля от пристального внимания дядюшки. Не только потому, что погода стояла прекрасная и она чувствовала себя уверенно перед влюбленным в нее объективом. Она смеялась, облизывала бокал, когда пена переливалась через край, кидала в них конфетами и даже сделала себе вампирские зубы из нуги… просто, чтобы отвлечься… Забыть самой и, главное, заставить забыть их всех, что на этом семейном торжестве ее близких, которым она могла бы потом сказать: «Да нет же… Это было, когда мой мальчик принимал первое причастие…» и которым в момент подписания реестра пришлось выступить еще и крестными, оказалось всего двое: коллега по работе да старый паяц с невероятной прической…

А вот и он. Наш бесподобный Нуну… В сопровождении обоих херувимчиков, гордый, как петух, едва выше их ростом, несмотря на свои каблуки и здоровенный начес.

Эй, сладкие мои! Ну-ка поосторожнее со свечками! На меня малышка Джеки столько лака вылила, что я того гляди вспыхну! Попробуйте дотроньтесь…

Они потрогали, и действительно: прямо как сахарные кружева на их праздничном торте.

– Что я вам говорил… Ну ладно, теперь улыбочку! И на этой фотографии они улыбаются. Улыбаются, нежно цепляясь за него, а заодно вытирая свои пальцы о рукава его костюма из альпаки.[61]

Альпака… Шарль тогда впервые услышал это слово… Они все стояли на паперти, оглушенные колокольным звоном, и вглядывались вдаль. Нуну опаздывал.

Мадо совсем растерялась, и когда, уже хочешь-не хочешь, но пора было идти, наконец подъехало такси, и он вылез из него, точно из лимузина на Круазетт.[62]

Анук покатилась со смеху:

– Ой, Нуну… Ну ты… Ты просто бесподобен!

– Да ладно, – ответил тот смущенно, – обычный костюм из альпаки, только и всего… Я заказал его себе для турне Орланды Маршалл в…

– А кто это такая? – спросил я, пока мы шли в ризницу. Он вздохнул, как Сара Бернар, с ее веером и разбитой вазой:[63]

– Да так… Одна моя приятельница… Что-то там у нее не срослось… Турне отменили… Думаю, очередная постельная история…

Он приложил указательный палец к накрашенным губам, потом коснулся им лбов мальчишек (его Красный Поцелуй был лучше всякого елея):

– Ну вперед, ангелочки, живо… И если увидите свет, без шуток, прикройте глаза, хорошо?

Как бы не так, Шарль прочитал «Отче наш», широко раскрыв глаза, и он прекрасно видел ее: она напряженно улыбалась, крепко сжимая руку стоявшего рядом Нуну.

В тот момент он даже почувствовал раздражение. Эй, только не сейчас. Я так не играю. Еще, пойди, разревется! Только не сегодня… Такая радость, иже на небеси. Да святится имя Его, да будет воля Его. Первое причастие ее единственного сына, настоящая благодать, законная передышка в ее такой непростой жизни, и ведь больше-то у нее никого не осталось, и только на его плечо она может опереться, только его пальцы может стиснуть под гул органа, пальцы старой подружки Орланды Маршалл, что стоит рядом с ней в лакированных сапожках, в фиолетовом костюме и с четками на шее…

Все это пустяки.

И все же – очень важно.

И черт знает, что такое!

Это была ее жизнь.

Нуну подарил тогда Шарлю ручку, которая прежде якобы принадлежала «самому Господину Шарлю Трене[64]», только с нее уже невозможно было снять колпачок.

– И что? Неужели твое сердце не екнуло? – спросил он у растерянно улыбавшегося ему Шарля.

– Эээ… ну да, конечно…

И когда малыш отошел в сторону, Анук так на него посмотрела, что Нуну счел должным объясниться:

– Что-то не так?

– Не знаю… Но в прошлый раз ты мне говорил, что эта дурацкая ручка досталась тебе от Тино Росси…[65]

– Ладно тебе, Сокровище мое… – понурившись, словно усталый альпака.[66] – Ты ведь прекрасно знаешь, главное – это мечтать. И потом, мне подумалось, что для причастия Шарль Трене, ну… ну, как бы уместнее, что ли.

– Ты прав. Тино Росси, тот больше подходит для Нового Года…

– Смеешься, да?

Она смеялась, а он насупился.

– Ох… Мой Нуну… Что бы я без тебя делала?

Под тональным кремом его лицо заметно порозовело.

Шарль положил фотографии на столик. Ему хотелось посмотреть и другие, но этот старый балагур опять, как всегда, тянул одеяло на себя. И на него невозможно было сердиться.

Сцена, представление, энтертеймент, как он говорил – в этом был смысл его существования…

Ну хорошо, подумал он, так и быть. После дрессированных собачек и прежде чем зажжется свет, сегодня вечером пред вашим восхищенным взором, Дамы и Господа, предстанет только что вернувшийся из триумфального турне по Новому свету, Великий, Поразительный, Очаровательный, Незабываемый Нуну…

***

Одной январской ночью 1966 года (когда впоследствии Анук будет рассказывать ему эту историю, она, никогда ничего не запоминавшая, вспомнит дату, потому что накануне на Монблане разбился Боинг…) в кардиологическом отделении умерла пожилая дама. В кардиологии, значит, тремя этажами выше. То есть, в тысячах световых лет от круга обязанностей дипломированной медсестры Ле Мен, которая в то время работала в отделении «ЧП». Шарль намеренно использовал этот термин, потому что так говорила она сама. На самом деле, она работала в неотложке. И это работа была по ней.

Да, умерла пожилая дама, но как она могла об этом узнать? Ведь отделения в больнице это как государства в государстве. У каждого – собственные ночные горшки, собственные победы и горести…

Разве что коридоры у них сообщаются. А еще можно встретиться у кофейных автоматов… В тот день одна медсестра из кардиологии жаловалась на какого-то придурка, который уже совершенно их достал: каждый день является со свежим букетом цветов к своей покойной мамаше и удивляется, что его выпроваживают. Ей это казалось забавным, и еще она интересовалась у окружающих, не может ли кто устроить его в психушку.

Поначалу Анук не обратила на все это особого внимания. Что-то шевельнулось было в ее душе, но тут же скомканное следом за пластиковым стаканчиком отправилось в мусорное ведро.

Только когда вмешалась охрана, и «придурку» запретили подниматься наверх, он, наконец, вошел в ее жизнь. С тех пор, в любое время дня и ночи, в начале дежурства или в конце, она замечала его в холле больнице, сидящего между растениями и окошком кассы. Отсюда его не гнали, он сидел на сквозняке в полной прострации, неподвижный в потоке людей, иногда пересаживался на освобождающиеся кресла и не сводил глаз с лифтов.

Но и тогда она все еще отводила взгляд. Своей ноши хватало: своих кошмаров, своей работы, жертв аварий, обваренных младенцев, блюющих пьянчуг, нерасторопных спасателей, проблем с нянями, безденежьем и одиночеством, с ее… И она отводила взгляд.

Но как-то вечером, поди знай почему, может, потому, что было воскресенье, самый неблагодарный день недели, дежурство кончилось, а Алексиса любезно приютили соседи, она была так измотана, что даже не чувствовала усталости, а еще было холодно, и машина сломалась, и сама мысль о том, что ей придется тащиться до автобусной остановки приводила ее в ужас, и потом, если он и дальше будет здесь так сидеть, то в конце концов просто сдохнет, – в общем, вместо того, чтобы потихоньку вынырнуть через служебный вход в ночь, изменив маршрут, она вернулась в свет больничного холла и не отвела по обыкновению взгляд, а села с ним рядом.

Очень долго сидела молча, ломая голову, как ей заставить его выбросить цветы, и чтобы при этом он не грохнулся замертво, но так ничего и не придумала, и, отчаявшись, призналась себе, что проку от нее сейчас, как от козла молока.

– Ну и что тогда? – спросил Шарль.

– Эээ… Я попросила его дать мне прикурить…

– Ну, на редкость оригинальное вступление, – расхохотался он.

Анук улыбалась. Никогда никому эту историю она не рассказывала и поражалось, что так хорошо все помнит при том, что память у нее никудышная.

– А потом? Стала петь ему про его красивые глаза?

– Нет. Вышла на улицу, несколько раз затянулась, чтобы собраться с духом и, вернувшись, выложила ему всю правду. Так откровенно я еще никогда ни с кем не говорила. Бедняга, просто вспоминать страшно…

– Что ты ему сказала?

– Сказала, что знаю, почему он здесь. Что я навела справки, и мне сказали, что мама его умерла, не мучаясь. Что такую смерть надо заслужить. Ей очень повезло, что он был рядом. Одна коллега рассказала мне, что он приходил сюда каждый день и держал ее за руку до самого конца. И я завидую и ему, и ей. Я-то свою мать не видела много лет. И у меня шестилетний сын, которого она ни разу даже не обняла. Я сообщила ей о его рождении, а она послала мне в подарок платьице для девочки. Наверно, не со зла, но от этого не легче. А я лучшие годы своей жизни отдала уходу за людьми, но никто никогда не заботился обо мне. Никого не интересовало, что я падаю от усталости, что плохо сплю, что я одинока и иногда выпиваю по вечерам, чтобы хотя бы заснуть, потому что я страшно тревожусь за сына, который спит в соседней комнате, и полностью зависит от меня… А об его отце, который все еще снится мне по ночам, я совсем ничего не знаю. И я прошу у него прощения за мою болтливость. У него свое горе, но нет никакого смысла приходить сюда, ведь он, наверное, уже давно похоронил мать… К тому же здоровый человек в больнице – это оскорбление для тех, кто страдает. Но раз он все же приходит сюда, значит, у него есть свободное время и, если это действительно так, то… не хочет ли он вместо этого приходить ко мне?

До того, как поселиться здесь, я дежурила по ночам в другой больнице и жила у друзей, которые присматривали за малышом, но вот уже два года как я живу одна и вся зарплата уходит на нянек. А сейчас сын учится читать, и мне пришлось согласиться на очень неудобное расписание, чтобы быть дома, когда он возвращается из школы. И хотя он ростом от горшка два вершка, но по утрам сам встает и собирается, и я каждый раз беспокоюсь, позавтракал ли он и… Я никогда никому этого не говорила, потому что мне очень стыдно… Он ведь еще такой маленький… Да. Мне стыдно. А со следующего месяца мне придется работать днем. Старшая сестра и слышать ничего не хочет, и пока я еще не решилась ему об этом сказать… А няньки, у них никогда нет времени, чтобы проверить у детей уроки и почитать с ними домашнее чтение, по крайней мере, у тех, которые мне по карману, но ему я, конечно, буду платить! И мальчик мой очень милый, привык играть один, и квартира у меня, конечно, так себе, но все-таки уютнее, чем здесь…

– И что?

– Да, ничего… Он не реагировал, и я подумала, не глухой ли он… или, как сказать… Немного не в себе, что ли…

– Ну и?

– И мне показалось, что все это никогда не кончится. Просто сумасшедший дом! Два сапога – пара! Два психа под фикусом… Как вспомню… Видно, я действительно дошла до точки… Хотела поддержать, а теперь умоляла спасти меня… Какой позор, Шарль, какой позор!

– А дальше?

– А дальше, в какой-то момент я все же встала. Он тоже. И пошла на автобусную остановку, и он – следом за мной. Влезла в автобус, села, он – напротив, и… И… тут мне стало не по себе.

Она смеялась.

– Господи, думала я, что я наделала… Позвала его к себе, но не прямо же сейчас. И не навсегда. На помощь! Я старалась виду не показывать, но клянусь, я здорово перетрусила… Я уже представляла себе, как обращаюсь к полицейским… Здравствуйте, господин инспектор, тут вот… сиротка… принимает меня за свою мамашу и не отстает… Боже, что я делаю? Теперь я вообще не решалась на него смотреть, закутавшись поглубже в шарф, вся съежилась и сжалась. А он наоборот, не отводил от меня глаз. Хорошенькое дело… «Дайте мне вашу руку», – вдруг сказал он. «Простите?», «Дайте вашу руку… нет, не эту, левую…»

– Зачем?

– Не знаю… Думаю, хотел посмотреть мое резюме… Увериться, что я не наврала… И он некоторое время разглядывал мою ладонь, а потом спросил: «А малыша? Как его зовут?» – «Алексис» – «А?» Пауза. «Как Свердяка…», поскольку я никак не реагировала, он пояснил: «Алексис Свердяк. Величайший метатель ножей всех времен и народов…» И тут, хочешь верь, хочешь нет, но я опять подумала, что влипла… Вид у него, в этом старушечьем платке на голове, был совершенно безумный… Да, тут я просто разозлилась на себя… И где ты только таких откапываешь? – ругала я себя, разглядывая свои ладони. Черт, это же твой сын! Что он тебе скажет? Из какого балагана ты нам притащила эту Мэри Поппинс?!

– Он был накрашен и все такое?

– Нет, это было что-то невообразимое… Словно старая кукла, игрушечный старичок… Красные прожилки на лице, рыбьи глаза, заношенные перчатки, грязный воротник. На самом деле, он был просто ужасен…

– И он шел за тобой до самого дома?

– Да. Хотел посмотреть, где я живу. Но подняться чего-нибудь выпить отказался. Видит Бог, я его убеждала, но уговорить так и не смогла.

– А потом?

– Потом я с ним попрощалась. Сказала, что сожалею, что заморочила ему голову своими проблемами, но он может приходить к нам, когда захочет. Мы всегда будем ему рады, а мой сын будет счастлив послушать про этого Шмердяка, но самое главное, он не должен больше возвращаться в больницу… Обещаете?

Я пошла к двери, доставая ключи, и тут услышала: «Знаешь, Сокровище, я ведь тоже был артистом?» Кто бы сомневался! Я обернулась, чтобы попрощаться с ним в последний раз.

«Выступал в мюзик-холле…»

«Да?»

И тут, Шарль, тут… Ты только вообрази эту сцену… Ночь, его тень, его странный голос, холод, мусорные баки и все такое… Честно говоря, у меня прям душа в пятки ушла… Так и видела себя уже в колонке происшествий завтрашних газет…

«Не веришь? – спросил он. – Тогда смотри…»

Он засунул руку за пазуху и, знаешь, что он оттуда достал?

– Фотографию?

– Нет. Голубя.

– Потрясающе…

– Вот именно… Уж сколько фокусов он нам показывал, помнишь? Но этот для меня навсегда останется лучшим. Пусть идиотский, старомодный, но такой поэтичный. Как… Как сам Нуну. Ты бы видел его лицо. Он был так счастлив. Я невольно расплылась в улыбке, и она прямо-таки прилипла к моему лицу… Я выпила кофе, почистила зубы, и легла с ней спать и… знаешь что?

– Что?

– В ту ночь, впервые за много лет… За много-много лет… Я хорошо спала. Я знала, что он вернется… Знала, что он будет заботиться о нас и что… Не знаю… Я ему доверяла… Он же видел, что моя линия удачи еще короче, чем линия сердца… Он назвал меня Сокровищем и погладил по голове свою птицу, улыбаясь обломками гнилых зубов, он… Он полюбил нас, в этом я была уверена. И, как видишь, в кои-то веки не ошиблась… Эти годы, годы с Нуну оказались лучшими в моей жизни. Во всяком случае, самыми спокойными… Даже когда через два года началась вся эта свистопляска с фейерверками, я и бровью не повела: все это было настолько в его духе. Это он был пиротехником. Это Нуну был моей революцией 68-го… Сколько же добра он нам сделал…

– Эээ… Ты уж прости мою приземленность, но чисто практически… все эти дни в больнице, он что, свою птицу в кармане держал?

– Забавно, что ты об этом спрашиваешь, именно этот вопрос я задала ему через какое-то время, но он все никак не хотел мне отвечать… Чем-то этот вопрос его смущал, и я не стала настаивать. Только много лет спустя, как-то раз, когда мне было особенно плохо, должно быть, после очередного срыва, я неожиданно получила от него письмо. Первый и последний раз… Надеюсь, я его не потеряла… Он написал в нем очень много всего для меня приятного, столько комплиментов мне сделал. Сейчас-то я понимаю, что это было настоящее признание в любви. А заканчивалось письмо так:

Помнишь тот вечер в больнице? Я знал, что никогда больше не вернусь домой, потому Мистенгет и сидел у меня в кармане. Хотел выпустить его на волю, прежде чем… А потом пришла ты, и я все же вернулся домой.

Ее глаза блестели.

– И когда же он к вам пришел?

– Через день… К полднику… Нарядился, покрасил волосы, с букетом роз и леденцами для Алексиса. Мы показали ему дом, школу, магазины, твой дом… Ну и вот… Что было дальше, ты знаешь…

– Да.

Мои глаза тоже блестели.

– В то время единственной проблемой для нас была Мало…

– Помню… Мне запретили у вас появляться…

– Ну да. Но потом, знаешь… Он и ее покорил…

***

Я не стал тогда с ней спорить, но на самом деле, все было не так-то просто…

Моя мать вовсе не похожа на белую горлицу, которая закрывает глазки, стоит погладить ее по перышкам. Алексиса у нас по-прежнему привечали, но мне категорически запретили бывать в доме номер двадцать.

Я слышал тогда новые, незнакомые мне слова в адрес Нуну, похоже, они не отличались особой учтивостью. Аморальность, безнравственность, угроза. Все это казалось мне полным бредом. Что может мне грозить? Что у меня испортятся зубы, из-за того, что он закармливает нас конфетами? Что я привыкну к девчоночьим нежностям, потому что он слишком часто нас целует? Или же стану хуже учиться в школе, потому что он без конца повторяет нам, что мы принцы и что нам вообще никогда не придется работать? Ну мама… Ты же знаешь, что мы ему не верим… На самом деле, все его предсказания никогда не сбываются. Вот он клялся, что мы выиграем бешеные деньги в лотерее на школьном празднике, а мы не выиграли вообще ничего…

Мама в конце концов сдалась, но только потому, что я впервые повел себя твердо. Двенадцать часов не ел и 9 дней с ней не разговаривал! А потом настал Май 68-го, и это окончательно выбило ее из колеи… Раз уж мир катится в тартарары, бог с тобой, сынок, иди, играй в свои шары…

Я вернулся, но свои позиции мама сдавала неохотно, со всякими наставлениями, строгими предписаниями и бесконечными предостережениями по части жестов, моего тела, его рук и бог знает чего еще… Во всем этом я совершенно ничего не понимал. Сегодня я, конечно, смотрю на вещи иначе… Если бы у меня был ребенок, доверил бы я его столь экзотичной няне, как Нуну? Не знаю… Наверно, я бы тоже сомневался. Но вообще-то бояться нам было нечего… Во всяком случае никаких неприятностей с нами не случилось. Чем там Нуну занимался по ночам, это другой вопрос, но с нами он был сама стыдливость. Ангел во плоти. Ангел-хранитель, надушенный «Сердце мое, молчи»[67] и не мешавший нам мирно играть в войну.

А потом Нуну отошел на второй план. Это Анук, а не он, беспокоила мою мать, и я теперь понимаю, почему. То, в какое смятение пришел недавно отец, говорит о многом…

Я мог ходить к ним играть в шары, но со временем ее имя в нашем доме оказалось под запретом. Что там на самом деле произошло, я не знаю. Или, напротив, знаю слишком хорошо. Ни один мужчина не захотел бы с ней жить, но все готовы были уверить ее в обратном…

Когда она была весела, когда земля не уходила у нее из-под ног, когда она распускала волосы и выходила на улицу босая, когда она вспоминала, что кожа ее все еще нежная и что… она была ослепительна. И куда бы они ни шла, что бы ни говорила, все лица оборачивались к ней и всем хотелось получить свою долю. Каждый хотел ухватить ее за руку, рискуя сделать ей больно, и даже нарочно делал ей больно, чтобы хоть на секунду умолкли ее браслеты. Хоть на одну секунду. Чтобы только она улыбнулась или взглянула. Или просто помолчала, сделала шаг в сторону, ну хоть что-то. Все равно что. Но только лично для тебя.

Да уж… И сколько же ей, небось, лапши на уши навешивали…

Ревновал ли я? Да.

Нет.

Со временем я научился различать обращенные к ней взгляды и перестал их бояться. Мне только надо было взрослеть поскорее, и я старался как мог. День за днем. Я доверял ей.

И потом, все, что я знал о ней, все, что она мне дала, все, что принадлежало мне – этого они не получат никогда. С ними она даже говорила другим голосом, и быстрее, чем обычно, и смеялась громче, а со мной – нет, со мной она оставалась сама собой.

Значит, любила она меня.

Это сколько же мне было лет, когда я так думал? Девять?

Десять?

А почему я выбрал именно ее? Да потому что мама, сестры, учительницы и вожатые в скаутских отрядах… Потому что все прочие женщины приводили меня в отчаяние. Уродливые, глупые, и интересовало их только то, выучил ли я таблицу умножения и сменил ли майку.

И чего тогда удивляться?

Конечно, я думал только о том, как бы поскорее вырасти и избавиться от них.

А вот Анук… То ли потому, что она сама не понимала, сколько ей лет, или же потому, что я один на всем белом свете слушал ее и понимал, когда она лжет, но с ней мы всегда были на равных, и она терпеть не могла, когда меня называли Шарли или Шарло, говорила, что у меня красивое и нежное имя, которое очень мне идет, то и дело спрашивала мое мнение и часто со мной соглашалась.

И откуда только у такого сопляка столько самоуверенности?

Это тоже ее рук дело, черт побери!

В тот раз я ночевал у них, и, отправляя нас в школу, она сунула нам в портфели завтраки.

На перемене, прихватив свои завтраки в фольге и мешочки с шарами, мы подошли к нашим.

– Ура! – пришел в восторг Алексис, разворачивая фольгу, – говорящие вафли!

Присев на корточки, я вычерчивал (уже…) дорожку на гравии.

– Я держу тебя за кончик языка и Ты такой смешной, – зачитал он громко, прежде чем запихнуть вафли в рот.

Я вытирал руки о штанины.

– А у тебя что?

– У меня? – переспросил я, немного разочарованный тем, что у меня только одна вафля.

– Да, у тебя?

– Ничего…

– Ничего не написано?

– Не, написано «Ничего».

– О! неудачник… Ладно, давай… кто начинает?

– Давай ты, – сказал я, поднимаясь с колен и засовывая свой завтрак в карман куртки.

Мы стали играть и сколько же я проиграл в тот день… Все свои «кошачьи глаза»…

– Эй! Ты чего, совсем играть разучился?

Я улыбался. Там, в пыли, и потом, сидя за партой и дотрагиваясь до кармана, и потом около моего шкафчика и, наконец, в кровати, после того, как я сто раз вскакивал и менял тайник, я продолжал улыбаться.

До безумия.

И сорок лет спустя Шарль не мог припомнить ни одного столь ошеломляющего признания в любви…

Вафелька со временем раскрошилась, и он в конце концов ее выкинул. Вырос, уехал, вернулся, она посмеялась. Он ей поверил. Сам постарел, растолстел, а она… она умерла.

Вот и всё.

Ну, ну, Баланда, это же просто вафля… Знаешь, как их сейчас называют в бакалейных лавках в стиле ретро? «Забавные вафельки». И потом, ты же был еще ребенок.

Смешно, правда?

Смешно.

Да, но…

Не успел найти себе оправдания. Заснул.

3

В аэропорту его ждал шофер с табличкой, где была написана его фамилия.

В отеле его ждала комната – его фамилия высветилась на мониторе компьютера.

На подушке – шоколадка и прогноз погоды на завтра.

Облачно.

Наступала еще одна ночь, а ему не хотелось спать. Ну вот, вздохнул он, опять эта чертова разница во времени. В другой раз он бы не обратил внимания, но сегодня его бедный организм упрямился. Он пришел в уныние. Спустился в бар, заказал порцию бурбона, полистал местную прессу и только через некоторое время понял, что все здесь сплошная декорация.

И огонь в камине. И кожаная обивка. И цветы. И картины. И деревянная обшивка стен. И лепнина на потолке. И патина на люстрах. И книги в книжном шкафу. И запах мастики. И смех этой красотки в баре. И предупредительность господина, который поддержал ее, когда она чуть было не свалилась с табурета. И музыка. И свет свечей. И… Все, абсолютно все было искусственным, поддельным. Какой-то Диснейленд для богачей, и как бы ясно он это все ни осознавал, именно здесь он и находился. Оставалось только нацепить уши Микки Мауса.

Вышел на холод. Долго гулял. Из зданий не увидел ничего, кроме обычного ширпотреба. Пластиковой картой открыл дверь комнаты 408. Отключил кондиционер. Включил телевизор. Отключил звук. Отключил изображение. Попробовал открыть окно. Выругался. Отказался от этой затеи. Огляделся и впервые в жизни почувствовал себя в западне.

03: 17 лег

03: 32 спросил себя

04: 10 спокойно

04: 14 не торопясь

04: 31 что он

05: 03 здесь делает.

Принял душ. Заказал такси. И полетел домой.

4

Никогда еще он не выкладывал столько денег за билет на самолет и не терял попусту столько времени. Два полных дня утекли, как вода сквозь пальцы. Потеряны. Невосполнимы. Без бумаг, без звонков, без принятия решений, без всякой ответственности. Сначала это показалось ему совершенно диким, потом… весьма необычным.

Он побродил по аэропорту в Торонто, потом в Монреале, где делал пересадку, накупил уйму газет, сувениров для Матильды, блок сигарет и два детектива, которые там же и забыл на прилавке.

В восемь утра он взял со стоянки свою машину. Потер глаза, почувствовал, как колются щеки, и скрестил руки на руле. Задумался.

Поскольку не очень понимал, что ему делать, решил отправиться, куда глаза глядят, остановил свой выбор на самом простом варианте, погоревал, что ничего интереснее поблизости нет, согласился, что в его состоянии, к любым камням будет полезно прикоснуться… Посмотрел карту, повернулся спиной к столице и без посоха паломника и иных целей, кроме как забыть все это уродство, за последние недели так утомившее его глаза и ноги, отправился в аббатство Руайомон.[68]

И пока он снова одну за другой проезжал зоны построек городских, промышленных, торговых, в процессе реконструкции, элитных и еще бог знает каких, ему вспомнился сюрреалистический разговор с таксистом в то утро, когда он узнал о ее смерти… Как там насчет Бога? По всей видимости, в его жизни Бога нет. Зато Его архитекторы присутствуют точно. Причем всегда.

Не столько Анук, взмолившаяся как-то раз среди бетонных монстров, ставших последней каплей в ее отношениях с семьей, сколько цистерцианцы[69] помогли ему когда-то найти свое призвание. В юности он прочитал одну книгу. Помнит, как сейчас… Вот он, лихорадочно возбужденный, в своей комнатенке под самой крышей, в пригороде Парижа, в двух шагах от новой окружной, взахлеб читает «Дикие камни» Фернана Пуйона.[70]

И не может оторваться от записок этого гениального монаха, который месяц за месяцем и год за годом, терпя бесконечные невзгоды, борясь с сомнениями и гангреной, в бесплодной пустыне возводил свой потрясающий монастырь. Книга произвела на него такое сильное впечатление, что он просто запретил себе ее перечитывать. Чтобы, несмотря на все разочарования последующих лет, хоть какая-то частичка его осталась нетронутой…

Да, больше он к этому не вернется – печальная участь мастера Поля, Устав, которому подчинялись послушники, ужасная смерть мула, раздавленного ярмом, – все это кануло в прошлое, вот только первые строчки книги намертво врезались в память, он никогда их не забывал и порой повторял про себя, чтобы вновь ощутить шершавость охристого камня, приятную тяжесть инструмента в руке и тот восторг, что он испытал, когда ему было пятнадцать.

Третье воскресенье Поста.

Мы промокли насквозь, холод сковал грубую ткань наших ряс, наши бороды заиндевели, руки, ноги – окаменели. Мы были в грязи с головы до ног, ветер осыпал нас песком. При ходьбе…

– …уже не колыхались складки одежд, застывших на наших изможденных телах, – пробубнил он еле слышно, опустив стекло, чтобы проветриться.

Проветриться… Что это еще за слово? А, Шарль? Почему бы не сказать просто – чтобы дышать?

Да, улыбнулся он, затягиваясь снова, именно. От вас, я смотрю, ничего не скроешь…

В это время он должен был бы дохнуть со скуки в каком-нибудь поместье дядюшки Скруджа,[71] выслушивая разглагольствования продавцов reinforced concrete,[72] а вместо этого щурил глаза, стараясь не пропустить нужный съезд с трассы.

Дышал полной грудью, проветривал свою тяжелую рясу и ехал к свету.

К своим невыполненным обетам, к своей простодушной юности с ее туманными надеждами, к тому немногому, что осталось от этого времени и все еще трепетало в нем.

По телу пробежала дрожь. Не стал доискиваться почему: от удовольствия, от холода или от внутреннего смятения, закрыл окно и принялся искать кафе, где все было бы настоящее: и кофе, и стойкий запах табака, и закопченные стены, и прогнозы на пятый заезд, и мат, и алкаши, и мрачный хозяин с большими усами.

***

Величественная архитектура храма, по размерам сопоставимого с собором в Суассоне, представляет собою компромисс между роскошью королевского аббатства и цистерцианской строгостью…

Шарль мечтательно поднял голову и… не увидел ничего.

…но, вскоре после Революции, – прочитал он дальше на щите – маркиз де Травале, к тому времени уже превративший аббатство в прядильную фабрику, приказал разобрать ее, чтобы из камней построить дома для своих рабочих.

Как?

И что же? И почему только этому типу не отрубили голову?

Значит, сегодня монахов в Руайомоне нет.

Дом творчества.

И чайный салон.

Мда.

К счастью, сохранился клуатр.[73]

Прошелся по нему, заложив руки за спину, прислонился к колонне и долго разглядывал птичьи гнезда, примостившиеся в стрельчатых арках.

А вот и крылатые строители…

Место и время показались ему вполне подходящими для того, чтоб в последний раз опустился занавес.

Добрый вечер, добрый вечер, ласточки![74] Не довелось Нуну надеть свой замечательный костюм на их торжественное причастие.

Однажды он не пришел. Не пришел он ни на следующий день. Ни на следующей неделе.

Анук успокаивала их: наверное, у него какие-то дела. Размышляла: может, поехал навестить семью, родственников, кажется, он говорил мне что-то о сестре в Нормандии… И уговаривала себя: если бы у него что-то случилось, он бы мне сказал и… замолкала.

Замолкала и вставала по ночам, и допрашивала первую попавшуюся ей под руку бутылку, не знает ли та хоть что-нибудь о Нуну.

Ситуация была непростая. Они знали всё о Нуну с его накладными ресницами, о Бобино, о Тет-де-л'Ар, об Альгамбре[75] и прочих его мулен-ружах, но понятия не имели, как его фамилия и где он живет. Они ведь спрашивали его об этом, но… «Да где-то там…», и он неопределенно махал своими кольцами над крышами Парижа. Они не приставали. Рука опускалась, и «там» казалось таким далеким…

– Хотите знать, где я живу? В моих воспоминаниях… В давно исчезнувшем мире… Я рассказывал вам, как мы грели карандаши под лампою…

Мальчишки вздыхали: да, рассказывал тысячу раз. Про Андре Как Его Там с его розовой вишней и белой яблоней, про Великого мастера Йо-йо с ручными соловьями, про представления каждый вечер, а еще про этого русского, которому завязывали руки, и чтобы выпить водки, он откусывал горлышко у бутылки, и про хозяйку «Лестницы Иакова»,[76] запершую журналиста в угольном подвале, и про Милорда Хулигана и про настоящего «дворянина» Жанно Фламандца, который влезал на столы и, засовывая нос в бокалы с шампанским хорошеньких посетительниц, доставлял их своему пьянчуге-хозяину, и про тот вечер, когда Барбара вышла на сцену «Эклюза» и тебе пришлось потом восстанавливать макияж, потому что ты так плакал и…

Видя, что мы не очень-то во все это верим, Нуну обижался, и чтобы его утешить, мы упрашивали его изобразить нам Фреэль.[77] Он не сразу соглашался, но потом надувал щеки, стрелял у Анук сигарету, приклеивал ее к нижней губе, упирал руки в боки и орал хриплым голосом:

Гдеее же вы, мои друзья-а?

В гооости миилости прошууу!

Буду вечером ооооднаааа!

Моой-то умер пооуутру!

Вот уж они веселились, и любые Роллинг Стоунз могли отдыхать. Им и без них было отлично.

– Ну а когда я не живу воспоминаниями, я живу с вами, сами видите…

Хорошо, но где же ты пропадаешь все это время, если твоя самая красивая история любви – это мы?[78]

Анук порылась в архивах больницы, нашла медицинскую карту его матери, набрала телефонный номер, поделилась своим беспокойством с пресловутой сестрой, выслушала, что ей ответили, положила трубку и упала со стула.

Коллеги подняли ее, померили давление, сунули ей в рот кусочек сахара, который она тут же выплюнула, измазавшись слюной.

Когда в тот вечер мальчишки, выйдя из коллежа, увидели ее лицо, они поняли, что Нуну их больше никогда уже не встретит.

Она повела их выпить горячего шоколаду:

– Мы просто не замечали, из-за его вечного макияжа и всего остального… А он был очень стар…

– Отчего он умер? – спросил Шарль.

– Я же сказала. От старости…

– Так мы его больше никогда не увидим?

– Зачем вы так говорите? Нет… я… я всегда…

Это были первые в их жизни похороны, и мальчишки секунду помедлили прежде, чем бросить горсти блесток и конфетти на гроб: и кто такой был этот Морис Шарпьё?

Никто с ними не поздоровался.

Аллеи опустели. Анук взяла их за руки, подошла к могиле и прошептала:

– Ну вот, дорогой Нуну… Всё в порядке? Ты снова с ними, с теми замечательными людьми, про которых ты нам все уши прожужжал. Там у вас сейчас наверняка настоящая вакханалия, да? А твои дрессированные пудели? Скажи нам… Они тоже там?

Потом мальчишки пошли прогуляться, а она присела рядом с ним, как много лет назад.

Бросила несколько камешков ему на голову, чтобы заставить его еще раз поднять глаза к небу, и выкурила последнюю сигарету в его обществе.

Спасибо, говорили завитки дыма. Спасибо.

На обратном пути они ехали молча, и в тот момент, когда, судя по всему, втроем думали об одном и том же: что жизнь, пожалуй, самый неудачный номер в программе этого чертового кабаре, Алексис наклонился вперед и врубил радио на полную громкость.

Ферре[79] уверял их, что все отлично, и они даже согласились в это поверить минуты на три, пока длилась эта дурацкая песня, но только потому, что Нуну знал его еще совсем ребенком. Потом Алексис выключил радио, заговорил о другом и – остался на второй год в седьмом классе.

Однажды вечером, обеспокоенная Анук решилась наконец с ним серьезно поговорить:

– Послушай, котенок…

– Чего?

– Почему ты всегда стараешься сменить тему, когда мы говорим о Нуну? Почему ты ни разу не заплакал? Он все же много значил в твоей жизни, разве нет?

Алексис сосредоточился на макаронах, но подцепляя вилкой расплавившийся грюйер, все же поднял голову и встретился с ней взглядом:

– Каждый раз, когда я вынимаю из футляра свою трубу, я чувствую его запах. Знаешь, запах старости, чуть…

– Да?

– А когда я играю, то это для него и…

– И?

– И когда мне говорят, что я играю хорошо, то это потому, что мне кажется, будто я плачу…

Если бы она могла, то именно в этот момент их жизни она обязательно обняла бы его. Но она не смела. Он уже не позволял.

– Ну… ты чего… расстроилась?

– Нет, что ты! Наоборот! Мне очень хорошо!

И она улыбнулась ему. И потянулась осторожно: руки, ладони, шея, и их склоненные головы соприкоснулись.

Шарль посмотрел на часы, развернулся и пошел обратно, на прощанье заглянув в крошечный грот, наподобие лурдских[80] («прогулка по стопам Людовика Святого», гласила табличка: какая чепуха!), и только уж когда снова оказался в машине, разразился своей Dies Irae[81] и покончил со всем этим.

«Да… А потом ведь он и ее покорил…» – слышал он голос Анук.

Он не стал с ней тогда спорить.

Его мать… Его мать быстро нашла, чем себя занять… хозяйство, статус, клумбы и все прочее. А потом и де Голль вернулся. Так что она в конце концов успокоилась.

Этот вопрос он обошел, но…

– Анук…

– Что, Шарль…

– Теперь ты ведь можешь мне сказать…

– Что именно?

– Как он умер… Молчание.

– Ты нам сказала от старости, но ведь ты соврала. Ведь это неправда?

– Да…

– Он покончил с собой?

– Нет.

Молчание.

– Не хочешь говорить?

– Иногда ложь – она лучше, понимаешь… Особенно про него… он вам подарил столько радости… Одни его чудесные фокусы…

– Его сбила машина?

– Его зарезали.

– …

– Я знала, – она проклинала себя. – И почему только я все время иду у тебя на поводу?

Повернулась и попросила счет.

– Видишь ли, Шарль, у тебя есть только один недостаток, но, черт возьми, весьма прискорбный… Ты слишком умен… А в жизни, поверь мне, есть вещи, для которых не существует правил… Когда я вошла в ресторан и увидела, чем ты занят, все эти твои расчеты… целуя тебя, я тебя жалела. Нельзя в твоем возрасте столько времени тратить на то, чтобы раскладывать жизнь по полочкам. Знаю, знаю: ты возразишь мне, что это твоя учеба и все такое, но… Так-то оно так. Только теперь, с сегодняшнего дня, когда ты будешь думать о последних часах лучшей в мире курицы-наседки, ты больше не увидишь перед собой старенького мсье, который мирно заснул, укатавшись в свои шали, предавшись воспоминаниям, нет, и в этом виноват только ты, ты один, дорогой мой, ты вцепишься в свой калькулятор и уже не сможешь сосредоточиться, потому что все, что ты увидишь за скобками своих паршивых уравнений со многими неизвестными, это старик, которого нашли голым в общественном туалете…

– …

– Без вставной челюсти, без кольца, без документов и без… Старик, который почти три недели провалялся в морге, пока какая-то женщина, сгорая со стыда, не соизволила его оттуда забрать, заставив себя в последний раз в жизни признать, что да, их все же связывают кровные узы и этот жалкий человеческий обрубок, увы, ее младший брат.

Она проводила меня до института, обернулась и бросилась мне на шею.

Нет, не меня она душила в своих объятиях, а память о Нуну, и если лекция, которую я потом слушал, показалась мне еще более сумбурной, чем то, что она скрепя сердце мне поведала, то вина в том не нашего старого плута, – который, в конечном итоге, устроил-таки представление из своей смерти – а моя, и только моя, ибо несмотря на отчаянные попытки представить себе его хладный труп с биркой на большом пальце ноги, я не смог скрыть от Анук охватившего меня возбуждения, и даже брюки не помогли… Уф, хотя к чему все так усложнять? Я хотел ее, и мне было стыдно.

Точка.

Третий час нас шпиговали Оканем[82] с его лекциями по геометрии бесконечно малых величин, и пусть она не говорит, что я умный, лишь потому что я примерно представляю, о чем толкует наша преподавательница… Да нет же, черт побери, она прекрасно видела, что я был не в себе! Она ведь даже отошла в сторону, качая головой.

Как всегда, я ждал, что она позвонит мне и снова пригласит пообедать, и ждал долго, это я помню хорошо…

Это признание, столь страшное и бесполезное, которое я сам же, болван, у нее и выпросил, означало для меня только одно: вместе с Нуну в тот день я окончательно распрощался с детством.

***

В Париж возвращаться было рано, никто его там не ждал, поэтому он достал ежедневник и набрал номер, который уже много месяцев откладывал на потом.

– Баланда? Ушам своим не верю! Конечно, я тебя жду, еще бы!

Филипп Воэрно был приятелем Лоранс. Нажился на торговле недвижимостью… Или на интернете… Или на недвижимости в интернете? Короче, тип, который разъезжал на гротескной машине и без конца тыкал в свой навороченный коммуникатор влажной зубочисткой – судя по всему, не имел времени сходить к зубному.

Когда Воэрно дружески похлопывал его по спине, Шарлю всегда казалось, словно он становился на несколько сантиметров ниже, и он невольно задумывался, не забиралась ли когда эта сильная, хотя и коротковатая рука несколько дальше, чем локоток его драгоценной Лоранс…

Кое-какие перехваченные взгляды уже почти убедили его в этом, но когда он увидел, как тот вылезает из своего металлического бункера с телефонным устройством, большой серьгой свисающим с уха, он улыбнулся ему вполне дружелюбно.

Нет, успокоил он себя, нет. У нее слишком хороший вкус.

Они договорились встретиться на севере Парижа, в бывшей типографии, которую Воэрно кретин купил за гроши (а как же иначе…) и собирался превратить в роскошный лофт (естественно). Каких-нибудь пару лет назад Шарль и слушать бы его не стал. Он давно не любил работать на частных лиц. В крайнем случае, выбирал тех, кто его хоть как-либо вдохновлял. Но тут… эти банки… его банкиры все-таки вынудили его умерить свои притязания, чем порядочно отравляли жизнь. Поэтому, когда подворачивался солидный клиент с амбициями, благодаря которому он мог бы решить проблему с налогами, он не ломался и пил горькую чашу до дна, то есть до подписания сметы.

– Ну как? Что скажешь?

Помещение было потрясающее. Размеры, свет, объем, звучание тишины, все, ну все было… правильным.

– И все это стоит в запустении вот уже десять лет, – уточнил Воэрно, затушив окурок о мозаичный пол.

Шарль его не услышал. Ему казалось, что сейчас просто обеденный перерыв, что рабочие вот-вот вернутся, вновь запустят станки, вытащат свои табуреты, перекидываясь шуточками, примутся открывать все эти удивительные шкафчики, поднимут жбан с чернилами, посмотрят на огромные часы в свинцовой оправе над их головами, и в адском грохоте вновь закипит работа.

Он отошел в сторону и заглянул через стекло в кабинет.

Ручки ящиков, спинки стульев, деревянные печати, переплеты бухгалтерских книг – все было отполировано годами и руками людей.

– Ну, сейчас, в таком бардаке, трудно что-то себе представить, но подумай, каково это будет, когда все расчистишь… Обалденная площадка, а?

Шарль прельстился какой-то лупой странной формы и сунул ее в карман.

– А, каково? – прозвякали ключи от джипа.

– Да, да… Обалденная площадка, как ты говоришь…

– И как ты себе это представляешь? Что бы ты тут переделал?

– Я?

– А кто же? Я тебя, прости, не первый месяц вылавливаю! И все это время, между прочим, плачу земельный налог! Ха! Ха! (Он засмеялся).

– Я, я бы вообще ничего здесь делать не стал. Оставил бы все как есть. Жил бы в другом месте, а сюда приезжал бы отдыхать. Читать. Думать…

– Надеюсь, ты шутишь?

– Да, – соврал Шарль.

– Какой-то ты сегодня странный.

– Прости, это все разница во времени. Ну ладно… У тебя планы есть?

– В машине…

– Хорошо. Тогда поехали…

– Куда поехали?

– Обратно.

– Ты что, даже не обойдешь объект?

– Зачем?

– Ну, не знаю… Посмотреть…

– Вернусь потом.

– Погоди? Ты же даже не спросил, чего я хочу…

– Ой… – вздохнул Шарль, – а то я не знаю, чего ты хочешь… Сохранить индустриальный стиль, но в меру, и добавить комфорта по современным меркам. Пол бетонный или паркетная доска, массивная, слегка rough, вроде дощатого настила к вагоне, стеклянная лестница со стальными перилами, там вон – кухню хай-тек, по высшему классу, что-нибудь из «Боффи» или «Бультхауп», я думаю… Лава, гранит, шифер. А еще много света, чистые линии, благородные материалы и полное соответствие всем экологическим нормам. Большой письменный стол, стеллажи на заказ, скандинавские камины и, конечно же, кинозал, как же без него? Что касается сада, у меня есть ландшафтный дизайнер как раз для тебя, он разобьет тебе здесь так называемый живой сад,[83] из отборных растений и с интегрированной системой полива. Да, ну и конечно, супердорогой бассейн, такой, что круче некуда. Знаешь, выглядит как естественный водоем, но воду пить можно…

Шарль погладил металлические брусья.

– Ну и, конечно, «Умный дом», сигнализация, домофон с видеокамерой и автоматические ворота, само собой…

– …

– Я ошибаюсь?

– Эээ… нет… Но как ты угадал?

– Думаешь, это так трудно?

Он уже вышел на улицу и запретил себе оборачиваться, чтобы не думать о том, как все это превратится в руины.

– Это моя работа.

Подождал, пока Воэрно возился с замком (помилуйте, даже связка ключей была элегантно увесистой…), что-то отвечал своему уху, устраивал нагоняй подчиненным и, наконец, протянул ему ключи:

– И в какие сроки ты сможешь мне это сделать?

«Это», очень точное слово.

– Твои пожелания?

– К Рождеству?

– Без проблем. К Рождеству твой роскошный хлев будет готов.

Новый клиент посмотрел на него искоса. Наверняка спрашивал себя, за быка или за осла его тут принимают.

Шарль сердечно пожал его маленькую руку и пошел к своей машине, пока джип уезжал от него вдоль ограды.

Под ногтями остались следы краски.

Хоть что-то спасли, подумал он, включая заднюю передачу.

Как удовлетворить интересы русских, банка, а теперь еще и этого упакованного кретина – ему было над чем поломать голову по дороге домой. Тем более, что он угодил в час пик.

Что за…

Что за жизнь такая…

Не сразу понял, что бесится из-за радио. Вырубил кудахтанье радиослушателей, которых зачем-то пустили в эфир, и успокоился, только когда нашел станцию, где бесперебойно крутили джаз.

Bangbang, my baby shot me down,[84] сокрушалась певица. Пиф-паф, если бы все было так просто, ответил он сам себе.

Если бы все было так просто.

«Ты слишком умен…» И что, собственно, она имела в виду?

Да, я пытался разобраться в жизни. Да, я искал выход. Да, я возвращался домой, когда другие доставали из шкафа чистую майку. Да, я изощрялся, мастерил для нее все более замысловатые оригами, выкручивался, как мог, продолжал встречаться с Алексисом, терпел его, позволял ему использовать меня – и все ради того, чтобы бросить ей: «Он в порядке», вслед опрокинутой рюмке или улыбке, которая предназначалась совсем не мне.

Он в порядке. Обокрал меня, обкрадывает и будет обкрадывать. Обокрал еще и моих родителей и до смерти напугал мою бабушку, представ перед ней в невменяемом состоянии, но он в порядке, поверь мне…

А вот она – нет. Думаю, из-за этого она и умерла. У этой пожилой женщины была одна слабость – она очень дорожила своими воспоминаниями…

Но… Разве сам он сейчас не похож на нее? Зачем убивает себя, таская за собой все эти пыльные безделушки?

Наверно, они дороги ему, но какую цену он платит за них сегодня?

Да, какую цену?

Пиф-паф! Остановившись у Порт-де-ля-Шапель, так близко к цели и так далеко от дома, Шарль физически почувствовал, что настала пора избавиться от всего этого хлама раз и навсегда.

Извините, я больше не могу.

Это уже не усталость, это… изнеможение.

Бессмыслица.

Посмотрите на меня… Я все тот же бедолага, который выверяет свои штаны, платит авансом за жилье и портит глаза над чертежной доской. Я пытался вам поверить. Да, пытался понять вас и пойти за вами, но… Куда вы меня звали?

В пробки?

А ты, Алексис, как же ты выпендривался передо мной по телефону, с твоей Кориной, загородным домом, теплыми тапочками, вроде поскромнее себя вел, когда я тебя забирал из комиссариата четырнадцатого округа.

Конечно, ты ничего не помнишь, давай-ка я запишу тебе на твой автоответчик в каком дерьме ты тогда был… И как я одевал тебя, зажимая нос, а потом отнес в машину. Отнес, слышишь? Не плечо подставил, а прямо на руках нес. А ты плакал и продолжал мне врать. Как же все это было противно! И теперь продолжаешь в том же духе, хотя столько лет прошло, а когда-то детьми мы ведь давали друг другу клятвы и играли в джедаев, и был еще Нуну, и музыка, и Клер, и твоя мать, и моя, и столько людей вокруг, которых я больше не узнаю, после всего того, что ты разрушил, а ты все никак не уймешься?

Мне тогда пришлось врезать тебе, чтобы ты заткнулся, и я отвез тебя в неотложку Отель-Дьё.

Впервые в жизни я оставил тебя там одного, а потом, знаешь, пожалел.

Да, пожалел, что не дал тебе сдохнуть в тот самый вечер…

Похоже, ты все же оклемался. И так окреп, что посылаешь анонимные письма, вышвыриваешь мать на свалку, смеешься мне в лицо. Тем лучше. Только знаешь, что я тебе скажу? Когда я о тебе думаю, я все еще чувствую запах мочи.

И блевотины.

Я не знаю, отчего умерла Анук, но я помню тот воскресный вечер, когда я зашел вас проведать перед тем, как вернуться в общежитие…

Мне тогда было лет, наверное, столько, сколько сейчас Матильде, но я, увы, был гораздо простодушнее ее… И отнюдь не такой язвительный. Она еще не научила меня остерегаться взрослых и презрительно щурить глаза, когда жизнь исподтишка преподносит тебе сюрпризы. Нет, я был еще совсем ребенком. Послушным мальчиком, который принес вам остатки пирога и привет от мамы.

Я давно вас не видел, и прежде, чем позвонить в дверь, расстегнул ворот рубашки.

Я был так счастлив, что на несколько часов мне удалось улизнуть от моего святого семейства, чтобы глотнуть у вас свежего воздуха! Усесться на вашей захламленной кухне, угадать, в каком настроении Анук, по количеству браслетов у нее на руках, услышать, как она примется умолять тебя сыграть нам что-нибудь, и заранее знать, что ты откажешь, поговорить с ней, прогнуться под грузом ее вопросов, почувствовать, как она коснется моих рук, плечей, волос, и опустить голову, когда она скажет: и как же ты вырос, какой стал красивый, как же время летит, но… почему? Потом дождаться, когда она вспомнит о Нуну и машинально положит руку на свое запястье, обрывая звон браслетов, а потом вдруг приложит ее ко лбу и снова засмеется. И знать наверняка, что очень скоро ты не выдержишь, и присядешь кое-как на первое попавшееся кресло и подберешь аккомпанемент нашим разговорам, и мы умолкнем заслушавшись…

Вы никогда не догадывались, да и не могли догадаться, о чем я мечтал там, где вечера длились бесконечно, теснота была ужасной, а учителя полные идиоты? Только о вас.

Вы и были моей жизнью.

Нет, вам этого никогда не понять. Вы же никогда никому не подчинялись да и откуда вам знать, что вообще значит слово «дисциплина».

Так что, возможно, я вас идеализировал? Во всяком случае, я пытался убедить себя в этом, и согласитесь, это было удобно… Я старательно убеждал самого себя, напускал туману, применял леонардовскую дымку – Леонардо был тогда для меня просто идолом, – растушевывал, размывал ваши образы в своей памяти, пока не оказывался наконец снова на своем обычном месте в конце стола, старательно ковыряя вашу грязную клеенку и слушая, как вы переругиваетесь, и вот тогда мое сердце снова начинало биться.

К нему приливала кровь.

Снова приливала.

– Чему ты улыбаешься, как идиот? – кричал мне Алексис.

Чему?

Тому, что земля круглая.

Вот уже пятнадцать лет в двух домах отсюда мне втолковывали, что жизнь – это бесконечная череда обязанностей и испытаний. Что ничто не дается даром, все нужно заслужить, да еще и в нашем обществе, где заслуги, будем говорить откровенно, стали понятием эфемерным, где нет уважения ни к чему, даже к смертной казни! Тогда как вы. Вы… Я улыбался, потому что ваш вечно пустой холодильник, настеж распахнутая дверь, психодрамы, дурацкие прожекты, варварская философия, ваша уверенность в том, что заниматься накопительством – последнее дело, счастье – оно здесь и сейчас, вот возле этой тарелки все равно с чем, лишь бы в охотку, – всё это убеждало меня в обратном.

Анук ставила нам в заслугу только одно – что мы живы и здоровы, остальное не имело никакого значения. Остальное приложится. Ешьте, ребята, а ты, Алексис, перестань стучать столовыми приборами, мы уже оглохли, а ты еще нашумишься, у тебя вся жизнь впереди.

Но в тот день, я бесконечно стучал и стучал в ее дверь, и когда уже собирался уходить, услышал голос, который не узнал.

– Кто там?

– Красная шарляпочка.

– …

– Эй! Ку-ку! Есть кто?

– …

– Я принес пирожок и горшочек масла! Дверь распахнулась.

Она стояла спиной ко мне. В халате, сгорбившись, с грязными волосами и пачкой сигарет в руке.

– Анук?

– …

– Что-то случилось?

– Я боюсь повернуться к тебе, Шарль. Я… я не хочу, чтобы ты меня видел в таком…

Молчание.

– Хорошо… – наконец пробормотал я, – я только поставлю тарелку на стол и…

Она обернулась.

Ее глаза. Ее глаза меня ужаснули.

– Ты заболела?

– Он уехал.

– Что?

– Алексис.

И пока я шел на кухню, чтобы избавиться от этого отвратительного пирога с клубникой, я уже жалел, что вообще пришел интуитивно понимая, что мне здесь делать нечего, и разобраться в том, что происходит, не в моих силах. Мне много задали на дом, я зайду попозже.

– Куда он уехал?

– С отцом…

Про отца я знал. Знал, что блудный отец объявился несколько месяцев назад на крутой Альфа-Ромео. «Ну и как он тебе?» «Вполне», ответил Алексис, на том мы и остановились. Это прозвучало вполне равнодушно и невинно, так мне тогда показалось.

Господи! Видно, я что-то пропустил… И что же мне теперь

делать? Позвать маму?

– Гм… Он вернется.

– Ты думаешь?

– …

– Понимаешь, он забрал все свои вещи…

– …

– Он поступит, как ты… Он вернется к воскресному пирогу. Она улыбнулась, лучше бы мне этого не видеть.

Она повертела в руках стоящие перед ней бутылки, потом налила себе большой стакан воды и выпила его залпом, поперхнувшись.

Ладно. Я думал, как бы ее обойти и улизнуть в коридор. Не хотелось быть свидетелем всего этого. Я знал, что она выпивает, но не желал знать, до чего она докатилась. Эта сторона ее жизни меня не интересовала. Вернусь, когда она хотя бы оденется.

Однако она не шевелилась. Смотрела на меня тяжелым взглядом. Трогала свою шею, волосы, терла нос, открывала и закрывала рот, словно шла ко дну. Была похожа на зверя, попавшего в капкан, готового отгрызть себе лапу, отползти в соседнюю комнату и там сдохнуть. А я… я смотрел в окно на облака.

– Ты понимаешь, что значит растить ребенка одной?

Я ничего не ответил. В любом случае это ведь не вопрос, а брешь, в которую она хотела забиться. Я был не дурак, пусть и не отличался отвагой.

– Ты вот хорошо считаешь: пятнадцать лет – это сколько дней? Вот это уже действительно был вопрос.

– Эээ… думаю, чуть больше пяти тысяч…

Она поставила стакан на стол и закурила. Ее рука дрожала.

– Пять тысяч… Пять тысяч дней и столько же ночей… Ты представляешь, что это такое? Пять тысяч дней и ночей совершенно одна… В постоянной тревоге… Все ли ты правильно делаешь?.. Справишься ли? Вкалываешь как проклятая. Стараешься забыться. Пять тысяч дней пашешь, как вол, пять тысяч ночей дома. Ни секунды для себя, ни дня отдыха, ни родителей, ни сестры, тебе не на кого оставить малыша, чтобы хоть чуточку передохнуть. И никого нет рядом, кто бы мог напомнить тебе, что когда-то ты тоже была вполне привлекательной… Миллион раз я спрашивала себя, почему он с нами так поступил, и на тебе! Явился сукин сын! И тут понимаешь, что все, что с тобой было раньше – это еще пустяки по сравнению с тем, что тебе предстоит…

Она стукнулась лбом о стену.

– Еще бы… Отец-пианист, роскошные отели, это же совсем другое дело, это не какая-то там жалкая медсестра, правда?

Она взывала ко мне, но я молчал, чтобы не угодить в эту ловушку. Она выбрала не того собеседника. Я был еще слишком мал для всего этого, мне это было не по летам, как говорил мой отец. Не мог я решать, права она или нет. Пусть в кои-то веки сама разберется.

– Ты ничего не хочешь мне сказать?

– Нет.

– Ты прав. Что тут скажешь? Я ведь тоже в свое время попалась на эту удочку… Я его понимаю… Нет ничего хуже музыкантов, поверь мне… С ними теряешь рассудок. Тебе кажется, перед тобой Моцарт или кто еще, а это обыкновенные шарлатаны, которые удовлетворенно закрывают глаза, как только понимают, что сработало, что ты готова. Закрывают глаза, улыбаются тебе, а потом… Ненавижу их.

Я прекрасно понимаю, что была плохой матерью, но мне было так тяжело… Когда Алексис родился, мне не было двадцати, а он… Он сразу исчез… Алексиса зарегистрировала акушерка, в обеденный перерыв сходила в мэрию, вернулась очень гордая и вручила мне свидетельство о рождении. А я расплакалась. Что я, по-твоему, должна была делать с этим свидетельством, если я даже не знала, где буду жить на следующей неделе? Соседка по палате все повторяла: «Ладно вам, не плачьте, а то молоко пропадет…» А у меня его и не было! Не было у меня, черт побери, никакого молока! Я смотрела на этого оравшего младенца, и я…

Я сжал зубы. Хоть бы она меня пожалела и замолчала! Зачем она мне все это рассказывает? Все эти женские заморочки, которых мне не понять. Зачем она меня в это втягивает, я ведь всегда был с ней честен. Всегда ее защищал… Но сейчас я отдал бы все на свете, чтобы оказаться дома. Среди нормальных, спокойных, достойных людей, которые не орут, не сваливают пустые бутылки под мойкой, а, когда хотят выяснять отношения, вежливо, но решительно просят нас удалиться.

Пепел с сигареты упал ей в рукав.

– Ни разу не подавал признаков жизни, ни одного письма, никаких посылок, и никаких объяснений, ничего… Даже не поинтересовался, как зовут сына… Якобы был в Аргентине… По крайней мере так он сказал Алексису, но я ему не верю. Аргентина, твою мать! Почему не Лас-Вегас, раз уж на то пошло?

Она плакала.

– Получается, я билась, надрывалась, поставила мальчика на ноги, и нате вам, явился: визг шин, пара обещаний, три подарка, и бывай, старушка! Это подло…

– Я должен идти, а то я на поезд опоздаю.

– Ну, конечно, иди, давай, как они все. Оставь меня, и ты тоже…

Поравнявшись с ней, я заметил, что стал выше ее ростом.

– Пожалуйста… Останься…

Она поймала мою руку и приложила к своему животу. Я с ужасом от нее отпрянул, она была пьяна.

– Прости, – прошептала она, поправляя халат, – прости…

Я был уже на лестничной площадке, когда она окликнула меня:

– Шарль!

– Да.

– Прости.

– Скажи мне что-нибудь. Я обернулся.

– Он вернется.

– Ты думаешь?

Застряв в пробке на площади Клиши, стоя за автобусом № 81 и уже в следующем столетии, он все вспоминал, как она подняла, наконец, голову и робко, недоверчиво улыбнулась. Ее лицо, такое тревожное, такое… беззащитное, и то, как захлопнулась дверь за его спиной, и сколько ступеней отделяло его от мира живых: двадцать семь.

Двадцать семь ступеней, спускаясь по которым, он чувствовал, как с каждым шагом грузнеет, тяжелеет. Двадцать семь шагов в пустоту, все крепче сжимая кулаки в карманах. Двадцать семь ступеней на то, чтобы осознать, что это произошло: он оказался по другую сторону. Вместо того чтобы сочувствовать ее горю и осуждать поведение Алексиса, он радовался и ничего не мог с этим поделать: место возле нее освободилось.

И когда мама принялась его пилить потому, что он забыл забрать тарелку, он впервые в жизни послал ее к черту.

Тот мальчик, он остался на лестнице.

В поезде он не стал повторять уроки, а вечером уснул, утешившись правой рукой. Ведь это она взяла его за эту руку… Ему все равно было стыдно, просто он… повзрослел.

В остальном, я оказался прав. Алексис вернулся.

– Когда отец приедет за тобой снова? – спросила Анук, когда подходили к концу пасхальные каникулы.

– Никогда.

Благодаря моей матери и ее заслугам в благотворительности, Алексиса удалось пристроить в колледж Сен-Жозеф, и я вернулся на свое место, снова став его тенью.

Я вздохнул с облегчением. Анук, похоже, решила поспорить с судьбой, а скорее, заключила сделку с дьяволом: ее как будто подменили. Она бросила пить, коротко постриглась, перешла работать в операционную, перестала подчинять свою жизнь больным. Только давала им наркоз.

А еще как-то раз, она выпила кофе и, щелкнув пальцами, решила перекрасить стены в квартире:

– Иди за Шарлем! А в выходные примемся за кухню!

Вот тогда-то, когда мы втроем драили стены, Алексис рассказал нам всю правду о своем вояже. Не помню, почему мы вдруг заговорили об его отце, но в какой-то момент мы с Анук так и застыли с губками в руках.

– Вообще-то ему нужен был партнер, ну а когда он понял, что я все еще несовершеннолетний, а значит, недееспособный, он потерял ко мне всякий интерес…

– Нет… – выдохнула Анук,

– Клянусь тебе! Этот козел просчитался! «Тебе только пятнадцать? Только пятнадцать?» – все переспрашивал он и нервничал: «Ты уверен! Только пятнадцать?»

Поскольку Алексис смеялся, засмеялись и мы, но… как бы это сказать… Порошок «Сен-Марк» довольно едкий. Говорю так, потому что еще некоторое время мы чихали и отплевывались, прежде чем снова смогли заговорить.

– Вижу, что подпортил вам настроение, – пошутил Алексис, – да все это ерунда! Я же не умер…

А вот она, и тут уж просчитался я, просто не жила, пока его не было. Ни разу не пустила меня к себе. Я попусту стучал в дверь и уходил в тревоге, просто скатывался кубарем по их загаженной лестнице.

Я кругом обманулся. Это место не освободится никогда.

Но я получил письмо… Единственное за четыре года пансиона…

Извини, что не открыла тебе вчера. Я часто думаю о тебе. Мне вас не хватает. Я вас люблю.

Поначалу я слегка разозлился, потом мысленно выкинул «вас» и сжег письмо – ведь я его уже прочитал. Она по мне скучала, больше я ничего знать не хотел.

Зачем я опять все это ворошу? Ах да… кладбище…

Теперь-то ты уже совершеннолетний… Вправе предавать кого угодно…

После твоей поездки на Альфа-Ромео она никогда уже не была такой, как прежде. Может быть, бросив пить, стала более сдержанной? Может, потому она больше не хватала нас, как раньше, не прижимала к себе, не зацеловывала, не отдавала нам всю себя? Не думаю.

Просто потеряла доверие. Уверилась в своем одиночестве. Стала вдруг осторожней, в ней появилась странная нежность, словно ее переключили на другое напряжение, перекрыли кислород, наложили зажим на сердечную мышцу. Она больше не дразнила нас, не подшучивала: «Эй… Некая Жюли зовет тебя… к телефону…», когда звонил кретин Пьер, который как всегда, забыл свой учебник, а если ты играл особенно хорошо, она запиралась у себя в комнате.

Ей было страшно.

***

После вокзала Сен-Лазар машин стало поменьше. Шарль выбрался из общего потока и тайными тропами местных хитрецов поехал дальше. Останавливаясь на светофоре, снова стал обращать внимание на фасады. Особенно вот на этот, у сквера Людовика XVI, с резными животными в стиле ар-деко, который он обожал.

А ведь именно так он завоевал Лоранс…

Он был нищий, она была великолепна, что он мог ей предложить? Только Париж.

Он показал ей то, чего никогда не видят другие. Открывал перед ней ворота, перелезал через ограды, держал ее за руку и отводил от ее лица плети дикого винограда. Познакомил ее с маскаронами,[85] атлантами и резными фронтонами. Назначил свидание в пассаже Желания[86] и объяснился в любви на улице, где Обитало Сердце.[87] Считал себя большим хитрецом, на самом деле, вел себя глупо.

Был влюблен.

Она смотрела в сторону, пока он совал свой студенческий под нос консьержкам в стоптанных башмаках, словно сошедшим с фотографий Дуано,[88] и, приобняв ее за талию, указывал пальцем наверх и целовал в шею, пока она искала лицо мадам Лавиротт с улицы Рапп[89] или же крыс в церкви Сен-Жермен л'Осерруа.[90]

«Я не вижу…» – сдавалась она.

Еще бы. Ведь он указал ей не на ту гаргулью, чтобы подольше покайфовать от ее «Шанель № 5».

Лучшие его рисунки были созданы именно в эти годы: и во всех кариатидах Парижа можно найти что-нибудь от Лоранс: округлость ее плеч, красивый нос, изгиб груди.

Какой-то тип грубо его подрезал, да еще и обхамил.

Переехав на другой берег Сены, он успокоился. Вспомнил, что едет к ней, и почувствовал себя счастливым. К ней и к Матильде, двум своим фуриям…

Фуриям, от которых ему чего только не доставалось…

Ну, что ж, он не против… Порой несколько утомительно, зато не соскучишься.

5

Он решил сделать им сюрприз – приготовить ужин. Стоя в очереди в мясную лавку, прикинул меню, купил цветов и зашел в винный.

Включил музыку, закатал рукава – передышка, он послушает их.

Подпоит ее и будет ласкать до изнеможения. Раздевая ее, снова почувствует себя живым человеком, целуя ее тело, забудет горечь последних дней. Похоронит Анук, забудет Алексиса, позвонит Клер и скажет, что жизнь прекрасна, а от ее голоса у него до сих пор звенит в ушах. Заберет завтра Матильду из колледжа и подарит ей диск еще одной психопатки, Нины Симон.[91] «I sing just to know that I'm alive».[92]

Да, да.

Он? Он еще жив.

Сделал поменьше огонь, накрыл на стол, принял душ, побрился, налил себе бокал вина, подойдя к колонкам, подумал о типографии толстяка Воэрно.

В конце концов, ничего особенного… Зато в кои-то веки поработает без смет, без разницы во времени и без скандалов. Кайф… Вспомнил одно фирменное «типографское» ругательство, которое в свое время очень ему понравилось: когда типограф в гневе и посылает всех к чертовой матери, то грозится «наложить кучу в ящичек с апострофами». Ладно, он обещает им не быть таким точным.

Спасти хотя бы освещение…

Вино превосходное, кастрюля бухтит, и, слушая Сибелиуса, он ожидает возвращения двух своих хорошеньких парижанок. Жизнь налаживается.

Заключительная часть второй симфонии. Тишина.

В голове тоже.

***

Проснулся от холода. Застонал, опять спина, не сразу очухался. Ночь сгорела, а ужин… черт, который час? Половина одиннадцатого. Что это значит?.. Позвонил Лоранс – автоответчик. Поймал Матильду:

– Эй, вы где, красавицы?

– Шарль? Ты? Ты разве не в Канаде?

– А где вы?

– Так сейчас же каникулы… Я у папы…

– Да?

– А мамы нет дома?

Ох, как же он не любил этот невинный голосочек…

– Подожди, как раз хлопнула дверь лифта, – соврал он. – Я тебе перезвоню завтра…

– Эй, Шарль?

– Да?

– Скажи ей, что на субботу все остается в силе. Она поймет.

– ОК.

– И вот еще что… Твою песню, я слушаю ее постоянно…

– Это какую?

– Ты что… Ты же знаешь… Ну эту, коэновскую…

– Да?

– Я ее обожаю.

– Отлично. Значит, я наконец смогу тебя удочерить? И он повесил трубку, зная, что она улыбнулась.

Продолжение было куда печальнее.

Поставил Сибелиуса на место, натянул свитер, пошел на кухню, поднял крышки, начал было отделять пережаренное от пригоревшего, потом вздохнул и все отправил в ведро. Мужественно поставил кастрюли отмокать, взял бутылку и бросил последний взгляд на идиотские подсвечники…

Выключил свет, закрыл дверь и… не знал, что теперь делать.

И не стал ничего делать.

Подождал.

Выпил.

И как в гостинице, в прошлую «ночь», стал следить за бегом времени по большой стрелке часов.

Попробовал почитать.

Не пошло.

Может, послушать оперу?

Слишком шумно.

К полуночи взял себя в руки. Лоранс не из тех, кто побежит домой сломя голову, рискуя потерять по дороге туфельку…

Конечно, нет.

Сегодня вечером доброй феи не будет…

Решил ждать до двух. Вечер в хорошей компании, плюс время на то, чтобы поймать такси, два часа ночи, это реально.

Два часа ночи.

Открыл вторую бутылку.

Без пяти три, мадам Хандри.

Кранты.

Еще одно ничего не значащее выражение Матильды.

Чему кранты?

Да ничему.

Всему.

Выпил в темноте.

Так ему и надо.

Будет знать, как возвращаться без предупреждения…

Пошел за конвертом с фотографиями. Раз уж пошла такая пьянка, почему бы еще немного не побередить себе душу?

Они с Алексисом. Совсем дети. Друзья. Братья. В парке. В саду. На школьном дворе. На берегу моря. В день Тур-де-Франс. У бабушки Шарля. Кормят кроликов на ферме, а вот они за трактором мсье Каню.

Снова они с Алексисом. Взявшись за руки. Как всегда. И навсегда. Клялись на крови, спасли птенца и стащили номер Luf[93] из табачной лавки в Бреси. Изучили его, спрятавшись за умывальником, страшно хихикали, но все же пока предпочитали истории про Пифа.[94] Поэтому обменяли его у толстяка Дидье на поездку на мопеде.

Алексис перед концертом. Серьезный, рубашка застегнута до верху, галстук, подаренный Анри, труба прижата к груди.

Анук после того же концерта. Гордая. Взволнованная. Указательным пальцем стирает под глазом потекшую тушь.

На краю скамьи Нуну с Клер на коленях. Клер опустила голову, наверное, играет с его кольцами.

Отец. Снимок обрезан. Без комментариев.

Шарль студент, грива волос. Гримасничает и машет рукой перед объективом.

Анук танцует дома у его родителей.

В белом платье, волосы убраны, улыбка точь-в-точь как на первой фотографии, под вишней, почти за пятнадцать лет до того.

А ведь через несколько часов она…

Неважно.

Шарль откинулся назад. Ну и как это все называется? – ругал он себя. Опять копаешься в прошлом, как свинья в грязи, и не хочешь знать, что творится у тебя под носом! Это сейчас все катится в тартарары. Ты вообще понимаешь, что твоя жена в объятиях другого, пока ты тут хнычешь в коротких штанишках?

– Да проснись же ты, черт подери. Делай хоть что-нибудь. Вставай. Кричи. Бейся об стены. Прокляни ее. Вскрой себе вены.

– Помилуйте…

– Хотя бы поплачь!

– Я все выплакал в самолете.

– Тогда скажи, что ты несчастен!

– Несчастен? – покачал он головой. – Но… Что значит быть несчастным?

– Ты слишком много выпил, через пару часов ты это поймешь…

– Нет, напротив. У меня никогда не было столь ясной головы.

– Шарль…

– Что еще? – спросил он раздраженно.

– «Несчастный» – это антоним слова «счастливый».

– Что такое «счас…»

– Нет. Ничего. Закрыл глаза.

И когда он уж было собрался покончить с этим маразмом и ехать на работу, услышал, как открывается дверь.

Не замечая его, она прошла прямо в ванную.

Смыла с себя сперму другого.

Зашла в их спальню, оделась, вернулась в ванную накраситься.

Открыла дверь в кухню.

Она не выглядела смущенной, скорее раздраженной. Да, держалась она уверенно, сварила себе кофе и только потом, наконец, решила обратить на него внимание.

Какое хладнокровие, подумал Шарль, какое, черт подери, хладнокровие…

Подошла, дуя на кофе, села в кресло напротив него и в полутьме спокойно выдержала его взгляд.

– Что ты хочешь от меня услышать? – спросила она, поджав под себя ноги.

– Ничего.

– Чемодан на этот раз не забыл?

– Нет. Спасибо. Да, кстати…

Он протянул руку и взял пакет, стоявший рядом с его портфелем.

– Смотри, что я нашел для Матильды…

Надел бейсболку с надписью «I ¦ Canada» и лосиными рогами в качестве украшения.

– Забавная, правда? Может, себе оставить…

– Шарль…

– Замолчи, – оборвал он ее, – я же тебе сказал, у меня нет никакого желания тебя слушать.

– Это не то, что ты…

Он встал и отнес свою чашку на кухню.

– Что это за фотографии?

Он забрал их у нее и положил обратно в конверт.

– Сними ты эту дурацкую бейсболку, – вздохнула она.

– Что будем делать?

– То есть?

– Как нам жить вместе?

– Как все живут. Как получится.

– Без меня.

– Знаю. С некоторых пор тебя и так здесь как бы нет…

– Да, ладно, – ответил он с ласковой улыбкой. – Давай не будем валить с больной головы на здоровую. Сегодня главная роль у тебя, моя Помпонетта.[95] Ты лучше скажи мне…

– Что?

– Да ничего.

Она выпрямила одну ногу и что-то соскребла ногтем с юбки:

– Скажи-ка… Ты вроде похудел?

Он собрал вещи, переодел рубашку и закрыл за собой дверь, не желая более участвовать в этом дурном водевиле.

– Шарль! – окликнула она его, когда он был уже на лестнице. – Перестань… Это же ерунда… И ты сам знаешь, что ерунда…

– Конечно, знаю… Поэтому и спросил, зачем мы до сих пор живем вместе.

– Да нет, я про сегодняшнюю ночь…

– Да что ты? – огорчился он, – тебе не понравилось? Бедняжечка… Как вспомню, что шамбрировал[96] тут для тебя бутылку Помроля… Так что согласись, жизнь все-таки чертовски жестока…

Спустился еще на несколько ступеней и объявил:

– Не жди меня вечером. У меня встреча в «Арсенале»[97] и я…

Она удержала его за рукав пиджака.

– Перестань, – прошептала она. Он замер.

– Перестань… Обернулся.

– А Матильда?

– Что Матильда?

– Ты же не запретишь мне с ней видеться?

Вот так номер! Она запаниковала. И это ясно отразилось на ее красивом лице.

– Зачем ты так говоришь?

– Лоранс, у меня не было сил убрать со стола. Я… Ты была мне нужна и…

– И что?.. Что с тобой происходит? Куда ты собрался? Что ты делаешь?

– Я устал.

– Это я знаю. Спасибо, что напомнил. Слышала сотни раз. И почему же ты так устал? Что все это значит на самом деле?

– Не знаю. Пытаюсь понять.

– Вернись, – попросила она совсем тихо.

– Нет.

– Почему?

– Слишком уж печально то, во что мы с тобой превратились. Только ради нее так дальше продолжаться не может. К тому же… Вспомни… тогда, на лестнице. Вспомни, что ты мне сказала… В первый день…

– И что же такого я сказала? – спросила она раздраженно.

– «Она заслуживает лучшего».

Молчание.

– Ведь если бы не она, – продолжал Шарль, – ты сама бы ушла. И уже давно…

Почувствовал, как ее ногти впились ему в плечо:

– Кто эта брюнетка на фотографиях? Это о ней ты говорил мне несколько дней назад, это она умерла? Мать какого-то там твоего друга? Это из-за нее ты так себя ведешь последнее время? Кто она? И что все это значит? Что-нибудь в духе Mrs Robinson?[98]

– Ты все равно не поймешь…

– Да что ты? А ты попробуй, – взорвалась она, – скажи мне. Растолкуй, раз я такая дура…

Шарль с секунду поколебался. Он знал, что сказать, мог ей все объяснить одним словом, но не решился.

Не из-за Лоранс, из-за Анук. Одно только слово, но он никогда в нем не был уверен. Когда-то давно оно застряло у него глубоко внутри и так там и оставалось все эти годы, и вот ведь, в конце концов, явилось причиной полного сбоя.

Поэтому он заменил его на другое. Не такое откровенное, попроще:

– Это нежность…

– Не знала, что все так серьезно, – не задумываясь, ответила она.

– Да? Тебе повезло…

– …

– Лоранс…

Она уже повернулась к нему спиной и пошла наверх.

Он подумал было догнать ее, но услышал, как она напевает: God bless you please, Missize Robinson, na na nani nana,[99] и решил, что она так ничего и не поняла.

И никогда не захочет понять.

И, держась за перила, продолжил спускаться вниз.

И правда… Благослови ее, Боже.

Сделай хоть это, после всего, что Ты заставил ее пережить.

Машина Лоранс была припаркована неподалеку. Он прошел мимо, остановился, вернулся, вырвал страничку из записной книжки, черкнул несколько слов и сунул под дворник.

Что это было? Муки совести? Извинения? Объяснение в любви? Прощальные слова?

Нет…

«Матильда просила передать, что на субботу все остается в силе».

Это было в его духе. Абсолютно в его духе.

Шарль Баланда. Наш герой. Через неделю ему будет сорок семь, любовник-рогоносец без каких-либо прав на ребенка, которого он воспитал. Прав никаких, и это он помнил, но ведь было и что-то более важное. Он не забыл, он оставил записку, значит, не все так безнадежно. Эта девочка – она справится.

Уходил, ощупывая карманы в поисках носового платка.

Ведь опять ошибся.

Не все выплакал в самолете.

6

Коротко поздоровался с коллегами. Сел в свое кресло с потертыми подлокотниками. Попытался сосредоточиться. Для начала включил компьютер. Пятьдесят восемь писем. Вздохнул. Отделил зерна от плевел, время от времени встряхивая головой, отгоняя от себя домашние проблемы. Случайно открыл спам: Greeting, charles.balanda, did yon ever ask yourself is my penis big enough?[100] Криво улыбнулся, выслушал жалобы, раздал советы и наставления, проверил работу молодого Фавра, нахмурил брови, взял планшет, с поразительной скоростью все исчеркал, переключился, задумался, надолго задумался, убрал фотографию Л., пытался понять, не отвечал на звонки, чтобы не сбиться, одни ошибки исправил, другие наделал сам, просмотрел свои записи, полистал справочники, поработал, опять задумался, отправил документ в печать и, потягиваясь, встал.

Осознал, что уже три часа дня, долго стоял у принтера, пока не сообразил, что закончилась бумага, новой пачки не нашел.

Взбесился.

Шарахнул по принтеру, от удара лоток для бумаги заклинило, чертыхнулся, выругался, набросился на бедного Марка, который хотел было ему помочь, в общем, наказал всех за абсурдность того, что выпало на его долю за последние месяцы, и за тяжкое бремя рогоносца.

«Бумага! Где бумага!» – твердил он, как помешанный.

Отказался идти обедать. Спустился во двор покурить, наткнулся на соседа снизу, который стал ему жаловаться на бесконечные протечки:

– К чему вы мне все это рассказываете? Я что, сантехник?

Пробормотал извинения, которых никто не услышал. Чуть не завелся было по новой с пол-оборота, заметив папку с надписью «Расходы» по стройке PRAT в Валансьене, сдержался и, мудрый опытом, вернулся в отчий дом остаток дней своих прожить с своими чертежами.[101]

В конце рабочего дня позвонил адвокату:

– О! я вам сейчас расскажу, как продвигаются ваши процессы! – пошутил тот.

– Помилуйте, только не это! – ответил Шарль в том же тоне, – я вам плачу такие деньги как раз потому, что и слышать об этом ничего не желаю!

Они проговорили больше часа, на другом конце провода бесперебойно работал счетчик, и под конец Шарль произнес:

– Скажите… А семейные дела вы ведете? – спросил и тут же пожалел.

– Бог мой, нет, конечно! Но почему вы спрашиваете?

– Да так, ничего. Ладно… Возвращаюсь к моим обязанностям… Пойду творить для вас новые возможности меня обирать.

– Я уже не раз вам говорил, Баланда, обязанности – это коррелят профессионализма.

– Послушайте, вынужден вам признаться… Ненавижу эту вашу фразочку, будьте добры, придумайте в следующий раз что-нибудь новенькое…

– Ха! Ха! В другой раз мы с вами будем обедать в «Амбруази», за мной ведь должок!

– Ну да… Если я к тому времени не окажусь за решеткой…

– О, для нашей Республики это будет большая удача, друг мой! Чтобы такой человек, как вы, да нашел возможность проявить интерес к нашим тюрьмам…

Шарль долго смотрел на свою руку, все еще лежащую на телефоне.

«Почему вы спрашиваете?»

Действительно, почему? Смешно. У него же нет семьи.

***

В кои-то веки ушел из офиса не последний и решил дойти до «Арсенала» пешком.

На площади Бастилии прослушал автоответчик.

«Надо поговорить», прозвучало в трубке.

Поговорить.

Забавная мысль…

Его угнетало не столько то, что сам он все больше отдалялся от этих берегов, а то, что берега подмывает вода.

И все же… Может быть… Отменить встречи, уехать подальше и вновь, как когда-то, посреди бела дня задернуть в номере шторы… Но все, что придумывал этот мужчина, идя по бульвару Бурдон, тут же опровергал архитектор: почва с обеих сторон стала слишком зыбкой, пришло время признать, что будущего здесь не построить.

Здание простояло одиннадцать лет.

Переходя на другую сторону, почувствовал, как в нем ухмыльнулся подрядчик: никто не может его упрекать за стройку более чем десятилетней давности.[102]

Исполнил свой долг, пожал руки всем, кому полагается, напомнил о себе нужным людям. Около одиннадцати, очутившись в ночи перед статуей Рембо, которую он ненавидел (разломанный надвое «путник в башмаках, подбитых ветром», и под этой ерундой надпись: «путник, в башмаках, взлетевших к верху»[103]), помедлил в нерешительности и сбился с пути.

Или, наоборот, его нашел.

7

– Ого! Явился не запылился! Ты вообще-то знаешь, скока щас времени? – подбоченившись, накинулась она на него.

Он отмахнулся от нее и прошел на кухню.

– Ну ты и нахал… И почему не позвонил? Я, заметь, могла бы быть и не одна…

Увидела, как вытянулось его лицо, и рассмеялась.

– Да ладно… Я же сказала, «могла бы», ок? Могла бы… – и поцеловала его.

– Ну проходи, будь как дома, собственно, это твой дом и есть… Welcome home, дорогой, и что же привело тебя сюда? Хочешь поднять мне квартплату… – и спохватившись: – О-па! Что-то ты сам не свой… Снова русские достают?

Он не знал с чего начать, не знал, сумеет ли он это сказать, поэтому выбрал что попроще:

– Я замерз, хочу есть и хочу, чтобы меня любили.

– Черт возьми… Плохо дело! Ладно… Пошли…

– Могу сварганить тебе омлет из не самых свежих яиц на просроченном масле. Пойдет?

Она смотрела, как он ест, открыла банку пива, отклеила свой никотиновый пластырь и стрельнула у него сигарету. Отодвинув тарелку, он молча смотрел на нее.

Она встала, зажгла подсветку вытяжки над плитой, выключила остальной свет, вернулась и поставила табуретку к стене, чтобы облокотиться спиной.

– С чего начнем? – спросила вполголоса.

– Не знаю, – он закрыл глаза.

– Нет, знаешь… Ты всегда все знаешь…

– Нет. Теперь уже нет.

– Ты…

– Что я?

– Ты знаешь, отчего она умерла?

– Нет.

– Ты звонил Алексису?

– Звонил, но забыл спросить…

– Ну ты даешь!

– Он меня взбесил, и я бросил трубку.

– Понятно… Хочешь чего-нибудь на десерт?

– Не хочу.

– И правильно, у меня все равно ничего нет… А коф…

– Лоранс мне изменяет, – перебил он ее.

– То же мне новость, – усмехнулась она. – Ой, прости…

– Это что, ни для кого не секрет?

– Да нееет, я пошутила… Кофе будешь?

– Получается, все знали…

– Есть еще травяной чай «плоский живот», если хочешь…

– Может, это я изменился, а Клер?

– Или «спокойная ночь»… Тоже неплохо, «спокойная ночь»… Расслабляет… Что ты говорил?

– Я больше не могу. Не могу.

– Эй… Ты что это, собираешься нам тут выдать кризис среднего возраста? Midlife crisis, как это теперь называют…

– А что, похоже?

– По-моему, очень…

– Какая гадость. Хотелось бы быть пооригинальнее… Кажется, я начинаю разочаровываться в себе, – пошутил он через силу.

– Ну, все не так уж страшно, да?

– Ты про старость?

– Нет, про Лоранс… Ей же это все равно, что в SPA-салон сходить!.. Ну, не знаю… своего рода маска с омолаживающим эффектом… Эти маленькие шалости, в любом случае, намного безопаснее ботокса…

– …

– Да и вообще…

– Что?

– Тебя никогда нет дома. Вкалываешь, как сумасшедший, весь в делах, поставь себя на ее место…

– Ты права.

– Конечно, права! И знаешь, почему? Потому что сама такая же. Ухожу в работу, чтобы не думать. Чем больше я завалена этими гнусными делами, тем лучше. Гениально, думаю, занята надолго вперед… Знаешь, почему я столько работаю?

– Почему?

– Чтобы забыть о том, что масленка моя провоняла…

– …

– И что же, по-твоему, люди должны хранить нам верность? Кому? Чему? И как? Но… ты ведь любишь свою работу?

– Уже не знаю.

– Да любишь. И не кокетничай. И это счастье, за которое надо платить… И потом, у тебя есть Матильда…

– Была.

Она замолчала.

– Кончай, – разозлилась она, – эта девочка не просто совместно нажитое имущество… И потом, ты ведь не ушел от них…

– …

– Или ушел?

– Не знаю.

– Не уходи.

– Почему?

– Одному трудно.

– Ты вроде справляешься…

Она встала, распахнула дверцы шкафчиков, холодильника, везде хоть шаром покати, и посмотрела ему прямо в глаза:

– И это ты называешь жизнью?

Он протянул ей свою чашку.

– У меня нет на нее никаких прав, не так ли? Я имею в виду, юридически…

– Есть. Закон изменился. Ты вполне можешь подать в суд, предоставив свидетельские показания… Только тебе это не нужно, и ты сам это прекрасно понимаешь…

– Почему?

– Потому что она любит тебя, идиот… Ладно, – потянулась она, – ты не поверишь, но мне еще надо поработать…

– Я могу остаться?

– Сколько угодно… Наш допотопный «клик-клак»[104] в твоем распоряжении, вспомнишь молодость…

Она передвинула горы скопившихся на диване вещей и протянула ему две чистые простыни.

Как в старое доброе время, они по очереди побывали в крошечной ванной, почистили зубы одной зубной щеткой, но… все же было не так как прежде.

Столько лет прошло, и самое важное, что они когда-то пообещали сами себе, выполнить им так и не удалось. Единственное, чего они добились, так это что оба платят теперь налогов больше: кто в десять, а кто и в сто раз.

Он растянулся на диване, сокрушаясь о своей спине, и вновь услышал привычный гул наземной линии метро, задававший ритм его бессонных ночей в студенческие годы.

Невольно улыбнулся.

– Шарль, – ее силуэт возник в дверном проеме, как в театре теней. – Я могу задать тебе один вопрос?

– Не стоит. Я ненадолго. Не волнуйся…

– Нет… Я не об этом…

– Валяй…

– Вы с Анук?

– Да… – сказал он, приподнимаясь.

– Вы… Да, нет. Ничего.

– Что, мы?

– …

– Ты хочешь знать, спали ли мы?

– Нет. Ну то есть… я не это хотела спросить. Я скорее… про чувства что ли…

– …

– Извини.

Уходя, она обернулась:

– Спокойной ночи, – добавила она.

– Клер?

– Забудь. Спи.

– Нет, – неожиданно прозвучало в темноте.

Она медленно, стараясь не шуметь, закрыла за собой дверь.

Однако когда по шестой линии метро прогрохотал пятый по счету поезд, он поправился:

– Да.

И уже гораздо позднее, окончательно совладав с собой:

– Нет.

***

«В белом платье, волосы убраны, улыбка точь-в-точь как на первой фотографии, под виш…»

Белое платье. Волосы убраны. Точь-в-точь та же улыбка.

Семейное торжество. В тот вечер праздновали всё сразу: тридцатипятилетний юбилей свадьбы Мадо и Анри, окончание Клер первого курса юридического факультета, помолвку Эдит и победу Шарля на конкурсе.

На каком именно? Уже и не помнил. На одном из… Он тогда впервые пришел к родителям с «девушкой». Как ее звали? Он, может, и вспомнил бы, да это совершенно неважно. Девушка, похожая на него самого… Серьезная, из хорошей семьи, миловидная, с чуть полноватыми икрами… Совсем еще зеленая, которой он, должно быть, преподал кое-какие азы в соседней комнате…

Знаешь, Шарль… Как-то некрасиво у тебя получается… Хотя бы имя для приличия вспомни…

Вроде, Лора… Да, Лора… С челкой, такая серьезная, все время требовала темноты, а после секса любила порассуждать о кинетической энергии… Лора Диппель… точно.

Он обнимал ее за талию, говорил громко, произносил тосты, нес околесицу, очень устал за последние месяцы, расслаблялся и, невзирая на свои регалии, плясал, как бог на душу положит.

Он был уже хорош, когда появилась Анук.

– Познакомишь? – улыбнулась она, бросив беглый взгляд на декольте девушки.

Шарль представил их друг другу и тут же отошел в сторону.

– Кто она? – спросила «вычисленная» любительница цифр.

– Соседка…

– А почему у нее волосы мокрые?

Именно такие вопросы она все время и задавала.

– Почему? Понятия не имею. Наверное, она только что из душа!

– А почему она пришла только сейчас?

(Ты посмотри-ка… Как будто в такое время твое появление может оправдать лишь пара абзацев в биографическом словаре Who's Who…)

– Она была на работе.

– А она…

– Она медсестра, – перебил он, – медсестра. Если ты хочешь знать, в какой больнице, в каком отделении, стаж, объем бедер и ее пенсионные отчисления, то спроси у нее сама.

Лора насупилась, он отошел в сторону.

– Ну так как, молодой человек? Вы готовы пожертвовать собой и пригласить на танец даму преклонного возраста? – услышал он голос у себя за спиной, когда вылавливал свою зажигалку из огромной кастрюли с пуншем.

Он улыбнулся ей раньше, чем успел обернуться.

– Отставьте вашу палочку, бабуля. Я в вашем распоряжении.

Белое платье, забавное, красивое платье, насквозь пропитанное кинетической энергией. Все словно сшитое из движения.

Она отрывалась в объятиях своего лауреата. У нее выдался тяжелый день, сражалась с оппортунизмом инфекций и проиграла. Последнее время – постоянно проигрывала. Хотела танцевать.

Танцевать и прикасаться к нему – с его миллионами белых кровяных телец и устойчивой иммунной системой. К нему, такому стыдливому, старавшемуся держаться подальше от ее белого платья, а она, смеясь, все тянула его к себе поближе. Плевать, Шарль, плевать на все! – приказывали ее глаза. – Мы живые, понимаешь? Жи-вы-е!

И он не сопротивлялся, а его подружка смотрела на все это в полном изумлении. Но потом опомнился, облагоразумился, выпустил ее из своих объятий, вернул ей ее энергию, пропорциональную массе. И пошел подышать воздухом под звездами.

– Ничего себе, горяча же твоя соседка…

Да, заткнись ты.

– Ну, я имею в виду, для ее-то возраста…

Вот стерва.

– Мне пора домой.

– Уже? – нехотя спросил он.

– Ты же знаешь, у меня в понедельник устный экзамен, – вздохнула его любимая.

Конечно, он забыл.

– Так пошли?

– Нет.

– То есть?

Достаточно, избавим себя от окончания этого бессмысленного разговора. В конце концов, он вызвал ей такси, и она уехала повторять то, что, по-видимому, и так уже знала наизусть.

Небрежно поцеловал, всячески поддержал и пошел к дому. Под кустами жасмина заскрипел гравий.

– Так значит, ты влюбился?

Хотел ответить, что нет, но признался в обратном.

– Вот и славно…

– …

– И ты… Ты давно ее знаешь?

Шарль поднял голову, посмотрел на нее, улыбнулся, опустил голову.

– Да.

Потом пошел на шум голосов.

Давно…

Он разволновался, несколько раз искал ее глазами, не находил, выпил, забылся, забыл ее.

Но когда сестры потребовали тишины, музыка смолкла, свет погас, когда внесли огромный торт и поставили его перед матушкой, молитвенно сложившей руки, а отец достал из кармана заготовленную речь под бесконечные возгласы «тсс», «охи», «ахи» и опять «тсс», чья-то рука взяла его и вытащила из этого круга.

Он пошел за ней, поднялся вслед за ней по ступенькам, до него еще долетали обрывки торжественной речи: «столько лет… дорогие дети… трудности… доверие… поддержка… всегда…», потом она отворила первую попавшуюся дверь и повернулась к нему.

Дальше они не пошли, остались стоять в темноте, и единственное, что в тот момент он мог сказать о жизни в целом – это то, что ее волосы уже не мокрые.

Она прижала его с такой силой, что ручка двери врезалась ему в поясницу. Однако он этого даже не осознавал, не чувствовал боли; она уже целовала его.

Они так долго этого хотели, и теперь буквально растворялись друг в друге.

Осыпали друг друга поцелуями, искушали…

Никогда не были так далеки…

Шарль сражался со шпильками ее пучка, она билась с его ремнем, он откидывал ее волосы, она расстегивала его брюки, он старался держать ее лицо прямо перед собой, она все время опускала его вниз, искал слова, те самые, которые повторял тысячу раз, и которые менялись вместе с ним все эти годы, но она умоляла его молчать, он заставлял ее смотреть на него, а она скользила в сторону и кусала его за ухо, он утыкался в ее шею, а она терзала его до крови, он еще по сути до нее и не добрался, а она уже обвилась вокруг его ноги и оперлась о него, постанывая.

Держал в своих руках любовь всей своей жизни, мадонну своего детства, самую красивую женщину на свете, наваждение всех его бессонных ночей, вдохновительницу всех его побед, тогда как у нее руки тоже были заняты…

Вкус крови, количество выпитого алкоголя, запах ее пота, ее приглушенные стоны, боль в спине, неистовство, властность, ее руки – все это никак не затронуло его fine amor.[105] Он был сильнее, ему удалось остановить ее, и ей пришлось слушать, как он шепчет ее имя. Но где-то вдалеке проехала машина с зажженными фарами, и он увидел ее улыбку.

И отступился. Отпустил ее руки, ее витые браслеты, сел и закрыл глаза.

Она дотронулась до него, стала гладить, уселась верхом, облизала его пальцы, веки, зашептала в ухо невнятные слова, резко дернула за подбородок в сторону, чтобы он вскрикнул, заставляя молчать, схватила его ладонь, плюнула в нее, засунула ее куда хотела, извивалась, двигалась взад-вперед, тянула его за собой, почти ломала его…

Да будь он проклят! Проклят такой, какой есть! Прокляты все его чувства. И проклята, проклята вся эта фальшь! – он оттолкнул ее.

Он не хотел.

А ведь он столько об этом мечтал. Дикие оргии, самые невероятные эротические фантазии, разорванная одежда, ее боль, ее наслаждение, ее стоны, их слюна, сперма и поцелуи… Все. Все что угодно, он представлял себе, только не это. Он слишком любил ее.

Хорошо, плохо, черт знает как, в любом случае – слишком.

– Не могу, – простонал он. – Не могу я так…

Она на какое-то мгновение растерялась, замерла, потом упала на него, лицом на грудь.

– Прости, – твердил он, – про…

Отстранившись, она в последний раз качнула бедрами, оправляя платье. Молча одела его, затянула ремень, разгладила рубашку, улыбнулась, увидев, сколько не хватает пуговиц, потом смягчилась, опустила руки, нежно прижалась к нему снова и позволила, наконец, себя обнять.

Прости. Прости. Единственное, что он мог сказать. Он даже не знал, к кому обращается, к ней или к самому себе… К ее прекрасной душе или к своему мужскому естеству.

Прости.

Он сжимал ее крепко, вдыхал ее запах, гладил волосы, наверстывал опоздание в двадцать лет и десять минут, потерянные только что. Слышал, как бьется ее сердце, сдерживал отчаяние, но снизу уже доносились аплодисменты, а он все искал… другие слова.

Другие слова.

– Прости.

– Нет… Это все я, – прошептала она еле слышно, – я… – осеклась. – Я думала, ты уже взрослый…

Его звали. Искали в саду. Шарль! Иди фотографироваться!

– Иди к ним. Оставь меня. Я спущусь чуть позже.

– Анук…

– Оставь меня, говорю.

Я взрослый, хотел он ей возразить, но последнюю свою реплику она произнесла таким тоном, что он не решился. Подчинился ей и отправился фотографироваться с сестрами и родителями, как послушный мальчик, каким он и был.

***

У Клер погас свет.

Потом она сделала аборт.

Алексис продолжал катиться по наклонной.

Но играл, говорят, как бог…

Шарль уехал. Сначала в Португалию, потом в США.

Отучился в Технологическом институте в Массачусетсе, покинул его с красивой медалью, приличным английским – достаточным для перевода любовных песен, и австралийской невестой.

По дороге домой с невестой расстался.

Переживал. Сильно. Работал на других. Получил, наконец, свой последний диплом. Вступил в Ассоциацию архитекторов. Открыл собственное агентство. По неясным причинам выиграл тендер, о котором не мог и мечтать. Чуть не надорвался тогда. Усвоил, наконец, на горьком опыте, что «ответственность независимого архитектора безгранична, и все, что он говорит, делает или пишет, должно быть документально подтверждено». С тех пор стал требовать расписки всякий раз, когда точил карандаш. Взял в компаньоны парня, намного талантливее себя, но менее предприимчивого. Всю славу, почести и интервью предоставил ему. Ушел в тень, вздохнул с облегчением, самую неблагодарную работу взвалил на себя, пробивая дорогу их начинаниям.

Вновь стал встречаться с Анук. Обедал с ней по-приятельски, вспоминали только о его детстве. По-прежнему находил ее очень красивой, но не давал ей повода об этом догадаться. Похоронил бабушку. Окончательно разругался с Алексисом. Именно в эти годы начал лысеть, и уже в таком, «высоколобом» виде приобрел некоторую известность. Плешь как знак качества, или «породу сразу видно», как сказали бы животноводы. В последний раз подержал ее руку. Не хватило духу понять, что она погибает. Отменил один обед, слишком много работы, потом другой, третий.

Отменил все.

Заполнял экспликации к планам, купил квартиру, пережил несколько романов, перестал ходить в джаз-клубы, которые нагоняли на него тоску, однажды среди «мелких» клиентов «без договора» ему попался мужчина, который дорожил своим мрамором и у которого была красивая жена.

Построил кукольный домик.

И переехал в него.

Заснул практически на полу, на продавленном раскладном диване, в стенах, где жил, когда все это происходило.

В общем-то, ничего особенного.

Вернулся к отправной точке, потеряв любимую, одну и другую, а может, еще и третью, а через несколько часов у него будет страшно болеть спина.

8

Шарль пришел домой в одно время с Матильдой и согласился на пресловутый «разговор» с Лоранс, на котором она так настаивала и который наконец состоялся днем в субботу, когда Матильды не было дома.

Впрочем, получился не разговор. А долгое нытье. Бог знает какое по счету выяснение отношений. В конце она даже расплакалась. Это случилось впервые, и он растрогался. Взял ее за руку. Она попыталась замять неловкость, сославшись на недостаток эстерогенов и гормональные сбои. Добавила, что ему не понять, и отняла руку. Он попытался замять неловкость, откупорив бутылку шампанского.

– И что мы празднуем? Мою менопаузу? – усмехнулась она, беря протянутый ей бокал.

– Нет. Мой день рождения.

Она хлопнула себя по лбу и поцеловала его.

Вскоре пришла Матильда. Она была с подружками на блошином рынке и сразу закрылась у себя в комнате, бросив на ходу «добрвеч» и какие-то стоптанные балетки.

Лоранс вздохнула с недовольным видом, но, возможно, и с некоторым облегчением, что не она одна такая забывчивая…

В этот момент мисс Вездеснующая вернулась с огромным пакетом, кое-как завернутым в газетную бумагу.

– Ну и намучилась же, пока нашла его, твой подарок, – который и протянула ему, расплывшись в улыбке.

– Все субботы на него угрохала!

– Что, что? Ты же говорила, что готовишься с Камиллой к экзаменам!? – вмешалась ее мать.

– Конечно, конечно, Камилла мне очень помогла! А шампанского не осталось?

Шарль обожал эту девчонку!

– Ты посмотришь мой подарок или нет?

– Сейчас, сейчас… – улыбнулся он, – только пахнет как-то странно.

– Да ладно, – пожала она плечами, – нормально. По-стариковски.

Шарль хлопнул в ладоши.

– Ну что, девушки, идем как обычно ужинать к Марио?

– Надеюсь, ты не собираешься идти в таком виде? – сдавленным голосом спросила Лоранс.

Он ее не услышал. Любовался своим отражением в витрине под восхищенным взглядом Матильды.

– Как же вы меня достали… – услышали они ворчание у себя за спиной.

– По мне, так ты выглядишь просто классно, – заверила его Матильда, повиснув у него на руке… И ему тоже так казалось.

Это был плащ фирмы «Ренома» годов семидесятых. Пижонский, с отложным воротником с острыми концами и рукавами, доходившими ему до локтя. Увы, не хватало пояса и нескольких пуговиц.

Да еще кое-где он был порван.

А уж как вонял!

Правда, вонял.

Но…

Он был синий.

***

Вечером на белье с фестонами обошлось без ложбинок, а припозднившийся подарок облачился в восхитительную ночную рубашку.

Чтобы положить конец этой унизительной для них ситуации, Шарль покорно повернулся на бок.

Последовавшая за этим… маневром тишина была довольно напряженной. Чтобы как-то разрядить обстановку, он кисло-сладко сострил:

– Это, наверно, из солидарности… Мои гормоны, кажется, забастовали, как и твои…

Это ее позабавило, по крайней мере, так ему хотелось думать, и она уснула.

Но не он.

Это была его первая «осечка».

А ведь когда на прошлой неделе он решился спросить у фармацевта совета насчет своих проклятых волос, которые теперь выпадали прядями, то в ответ услышал, что с этим ничего не поделаешь, ибо проблема в избытке тестостерона.

– Считайте это признаком мужественности… – заключил фармацевт с обворожительной улыбкой. (Сам он был абсолютно лысый).

И как же это понимать?

Еще одна загадка, которая не поддавалась его логическому мышлению…

Это уже перебор. Слишком унизительно.

А теперь остановись! – подумал он. – Стоп! Хватит всей этой ерунды, гони-ка прочь проклятого Калимеро[106] и приходи в себя.

То, что он нарушает свои обязательства, прогуливает конференции на другом конце света, транжирит деньги фирмы, теряет время в разрушенных аббатствах, разговаривает с привидениями, оживляет их ради сомнительного удовольствия попросить у них прощения, травит свои легкие, портит принтеры и калечит себе спину в своей юношеской постели – это еще куда ни шло! А вот то, что у него не встает, с этим он примириться не мог, нет уж, увольте!

– Понял? Стоп! – повторил он вслух, чтобы быть уверенным, что услышит.

И чтобы доказать самому себе серьезность своих благих намерений, зажег свет. Протянул руку и взялся за постановление от 22 марта 2004 года о нормах огнестойкости предметов производства, строительных элементов и сооружений.

Директивы, решения, свод правил, указ, постановления, мнение комитета, предложение руководителя Гражданской обороны, двадцать пять статей и пять дополнений. После чего заснул, поглаживая член. Слегка, конечно.

Генерал отступающей армии, застенчиво похлопывающий своего самого верного гвардейца: Домой, солдатушка, домой. С остальным разберутся вороны…

9

И сделал так, как собирался: послал все к чертовой матери. Тристана, Абеляра, Пруста и прочих сентиментальных кретинов.

Прихода весны не заметил. Стал работать еще больше. Порылся в вещах Лоранс, стащил у нее снотворное. Отключался на диване, приходил в их спальню, только когда опасность невероятной близости была позади, отрастил себе что-то вроде бороды, чем вызвал сначала насмешки двух своих домочадцев, потом угрозы, и наконец – безразличие.

Жил с ними. Но уже не там.

Был на пределе, обманывал всех подряд, но осторожно. Принимал деловой вид, когда к нему обращались, и требовал уточнений, когда собеседник был уже далеко.

Не слышал, как шепчутся у него за спиной.

И вообще не понимал, с какой стати зависло столько проектов? Выборы, отвечали ему. Ах да… Выборы…

Стал разбираться в проблемных делах, часами беседовал по телефону и на долгих встречах с мужчинами и женщинами, которые потрясали у него перед носом удостоверениями все новых контор. Бесконечные проверочные инстанции, комитеты по защите, координационные представительства, исследовательские центры, технические контролеры, вездесущие эксперты из Socotec и Veritas, а тут еще эти поправки к «Кодексу жилищного строительства» и новые правила приема в эксплуатацию общественных зданий первых четырех категорий, высоток и зданий класса С. Какие-то бестолковые чиновники коммерческих палат, мэры-мегаломаны с некомпетентными замами, безумные законодатели, нервные предприниматели, эксперты-паникёры и ябедники всех сортов.

Однажды утром ему напомнили, что текущие стройки производят триста десять миллионов тонн отходов в год. Однажды вечером другой голос, менее агрессивный, выдал ему, наконец, в цифровом выражении оценку уязвимости его нового и без того адски сложного объекта.

Он был без сил, уже не слушал, но все-таки пометил в записной книжке: «Уязвимость объекта».

– Приятных выходных!

Марк, молодой парень, с огромным баулом на плече, зашел попрощаться с ним и, поскольку босс не реагировал, добавил:

– Скажите… Вы еще помните, что это такое?

– Извините, – повернулся он к нему вместе с креслом. Из вежливости и чтобы немножко встряхнуться.

– Вы помните, что такое выходные? Это два таких неуместных дня в конце недели…

Шарль отплатил ему усталой улыбкой. Он любил этого юношу. Тот чем-то напоминал ему его самого в юности…

Его настырная восторженность, ненасытное любопытство, потребность найти себе Учителей и выжать из них все, что только возможно. Прочесть о них все, абсолютно все, и в первую очередь, то, что труднее всего поддавалось пониманию: запутанные теории, невесть где произнесенные доклады, факсимиле набросков, работы, изданные на английском, кем-то расхваленные, опубликованные бог знает где, в которых отродясь никто не мог разобраться. (Вот тут Шарль попутно благодарил Бога: если бы в том возрасте, и при тех же наклонностях, у него был бы еще и Интернет… страшно подумать…)

И потом, его фантастическая работоспособность, сдержанность, упорное нежелание обращаться к людям на «ты», уверенность в себе, не имеющая ничего общего с амбициозностью, с ее наглостью и пустотой, но тем не менее, не исключающая Притцкер,[107] черт возьми, а почему бы и нет, и даже эта пышная шевелюра, которая скоро поредеет…

– Куда это вы снарядились? – окликнул он его. – На край света?

– Ага, почти что. В провинцию… К родителям… Шарлю хотелось бы немного продлить это неожиданно возникшее взаимопонимание. Разговорить его, спросить, например: «Да? И где же они живут?» или «Я все забываю спросить, на каком вы курсе?» или, скажем, «Как вы, кстати, к нам попали?». Но он, увы, слишком устал, чтобы раздувать огонек из пробежавшей между ними искры. И только когда этот верзила вознамерился удалиться, он заметил книгу, торчавшую у него из сумки.

Оригинальное издание Delirious New York?[108]

– Вижу, вы по-прежнему под влиянием голландцев…

Тот стал что-то бормотать, словно мальчишка, которого застукали за поеданием варенья:

– Да, признаюсь, я… Этот тип меня восхищает… на самом деле…

– Как я вас понимаю! Этой книгой он покорил Америку, еще даже не построив там ни одной высотки… Подождите минутку… Я иду с вами.

Набирая код сигнализации, добавил:

– Когда мне было столько лет, сколько вам, я был очень любопытен, и мне довелось присутствовать на презентациях многих удивительных работ, но, поверьте, я никогда не был так потрясен, как в восемьдесят девятом, когда он представил свой проект библиотеки в Жюсьё…

– Это когда он вырезал из бумаги?

– Ага.

– Да, хотелось бы мне на это посмотреть…

– Это было… действительно, как бы вам сказать… Так остроумно… Да, по-другому и не скажешь, остроумно…

– Мне сказали, что этим сейчас уже никого не удивишь… что он проделывал это много раз…

– Не знаю…

Они вместе спускались по лестнице.

– …но по крайней мере один раз он это точно повторил, сам видел.

– Да что вы? – молодой человек остановился, придерживая сумку.

Они зашли в первое попавшееся бистро, и в ту ночь впервые за долгие годы Шарль вспомнил о том, что он все-таки архитектор.

И стал рассказывать.

В 1999 году, то есть через десять лет после «фурора Жюсьё», через одного знакомого из инжиниринговой компании «Аруп» ему удалось попасть в Бенаройа Холл в Сиэтле и присутствовать на одном из самых интересных шоу в своей жизни (не считая, конечно, выступлений Нуну). Никаких музыкантов в новехоньком концертном зале: только богатые спонсоры, буржуазный бомонд, powerfull citizens.[109] Суетящаяся служба охраны и вереница лимузинов вдоль Третьей авеню.

За несколько месяцев до того был объявлен конкурс на строительство гигантской библиотеки. В нем участвовали и Пей, и Фостер, но прошли проекты Стивена Холла и Колхаса. Первый был довольно банальным, но Холл был из местных, и это давало ему преимущество. Buy american, you know…[110]

Нет, он не рассказывал, он переживал все заново. Вставал, разводил руками, садился обратно, отодвигал пивные кружки, что-то чертил в блокноте и объяснял Марку, как этот гений, которому в то время было пятьдесят пять, то есть он был чуть старше его самого, разыграв перед аудиторией настоящий спектакль, при помощи обычного листа белой бумаги, карандаша и ножниц – и Шарль то изображал его, то вслед за ним сгибал и разгибал разрезанный лист бумаги, одержал победу, отхватив-таки стройку стоимостью более 270 миллионов долларов.

– Обычный листок А4, не слабо, да?

– Да, потрясающе… двести семьдесят миллионов за пять грамм бумаги…

Они заказали по омлету, еще пива, и Шарль, подстегиваемый вопросами студента, продолжил препарировать гения. Вернее то, как его точные формулировки, лаконичность, любовь к диаграммам, чувство юмора, остроумие и даже ехидство позволили ему меньше, чем за два часа, сделать ясным и понятным исключительно сложный замысел.

– Это то самое здание с вынесенными платформами, да?

– Точно. Игра на горизонталях в стране, где поклоняются небоскребам… Согласитесь, это было довольно нахально… Не говоря уж о сейсмических проблемах и совершенно немыслимых условиях подряда. Мой приятель из «Арупа» рассказывал, что они там все чуть не рехнулись…

– А вы видели эту библиотеку в законченном виде?

– Нет, не видел. Но это все равно не то, что мне больше всего у него нравится…

– Расскажите.

– Что?

– Расскажите о том, что вам нравится…

Через несколько часов их выставили за дверь и они еще долго стояли, опираясь на капот машины Марка, примеряя друг к другу свои пристрастия, образ мыслей и те двадцать лет, что их разделяли.

– Ну ладно, мне пора… На ужин я опоздал, хоть к завтраку

поспею…

Он бросил сумку в багажник и предложил Шарлю подвезти его. Тот воспользовался этим и спросил, где именно живут его родители, на каком он курсе и как попал к ним в фирму.

– Из-за вас…

– Что из-за меня?

– Решил пройти стажировку в вашей фирме из-за вас.

– Что за фантазия…

– Ну… сердцу не прикажешь… Будем считать, что я должен был научиться чинить принтер, – ответила тень его юности.

В коридоре он споткнулся о рюкзак Матильды.

«SOS, дорогой, любимый, обожаемый всем сердцем отчим, у меня не получается эта задачка, а это на завтра (и это нужно сдать, и оценка пойдет в зачет) (если только ты понимаешь, о чем речь…)

PS: пжста, РАДИ БОГА, без объяснений!!!!! Только ответы.

PSS: знаю, это уже перебор, но не мог бы ты писать поразборчивее, это бы мне очень помогло.

PSSS: спасибо.

PSSSS: спокойной ночи.

PSSSSST: обожаю тебя».

На плане с ортогональной системой координат O-i >-j>нанести точки А (-7; 1) и В (1; 7).

1) а) Найти координаты векторов ОА, OB, AB. Доказать, что АОВ является прямоугольным равнобедренным треугольником. b) Пусть С – круг, описанный вокруг треугольника АОВ. Вычислить координаты его центра S и радиус.

2) Введем f как линейную функцию, определяемую как f(-7) = 1 u f(1) = 7 а) Дать определение f. b) Дать графическое выражение… и т. д.

Детский сад…

И Шарль снова уединился на их призрачной кухне. Сел за стол, открыл замызганный пенал, выругался, найдя там о-грызанный карандаш, достал свой, автоматический, и принялся за дело, старательно выводя завитки своих букв.

Прочертил С, дал определение f, вырезал модель из кальки и, спасая великую лентяйку, невольно подумал о том, какая пропасть отделяет его от Рема Колхаса…

Однако утешил себя тем, что его – и ему это тоже пойдет в зачет – хотя бы обожают.

Поспал несколько часов, стоя выпил кофе, рассеянно перечитал выполненное задание Матильды и подписал в конце «Это ты загнула», не уточняя, относится ли это к последнему постскриптуму или ко всей афере в целом.

Чтобы внести некоторую ясность в последний вопрос, снова достал из кармана свой штедтлер и засунул ей в пенал, между пустыми стержнями, обгрызанными шариковыми ручками и записочками, пестрящими орфографическими ошибками.

Что с ней станет, если я уйду? – подумал он, натягивая пиджак.

А со мной? Что…

Сел в такси и отправился в путь: другие задачи ждали его впереди.

– Какой, вы сказали, терминал, мсье?

– Любой, мне абсолютно все равно.

– Мсье?

– Терминал С, – ответил он.

И опять, опять счетчик.

10

Не пробки, а просто круги дантовского ада… чистая достоевщина… Проехали тридцать километров за четыре часа, стали свидетелями двух серьезных аварий и целого парада легких столкновений.

Выезжали на встречную, матеря недовольных, съезжали на обочину, из-за пыли закрывая окна, подскакивали на неимоверных колдобинах, сметая с пути машинки попроще своим бампером западного производства.

Если бы понадобилось, так и по трупам бы проехали.

Шофер кивнул ему на дорогу, потом на рукоятку дворников, и собственная шутка привела его в такой восторг, что Шарль попробовал понять ее суть. Это чтобы кровь счищать, – ржал он, – ты – понимать? Krov! Ха-ха. Отличная шутка.

Погода мерзкая, дышать нечем, голова раскалывается, не позволяя сосредоточиться на завтрашних встречах. Высыпал в рот очередной пакетик растворимого аспирина в порошке и тщательно облизал десны, чтобы скорее подействовало. В конце концов, уронил свои папки на пол, и документы рассыпались у его ног

Хватит! Пусть бы уже включил эти дурацкие дворники, и дело с концом…

Когда Виктор остановился, наконец, около горилл-швейцаров при входе в отель и пожелал ему спокойной ночи, у него не было сил ответить.

– Bla bla chto jaluyetes?

Его пассажир бессильно опустил голову.

– Bla bla bla goladyen?

Шарль отпустил дверную ручку.

– Moui staboye bla bla bla vodki! – решил он и снова выехал на дорогу

В зеркале заднего вида светилась его улыбка.

Они заехали в какие-то темные закоулки, где их седан стал выглядеть слишком вызывающе, и Виктор препоручил машину веселой ватаге пацанов. Проинструктировал их, показал им кулак, помахал перед носом пачкой рублей и тут же спрятал ее в карман, а чтобы не скучали, выдал пачку сигарет.

Шарль выпил стакан, второй, начал расслабляться, третий… и проснулся на следующее утро возле бытовок на стройке. Между энным стаканом и храпом, доносившимся с соседнего кресла, – полный провал в памяти.

Никогда еще собственное дыхание не приводило его в такое… замешательство.

Свет сдавил голову. Он доплелся до колонки, наклонился, ополоснул лицо, напился воды, изверг наружу свое похмелье и начал все сначала.

Как над ним потешался Тотор,[111] было ясно без всякого разговорника.

Наконец, тот сжалился и протянул ему бутылку.

– Пей! Друг мой! Хорошо!

Надо же… Впервые в жизни Виктор заговорил по-французски… Кажется, ночь выдалась на редкость продуктивной в деле преодоления языковых барьеров…

Шарль послушался и…

– Spassiba dorogoj! Vkusna! Взбодрился.

Несколько часов спустя он в письменном виде обзывал Павловича кретином, а потом, при встрече, душил его в объятиях.

Ну вот, теперь он настоящий русский.

Начал трезветь в аэропорте, когда попытался перечитать свои… записи (?), а окончательно очухался, когда позвонил Филипп и начал на него орать.

– Слушай, я только что говорил с этим типом от Бекера… И что это еще за херня с обшивкой для двойных балок в В-1. Боже мой, да ты вообще понимаешь, сколько денег мы теряем каждый день? Ты понимаешь?

Шарль отодвинул телефон от уха и оглядел его с подозрением. Матильда, хотя ей самой было на все это глубоко наплевать, без конца повторяла ему, что этот девайс страшно канцерогенен. «Клянусь тебе! Это также вредно, как микроволновка!» О-па, сказал он себе и захлопнул сотовый, чтобы избавить себя от ругани своего компаньона…

Наобум открыл книгу, «в два слова купил семнадцать жеребцов на подбор у старого кавалериста, владельца коверной, столетней запеканки, старого венгерского и чудных лошадей»,[112] потом проводил Николая Ростова на бал к воронежскому губернатору.

Вместе с ним подцепил «полную и миловидную блондинку» и осыпал ее «мифологическими» комплиментами.

Когда появился муж, быстро встал. Подчинился приказам, показал посадочный талон, снял ремень, сапоги, саблю, редингот и положил их в пластиковый поддон.

Почему-то зазвенел, проходя через рамку металлоискателя, и был отправлен на прощупывание.

Уж эти французы, усмехнулся Никита Иваныч, ухватив жену за затылок, все одинаковые…

11

Он ничего не ел, не притрагивался к алкоголю, травил себе печень шипучими таблетками, тер виски и глаза, закрывал ставни и гасил свет, но от последствий достопамятной пьянки избавиться не удавалось.

Одеваться, есть, пить, спать, говорить, молчать, думать – все, все давалось с трудом.

Иногда ему в голову приходило одно неприятное слово в четыре слога. Неужели это оно зажало его в тиски? Нет, замолчи. Перехитри его. Похудей еще и выберись из этого дерьма. У тебя нет времени на депрессию. Не останавливайся.

Шагай и сдохни, если нужно, но не останавливайся.

Скоро лето, дни давно не казались ему такими длинными, все та же канитель и рутина из списка глаголов в простом прошедшем. (Значения простого прошедшего, как вы помните, соответствуют совершенному виду, не зависят от продолжительности действия и выражают последовательность событий.) Он был, он смог, он обязался. Он сделал, он сказал, он согласился. Он пошел, он проследил, он решил.

Он выдержал, он добился.

В частности, добился в регистратуре, чтобы врач принял его без записи.

Он разделся, его взвесили. Пощупали шею, пульс, прослушали легкие. Осведомились, хорошо ли он видит и слышит. Просили выражаться точнее. Поинтересовались характером и локализацией боли: лоб, затылок, шея, зубы, тянущая, острая, давняя, внезапная, постоянная… Или…

– Хоть на стенку лезь, – отрезал Шарль. Вздохнув, проставили дату на рецепте:

– Я ничего у вас не нахожу. Может быть, это стресс? – И потом, подняв голову, – Скажите, мсье… вас что-то тревожит?

Опасность, опасность! – замигало в голове: система защиты из последних сил подавала сигнал тревоги. Не останавливайся, говорили же тебе.

– Нет.

– У вас бывает бессонница?

– Редко.

– Послушайте, я вам выписываю противовоспалительное, но если через две-три недели не наступит улучшение, сделаем томограмму…

Шарль не дрогнул. Доставая чековую книжку, задумался только, сможет ли этот томограф разглядеть ложь.

Усталость… Воспоминания…

Предательство друга, старушек, кастрированных в общественных сортирах, погосты возле железных дорог, унизительную для него нежность женщины, которую он не смог удовлетворить, ласковые слова за хорошие отметки, а еще: тысячи тонн несущих конструкций, которым где-то там в Московской области, возможно, так никогда и не придется ничего на себе нести.

Нет, нет, он не встревожен. И голова ясная, как никогда.

Дома обстановка накалена до предела. Лоранс готовилась к распродажам (или к неделе мод, он не расслышал), Матильда собирала чемоданы. На следующей неделе она улетала в Шотландию, to improve,[113] потом собиралась присоединиться к своим кузенам на баскском побережье.

– А как же твой аттестат?

– Готовлюсь, готовлюсь, – отмахивалась она, рисуя завитушки на полях своих тетрадей. Вот, повторяю стилистические фигуры…

– Я и смотрю… Похоже, стиль «лапша»,[114] да?

Предполагалось, что они приедут к ней в начале августа, недельку проведут вместе, а потом отвезут ее к отцу. Что делать дальше, он не знал. Вроде были какие-то мысли о Тоскане, но Лоранс об этом больше не заговаривала, и напоминать ей о Сиене с ее кипарисами Шарль не решался.

Предложение снять виллу вместе с теми людьми, с которыми его познакомили у свояченицы несколькими неделями раньше, за нескончаемым ужином в ее курятнике из красного дерева, совсем его не увлекало.

– Что скажешь? Как они тебе? – спросила она его на обратной дороге.

– Предсказуемы.

– Конечно, конечно…

Ее «конечно» прозвучало так вяло, но что еще он мог сказать?

Что они вульгарны?

Нет, не мог… Было слишком поздно, слишком далеко до кровати, и эта дискуссия слишком… нет.

Может, надо было сказать, что они «предусмотрительные»? Они так много говорили о налоговых льготах… Да… пожалуй… Наверно, тогда в машине не повисло бы столь тягостное молчание.

Шарль не любил отпуска.

Опять куда-то ехать, снимать с вешалок рубашки, паковать чемоданы, выбирать, считать, жертвовать книгами, мчаться черт знает куда, снимать уродские дома или снова терпеть гостиничные коридоры, махровые полотенца, пахнущие общей прачечной, позагорать несколько дней, сказать себе «ну наконец-то…», попробовать в это поверить, а дальше скучать.

Он любил безрассудства, эскапады, краткие импровизации посреди недели. Под предлогом какой-нибудь встречи в регионе затеряться подальше от скоростных дорог.

Сельские гостиницы «Белая лошадь», где талант шеф-повара с лихвой искупал убожество интерьера. Столицы разных стран мира. Местные вокзалы, рынки, реки, историю, архитектуру. Пустынные музеи в перерывах между рабочими совещаниями, богом забытые деревеньки, склоны без пейзажей, кафе без террас. Увидеть все, но не глазами туриста. Никогда больше не примерять на себя эту жалкую роль.

Слово «отпуск» имело смысл, когда Матильда была маленькой, когда они вместе выигрывали все мировые чемпионаты по возведению песочных замков. Сколько же Вавилонов он построил тогда в перерывах между приливами… Сколько Тадж-Махалов для прибрежных крабиков… Сколько раз ему припекало голову, сколько разговоров, ракушек, стеклышек, отполированных морем… Сколько отодвинутых в сторону тарелок и рисунков на бумажных скатертях, сколько хитростей, чтобы усыпить мать, не разбудив дочь, и беззаботных завтраков, когда его заботило разве что, как зарисовать их обеих и не оставить при этом крошек в блокноте.

Да, сплошные акварели… Какой же легкой была его рука…

И как все это было давно…

***

– Вам звонила некая мадам Берамьян… Шарль просматривал дневную почту. Их проект головного офиса Borgen amp;Finker в Лозанне отклонен. Как обухом по голове!

Две строчки без причин и оснований. Ничего, что объяснило бы их отказ. Даже обычная вежливая формулировка в конце письма и та оказалась длиннее, чем их презрительный вердикт.

Положил письмо на стол помощницы:

– В архив.

– Сделать копии для остальных?

– Если хватит духу, Барбара… Но я, признаться…

Сотни, тысячи часов работы вылетели в трубу. Под слоем пепла оказались погребены инвестиции, убытки, займы, банки, финансовые схемы, векселя, перерасчеты, не говоря уж о потраченных силах.

Которых у него не осталось.

Он уже отошел от ее стола, когда она вновь спросила:

– А что насчет этой дамы?

– Какой, простите?

– Берам…

– А по какому вопросу?

– Я не очень поняла… Что-то личное…

Усталым жестом Шарль отмахнулся от последнего слова:

– Туда же. В архив.

На обед он спускаться не стал.

Когда проваливается один проект, тут же должен появляться новый: главная заповедь его профессии, основа основ. Новый проект, все равно что, все равно какой: храм, зоопарк, хоть клетка для самого себя, если уж ничего лучшего не подвернется, но достаточно одной удачной мысли, росчерка карандаша, и вы спасены.

Об этом он и думал, погрузившись в чтение чрезвычайно запутанных подрядных условий, сжимая ладонями раскалывающуюся голову, и что-то записывая, стиснув зубы, когда в дверном проеме возникла все та же Барбара и кашлянула (Свой телефон он отключил.):

– Это опять она…

– Фирма Борген?

– Нет… Та, что звонила поличному вопросу, я говорила вам утром… Что ей сказать?

Он вздохнул.

– Это насчет женщины, которую вы хорошо знали…

В любом состоянии надо уметь быть вежливым. Шарль счел своим долгом пошутить:

– Ой, мало ли у меня было таких женщин! Расскажите-ка поподробнее, какой у нее голос? Грудной?

Но Барбара не улыбнулась.

– Кажется, речь идет о некой Анук…

12

– Это вы исправили надпись на ее могиле, да?

– Что, простите? Ну да, но… а кто это говорит?

– Я так и думала. Это Сильви, Шарль… Ты меня не помнишь? Я работала с ней в больнице Питье… Я была на вашем первом причастии…

– Сильви? Ах да, конечно… Сильви

– Я не хочу тебя отрывать, просто хотела…

Ее голос стал хриплым.

– …поблагодарить тебя.

Шарль закрыл глаза, провел рукой по липу, забыл о своей боли, ущипнул себя за нос, сделал последнюю попытку заткнуть себе рот.

Прекрати. Прекрати сейчас же. Это все ерунда, ее личные переживания. Это все твои лекарства, которые не помогают, а только расстраивают психику, и все эти безупречные проекты, которыми до верху забит ваш архив. Сдержись, Бога ради.

– Ты еще здесь?

– Сильви…

– Да?

– От че… От чего она умерла? – не выдержал он.

– …

– Алло?

– Алексис тебе не сказал?

– Нет.

– Она покончила с собой.

– …

– Шарль?

– Где вы живете? Мне нужно с вами встретиться.

– Шарль, говори мне «ты». Как раньше… И у меня кое-что для…

– Сейчас? Сегодня вечером можно? Так когда?

Завтра утром в десять. Он попросил ее еще раз повторить адрес, и тут же взялся за работу.

Шок. Шоковое состояние. Он об этом узнал от Анук. Это когда боль нестерпима, и мозг на время отказывается ее воспринимать.

Полное отупение, без истерики и воплей.

– Так вот почему утки господина Каню, когда им отрезают голову, продолжают носиться, как ненормальные?

– Нет, – отвечала она, поднимая глаза к небу, это просто глупая шутка, ее придумали крестьяне в деревне, чтобы пугать парижан. И это полный идиотизм… Потому что мы ведь ничего не боимся, правда?

Где они могли об этом говорить? Наверняка в машине. Больше всего глупостей она наговорила именно в машине…

Как все дети, мы были страшными садистами, поэтому под предлогом уроков по биологии старались выпытать у нее все, что было самого кровавого в ее профессии. Мы обожали раны, гной, ампутации, подробные описания проказы, холеры, бешенства. Слизь, судороги, раздавленные кончики пальцев. Понимала ли она, что делает? Конечно. Она-то знала, что мы те еще психи, и при случае добавляла и кое-что от себя, а когда видела, что мы достаточно «подкованы», говорила, как ни в чем не бывало:

– Да нет же… Боль – это ведь хорошо…Это счастье, что она существует… Без нее нам не выжить, парни… Да-да! Мы бы совали руки в огонь, вот ты ругнешься, попав молотком по пальцу вместо гвоздя, но зато у тебя все пальцы целы! Все это я вам рассказываю, чтобы… Да что он там размигался своими фарами? Ну давай, жиртрест, обгоняй! Эээ… на чем я остановилась?

– На гвоздях, – вздыхал Алексис.

– Ну да! Вы должны понять: поделки, барбекю там всякие, это вы усекли… Но потом, вот увидите, из-за каких-то вещей вам все равно придется страдать. Я говорю «вещи», но имею в виду вообще-то людей… Людей, ситуации, чувства…

Мы сидели на заднем сиденье, и Алексис крутил пальцем у виска.

– Если я вижу мигающие фары, я и тебя разгляжу, дурачок.

И все же послушайте! Это важно, то, что я вам говорю! Если что-то в вашей жизни причиняет вам страдания, бегите от этого, дорогие мои. Со всех ног. И побыстрей. Обещаете?

– О'кей, о'кей… Будем делать, как утки, не беспокойся…

– Шарль?

– Да?

– Как ты его терпишь?

Я улыбнулся в ответ. Мне было весело с ними.

– Шарль?

– Что?

– Ты понял, что я сказала?

– Да.

– А что я сказала?

– Что боль – это хорошо, потому что она позволяет нам выжить, но что ее надо избегать, даже если головы уже нет…

– Подхалииим… – простонал мой сосед.

Чем ты прикончила себя, Анук Ле Мен? Здоровенным молотком?

13

Она жила в девятнадцатом округе, рядом с больницей Робер-Дебре. Шарль приехал на час раньше. Прошелся по маршальскому бульвару,[115] вспоминая сухощавого месье, построившего ее в восьмидесятые годы. Пьера Рибуле, своего преподавателя по градостроительству в Инженерном институте.

Подтянутый, красивый, умный. Который так мало и так хорошо говорил. Он казался самым человечным из всех преподавателей, но Шарль так и не посмел к нему подойти. Рибуле родился за окружной, в дрянном доме, темном и затхлом, и так и не смог этого забыть. Он часто повторял, что, творя красоту, мы приносим «очевидную пользу обществу». Советовал плевать на конкурсы и стараться возродить здоровое соперничество между мастерскими. Открыл им «Гольдберг-вариации», «Оду Шарлю Фурье», тексты Фридриха Энгельса и, главное, Анри Кале.[116] Он строил для человека, для людей: больницы, университеты, библиотеки, достойное жилье на месте бывших ашелемов. И умер недавно, в семьдесят пять лет, оставив после себя множество осиротевших строек.

Именно о такой карьере для Шарля, наверно, и мечтала когда-то Анук…

Он повернул назад и стал искать улицу Аксо.

Прошел нужный ему дом, поморщившись, толкнул дверь какого-то кафе, заказал кофе, который не собирался пить, и прошел вглубь зала. У него опять прихватило живот.

Застегивая ремень, увидел, что дошел до последней дырки.

Подойдя к раковине, вздрогнул. Этот тип в зеркале, что за ужасный вид… да ведь это ты, несчастный!

Последние два дня ничего не ел, ночевал в офисе, раскладывая «кушетку трудоголика» – большое пропахшее табаком полиуретановое кресло, не высыпался и не брился.

Волосы (ха-ха!) отрасли, круги под глазами стали темно-коричневыми, голос звучал насмешливо:

– Ну же… Смелее… Последняя остановка на крестном пути… Через два часа мы с этим покончим.

Оставил монету на стойке и вышел на улицу.

***

Она была взволнована не меньше его, не знала, куда девать руки, провела его в безупречно чистую комнату, извиняясь за беспорядок, и предложила что-нибудь выпить.

– У вас нет кока-колы?

– Ох, все я предусмотрела, но вот этого не ожидала никак… Хотя…

Она вернулась в коридор и открыла шкаф, пропахший старыми кроссовками.

– Вам повезло… Кажется, дети не все выпили…

Шарль не решился попросить льда и выпил свою микстуру теплой, одновременно спрашивая, чуть ли не любезным тоном, сколько у нее внуков.

Услышал ответ, вникать не стал, уверил ее, что это потрясающе.

Он не узнал бы ее, если бы встретил на улице. Помнил хорошенькую брюнетку, скорее полноватую и всегда веселую. Помнил, что у нее была пышная задница, и они часто это обсуждали. Еще она подарила им «Бал в замке Лаз»[117] на сорокапятке. От этой песни Анук была без ума, а они в конце концов ее возненавидели.

– Да помолчите же вы. Послушайте, как красиво…

– Черт, да когда же его наконец повесят, этого парня?!? Мам, мы больше не можем…

Странная копилка, эта память… Джейн, Анук и жених… Вдруг вспомнилось…

Сегодня ее волосы были невообразимого цвета, очки в вычурной оправе, и, ему показалось, что она чересчур сильно накрашена. Под подбородком выделялась разделительная линия тонального крема, брови нарисованы карандашом. Тогда он был не в том состоянии, чтобы думать об этом, но позже, вспоминая то утро, а уж он будет его вспоминать, он поймет. Женщина, активная и кокетливая, готовясь к встрече с мужчиной, который не видел ее больше тридцати лет, не могла поступить иначе. Ну правда!

Он сел на кожаный диван, скользкий, как клеенка, и поставил стакан на подставку, для того и предназначенную, между журналом судоку и огромным телевизионным пультом.

Они взглянули друг на друга. И обменялись улыбками. Шарль, обычно сама любезность, тщетно старался придумать, что бы ей сказать такое приятное, комплимент какой-нибудь, ну хоть что-то, чтобы разрядить обстановку, но увы! Сейчас это было выше его сил.

Она опустила голову, покрутила кольца на пальцах и спросила:

– Так значит, ты архитектор?

Он выпрямился, открыл рот, собираясь ответить… и…

– Расскажите мне, что произошло, – вырвалось у него.

Кажется, она почувствовала облегчение. Плевать ей, архитектор он или мясник, не могла она больше держать в себе то, что собиралась ему рассказать. Только поэтому она и донимала эту воображалу-секретаршу… Найти кого-то, кто знал Анук, рассказать, скинуть с себя этот груз, сбагрить его кому-нибудь, покончить со всем этим, чтоб никогда больше не вспоминать.

– С чего начать?

Шарль задумался.

– Последний раз я видел ее в начале девяностых… Точнее не скажу, не помню… – Он тряхнул головой и улыбнулся, – вернее, стараюсь не вспоминать… Она как обычно пригласила меня на обед, отпраздновать мой день рождения…

Сильви кивнула, приглашая его продолжать. Ее благожелательность выглядела жестоко. Словно хотела сказать: не беспокойся, не спеши, торопиться ведь некуда, сам знаешь… Теперь уже точно некуда.

– …то был самый грустный из моих дней рождений…

За год она сильно постарела. Лицо стало одутловатым, руки дрожали… От вина отказалась и вместо этого курила сигарету за сигаретой. Она о чем-то меня спрашивала, но мои ответы ее не интересовали. Врала, уверяла, что Алексис в полном порядке и передает мне привет, хотя я знал совершенно точно, что это ложь. И она знала, что я знаю… На ней был запятнанный свитер, он пах… не знаю… горем, что ли… Смесью табака и одеколона… И только в один момент она оживилась, когда я предложил ей как-нибудь съездить вместе на могилу Нуну, где после похорон она ни разу не была. Ой, конечно! Отличная мысль! обрадовалась она. Ты помнишь его? Помнишь, какой он был милый? Ты… Слезы хлынули из ее глаз и потопили все остальное.

Рука ее была ледяной. Сжав ее в своих ладонях, я вдруг подумал, что этот старик, годившийся ей в отцы и никогда не любивший женщин, возможно, был ее единственной любовью… Она хотела, чтобы я поговорил с ней о нем, чтобы рассказал все, что помню, все, все, даже то, что она и так прекрасно знала. Я старался как мог, но у меня была важная встреча во второй половине дня, и я размахивал руками, чтобы незаметно посматривать на часы. Да и вообще мне больше не хотелось вспоминать… По крайней мере, вместе с ней. Ее изможденное лицо только все портило… Молчание.

– Я не предложил ей десерт. Зачем? Она все равно ничего не ела… Заказал два кофе и попросил официанта, чтобы вместе с кофе он принес мне счет, потом я проводил ее до метро и…

– И? – спросила Сильви, видно, почувствовав, что настал момент немного ему помочь.

– Я так и не отвез ее в Нормандию, к Нуну.

Я перестал ей звонить. Из трусости, чтобы не видеть, как она все больше и больше опускается, чтобы сохранить ее в моих воспоминаниях, чтобы не дать ей бередить мою совесть. Это было невыносимо… Совесть меня-таки мучила, и я облегчал ее, отправляя ей открытки к праздникам. Поздравительные открытки от фирмы, конечно. Безликие, коммерческие, никакие, как важный начальник я приписывал на них пару строк от руки, да какое-нибудь «Целую» вместо печати. Пару раз я еще звонил ей, помню советовался, когда моя племянница проглотила уж и не помню какое лекарство. А однажды родители, которые давно перестали с ней общаться, сообщили мне, что она уехала, далеко… В Бретань что ли…

– Нет.

– Что, простите?

– Она не уехала в Бретань.

– Вот как?

– Она жила недалеко отсюда…

– Где же?

– Возле Бобиньи…

Шарль закрыл глаза.

– Но почему? – прошептал он, – то есть, зачем? Ведь она же зарекалась, клялась, что… Никогда… Да как же так? Что с ней произошло?

Она подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза, беспомощно опустила руку вдоль кресла и отпустила тормоза:

– В начале девяностых, говоришь… Ну да, наверно… Даты я совсем не помню… Ты был скорее всего последним, с кем она обедала тогда… С чего же начать? Прямо не знаю! Думаю, с Алексиса… На нем она и сломалась… Несколько лет он вообще не подавал признаков жизни. Если не ошибаюсь, ты для них был как бы связующим звеном?

Шарль кивнул.

– Она очень страдала… Ушла в работу, брала дежурство за дежурством, трудилась сверхурочно, никогда не уходила в отпуск, жила одной лишь больницей. Думаю, она уже тогда выпивала, но… не знаю… Это не помешало ей стать старшей медсестрой и работать в самых тяжелых отделениях… Из иммунологии она перешла в неврологию, в то время я тоже оказалась там. Я любила с ней работать… Руководителем она была никудышным: вместо того, чтобы составлять расписания, ухаживала за больными… Помню, запрещала больным умирать… Орала на них, доводила до слез, смешила… Короче, делала то, что делать вообще-то не положено…

Она улыбнулась.

– Но никто и слова не говорил: она была лучшая из лучших. Если она чего и не знала по медицине, она компенсировала это исключительным вниманием к больным. Она не только первой замечала малейшие изменения в их состоянии, самый пустяковый симптом, у нее к тому же была поразительная интуиция… чутье… Ты и представить себе не можешь… А врачи, они прекрасно это поняли и старались делать обход в ее присутствии… слушали, что говорят больные, но если вдруг что-то добавляла она, уверяю тебя, они это учитывали. Я всегда думала, что родись она в другой семье, и будь у нее возможность получить нормальное образование, она бы стала великим врачом. Но она и так была профессионалом, и больные для нее оставались не просто пациентами, она всех помнила в лицо и по именам, фамилиям, все их истории болезни знала наизусть… Врач от Бога, что и говорить.

Она вздохнула.

– Потрясающая женщина, своей жизни у нее не было, потому-то она и давала так много им. Она заботилась не только о больных, но и об их семьях… А еще о молоденьких сестричках, нянечках, которые в палаты зайти боялись, судно подставить не умели… Она гладила больных, обнимала их, ласкала, возвращалась к ним после окончания дежурства, уже без белого халата и чуть подкрасившись, словно навещая их вместо тех, кто не пришел к ним сегодня. Она рассказывала им всякие истории, часто говорила о тебе… Что умней тебя нет никого на свете… Как же она тобой гордилась… Тогда вы еще иногда обедали вместе, и уж обед с тобой, Господи, для нее это было святое. И тут уж ничто и никто не мог ее задержать, вся больница могла сдохнуть! Еще говорила об Алексисе, о музыке… Выдумывала всякие небылицы: концерты, овации, сногсшибательные контракты… Это бывало по вечерам, мы все с ног валились, а в коридоре звучал ее голос… Выдумки, восторги… Этим она и себя успокаивала, и все это понимали. А лотом, однажды утром, телефонный звонок из «Скорой помощи» – как ушат ледяной воды на голову: ее горе-виртуоз умирает от передозировки…

Тут-то она и начала сдавать. Прежде всего, она совершенно этого не ожидала… Я до сих пор удивляюсь, почему… Вечная история о сапожнике без сапог… Думала, он покуривает травку, так, время от времени, чтобы «лучше играть». Ну, да, конечно… И она, эта женщина, лучшая медсестра, с которой мне довелось работать, – я тебе говорила, как ласкова она была с больными, но она умела и жесткой быть, умела построить всех: смерть, замученных врачей, нахальных стажеров, равнодушных коллег, чиновников из министерств, назойливых родственников, мнительных больных, всех, понимаешь? Никто не мог перед ней устоять. Ее фамилию в больнице произносили «Ла Мен», и это звучало как А-минь. Такое сочетание душевности и профессионализма, поразительное, исключительное, это внушало уважение… Погоди, о чем я говорила…

– «Скорая помощь»…

– Ах да… Ну и она запаниковала. Я думаю, она была надломлена, первые годы СПИДа стали для нее настоящей травмой, травмой в медицинском смысле слова, «повреждением и поражением структуры или функций организма». От этой травмы она никогда уже не оправилась… А теперь она узнала, что у ее собственного сына был большой шанс, нет, не то слово, большая вероятность кончить, как все эти несчастные, это ее… Не знаю… она просто сломалась. Хрясь! Как деревяшка. Теперь ей труднее стало скрывать свои проблемы с алкоголем. Она была все та же, но уже другая. Призрак. Робот. Автомат, который улыбается, делает перевязки, раздает указания. Фамилия и должность на халате, от которого пахло вином. Прежде всего, она отказалась от должности старшей медсестры, сказала, что сыта по горло и ей осточертело заполнять эти чертовы бумажки, потом решила перейти на полставки, чтобы иметь возможность заняться Алексисом. Из кожи вон лезла, только чтобы вытащить его и поместить в один из лучших реабилитационных центров. Это стало смыслом ее жизни, и, в общем-то, тогда это ее и спасло… Временный гипс, полумера, потому что…

Тут она сняла очки и долго терла переносицу, потом заговорила снова:

– Потому что… этот гавнюк, прости меня, я знаю, что он твой друг, но другого слова не найти…

– Нет. Он не…

– Что, прости?

– Ничего. Продолжайте, я вас слушаю.

– Он от нее отказался. Когда он восстановился настолько, чтобы произнести что-либо вразумительное, он преспокойно ей объявил, что для продолжения того лечения, которое он получил в «группе поддержки», он не должен больше с ней видеться. Он очень спокойно все это сказал… Понимаешь, мол, мама, это для моего же блага, но тебе не следует больше быть мне мамой. Поцеловал ее, чего не делал много лет, и вернулся к своим, в красивый парк за высокой оградой…

Тогда она впервые в жизни взяла больничный… На четыре дня, как сейчас помню… Через четыре дня вышла на работу и попросила перевести ее в ночную смену. Не знаю, чем она это мотивировала, но знаю другое: проще пить, когда корабль идет тихим ходом… Команда вела себя с ней идеально. До сих пор она была нашим маяком, нашим оплотом, теперь же превратилась в нашу главную больную. Я помню этого чудного старичка, Жана Гиймара, который всю жизнь занимался проблемами рассеянного склероза. Он написал ей замечательное письмо, очень подробное, вспомнил всех пациентов, с которыми они работали вместе, в заключении заверил ее, что если бы ему посчастливилось побольше работать с такими людьми, как она, он бы сумел сделать для больных гораздо больше, и, уйдя на пенсию, чувствовал бы себя счастливее…

Ты как? Может, еще колы?

Шарль вздрогнул:

– Нет, нет, я… спасибо.

– А я вот, прости, налью себе чего-нибудь… Как начинаю бередить все это, у меня прямо сердце заходится. Какая нелепость… Какая чудовищная нелепость… Целая жизнь, понимаешь?

Молчание.

– Нет, вам всем не понять… Больница – это другой мир, те, кто к нему не причастны, не могут понять… Такие, как Анук и я, мы больше времени провели с больными, чем со своими близкими… Эта адски тяжелая жизнь в очень обособленном мире…

Однообразная… Не знаю, как справляются те, у кого нет на это, как раньше говорили, призвания, вроде сегодня это звучит как-то старомодно. Вот все думаю и не понимаю… Просто так этого не вынести… Я даже не о смерти говорю, нет, это не самое сложное… Сложнее веру в жизнь сохранить… Да еще когда работаешь в таких тяжелых отделениях, как не забыть, что жизнь… ну не знаю… что жить это нормальнее, чем умирать. И знаешь, иногда по вечерам, такая предательская усталость наваливается… И руки опускаются, и тогда… Смотри-ка, – пошутила она, – и чего-то я вдруг расфилософствовалась! Ах, как же далеки времена наших конфетных баталий в саду у твоих родителей!

Она встала и пошла на кухню. Он последовал за ней.

Налила себе большой стакан газировки. Шарль прислонился к перилам балкона. Стоял спиной к улице, на тринадцатом этаже, смотрел перед собою в пустоту. Молчал. Ему нездоровилось.

– Конечно, все эти знаки внимания были для нее очень важны, но больше всех ей тогда помог… хотя, помог – не знаю, могу ли я так сказать, потому что все оказалось не так уж просто, некий Поль Дюка. Психолог, работавший с пациентами всех отделений и приходивший несколько раз в неделю по требованию больных.

Добрый он был, должна признаться… И это глупо, конечно, но мне казалось, я прямо-таки чувствовала, что его работа сродни работе уборщиков. Он заходил в палаты, полные миазмов, закрывал дверь, проводил там иногда десять минут, иногда два часа, с нами не разговаривал вообще, даже вопросов не задавал, спасибо еще что здоровался, но когда мы заходили после него… как бы тебе объяснить… в палате менялся свет… Как будто бы он там окно открыл. Одно из тех огромных окон без ручек, всегда закрытых наглухо, по той простой причине, что так уж предрешено…

Однажды вечером, поздно, он зашел в ординаторскую, чего с ним раньше никогда не случалось, кажется, ему понадобился листок бумаги… А она сидела там в темноте с зеркальцем в руке, верно, подкрашивалась.

Простите, сказал он, я зажгу свет? И он ее увидел. И в руке она держала вовсе не карандаш или губную помаду, а скальпель.

Она сделала большой глоток воды.

– Он встал перед ней на колени, обработал ее раны, и не один месяц ходил к ней потом… Он подолгу слушал ее, уверял, что Алексис повел себя абсолютно нормально. И более того, здраво и разумно. И что он вернется, как возвращался раньше. И что она, нет, она не была ему плохой матерью. Никогда. Что он, мол, много работал с наркоманами и те, кого любят, излечиваются легче, чем другие. А уж его-то, видит Бог, еще как любили! Да, – смеялся он, – Бог это видит. Вот если бы его кто так любил! Сыну ее хорошо там, где он сейчас, он все о нем разузнает и ей расскажет, а она должна вести себя как всегда. То есть просто делать то, что делала всегда, и, главное, самое главное, оставаться самой собой, потому что Алексис пойдет теперь своей дорогой, и, возможно, эта дорога уведет его от нее… Ну, на какое-то время… Вы верите мне, Анук? И она поверила и… Ты плохо выглядишь. Что с тобой? Ты весь бледный…

– Наверное, мне надо что-нибудь съесть, но мне… – Он попробовал улыбнуться, – в общем, я… У вас не найдется кусочка хлеба?

– Сильви, – пробормотал он, не переставая жевать.

– Да?

– Вы так хорошо рассказываете… Ее глаза затуманились,

– Это и понятно… После того, как она умерла, я только о ней и думаю… Днем и ночью ко мне беспрестанно возвращаются обрывки воспоминаний… Я плохо сплю, разговариваю сама с собой, задаю ей вопросы, пытаюсь понять… Ведь это она научила меня профессии, с ней связаны все мои профессиональные победы, и именно с ней я как ни с кем хохотала до слез. Она всегда была рядом, когда я нуждалась в ней, всегда находила те самые слова, которые делают людей сильнее… терпимее… Она крестная моей старшей дочери, и когда у моего мужа обнаружили рак, она, как всегда, оказалась на высоте… Со мной, с ним, с детьми…

– Он…

– Нет, нет, – просияла она, – он жив! Но ты его не увидишь, он посчитал, что лучше оставить нас одних… Так я продолжаю? Хочешь еще чего-нибудь съесть?

– Нет, нет, я вас… Я тебя слушаю…

– Так вот, она ему поверила, – говорила я, – и тут я увидела, увидела собственными глазами, на что способна любовь. Она распрямилась, перестала пить, похудела, помолодела, горе отпустило ее, ты вот говорил, что от нее горем пахло, а она стала прежней. Прежнее лицо. Те же черты, улыбка, веселые глаза. Ты же помнишь, какая она была, какие фортели выкидывала? Заводная, смешная, сумасшедшая. Как бесстыжая школьница, которая влетела в спальню к мальчишкам и избежала наказания… И красивая, Шарль. Такая красивая…

Шарль все помнил.

– И все это он… Этот Поль… Ты даже не представляешь, как я радовалась, глядя на нее. Думала про себя: наконец-то, Жизнь отдает ей должное. Она это заслужила… В тот момент я уволилась. Как раз из-за мужа… Он пошел на поправку и, затянув пояса, мы уже могли обходиться без моей зарплаты. И потом, дочь ждала ребенка, Анук вернулась, в общем… Все, решила, пора бросать это дело и заняться семьей… Родился Гийом, я снова стала жить, как нормальные люди. Без стрессов, без дежурств, не сверяясь с календарем всякий раз, когда куда-либо приглашают, без всех этих запахов… Подносы с едой, дезинфицирующие средства, кофе, кровь, лекарства… Все это я променяла на прогулки в сквере и пачки печенья… С Анук мы почти не виделись, время от времени созванивались. Все шло хорошо.

А потом однажды ночью она позвонила мне и стала говорить что-то невнятное. Единственное, что я поняла: она опять пьяна… На следующий день я поехала к ней.

Он написал ей письмо, которое она никакие могла понять. Просила, чтобы я, я, прочла его и объяснила. Что он там говорит, а? Что говорит?!! Он ее бросает или не бросает? Она была… просто убита. И я прочитала это…

Покачала головой.

– …это дерьмо, приправленное всяческой тарабарщиной и заумью из лексикона психиатров… Вроде бы так все деликатно, сплошь красивые слова. Ну, как бы достойно, благородно, но на самом деле… просто подлость.

– Так что? Что? – молила она. – Что все это значит, как ты думаешь? Со мной-то что?

Что я могла ей сказать? Тебя просто нет. На, погляди… Ты больше не существуешь. Он настолько тебя презирает, что даже не считает нужным нормально объясниться… Нет… Я не могла. Я просто обняла ее и тогда, конечно, она поняла.

Знаешь, Шарль, я сто раз это видела и никогда этого не пойму: почему люди, которые блестяще выполняют свою работу и объективно делают столько добра, в обычной жизни оказываются просто подонками? А? Как это возможно? Где, в конце концов, где она, их человечность?

Я пробыла с ней весь день. Боялась оставить одну. Была уверена, что она в лучшем случае напьется до бесчувствия, а в худшем… Умоляла пожить немного у нас, в комнате девочек, мы не будем ее беспокоить и… Она высморкалась как следует, заколола волосы, утерла глаза, подняла голову и улыбнулась мне. Какой-то жуткой, застывшей улыбкой – в жизни никогда такого не видела.

А ведь ей было в тот момент… Ладно… Не будем об этом. Она постаралась растянуть ее надолго, эту свою улыбку. И, провожая меня, уверяла, что я могу спокойно ехать, и ничего такого она не сделает, что с ней и похлеще бывало, и теперь ее голыми руками не возьмешь.

Я сдалась, но с условием, что могу ей звонить в любое время дня и ночи. Она рассмеялась. И сказала, ладно. И добавила, что я настоящая зануда… И действительно, она держалась. Я была поражена. В то время мы стали видеться чаще, я очень внимательно к ней приглядывалась, белки глаз были нормальные, от пальто, которое я вешала сама, не пахло, никаких признаков… Она не пила… Молчание.

– Теперь я думаю, что именно это и должно было бы меня насторожить. То, что я тебе сейчас скажу, это ужасно, но, на самом деле, пока она пила, это означало, что она живет и хоть как-то… не знаю… борется, что ли… Знаешь… я столько всего тут передумала… А потом она вдруг сказала мне, что увольняется. Я как с неба свалилась. В тот день, я хорошо его помню, мы были с ней в чайной, потом прошлись по Тюильри. Была прекрасная погода, мы шли под ручку, и тут она объявила: все, я бросаю работу. Я замедлила шаг и долгое время молчала, ожидая продолжения… Я ухожу, потому что… или я ухожу из-за того, что… Но нет, больше она ничего не сказала. Почему, Анук, почему? – в конце концов выговорила я, – тебе же всего пятьдесят пять… Как же ты будешь жить? На что? А думала, прежде всего, «для кого» и «для чего», но не решилась сказать это прямо. Она ничего не ответила. Вот так.

А потом раздался шепот:

«Все, все… Они все меня бросили. Один за другим… У меня осталась одна только больница, понимаешь? И вот тут первой должна уйти я, иначе, я знаю, я этого не переживу. Чтобы хоть что-то в моей поганой жизни не причинило мне боль. Вот ты только представь, как меня будут провожать на пенсию, – ухмыльнулась она. – Забираю подарок, целуюсь со всеми, и… что потом? Куда иду? Что делаю? Помираю». Я не знала что ответить, но это было и не важно: она уже влезла в заднюю дверь автобуса и прощалась со мной через окно.

Сильви поставила стакан на стол и замолчала.

– А потом? – рискнул Шарль. – Это… это конец?

– Нет. Но… на самом деле, да…

Извинилась, сняла очки, оторвала кусочек бумажного полотенца, и испортила весь свой макияж.

Шарль встал, отошел к балкону, на сей раз повернулся к ней спиной, и вцепился в перила, как в леера.

Ему хотелось курить. Не решился. В этом доме человек переболел раком. Может, это и не было связано с курением, но как знать? Посмотрел на видневшиеся вдалеке башни и снова стал думать о тех людях, в Ренне…

Тех, кто никогда ее не любил. Не называл настоящим именем. Кто сделал ее ущербной, неполноценной пьяницей. Кто протягивал к ней руки, только для того, чтобы взять ее деньги. Те самые, которые она зарабатывала, запрещая больным умирать, пока Алексис сам застегивал портфель и вешал ключ на шею, но благодаря которым – и за это им большое спасибо – одним особенно тоскливым вечером, Нуну удался потрясающий спектакль-импровизация.

– Ну кончай, Сокровище, переживать из-за этих кретинов… Кончай сейчас же. Чего от них еще ждать, а?

И пошарив на кухне в поисках нужной ему бутафории, всех их изобразил.

Ну, прямо как живых.

Папаша ругается. Мамаша его утешает. Старший брат дразнится. Младшая сестра шепелявит. Дед заговаривается.

А старая тетка чешет спину после банок. А старый дядька пукает И собака тут, и кошка, и почтальон, и мсье кюре, и даже сельский полицейский, одолживший трубу у Алексиса… И все это было так весело, словно мы и правда отужинали в семейном кругу…

Он вдохнул поглубже бульварной свежести и, Господи, как же он не любил это слово, сформулировал то, что мучило его последние полгода. Хотя нет, вот уже двадцать лет:

– Я… Я тоже такой…

– Какой?

– Я тоже ее бросил…

– Да, но ты же очень ее любил…

Он обернулся, и она добавила, при этом на лице ее появилась насмешливая ямочка:

– Не знаю, почему я собственно сказала «очень»…

– Это было так заметно? – забеспокоился наш постаревший мальчик.

– Нет, нет, успокойся. Почти что нет. Примерно, как наряды Нуну…

Шарль опустил голову. От ее улыбки у него зачесались уши.

– Знаешь, я не решилась прервать тебя, когда ты сказал, что Нуну был ее единственной любовью, но в тот день на кладбище, когда я увидела эти оранжевые буквы, точно салют среди всего этого… скорбного уныния, я поклялась себе больше не плакать, но, признаюсь, не выдержала… Потом на соседнюю могилу пришла эта жуткая женщина и завелась. Она, мол, видела того негодяя, который все это сделал, просто стыд и срам… Я ничего не ответила. Что она понимает, старая карга? Но про себя подумала: этот негодяй, как вы говорите, был любовью всей ее жизни.

Ты только не смотри на меня так, Шарль, я уже сказала тебе, не хочу больше плакать? Хватит с меня… И вообще, не такими бы она хотела нас видеть…

Она взяла еще один носовой платок.

– Она носила твою фотографию в кошельке, говорила о тебе постоянно, и только хорошее. Говорила, что ты – единственный мужчина в мире, и тут уж, конечно, бедный Нуну не в счет, кто относился к ней по-человечески…

Какое счастье, говорила она, что я встретила его, это примирило меня с остальными… Говорила еще, что если Алексис все же выпутался, то только благодаря тебе, потому что, когда вы были маленькими, ты заботился о нем лучше, чем она… Ты всегда помогал ему делать уроки и готовиться к выступлениям и не будь тебя, неизвестно еще до чего бы он докатился… И весь их сумасшедший дом только на тебе и держался…

– И одно только… – добавила она.

– Что?

– Приводило ее в отчаяние, это то, что вы поссорились…

Молчание.

– Ладно, Сильби, – с трудом выговорил он, – давай, пора заканчивать…

– Ты прав. Уже скоро… Значит, ушла она из больницы по-тихому. Договорилась с начальством, что якобы уезжает в отпуск, и больше не вернулась. Все, конечно, страшно расстроились, что не смогли выразить ей свое восхищение и любовь, но раз уж она сама так захотела… Зато она получала письма. Сначала она их читала, но потом призналась мне, что больше не может. Если бы ты только видел… Их было столько… Мы перезванивались все реже, наши разговоры становились все короче. Сначала потому, что ей было особенно нечего мне рассказывать, потом у моей дочки родилась двойня, и у меня не осталось ни одной свободной минутки. А еще она сообщила мне что они с Алексисом снова вместе, и тогда я, наверно, подсознательно, решила, что он принял эстафету. Что теперь его черед… Знаешь, как это бывает с людьми, за которых ты очень беспокоишься… Когда тебе кажется, что дело пошло на лад, ты так рад, что можешь передохнуть… И я поступила так же, как ты… Ограничилась соблюдением приличий: поздравляла с днем рождения, Рождеством, сообщала о рождении внуков и посылала открытки… Прошло время, и постепенно она превратилась в воспоминание о моей прежней жизни. Чудесное воспоминание…

А потом одно из моих писем вернулось обратно. Я позвонила ей, но ее телефон был отключен. Что ж, подумала я, наверное, переехала жить к сыну куда-нибудь в провинцию, нянчится с внуками… Сама позвонит рано или поздно, и уж тогда две слабоумные старушки наболтаются вволю…

Она так и не перезвонила. Что ж… Это жизнь… А потом, года три назад, я ехала в RER, и в глубине вагона сидела стройная пожилая дама. Помню, первое, что я сказала себе: вот бы мне так выглядеть в ее годы… Знаешь, как говорят: «Красивая старость». Пышная копна седых волос, никакого макияжа, лицо как у монашек, все в морщинах, но моложавое, тонкая талия и… она подалась немного вперед, в мою сторону, чтобы пропустить кого-то к выходу, и я обалдела.

Она меня тоже узнала и улыбнулась приветливо, словно мы только вчера расстались. Я предложила ей сойти на следующей станции и выпить по чашечке кофе. Я чувствовала, что она не горит желанием, и все же, чтобы доставить мне удовольствие…

И ведь она всегда была такая болтушка, балаболка… а тут я с большим трудом добилась, чтобы она хоть что-то рассказала о себе. Да, ей подняли квартплату, и она переехала. Да, район не из приятных, но все друг другу помогают, она нигде такого раньше не встречала… По утрам работает в диспансере, в остальное время – на общественных началах. Принимает людей у себя дома или ходит к ним… Деньги ей все равно не очень-то нужны… Там все держится на бартере: тарелка кускуса за перевязку, починка крана за укол… Она выглядела на удивление спокойной и совсем не несчастной. Говорила, что никогда не была так довольна своей работой. Что чувствует себя еще нужной, сердится, когда ее называют «доктором», и потихоньку таскает лекарства из диспансера. Те, у которых кончается срок годности… Да, живет одна… А ты – спросила она, – как ты?

Ну, стала я ей рассказывать про свое житье-бытье и в какой-то момент поняла, что она меня не слушает. Сказала, что ей пора. Ее ждут.

А как Алексис? О… тут она слегка помрачнела… Он живет далеко, и потом, она чувствует, что невестка ее недолюбливает… Ей всегда кажется, что она им мешает… Но все хорошо, у него двое замечательных детей, старшая дочка, сыну три годика, и это самое главное. С ними все в порядке.

Мы вернулись на платформу метро, и тут я спросила, что слышно о тебе. Как там твой Шарль? Она улыбнулась. Ну да, конечно… Ты много работаешь, ездишь по всему миру, у тебя большое агентство рядом с Северным вокзалом, ты живешь с потрясающей женщиной. Настоящей парижанкой. Такой элегантной… И у вас тоже взрослая дочь… Вылитая ты…

Шарль покачнулся.

– Но как… откуда она…

– Не знаю. Думаю, она никогда не теряла тебя из виду.

Его лицо исказилось.

– На следующей остановке я вышла сама не своя, ну а потом… мне снова довелось услышать о ней только тогда, когда мне сообщили о ее похоронах.

И позвонил мне не Алексис, а одна из ее соседок, с которой она дружила, – она отыскала мой номер телефона среди ее вещей.

Она поплотнее закуталась в свитер.

– Ну вот и последний акт… Холод собачий, за несколько дней до Рождества, на нищенском кладбище. Ни церемонии, ни речей, ничего. Даже могильщики были смущены. С тревогой посматривали на собравшихся, может, кто-нибудь хоть что-то скажет, но нет. Тогда, выждав немного, они подошли к гробу, постояли еше минут пять, как бы прощаясь с покойной, сцепив опушенные руки, ну а потом, что им оставалось – в конце концов, опустили свои веревки, за это им и платили…

Я удивлялась, что тебя нет, но ведь она говорила, что ты часто ездишь в командировки…

Впереди меня почти никого не было. Только одна из ее сестер, которой, судя по всему, было смертельно скучно, и она все теребила свой сотовый, Алексис с женой, еще какая-то пара и пожилой мужчина в чем-то вроде формы Красного Креста, он плакал навзрыд, и… и, собственно все.

Но за нами, Шарль, за нами… Человек пятьдесят, шестьдесят… А может, и того больше… Много женщин, детей, совсем маленькие и подростки… верзилы, не знавшие, куда девать свои длиннющие руки, старухи, старики, в праздничных костюмах, с букетами цветов, с роскошными украшениями и какой-то мишурой на куртках, хромые, калеки, с шрамами на лицах… Кого там только не было! Все те, кому она когда-либо помогла, так я думаю…

Ну и сборище… И ведь ни шороха, ни звука. Мертвая тишина, но когда могильщики отошли в сторону, вдруг раздались аплодисменты. Которые не смолкали очень долго…

Я впервые слышала аплодисменты на кладбище, и тут я наконец позволила себе заплакать: ее память почтили должны образом… Сомневаюсь, что священник или еще какое-нибудь там трепло могли бы сделать это лучше…

Алексис узнал меня и бросился ко мне. Он всхлипывал, и я плохо понимала, что он бормочет. Что-то вроде того, что он был плоим сыном и не уберег ее. Я спрятала руки в карманы: было холодно, а его слова казались мне слишком пустыми. Его жена натянуто мне улыбнулась и подошла, чтобы оторвать от меня Алексиса. А потом я ушла, потому что… потому что мне больше нечего было там делать… Но на парковке какая-то женщина окликнула меня по имени. Это она мне звонила… Сказала: Пойдемте, выпьем чего-нибудь погорячей. Приглядевшись к ней, я тут же поняла, что горячие напитки, конечно, не входили в ее рацион. Она и правда заказала себе пастис…

От нее-то я и узнала, как последние годы жила Анук. И сколько она сделала для всех этих людей, и не только для них, ведь все-то, конечно, прийти не смогли. Мест в автобусе сына Сэнди не хватило! Да и автобус вообще-то был не его…

Я не буду тебе все пересказывать, ты ее знал не хуже меня… И ты можешь себе представить… Эта дама выражалась не слишком красиво, но в какой-то момент сказала нечто удивительное: «Эта женщина, я вам о ней так скажу, штука в том, что у нее сердце было такое большое, как резиновый мешок, вот как…»

Да, забавно.

– Отчего она умерла? – спросила я. Но она больше не могла говорить. Вконец расстроилась… Как вдруг у меня за спиной распахнулась дверь, и она закричала: Жанно! Иди поздоровайся с дамой! Это подруга Анук!

Это был тот самый старик, который рыдал на кладбище, с носовым платком размером с кухонное полотенце, в плащ-палатке сотрудника Красного Креста времен Первой мировой. Он криво мне улыбнулся, и я сразу поняла, что это был ее последний любимчик. Он мне чем-то напомнил Нуну. Во всяком случае, наряжен был не хуже… Рада знакомству… Он сел напротив меня, а она пошла к барной стойке заливать свое горе. Я видела, что ему тоже хочется излить душу, но я устала. Мне хотелось уйти поскорее и побыть, наконец, одной… Поэтому я сразу перешла к делу: что же все-таки произошло? И вот, под грохот телевизора и игровых автоматов, я узнала, что наша прекрасная Анук, всю жизнь плевавшая смерти в лицо, в итоге, покончила с собой.

Почему? Он не знал. Наверно, их было много, этих причин…

Два раза в неделю она работала в «Хлебе друзей», продуктовом магазинчике для бедноты. Однажды зашла к ним клиентка с выводком малышей, не захотела покупать ни мясо, потому что оно не халальное, ни бананы, потому что они перезрелые, ни йогурты, потому что срок их годности истекает завтра, и по ходу еще отвесила оплеуху одному из детей, и тут Анук, всегда такая любезная, просто взбесилась.

Да так вам и надо, беднякам проклятым, потому что вы и правда кретины, орала она, и что это за бред. Мясо ей не нравится, а у самой дети такие бледные и забитые?! И если ты, шлюха, еще хоть раз его пальцем тронешь, один только раз, слышишь, я тебя по стенке размажу! Ишь ты, мобильником новым размахиваешь, по десять евро в день выкидываешь на сигареты, а дети твои посреди зимы без носков ходят! И что это за синяк? Сколько лет ему? Три? Ты чем его била, дрянь, если у него такой след остался? А, скотина?

Клиентка удалилась, понося Анук, а Анук сияла с себя фартук и сказала, что все. Больше не вернется. Больше она не может.

И вот еще что, – пробурчал этот толстяк… Жанно, – было как раз пятнадцатое декабря, и сын до сих пор не позвал ее на Рождество, и она не знала, оставить ли подарки для внуков у себя или послать по почте. Бред какой-то, но это ее очень беспокоило… Да еще девчонка эта… не помню имя… Анук ей очень помогла со школой и все такое, пристроила ее потом на стажировку в мэрию, так вот эта малышка объявила ей, что она беременна… В семнадцать лет… Ну и Анук ей сказала, чтобы та ей на глаза не показывалась, если не сделает аборт…

Хотите, я вам скажу, от чего она умерла? От отчаяния. Вот от чего. Это Жоэль – он кивнул в сторону мадам «погорячей», – это она ее нашла. В ее квартире было пусто. Никакой мебели. Ничего. Вообще ничего. Говорят, она все отдала Маусам.[118] Осталось только кресло и еще это… знаете, такая штуковина, где вода течет… – Фонтанчик, что ли? – Да нет, как в больницах, да знаете вы, с проводочком… – Капельница? – Точно! Полиция сказала, что она покончила с собой, а врач сказал, что нет, что она сделала себе эту назию… Жоэль плакала, и он сказал ей, что она совсем не страдала, просто уснула. Хотя… Да ладно…

– А вы… Вы с ней дружили?

– Ну, можно, конечно, и так сказать, но я был ее помощником, понимаете… Ходил вместе с ней по больным, носил ее сумку и все такое…

Молчание.

– Теперь все станет дороже… – произнес, наконец, Жанно.

– Что дороже?

– Ну, доктор…

Сильви встала. Взглянула на часы, поставила на газ кастрюлю с водой и продолжила совсем тихо, глядя в пустоту:

– По дороге домой, стоя в пробке, я вспомнила одну фразу, которую она произнесла тысячу лет назад, когда мы скулили в раздевалке после какой-то особенно тяжелой смены: «Знаешь, что я тебе скажу, красотуля моя… в нашей профессии есть только одно преимущество: она позволит нам умереть, не досаждая людям…»

Она подняла голову:

– Ну вот, мой дорогой Шарль, и все, что я знаю…

Она начала суетиться, и он почувствовал, что пора оставить ее в покое. Не решился ее обнять. Она догнала его уже на лестнице.

– Подожди! У меня для тебя кое-что есть… – И она протянула ему коробку, заклеенную широким скотчем, на которой большими буквами было написано его имя.

– Это все тот же старик… Спросил меня, не знаю ли я некоего Шарля, и достал вот это из-под плаща. Потом добавил: у нее дома только и было, что большая сумка для сына с подарками для его детей, и вот это вот…

Шарль сунул коробку под мышку и пошел куда глаза глядят, ничего не соображая. Улица Бельвиль, Фобур-дю-Тампль, площадь Республики, улица Тюрбито, бульвар Себастополь, Ле Аль, Шатле, Сена, улица Сен-Жак, как в тумане, Пор-Рояль случайно. Когда он почувствовал, что немного очухался и физическая усталость начинает заглушать нервное потрясение, не замедляя шага, достал связку ключей, выбрал какой потоньше и разрезал скотч.

Коробка из-под детской обуви. Положил ключи обратно в карман, ударился о столб, извинился и открыл крышку.

Пыль, моль да и просто время сделали свое грязное дело, но он сразу его узнал. Это был Мистенгет, чучело голубя Ну-ну…

Но? Как…

Единственное, что ему пришло в голову: прижать коробку к себе крепко-накрепко. И все.

И с ним больше ничего не могло случиться.

Вот и хорошо. Все равно он уже слишком устал, чтоб идти дальше.

14

Под щекой почувствовал, тепло. Закрыл глаза, и ему стало хорошо.

Увы, его уже стали донимать. Целая толпа народу.

Я его не видел! Не видел! Все из-за этих новых автобусных полос! И сколько еще этим уродам нужно трупов? Я же сказал, я его не видел! Он же сам переходил не по зебре?! Ох, черт… Я его не видел…

Месье? Месье?

Вы в порядке?

Он улыбался.

Идите вы все…

Вызовите скорую, услышал он. Нет, вот этого не надо. Решил встать.

Только не в больницу…

Хватит с него больниц. Он протянул ладонь, схватился за чью-то руку, еще за одну, дал себя поднять, махнул в сторону коробки, кивком поблагодарил, и, с чужой помощью доковылял до тротуара.

Вы можете двигать рукой? Другой… А ногами… Лицо поранено… Да, но у вас шок, а это знаете… Осложнения могут начаться не сразу… Вас вырвало или нет? Оставьте его в покое… Может, все же вызвать неотложку? Могу вас отвезти в больницу… Тут же совсем рядом больница, эта, ну как ее? Уверены? Нельзя его так оставлять. Что он говорит?

Говорит, что уверен.

Рой рассеялся. Мертвец, который не желает умирать, это не так интересно.

И потом… раз все в порядке, значит все в порядке. Один добропорядочный гражданин предложил ему записать номер машины и выступить свидетелем в страховой компании.

Шарль прижимал к себе коробку и отрицательно качал головой. v

Нет, спасибо. Его просто немного оглушило. Пройдет. Не стоит беспокоиться.

С ним остался только какой-то клошар. Не из сострадания, просто ему было скучно.

Шарль стрельнул у него сигарету.

Наклонившись к огоньку зажигалки, чуть не потерял сознание. Как можно медленнее выпрямился, облизал губы, чтобы не испачкать фильтр, и глубоко затянулся, полной грудью вдыхая покой.

Много времени спустя, возможно, через час, его ангел-хранитель вытянул руку вперед.

И указал ему на витрину аптеки.

Молоденькая стажерка Жеральдина, как значилось у нее на груди, вскрикнула, увидев его. Прибежала ее начальница, усадила его на стул и там уж всласть над ним поизголялась.

Самый кайф для лекаря…

Новый его друг остался на улице и подбадривал его, показывая кулак с поднятым вверх большим пальцем.

Новому другу, видимо, нравилась Жеральдина…

Шарль сильно морщился. Его лицо, а точнее то, что от него осталось, оттерли, промыли, продезинфицировали, изучили, прокомментировали и обклеили маленькими ранозаживляющими пластырями.

Он встал, опершись на стенд, дохромал до кассы, набрал каких-то мазей в обмен на обещание дойти до врача, наврал, поблагодарил, расплатился и вернулся в строй.

Его новый друг исчез. Шарль добрел до табачной лавки, удивляясь тому, сколько взглядов, и до чего же уклончивых, притягивает к себе.

Хозяин бара оказался не столь впечатлительный. Уж он-то повидал всякого…

– И как это понимать? – пошутил он. – Утром угодили под автобус?

Шарль улыбнулся ровно настолько, насколько позволяла боль:

– Под грузовичок…

– Мда… В следующий раз давайте-ка поосторожнее… Бармен. Парижский бармен, да еще и с юмором… Какая прелесть…

Заказал кружку пива в его честь.

– Держите! Я вам соломинку в стакан положил… Чего? Голодны? Николь! Принеси-ка нам пюре для молодого человека!

И Шарль, примостившись одной ягодицей на табурете за барной стойкой, подкрепился, едва шевеля губами и слушая месье Николь, который выдал ему длинный список всех раненых, раздавленных, изувеченных, хромых, погибших и прочих несчастных, которых он перевидал за двадцать пять лет своей службы в столь удачном месте (угол большого перекрестка – что еще нужно для хорошей торговли!).

– У меня тут где-то завалялась петиция против этих дурацких автобусов на встречном направлении, вас это интересует?

– Нет.

Продвигался с трудом, сжимая в одной руке коробку, другой поддерживая ногу. Заблудился.

Конечно, не на улице Монж, а…

Набрал номер Лоранс, как в «русскую рулетку» сыграл: приложил телефон к виску и подождал.

Автоответчик.

Развернулся и толкнул дверь агентства по аренде машин, мимо которого только что проходил, вернее, пять минут ковылял.

Уверил менеджера, что это так, ерунда, стеклянная дверь. Ааа… ответил тот с облегчением, да, вот один мой коллега тоже… Три шва, представляете? Шарль пожал плечами. Воображала он, твой коллега…

В последний момент, взглянув на свое распухшее колено, решил подстраховаться:

– Погодите! Дайте-ка мне лучше с автоматической коробкой…

Чуть не плача от боли, протиснулся за руль маленькой городской машинки категории А, посмотрел свой ежедневник, нашел нужную страницу, подстроил зеркала и осознал, что в путешествие с ним отправляется Человек-Слон.[119]

Поблагодарил его за столь… неожиданную компанию, свернул налево и направился к Орлеанской заставе.

Загорелся зеленый. Тронулся с места, бросив взгляд на приборную панель.

Если все пойдет нормально, к ужину он будет у Алексиса.

Подавил улыбку, чтобы не причинять себе боль, но сердце его ликовало.

– III -

1

В начале все было просто, ведь он принял решение. Выбрался из города, ехал быстро, дистанцию не соблюдал.

Понятия не имел, что его ждет, но не боялся. Ничего больше не боялся. Ни своего лица в зеркале, вернее того, что от него осталось, ни усталости, ни того, что стояло у него перед глазами: эта женщина, которая сосредоточенно ищет вену, прокалывает ее длинной иглой, тщательно закрепляет катетер, в последний раз разжимает кулак, отпускает жгут, включает капельницу, задает скорость подачи смерти и садится обратно в единственное кресло посреди абсолютно пустой квартиры. Нет… Его больше ничем не проймешь.

Мчась по скоростному шоссе, позвонил секретарше, потом оставил сообщение на автоответчике Лоранс.

– Очень хорошо, я все отменю. Да, в понедельник вечером… Вылет без пятнадцати восемь. Мне вроде удалось забронировать вам местечко получше. Код билета я уже знаю, вам есть чем записать? – спросила первая.

– Получила твое сообщение, – в конце концов, перезвонила вторая. – Все в порядке, это очень кстати, ты же знаешь, в эти выходные на меня свалились мои кореянки… (Нет, он этого не знал). И еще, раз уж я до тебя дозвонилась, ты не забыл про Матильду? Ты обещал отвезти ее в понедельник в аэропорт. Это днем, после двенадцати, я перезвоню, уточню… (опять Air France, его вторая родина…). На карманные расходы ты ей дашь? Фунты у тебя остались?

Нет, нет. Он не забыл. Ни о своей девочке, ни о том, что должен лететь в Нью-Йорк на юбилей Ховарда.

Шарль никогда ничего не забывал. Это была его Ахиллесова пята… Что там Анук говорила? Что он умный? Да вовсе нет… Он так часто работал с действительно выдающимися людьми, что на свой счет не питал никаких иллюзий. И если все эти годы он успешно морочил и обманывал всех подряд, то только благодаря своей памяти… Все, что он читал, видел, слышал, он запоминал.

Сегодня он был занятой человек, нагруженный, loaded по-английски, как игральная кость, на которой всегда выпадает нужное число.[120] Его ужасные мигрени, на время отступившие под натиском более сильной боли, очевидно, имели невротическое происхождение. Досадный сбой в отлаженной программе. Письмо Алексиса и, как следствие, обрушившееся на него цунами, его детство, его воспоминания, Анук, то немногое, что мы уже знаем о ней и все, о чем он умолчал, что предпочел оставить только для себя, чтобы уберечь ее, а еще из целомудрия, – этот переизбыток эмоций исчерпал лимит его памяти. И что же ему теперь: пить таблетки, уповать на регенерацию клеток, обследовать голову? Ну да, конечно, только все это ничего не даст. Свои файлы придется восстанавливать самому.

– Ты где? – спросила Лоранс.

– В районе Сент-Арну… На шоссе…

– Почему? У тебя там новая стройка?

– Да, – соврал он.

Но это была правда.

Однако чем дальше отступал перед ним горизонт, тем больше он сомневался в целесообразности своего путешествия. Он покинул левый ряд и пристроился за огромным грузовиком.

Машинально, перед каждым съездом с шоссе порывался включить поворотник.

Всему виною его память, уверял он. Хм… Ложная скромность… Частичное затемнение от слепящего солнца – удобная штука, когда едешь на юг… Давайте-ка поговорим немного о нем, воздадим должное нашему пострадавшему.

Архитектором Шарль стал случайно, в знак уважения, из преданности, и потому, что на редкость хорошо рисовал. Конечно, все, что он видел, понимал, он запоминал, но еще и воспроизводил. Легко. Естественно. На листе бумаги, в пространстве, перед любыми зрителями. И даже самые придирчивые критики, в конце концов, отступали. Но одного таланта недостаточно. То, что он так хорошо рисовал, было результатом его интеллектуальных способностей, его проницательности.

Он был спокойным и терпеливым, поэтому думать, работать рядом с ним считалось привилегией. Больше того, это воспринималось уже не как работа, а как игра. Ему не раз предлагали преподавать, отказывался из-за нехватки времени, но в агентстве любил окружать себя молодежью. В этом году Марк и Полина, раньше – тот самый гениальный Джузеппе, а еще сын его приятеля О'Браяна – всех студентов в просторном офисе на улице Лафайетт встречали с распростертыми объятиями.

Шарль был с ними строг, заваливал работой, зато держался ними на равных. Вы моложе, значит энергичнее меня, – нападал он, – так докажите это! Вот что бы вы сделали здесь? Терпеливо выслушивал их, мог разнести в пух и прах, но иногда не унижал. Советовал копировать, рисовать как можно больше, пусть плохо, путешествовать, читать, слушать музыку, заняться сольфеджио, ходить по музеям, по соборам и паркам…

Огорчался их полному невежеству, потом вдруг вздрагивал взглянув на часы. Как? Вы еще не проголодались? Конечно да. И что? И почему же я до сих пор тут, как идиот, разглагольствую? Вы же не на лекции в Школе изящных искусств![121] Ну ладно, в качестве извинения, курс на «Терминюс Нор».[122] Всем желающим – большая тарелка морепродуктов! Но, едва усевшись, нет, это сильнее его, заставляет их опустить меню и оглядеться. Школа Нанси, ар-деко, новые упрощения, реакция на ар-нуво, четкость форм, строгие геометрические линии, бакелит, хромированная сталь, редкие породы дерева и… и официант уже тут как тут.

Вздох облегчения в рядах его слушателей.

В их кругу многие относились к нему свысока. Его упрекали за… как бы это сказать… за некоторую традиционность, что ли. В молодости из-за этого сильно переживал. Но прислушался. Потому и объединился с Филиппом – этот парень был… более непосредственным, что ли, не боялся эмоций, и вместе с тем его принципиальность, талант, креативность вызывали восхищение. В профессиональном плане их тандем удался, но студенты тянулись именно к Шарлю.

Даже самые восторженные. Одержимые, увлеченные, готовые умирать от голода у подножья собственной Саграда Фамилия.[123]

Таков был Шарль.

Здравомыслящий, сдержанный… Долгое время сам себя из-за этого стыдился. В плохие дни думал, что он все-таки сын своего отца, и, как и тот, ничего на самом деле в жизни не достиг и никогда не достигнет. Бывало и по-другому, как в то зимнее утро, несколько месяцев назад, когда он опаздывал, выскочил из такси, застрявшего в пробке, и вдруг очутился в полном одиночестве посреди Квадратного двора Лувра, где не бывал уже тысячу лет, позабыл о назначенной встрече, остановился и перевел дух.

Холод, свет, совершенство пропорций, ощущение могущества без всякого давления, божественный след, оставленный человеческойрукой…

– Черт возьми! Вот она, чистая классика! – оглядывался он вокруг себя, обращаясь к голубям.

Да, но этот фонтан… ни к селу, ни к городу. Пошел дальше, надеясь, что Леско, Лемерсье и вся их компания,[124] с высоты небес плюют в него время от времени забавы ради.

Сразу оговоримся. Его критиковали, или пытались критиковать, в основном его соплеменники, разве что за его нравственную позицию и пристрастия, но ни в коем случае не за качество его работы. Благодаря его инженерному образованию (которое иными вечерами он считал своим слабым местом, помехой), его одержимости деталями, доскональному знанию конструкций, материалов и прочей физики, репутация Шарля уже давно находилась на недосягаемой высоте.

Просто он следовал теории гениального Питера Раиса, а до него Одена,[125] согласно которой по ходу проекта кому-то всегда приходится брать на себя неприглядную роль шекспировского Яго и направлять в нужное русло порывы чужих страстей.

Говорите, привержен к классике? Ну и пусть… Но уж никак не консерватор. Напротив, только и делал, что доказывал промышленникам, заказчикам, политикам и широкой общественности преимущества идей, которые в сто раз, в тысячу раз интереснее всех этих совершенно банальных построек, пусть и приукрашенных постмодернистскими или псевдоисторическими побрякушками, пожалуй, это и было самое трудное в его работе. В общем, и так ему доставалось со всех сторон, а тут еще почувствовал себя Perplexe'd in the extreme[126] – как Отелло «в буре чувств».

Да и слава Богу, между прочим. Правда, роль была покороче…

Эй! Папаша! Ты что, заснул? – встряхнулся он и перестроился в средний ряд. – Что за тарабарщину ты несешь. И с чего это ты вдруг про Раиса да про Мавра заговорил?

Премного извиняюсь. Это все память, опять сбивает с пути…

Конечно.

Она была права…

Вспомни-ка.

В последний раз…

Когда она вошла в ресторан и увидела, чем ты занят, все эти твои расчеты… целуя тебя, она тебя жалела. Она говорила тебе, что нельзя в твоем возрасте столько времени тратить на то, чтобы раскладывать жизнь по полочкам. Она знала, знала: ты возразишь ей, что это твоя учеба и все такое, но…

Но?

Замолчал. Больше не пытался анализировать, устал. На следующем съезде пора сворачивать.

Нет.

Будь любезен. Пожалуйста. Вернись.

Не для того мы следовали за тобой, чтобы уже в Рамбуйе[127] повернуть обратно.

Зачем все время размышлять? Жить так, словно руководишь проектом, строить планы, моделировать, что-то сооружать на скорую руку, рассчитывать, предвидеть, предвосхищать? Зачем ты взваливаешь на себя всю эту работу? Ты говорил, что больше ничего не боишься…

Я лгал.

А чего ты боишься?

Я хотел бы…

Чего?

Ну хорошо. Схитрим. Попробуем отвлечься. Что там у нас за окном? Красивые облака, вот появились первые коровы, последняя «Ауди», место отдыха с закусочной Ла Бригандери, взлетел сарыч, через семнадцать километров заправка, 95-й бензин стоит…

Когда мы были детьми, тихонько вновь заговорила память, и ругались… а ругались мы часто, потому что характер у обоих был отвратительный, думаю, дрались друг с другом за внимание и поцелуи одной и той же женщины, Нуну, отчаявшись нас помирить и перебрав все возможные угрозы, в конце концов неизменно отправлялся за своим голубем-чучелом, который пылился на холодильнике, совал ему в клюв что под руку попадется, чаще всего веточку укропа, и размахивал им перед нашими надутыми физиономиями:

– Рруу, рруу… Это голубь Мира, цыпочки мои… Рррууу… И мы смеялись. А смеяться вместе, значит, уже больше не сердиться друг на друга… А теперь вот эта коробка из-под обуви на сидении справа…

Какая разница, сколько стоит девяносто пятый! Ведь напрокат вроде обычно дают машины с дизелем? Что, прости? Что ты сказал? Он выпрямился, поправил ремень, разве… Разве эта чертокапельница не оставляла совсем никакой надежды? Может быть, она просто переоценила нас, в очередной раз хотела нас испытать!

И когда же она наконец оставит нас в покое, с этой своей великой любовью, которая и так нас уже…

Сколько? 1 евро 22 сантима за литр? Однако… Слушай, Баланда, замучил уже… Знаешь, весь твой незаурядный интеллект, все эти цитаты на языке оригинала, твоя принципиальность, твои блаженные студенты, твоя эрудиция, изобретательность и все прочее – знаешь, мы с удовольствием отдали бы всю это барахло за одну-единственную связную и законченную мысль.

Нахмурился, закурил, дождался, пока никотин немного прояснит голову, и наконец признался себе:

«Не хочу, чтобы ее смерть оказалась бессмысленной», – вот, оказывается, что его терзало.

Наконец-то! Вот и хорошо! Теперь дыши! Ты все осмыслил.

Не так ли? Проект готов! Можешь ехать дальше. Только замолчи и следи за дыханием. Ты этого не знаешь, но у тебя треснуло ребро.

Да, ну а если ничего не получится?..

Замолчи, говорят тебе. Думай о чем-нибудь другом.

Но расслабиться не получалось, он не мог доверять себе, по крайней мере, в том, что касается… протянул руку (ай, больно) и включил радио.

После дебильной рекламы какой-то попсовый голос, визгливый и жеманный, заблеял: Relax, take it easy.[128] И так двенадцать раз подряд!

Ииии-ииииии-изи.

Да понял я, понял.

Нашел темные очки и тут же снял: слишком тяжелые, слишком больно, захлопнул бардачок и выключил звук.

Загудел мобильный. И его туда же.

Жалкий голубь и изуродованный калека в малюсенькой японской машинке, как в Ноевом ковчеге, куда уж дальше…

Только вот наводнение подтачивало его изнутри, и под своими пластырями он незаметно разрушался.

После него – потоп…

***

Съехал с автострады на национальную дорогу, потом на областную, чуть дальше – на обычное шоссе.

Осознал, впервые за многие месяцы, что Земля вращается вокруг Солнца, и он живет в стране, в которой меняются времена года.

Его собственное оцепенение, лампы, неон, светящиеся экраны, разница во времени – какой-то сговор, чтобы он об этом забыл. А тут – конец июня, начало лета, открыл все окна, впуская запах свежескошенной травы.

Еще одно открытие: Франция.

Столько пейзажей на такую маленькую страну. Вся палитра… Удивительные краски, менявшиеся от одной области к другой в зависимости от местных стройматериалов. Кирпич, плоская коричневая черепица, теплые цвета – это Солонь. Потемневшие от времени камни, штукатурка, желтый речной песок… Луара, шифер, белый песчаник. Бесконечная игра серых полутонов и меловой белизны фасадов… Цвет слоновой кости и топленого молока в предвечернем освещении… Крыши, отливающие синевой, по контрасту с краснокирпичным основанием печных труб… Окна, двери, порой едва заметные или более яркие, в зависимости от фантазии и достатка владельцев…

И тут же, рядом – другая область, другие карьеры, другие породы… Сланец, плитняк, песчаник, лава, местами даже гранит. Камень, кладка, отделка, кровли – все другое. Здесь на смену островерхим крышам пришли высокие стены с водосточными трубами. Там – холодные зимы и дома жмутся друг к другу. А тут вот наличники и перемычки не так аккуратны, да и тона более…

Когда, как не сейчас, Шарлю вспомнить замечательную работу Жана-Филиппа Ланкло,[129] ну да ладно. Его же просили все это прекратить… Оставил при себе весь этот «лишний багаж», знакомства, ассоциации, референции, ехал все медленнее. Кривясь от боли, крутил головой, глядя по сторонам, цеплял колесом обочину, выруливал, задевал бордюры, и в крошечных деревеньках, которые проезжал, привлекал к себе всеобщее внимание.

Скоро ужин. В такое время прищипывают герань, а стулья и скамейки выносят на улицу, еще залитую солнечным светом. Вслед ему качали головами и обсуждали до следующего события.

И только собаки даже ухом не вели. Им, собакам, что блохи, что парижане…

Шарль был далек от природы. Рощи, изгороди, леса, равнины, луга, пастбища, косогоры, просеки, опушки, аллеи – он знал эти слова, но вряд ли сумел бы их разместить на топографической карте… Он никогда ничего не строил вдали от городов и не помнил ни одной книги, которая могла бы ему помочь, ведь, к примеру, тот же Ланкло и его ученики тоже «ограничивались» только жилой застройкой.

Так или иначе, деревня означала для него только одно: место, где можно почитать. Зимой у камина, весной, прислонившись к дереву, летом – в его тени. Хотя на природе он все же бывал… У бабушки с дедушкой, в детстве, вместе с Алексисом – то была великая эпоха мсье Каню, и позднее с Лоранс, которая таскала его в гости к своим друзьям, в их… загородные резиденции…

Да уж, такие выходные для него мало отличались от рабочих дней, его все время тормошили, спрашивали его мнение, просили совет, расчет, указание, какую часть стены снести. И он стискивал зубы, оглядывая чудовищные окна, недопустимые дверные проемы, нелепые бассейны, запертые винные погреба да и самих этих так называемых сельчан, расфуфыренных, в кашемире под цвет аккуратно испачканных сапог.

Отвечал туманно, мол, трудно сказать, надо подумать, он плохо знает район, и, успешно разочаровав всю честную кампанию, удалялся с книжкой в руке, находил какой-нибудь укромный уголок и устраивал себе сиесту.

Укромный уголок! Вот он его и отыскал! Ни рекламных щитов, ни указателей, поселки-призраки, дорога травой поросла, повсюду резвятся кролики.

Как, интересно, в эту дыру занесло нашего Майлза Дэвиса?[130]

И где же он в конце-то концов живет?

Ежедневник Шарля оказался никудышным навигатором. Где эта чертова D73? И почему он еще до сих пор не проехал это село, название которого он больше не мог разобрать?

Анук, Анук…

Куда ты опять меня ведешь?

Видишь ли ты меня оттуда? С пустыми бензобаком и желудком, в полной растерянности перед развилкой: либо «дрова через восемь километров», либо давно погасшие «костры св. Иоанна».

И куда бы ты поехала на моем месте?

Конечно, прямо! Разве нет?

Знаю я тебя…

В следующем поселке опустил стекло. Он потерялся. То ли Марси, то ли Манри? Или, быть может, Маржери? Не знаете такое место? Нет, не знаем.

AD73?

А, это другое дело. Это вон та дорога, при выезде из города сразу налево, переедете речку и после лесопилки направо…

– Верно, мсье из Уаза ищет Ле Марзерэ? – спросила какая-то женщина.

Тут, нужно признаться, Шарль почувствовал себя в полном одиночестве. Как это…

Глупо улыбаясь, подсобрался с мыслями и принялся разбираться, что к чему.

Прежде всего, Уаза. Видимо, номерные знаки машины, он не заметил, когда ее брал, ну допустим. Но как пишется это самое Марзере? Е или Э на конце? В ежедневнике на странице за 9 августа точно есть М и Е, в остальном он был не уверен. Попробовал перечитать, но нет, почерк ужасный, зато на листке отчетливо видны пропечатанные имена святых. А уж святые в этот день – смех да и только.[131]

Ладно, сосредоточились, довольно долго спорили и, наконец, решили. Пожалуй, все-таки Е.

Ну и вопросы у этих уазчан…

– А… Это далеко?

– Ну… километров двадцать…

За эти двадцать километров руль стал скользким, грудная клетка ныла все сильнее. Двадцать долгих километров, которые убедили его: свое лицо он потерял окончательно.

Наконец, вдалеке показалась колокольня Марзере, и он остановился на обочине.

Подволакивая ногу, вылез из машины, пописал в кусты, глубоко вдохнул, пронзила боль, выдохнул, расстегнул рубашку, взялся за уголки ворота и потряс ее, чтоб хоть немного просохла. Вытер лоб рукавом. Болело тело, особенно там, где ссадины соприкасались с тканью. Еще раз вздохнул, Господи, как же от него пахло, застегнул рубашку, надел пиджак и выдохнул в последний раз.

В животе забурчало. Даже обрадовался, но из принципа осадил себя. Черт, не время сейчас! Что тебе? Стейк? Кретин, да он же в тебя не влезет. Ты же скукожился, как шагреневая кожа…

Да уж… Выдумал тоже… Хороший большой стейк вместе с Алексисом… Чтобы доставить ей удовольствие… Ешьте, ешьте, парни, остальное – потом.

Единственная проблема (еще одна?! явный перебор…) – его подташнивало… Решил покурить. Чтобы не тошнило.

Сел на теплый капот, покурил всласть, увеличив свои шансы заработать импотенцию и окутав дымом тучу насекомых. Вспоминал, с каким трудом в свое время бросил… Был тогда весьма циничен, говорил, что бросать курить – единственное развлечение, оставшееся в жизни для зажравшихся европейцев. Единственное.

Циником больше не был.

Чувствовал себя старым, зависимым от других, думал о смерти.

На всякий случай проверил мобильный. Нет. Он больше не принимал.

2

Подъехав к мэрии, открыл в ежедневнике 10 августа, Алексис жил в Кло-дез-Орм (в Квартале Вязов), какое-то время поискал сам, потом снова обратился за помощью на радиостанцию «Местные кумушки».

– Ооо… Это дальше… Это там, где новые дома, за кооперативом…

Так вот, что означали эти «новые дома» – район индивидуальной застройки. Хорошенькое начато… Все, как любил Алексис… Уродские домишки, штукатурный намет, раздвижные ставни, типовые почтовые ящики, безвкусные фонари.

Самое ужасное, что вся эта дрянь еще и стоила денег…

О'кей, короче, где тут дом номер 8?

Туи, претенциозная ограда с коваными воротами в псевдосредневековом стиле – типичный ширпотреб. Не хватало только львят посадить на столбы… Шарль разгладил карманы пиджака и дернул за веревочку.

Дверь не открылась, но в окне показалась белокурая головка.

Чьи-то руки убрали ее.

Ладно…

Снова нажал на этот чертов звонок. – Кто там? – послышался женский голос. Не может быть! Домофон? Здесь? В этой пустыне? Посреди природного заповедника? Вчетвертом доме на этом убогом клочке земли, где их всего-то было не больше дюжины? Но… Что же это такое?

– Кто вы? – переспросил… аппарат.

Шарль ответил «пошел к черту», но выразился по-другому:

– Шарль. Дру… – бывший друг Алексиса.

Молчание.

Легко представлял себе переполох в добропорядочном семействе: «Ты уверена?», «Ты хорошо расслышала?» и тому подобное. Расправил плечи, принял величественный вид, поджидая, когда калитка (автоматическая?) распахнется и забрызгает грязью Моисея собственной персоной.

Неудача.

– Его нет дома.

Хорошо… Терпение и ожидание могут сделать больше, чем сила и гнев.[132] Но он был на пределе, так что встанем-ка на его сторону и пустим в ход тяжелую артиллерию:

– Вы Корина, да? – как можно любезнее заговорил он. – Так много о вас слышал… Меня зовут Баланда… Шарль Баланда…

Дверь (ценная порода дерева, модель от «Шеверни» или «Шамбор», серийное производство, двойное остекление в переплет под свинец, уплотнитель по периметру дверной коробки) распахнулась, лицо хозяйки выглядело…гм… не столь кокетливо.

Она протянула ему руку, вернее, выставила ее вперед, резко, едва не оттолкнув его. Он попытался улыбнуться, чтобы задобрить ее, и тут же понял, почему, собственно, она так напряжена: из-за его физиономии. Его собственной физиономии.

И потом, все же… Он, конечно, успел забыть, но… Порванные брюки и пиджак, рубашка в пятнах крови и Бетадина…

– Здравствуйте… Извините… Это… В общем… Я просто упал сегодня утром… Я вас не сильно отвлекаю?

– …

– Я помешал?

– Нет, нет. Он придет с минуты на минуту… Ну-ка марш в дом! – обернулась она к мальчугану.

– Очень хорошо… Я его дождусь.

По идее она должна была бы сказать: «Конечно, пожалуйста, заходите», или «Быть может, выпьете пока что-нибудь?», но она повторила все то же «Очень хорошо», немного резко, и удалилась в свои самодельные покои.

Самые что ни на есть настоящие.

И комфортабельные.

Шарль позанимался немного антропологией.

Побродил по Кло-дез-Орм.

Пустотелые колонны, отделанные гранитной крошкой, перила не дороже десяти евро за погонный метр, дорожки, мощеные искусственно состаренной брусчаткой, бетонная плитка, крашенная под камень, огромные барбекю, пластиковая садовая мебель и детские горки ядовитых цветов, синтетические тенты, ворота гаражей шириною с жилую часть дома…

Да уж! Изысканнейший вкус…

Шарль больше не был циником. Он был снобом.

Вернулся: за его машиной была припаркована еще одна. Замедлил шаг, почувствовал, что сильнее захромал, тот же белокурый мальчуган выскочил за ограду сада, вслед за ним, шел мужчина, видимо, его отец.

И тут, звучит удручающе, если вдуматься, но больше вдумываться не стоит, просто констатируем: после всего пережитого, первое, о чем подумал Шарль:

«Вот гад. До сих пор все волосы целы…»

Грустно, что и говорить.

А дальше. Каков дальнейший сценарий? Скрипки? Замедленная съемка? Размытость кадра?

– И что? Ты теперь ковыляешь, как старичок?

Вот вам и сценарий-Шарль не знал что ответить. Наверно, был слишком сентиментален.

Алексис сделал ему больно, хлопнув по плечу.

– Каким ветром тебя занесло?

Вот дурак.

– Твой сын?

– Лука, иди сюда! Поздоровайся с дядей Шарлем!

Наклонился, поцеловал его. Помедлил. Давно уже не чувствовал «запахов здоровых, молодых, как тело детское»…[133]

Спросил его, не надоел ли ему Человек-Паук, прицепившийся к его майке, дотронулся до волос, шеи, что? и даже на носках? и что… и на трусах тоже? Узнал, как нужно складывать пальцы, чтобы они стреляли липкой паутиной, попробовал сам, ничего не вышло, пообещал, что потренируется, выпрямился и увидел, что Алексис Ле Мен плачет.

Забыл все свои «благие намерения» и загубил работу аптекарши.

Раны, шишки, ссадины, швы, все пластыри и плотины, все пошло прахом.

Они схватились за руки, обняв Анук…

Шарль отстранился первым. Боль, синяки. Алексис взял своего мальчишку на руки, рассмешил, пощекотав ему живот, скорее, чтобы не выдать себя, высморкаться, и взгромоздил его себе на плечи.

– И что же с тобой стряслось? С лесов упал?

– Да.

– Видел Корину?

– Да.

– Ты тут проездом?

– Совершенно верно.

Шарль остановился. Алексис прошел вперед еще шага три и повернулся к нему. Напустил на себя высокомерный вид крупного землевладельца и дернул сына за ноги, восстанавливая равновесие. Хоть в чем-то.

– Приехал нотации мне читать?

– Нет.

Долго смотрели друг на друга.

– Кладбищенский бред продолжается?

– Нет, – ответил Шарль, – нет. Закончился…

– Так что теперь?

– Накормишь меня ужином?

Успокоенный Алексис одарил его своей прежней ослепительной улыбкой, но было поздно. Шарль уже вышел из игры.

Мистенгет за ужин в Кло-дез-Орм, учитывая безвкусицу, потраченный бензин и потерянное время – сделка казалась ему честной.

Небо очистилось, красавица моя. Ты ведь все видела, ты довольна, ты получила ее, свою оливковую ветвь?

Конечно, все как-то уж слишком быстро, скорее безволие, чем осознанный порыв, да, признаю, и, конечно, тебе этого мало. Но тебе ведь всегда всего было мало…

Он почувствовал огромное облегчение: шарики снова оттягивали карманы, партия окончена, больше играть он не намерен, значит, и проигрыш ему не грозит, а проделанный путь, каким бы утомительным ни был, теперь казался ему слишком коротким, к тому ж и соревноваться тут было явно не с кем.

Заковылял, повеселев, пощекотал коленку маленького супергероя, раскрыл ладонь, сложил большой и безымянный и (как заправский Человек-Паук), прицелился и, оп, поймал птичку, дрыгавшую по электрическим проводам. А вот и не верю! – крикнул Лука. – И куда же она подевалась?

– Я спрятал ее в своей машине.

– Не верю, не верю…

– Напрасно.

– Пффф… Я тебе скажу: если бы там сидела птичка, я бы видел.

– А я тебе скажу, что ничего ты не видел, потому что был занят соседской собакой…

Пока Алексис выгружал закупленные на неделю продукты, курсируя между багажником и своим распрекрасным гаражом, Шарль поставил на место слишком недоверчивого мальчугана.

– А почему же она уже приклеена к деревяшке?

– Эээ… Ты разве забыл, что паутина липкая?

– Папе покажем?

– Нет. У нее пока шок. Надо оставить ее в покое.

– Она умерла?

– Да нет же! Конечно, нет! Она в шоке, говорю тебе. Мы выпустим ее попозже…

Лука с недоверчивым видом покачал головой.

– А как тебя зовут? – спросил он вдруг, подняв голову.

– Шарль, – улыбнулся Шарль.

– А почему у тебя вся голова в пластырях?

– Угадай.

– Потому что ты слабее Человека-Паука?

– Ну да, пожалуй… Иногда я проигрываю.

– Хочешь, покажу тебе свою комнату?

Мама Луки прервала их тонкое паучье общение. Во-первых, надо пойти в гараж и снять ботинки (Шарль поморщился – он еще никогда не снимал ботинки в доме) (за исключением, конечно, Японии) (но вообще-то, каким же он стал снобом). Во-вторых, она погрозила пальцем, прекращайте этот бардак! И наконец, она повернулась к тому, от кого им похоже отвязаться не удалось:

– Вы… остаетесь на ужин?

За грудой пакетов из «Чемпиона» показался Алексис (вот уж что бы понравилось его деверю! Как пикантно… Если бы он осмелился, если бы сотовый ловил, какую прекрасную SMS он отправил бы Клер).

– Конечно, останется! А что?.. В чем дело?

– Ни в чем, – ответила она тоном, подтверждавшим обратное, – просто ничего еще не готово. А завтра, позволь тебе напомнить, школьный праздник, и я еще не дошила костюм для Марион. Я не портниха, вот и все!

Алексис возбужденный, простодушный, весь поглощенный чудесным примирением, поставил на землю покупки и отмел все ее аргументы:

– Да в чем проблема?! Не беспокойся? Я сам все приготовлю.

И обернувшись:

– Что с Марион? Ее нет? Где она?

Еще один раздраженный вздох, как будто кто-то опять не снял ботинки:

– Где, где… Прекрасно знаешь, где!

– У Алис?

Ах нет, извините, тот вздох был не последним:

– Где же еще?!

– Сейчас я им позвоню.

Нет, оказывается, и этот был предпоследним:

– Успехов! Там никто никогда не берет трубку. Я вообще не понимаю, зачем им телефон.

Алексис закрыл глаза, вспомнил, что у него отличное настроение и пошел на кухню.

Шарль и Лука стояли, как вкопанные.

– Она спрашивает, можно ли ей остаться там ночевать! – крикнул Алексис.

– Нет. У нас гость.

Шарль сделал знак, что нет, нет, не стоит все сваливать на него.

– Говорит, что они репетируют свои танцы на завтра…

– Нет. Пусть возвращается!

– Она тебя умоляет, – настаивал отец, – она говорит, «на коленях»!

За неимением лучшего, командующая фронтом воспользовалась последним аргументом:

– Это не обсуждается. Она не взяла свой ортодонтический аппарат!

– Да ладно, если дело только в этом, я ей его отвезу.

– Ах так? Ты, кажется, собирался заниматься ужином.

Ну и обстановочка… Шарлю захотелось свежего воздуха, и он полез не в свое дело:

– Давайте я поработаю курьером, если вы не против.

Она бросила на него взгляд, в котором читалось именно это: вас это аааабсолютно не касается.

– Вы даже не знаете, где это.

– Я знаю! – воскликнул Лука. – Я покажу ему дорогу!

Тихий ангел пролетел…

Хозяин дома тоже почувствовал, что пора показать своему дружку, приятелю, боевому товарищу, кто в доме хозяин. Нет, ну в самом деле!

– Ладно, договорились, но завтра после завтрака сразу домой, хорошо?

Шарль усадил Луку на заднее сиденье, развернулся и поспешил поскорее смыться из этого Кло-для-Зануд.

Спросил, глядя в зеркало:

– Ну что? Куда теперь?

Огрооооомная улыбка обнажила две дырки вместо передних зубов.

– В самый суперский дом на свете!

– Здорово! А где он находится?

– Нууу…

Лука привстал, потянулся вперед, посмотрел на дорогу, на секунду задумался и изрек:

– Прямо!

Шофер возвел очи к небу.

Прямо.

Ясное дело.

Ну и дурак же он все-таки…

К небу.

Которое вдруг порозовело.

И припудрилось, провожая их.

– Ты что, плачешь? – забеспокоился попутчик.

– Да нет, я просто ужасно устал…

– А почему ты устал?

– Не выспался.

– Ты долго ехал сюда, ко мне?

– Не то слово! Если бы ты только знал!

– Тебе пришлось сражаться с чудовищами?

– Еще бы, – усмехнулся Шарль, тыча пальцем на свою разбитую физиономию, – ты же не думаешь, что я сам себя так отделал?

Почтительное молчание.

– А что это у тебя за пятна? Кровь?

– А ты как думаешь…

– А почему вот тут пятна темно-коричневые, а там светло-коричневые?

Ох уж этот возраст почемучек.

– Дааа. Все зависит от чудовищ.

– А какие самые злые?

Они болтали уже посреди какого-то поселка.

– Слушай, а далеко еще до твоего суперского дома?

Лука посмотрел вперед, скорчил рожу, обернулся:

– Ой… Только что проехали.

– Ну ты даешь! – рассердился Шарль понарошку, – браво! Тоже мне штурман! Не знаю теперь, брать ли тебя в следующую экспедицию.

Виноватое молчание.

– Да ладно… Возьму, конечно. Давай-ка, иди сюда, залезай ко мне на колени. Так тебе будет проще показывать мне дорогу.

На этот раз, отныне и навсегда, в семье Ле Менов у него появился преданный до гроба друг.

Но как же у него все болело.

Красиво развернулись на пустыре, вильнув, выкатились на теплый асфальт, повернули перед указателем на Ле Веспери, и в четыре руки вырулили в колею, идущую по великолепной дубовой аллее.

Шарль, который не забыл ни про свой запах, ни про свой вид, впал в панику:

– А Алиса, она что, живет в замке?

– Ну да…

– Аэээ… А ты хорошо знаешь этих людей?

– Ну… Я знаю баронессу и Викторию… Виктория, ты увидишь, это самая старая и самая толстая…

Вот черт… В роли оборванца с отроком заявиться в гости к местным аристократам. Только этого ему не хватало. Ну и денек, ну и денек.

– Эээ… А они добрые?

– Баронесса нет. Она дэ-у-эр-а.

Ну-ну. Сначала акриловая штукатурка, теперь машикули.[134] Франция, страна контрастов…

Торчавшие во все стороны вихры младшего водителя щекотали Шарлю лицо, и он приободрился. Вперед, мой рыцарь! В атаку! На штурм!

Да, но только замка не было… Столетняя аллея заканчивалась наполовину покошенным лугом.

– Надо повернуть туда…

Они проехали еще сотню метров вдоль маленькой речки (бывший водяной ров?), и за деревьями показалось несколько более или менее (скорее более) осевших крыш. Что за деревья – вязы что ли? – хихикнул про себя наш болван из парижан, которому что платан, что прохожий, на него похожий…

Значит, направление на бывший хозблок…

Он почувствовал себя лучше.

– А теперь останавливайся, потому что этот мост может рухнуть…

– Как?

– Ага, и это очень опасно, – добавил пацан взволнованно.

– Понятно.

Он припарковался рядом с заляпанным грязью допотопным универсалом Вольво. У машины был открыт багажник, и в салоне дрыхли две собаки.

– Вот этот – Агли, а этот – Идиос…[135]

Те завиляли хвостами в ответ, подняв облачко соломенной пыли.

– Какие-то они страшные, нет?

– Да, это нарочно, – заверил его минигид. – Они каждый год идут в приют для бездомных собак и просят отдать им самую ужасную.

– Да? А зачем?

– Как зачем? Чтобы освободить ее!

– И… Сколько их тут?

– Не знаю.

Понятно, усмехнулся про себя Шарль, значит мы не у Готфрида Бульонского,[136] а в пристанище нео-хиппи гринписовского толка.

Помилуй, Боже.

– А козы у них тоже есть?

– Да.

– Не сомневался!

– А баронесса? Она травку не курит?

– Пфф… ты глупый, она ее ест.

– Это корова?

– Нет, пони.

– А толстуха Виктория тоже?

– Нет. Это, кажется, была такая королева…

Help.

Шарль заткнулся, засунул ехидство в карман и прикрыл его сверху своим замызганным носовым платком.

Место было удивительно красивое.

Он впрочем знал, что служебные строения всегда интереснее, чем их хозяева… Он не раз с этим сталкивался. Но тут он не стал ничего вспоминать, а просто любовался.

Уже мост должен был бы его заинтересовать: каменная кладка, элегантность мостовой, речная галька, парапет, опоры…

А этот двор, так называемый «закрытый», на удивление изящен. Сами здания, вернее их пропорции… И несмотря на ветхость – такое ощущение защищенности, неуязвимости…

С десяток велосипедов валялось вдоль дороги, между ними бродили куры. Попадались и гуси, и какая-то странная утка.

Как бы это сказать… какая-то вертикальная… Словно ходила на цыпочках.

– Ну пошли! – нетерпеливо подгонял его Лука.

– Какая странная утка!

– Какая? А эта? Она еще бегает с дикой скоростью, увидишь потом…

– А что это за птица вообще? Какая-нибудь помесь с пингвином?

– Не знаю. Ее зовут Скво. А вместе со своим выводком они так смешно ходят… гуськом.

– По-индейски?

– Ты идешь или нет?

– А это еще кто? – подскочил Шарль.

– Ходячая шерсть.

– Но… Но это же настоящая лама?!

– Только не начинай ее гладить, а то она за тобой увяжется и будет по пятам ходить, не отделаешься.

– А она плюется?[137]

– Иногда… Только не ртом, а животом, и уж тогда такая во-ооонь…

– Слушай, Лука… Здесь что? Вроде цирка, да?

– Ага! – засмеялся мальчик, – можно и так сказать. Поэтому мама, эээ…

– Не любит отпускать вас сюда.

– Ну… чтобы не каждый день. Ты идешь?

Дверь перекосило под буйной растительностью {в ботанике Шарль тоже ничего не смыслил): виноград, розы, это еще куда ни шло, но вот эти диковинные вьюны с ярко-оранжевыми рожками, и те, другие, совсем уж невообразимые, сиреневые, с мудреной сердцевиной, и с… тычинками (?) каких он в жизни не видел – нарисовать не возможно, и горшки с цветами. Повсюду… На подоконниках, вдоль цоколя, вокруг старой водокачки, на кованых одноногих садовых столиках.

Они теснились, напирали, громоздились, на некоторых даже были этикетки. Всех размеров и времен, начиная с чугунных «медичи»[138] до старых консервных банок, не говоря уже о канистрах со срезанным верхом, ведрах из-под лошадиного корма и огромных стеклянных банках, в которых под маркой «Ле Парфе» виднелись бледные корешки.

Куча всякой керамики. Наверное, детские поделки… Совсем простые, неказистые, смешные, а еще постарше, невероятные, как например, корзинка века эдак восемнадцатого, покрытая лишайником, или статуя фавна без одной руки (той, в которой была флейта?), на оставшейся руке висели прыгалки…

Кастрюли, миски, скороварка без ручки, сломанный флюгер, пластмассовый барометр с рекламой рыболовных снастей фирмы «Сенсас», лысая Барби, деревянные кегли, доисторические лейки, пыльный ранец, наполовину обглоданная кость, старый кнут, висящий на ржавом гвозде, веревка с колокольчиком на конце, птичьи гнезда, пустая клетка, лопата, обтрепанные метлы, тачка… И посреди всего этого хлама – две кошки.

Невозмутимые.

Прямо запасники Почтальона Шеваля.[139]

– И что ты тут все рассматриваешь? Пошли!

– Родители Алис старьевщики?

– Нет, они умерли.

– …

– Ты идешь?

Входная дверь была приоткрыта. Шарль постучал, прижал ладонь к теплому дереву двери.

Ответа не последовало.

Лука прошмыгнул внутрь. Ручка была еще теплее, Шарль задержал ее в своей руке на мгновение, и только потом решился последовать за ним.

Его глаза еще привыкали к полумраку, но он уже был ослеплен.

Комбре, возвращение.[140]

Этот аромат… О котором он и думать-то забыл. Считал, что он в прошлом. И для него уже ничего не значит. Он мог бы отнестись к нему с презрением, но сейчас вдруг снова растаял от него: аромат шоколадного торта, который выпекают на настоящей кухне настоящего дома.

Слюни долго пускать не пришлось, потому что и здесь, как на пороге несколько секунд назад, не мог придти в себя от изумления.

Порядочный бардак, производивший какое-то обратное впечатление. Тепла, веселья… Чего-то нормального…

Многометровая вереница сапог и сапожек на терракотовой плитке, опять рассада (или черенки?) на подоконниках, в пластиковых коробках и в стаканчиках из-под ванильного мороженого, огромный камин, выдолбленный прямо в каменной стене, каминная полка темного, почти черного дерева, на ней: смычок, свечи, орехи, опять птичьи гнезда, распятие, запятнанное зеркало, фотографии и чудесная коллекция зверюшек, сделанных из подобранных в лесу коры, листьев, веточек, желудей, мха, перьев, шишек, каштанов, сухих ягод, малюсеньких косточек, ореховой скорлупы, кожуры от каштанов, крылышек клена, сережек…

Шарль был очарован. Кто это сделал? – спросил он, сам не зная кого.

Посреди кухни стояла большущая эмалированная плита небесно-голубого цвета с двумя пузатыми крышками сверху и пятью дверцами на фасаде. Округлых форм, ласковая, теплая, которую так и хотелось погладить… Перед ней на одеяле лежал пес, что-то вроде старого волка, он заскулил, заметив их, попытался было встать, чтобы поздороваться или показать кто здесь хозяин, но передумал и с кряхтением улегся обратно.

Вокруг деревенского стола (или монастырского?), столь же впечатляющего размера, стояли разношерстные стулья. Со стола еще не убрали, за ним только что ужинали. Серебряные приборы, тарелки с остатками соуса, стеклянные стаканы из-под горчицы с надписью «Уолт Дисней» и кольца для салфеток из слоновой кости.

Изумительно стильный посудный шкаф, полностью соответствующий своему предназначению, битком набитый всякими плошками, фаянсом, тарелками и выщербленными чашками. В углу, за плитой, каменная мойка, явно жутко неудобная, в ней, в пожелтевшем тазу, высится гора немытых кастрюль. Под потолком – корзины, зарешеченный шкафчик для провизии, фарфоровая люстра, что-то вроде ящика, такой же длины, как стол, с прорезями и отверстиями – хранилище вековой истории ложек, допотопная клейкая лента от мух и уже сегодняшние мухи, ничего не ведающие об участи, постигшей их предков, потирая лапками, предвкушали пиршество из крошек от торта…

На стенах, которые, вероятно, белили еще при Валуа, вдоль невидимого ростомера, даты и имена детей, многочисленные трещины, натюрморт, остановившиеся часы с кукушкой и полки, поддерживавшие связь времен… Свидетельствуя о более или менее современной нам жизни, они были заставлены пачками спагетти, риса, круп, муки, баночками с горчицей и прочими приправами знакомых марок в экономичных упаковках на большую семью.

И еще… Но… Чего тут только не было… Последние лучи одного из самых длинных дней в году пробивались сквозь стекло, затканное паутиной.

Тихий янтарно-желтый свет. Воск, пыль, шерсть, пепел…

Шарль обернулся:

– Лука!

– Подвинься, ее надо выгнать, а то она все загадит…

– Что это еще там?

– Ты что, коз не видал?

– Но она же совсем маленькая!

– Да, зато гадит много… Отойди от двери, пожаа-ста…

– А где же Алис?

– Здесь ее нет… Пойдем, наверное, все на дворе… Черт, вырвалась!

Засранка запрыгнула на стол, и Лука объявил, что ладно, это не страшно: Ясин соберет какашки в коробочку из-под конфет, и они отнесут их в школу.

– Ты уверен? Этот волкодав, похоже, с тобой не согласен…

– Да, но у него ни одного зуба не осталось… Ты идешь?

– Шагай помедленнее, малыш, у меня нога болит.

– Ой, прости… Я забыл…

Мальчишка был восхитителен. Шарля так и подмывало спросить его, знал ли тот свою бабушку, но он не решился. Не решался больше задавать вопросы. Боялся что-то испортить, нарушить, допустить бестактность, показаться грубым и неуместным на этой трогательной планете, соединяемой с миром разваливающимся мостом, где родители умерли, утки ходили навытяжку, а козы залезали в корзинки для хлеба.

Опираясь на его плечо, следовал за ним навстречу заходящему солнцу.

Они обогнули дом, по дорожке, выкошенной в высокой траве, перешли луг, их догнали собаки из машины, они почувствовали запах костра (тоже давно забытый…), и издалека увидели всю компанию на опушке леса: там болтали, смеялись и прыгали вокруг костра.

– Черт, она идет за нами.

– Кто?

– Капитан Хаддок…

Шарлю уже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, о какой животине идет речь. Он умирал со смеху.

Кому он все это расскажет?

Кто ему поверит?

Он приехал сюда как крысолов, чтобы собрать воедино да и покончить со своим детством, и наконец уж стареть себе спокойно, а вместо этого, волоча свою одеревеневшую ногу, снова, как ребенок, удирал, потому что все же уфф… ну и чудные же эти ламы… Да, он умирал со смеху, и ему бы так хотелось, чтобы Матильда была сейчас здесь. Ой, черт, сейчас плюнет… Плюнет… Я чувствую.

– Она так и не отстала?

Но Лука его уже не слушал.

Театр теней…

Первая тень кивнула, вторая махнула рукой, очередная собака бросилась к ним на встречу, третья тень показала на них пальцем, четвертая, совсем маленькая, вдруг побежала к деревьям, пятая прыгнула через огонь, шестая и седьмая захлопали в ладоши, восьмая разбежалась и, девятая наконец обернулась.

Шарль тщетно щурил глаза и заслонялся от пламени ладонью, Лука сказал правду: взрослых здесь не было. Встревожился… Пахло горелой резиной. Разве не опасно, что они в своих кроссовках лезут в огонь?

Чуть не упал. Его палочка-выручалочка сбежала от него. Последняя тень, которая обернулась, та, у которой волосы были стянуты в хвост, наклонилась, раскрывая объятья, и Лука бросился в них.

Дзинь! Как шарик в пинболе.

– Хэллооууу, мистер Спайдермен…

– Почему ты всегда говоришь «спай-дер-мен», – расстроился он, – я тебе сто раз говорил, надо произносить «спидер-ман»…[141]

– О'кей, о'кей… Извините, бонжур, мсье Спиииидерман, ну что, жизнь прекрасна? Будешь участвовать в нашем турнире по смертельным прыжкам?

Она выпрямилась и отпустила его.

Ага! Догадался Шарль, малыш его разыграл. Родители вовсе не умерли, просто сейчас их нет дома, а девица, присматривающая за детьми, позволяет им делать все, что угодно.

У не слишком благоразумной девицы, которую против света, как он ни старался, ему было не разглядеть, оказалась неотразимая улыбка. Хотя и с изъяном. Один из резцов слегка налезал на соседний зуб.

Он проскользнул в ее тень, хотел поздороваться, чтобы свет не бил в глаза и… все же был ослеплен.

Слишком много она пережила, чтобы наниматься в няньки к чужим детям, и все, что он увидел на ее лице, несмотря на улыбку, это подтверждало.

Все.

Она дунула на выбившуюся прядь, чтобы лучше разглядеть его, сняла толстую кожаную рукавицу, вытерла руку о штаны, и подала ему, таки измазав и его смолой с опилками.

– Добрый вечер.

– Добрый вечер, – ответил он. – Я… Шарль…

– Очень приятно, Чарльз…

Она произнесла его имя по-английски, и, услышав, что его называют по-другому, он вдруг растерялся.

Как будто бы он уже и не он. Стал легче и… четче.

– Я Кейт, – добавила она.

– Я… Я приехал с Лукой за… Достал из кармана «косметичку».

– Понимаю, – улыбнулась она несколько иначе, натянуто, – пыточный аппарат… So, вы приятель Ле Менов?

Шарль задумался. Знал, как принято отвечать в таких случаях, но уже чувствовал, что пудрить мозги такой девушке бесполезно.

– Нет.

– Вот как?

– Был когда-то… Я имею в виду Алексиса и… да нет, ерунда… старая история.

– Вы его знали, когда он был музыкантом?

– Да.

– Тогда я вас понимаю. Когда он играет, он мне тоже друг…

– Он часто играет?

– Нет. Alas[142]…

Молчание.

Вернулись к принятым нормам.

– А вы откуда? Подданная Ее Королевского Величества?

– Well… Yes и… нет. Я… – продолжила она, вытягивая руку, – я отсюда…

Ее рука очертила все: костер, детей, их смех, собак, лошадей, луга, леса, реку, капитана Хаддока, усадьбу с просевшей крышей, первые звезды, полупрозрачные, и даже ласточек, которые, в отличие от нее, силились очертить своими скобочками все небо.

– Здесь очень красиво, – прошептал он.

Ее улыбка затерялась где-то вдалеке.

– Сегодня вечером, да…

Встрепенулась:

– Джеф! Ну-ка закатай свои треники, а то спалишь их, малыш…

– Уже пахнет жареной свининой! – раздался чей-то голос.

– Джеф! Мешуи! Мешуи![143] – подхватили другие.

И Джефу пришлось присесть и закатать перед прыжком свои треники из стопроцентной синтетики с тремя адидасовскими полосками.

То есть с шестью, поправил сам себя Шарль: как бы он ни был сбит с толку, предпочитал оставаться точным, это его успокаивало.

Ладно, шесть так шесть. Только не пытайся нас провести…

Вы о чем?

Эй… «Очень красиво», выслуживаешься, значит, а сам разглядываешь ее руку.

Конечно… Вы видели, как она прорисована? Столько мускулов на такой тонкой руке, это же удивительно! Ну и что?

Эээ… Простите, но линии и изгибы это все же моя профессия… Как же, знаем…

Чей-то восхитительный хохот прервал нашего зануду Джимини-Крикета.[144]

Сердце у него так и оборвалось. Шарль медленно повернулся, определил источник этого фонтанирующего веселья и понял, что приехал не зря.

– Анук, – прошептал он.

– Простите?

– Вон там… Она…

– Да?

– Это она?

– Кто она?

– Вон та малышка… Дочка Алексиса?

– Да.

Это была она, Та, что прыгала выше всех, визжала громче всех и смеялась как сумасшедшая.

Ее взгляд, рот, лоб, и тот же отпетый вид.

То же тесто. Та же закваска.

– Хороша, правда?

Шарль, на седьмом небе, согласно кивал ангелам.

В кои-то веки взволнован радостно.

– Yes… beautiful… but a proper little monkey,[145] – подтвердила Кейт. – Она еще задаст жару нашему другу Алексису… А ведь он так старательно спрятал все выдающееся в футляр, с ней он еще попляшет.

– Почему вы так говорите?

– Насчет футляра?

– Да.

– Не знаю… Мне так кажется.

– Он совсем перестал играть?

– Почему, играет… Когда немного выпьет.

– И часто с ним это случается?

– Никогда.

Уже известный нам Джеф прошел мимо, потирая икру. На этот раз и впрямь пахло жареным.

– Как вы ее узнали? Она не очень-то на него похожа.

– По бабушке.

– Это та, которую дети звали Банук?

– Да. Вы… знали ее?

– Нет. Практически нет… Однажды она приезжала с Алексом.

– …

– Я помню… Мы пили кофе на кухне, в какой-то момент она встала якобы отнести чашку в мойку и подошла ко мне сзади, погладила по голове…

– …

– Бред какой-то, но я вдруг расплакалась… Только почему я вам все это рассказываю? – спохватилась она. – Простите меня.

– Прошу вас, продолжайте, – попросил он.

– Мне тогда было нелегко. Думаю, она была в курсе моего… my predicament[146]… нет во французском такого слова. скажем, того дерьма, в которое я вляпалась. Потом они уехали, но через несколько метров машина остановилась, и она вернулась ко мне.

Вы что-нибудь забыли?

«Кейт, – прошептала она, – не пейте в одиночку».

Шарль смотрел на огонь.

– Да. Анук… Помню… Эй! Дайте теперь малышам попрыгать! Лука, давай-ка лучше с этой стороны, тут поуже… Jeez, Господи Иисусе, если я верну его матери поджаренным, меня же под суд отдадут.

– Да, кстати, – вспомнил Шарль, – нам ведь пора. Мы опаздываем на ужин.

– Вы уже опоздали, – пошутила она. – Есть такие люди, к которым невозможно придти вовремя, в любом случае вам дадут понять, что вы заставили себя ждать… Я провожу вас.

– Нет, нет, что вы.

– Не нет, а да!

Она окликнула старших:

– Сэм! Джеф! Я возвращаюсь к плите! А кто со мной, помогать? Дождитесь, пока костер догорит, и чтоб больше никто не прыгал. ОК?

– Угу, – промычало эхо.

– Я с тобой, – объявил толстенький смуглый и кудрявый мальчуган.

– Но… ты же сказал мне, что тоже хочешь попрыгать. Давай, а я посмотрю.

– Да ну…

– Он дрейфит! – засмеялся кто-то справа от них. – Go, Яся, давай! Растопи свой жирок!

Малыш пожал плечами и отвернулся:

– Вы знаете Эсхила?

– Эээ… это, – начал было Шарль, сделав большие глаза. – Это один из ваших псов?

– Нет, грек, трагедии писал.

– А! Не попал! – засмеялся он, – ну знаю, так, немного…

– А знаете, как он умер?

– …

– Так вот, орел, когда поймает черепаху и хочет ее съесть, бросает ее с высоты, чтобы разбить панцирь, а Эсхил-то был совсем лысый, вот орел и подумал, что это скала, сбросил ему на голову черепаху, чпок! и дело с концом.

Зачем он мне об этом рассказывает? У меня ведь еще немного осталось…

– Шарль, – вмешалась Кейт, – я хочу познакомить вас с Ясином… по прозвищу Вики, от «Википедии»… Если вам нужно что-то узнать, обращайтесь к нему за любой информацией, будь то биографическая справка или, скажем, вам интересно, сколько раз в жизни Людовик XVI принимал ванну.

– Так сколько? – спросил он, пожимая протянутую ему маленькую ручку.

– Добрый вечер, сорок, когда ваши именины? Четвертого ноября?

– Ты весь календарь наизусть знаешь?

– Нет, но четвертое ноября очень важная дата.

– Твой день рождения?

Едва заметное презрение во взгляде мальчугана.

– Нет, скорее день рождения метров и килограммов… 4 ноября 1800 года – официальная дата перехода на десятеричную систему мер и весов во Франции.

Шарль посмотрел на Кейт.

– Да, понимаю, иногда это несколько утомительно, но мы привыкли… Ладно, пора. А куда подевалась Недра?

Ясин указал на лес:

– По-моему…

– Ой, ну как же так… – расстроилась она. – Бедная крошка… Хатги! Пойди сюда на минутку!

Кейт отошла в сторону с девочкой, прошептала ей что-то на ухо и отослала куда-то к деревьям.

Шарль вопросительно посмотрел на Ясина, но тот сделал вид, что не понимает.

Она вернулась и нагнулась, чтобы поднять…

– Оставьте, оставьте, я вам помогу, – сказал он, нагибаясь в свою очередь.

О'кей. Он был почти лысый, почти невежа, но никогда в жизни не позволил бы женщине рядом с ним нести тяжелую ношу

Не представлял, что будет так тяжело. Выпрямился, отвернувшись, чтобы скрыть гримасу и пошел, хм… непринужденно… стиснув зубы.

Проклятие… А ведь он натаскался за свою жизнь девичьих поклаж… Пакеты с продуктами, сумки с вещами, коробки, чемоданы, чертежи, даже папки… но вот чтобы бензопила…

Почувствовал, как ширится надлом.

Удлинил шаг и сделал последнее усилие, чтобы выглядеть, ха-ха, мужчиной:

– А за этой стеной что?

– Огород, – ответила она.

– Такой большой?

– Он принадлежал замку.

– И вы… вы его обрабатываете?

– Конечно… Но вообще-то это вотчина Рене. Бывшего фермера.

Шарль уже не мог соответствовать, ему было слишком больно. И даже не из-за тяжести этой штуковины, а из-за спины, ноги, бессонных ночей…

Искоса поглядывал на женщину, идущую рядом с ним.

Загорелое лицо, коротко остриженные ногти, травинки в волосах, плечо из мастерской Микеланджело, свитер, повязанный вокруг талии, потрепанная майка со следами пота на груди и спине, – почувствовал себя жалким.

– Вы пахнете лесом…

Улыбка.

– Правда? – переспросила она, опустив руки вдоль тела, – это… галантно сказано.

– Кстати… Знаешь, почему его зовут Рене?

Ух, слава богу, на этот раз маленький чемпион Trivial Pursuit[147] обращался к ней.

– Нет, расскажи.

– Потому что до него у мамы родился другой мальчик, но тот вскоре умер, а потом – ренессанс, возрождение: появился он, Re-ne, «заново рожденный».

Шарль немного обогнал их, чтобы поскорее избавиться от ноши, но услышал, как она прошептала:

– А ты, Ясин, знаешь, почему я тебя обожаю?

Шум птичьих крыльев.

– Потому что ты знаешь то, чего даже в интернете никогда не найти.

Он думал, не дойдет, поменял руку, стало еще хуже, с него градом катился пот, проковылял кое-как последние метры и свалил все у первого же сарая.

– Отлично… Все равно цепь придется менять.

Что?

Черт возьми…

Достал носовой платок, пряча в него свою усталость. Черт подери, то, что он совершил, никакому Гийомэ[148] и не снилось. Так… ну а где же Лука?

Она проводила их через мост.

Шарлю бы столько всего хотелось ей сказать, но мост был слишком хлипкий. Какое-нибудь «Был рад с вами познакомиться» показалось ему неуместным. Кроме улыбки и шершавой руки, что он еще знал о ней? Да но… Что же говорят в подобной ситуации? Он все искал, искал и… нашел ключи от машины.

Открыл заднюю дверцу и повернулся.

– Была бы рада с вами познакомиться, – сказала она просто.

– Я…

– Вы весь изранены.

– Что, простите?

– Я про ваше лицо.

– Да, я… это по рассеянности…

– Да?

– Я тоже. В смысле, я тоже был бы рад…

Когда они проехали четвертый дуб, он смог наконец произнести что-то более или менее внятное:

– Лука?

– Да?

– А Кейт замужем?

3

– Ну? И где вы пропадали?!

– Они были далеко, на самом краю луга, – объяснил малыш.

– Что я тебе говорила! – скривилась мать, – ладно, за стол.

Мне еще три пуговицы надо пришить…

На террасе плиточный пол, скатерть с грязеотталкивающей пропиткой, газовый барбекю. Ему указали на белое пластиковое кресло с цветастой подушкой, и Шарль уселся в него.

Идиллия да и только.

Первые четверть часа дались с трудом.

Белошвейка Пенелопа дулась, Алексис не знал как себя вести, а наш герой глубоко задумался.

Смотрел на это лицо, на того, кто рос на его глазах, играл, страдал, хорошел, давал обещания, лгал, мучился, терзался и наконец исчез – и не мог оторвать от него глаз.

– Что ты на меня смотришь? Неужто я так постарел?

– Нет, я как раз об этом думал… Ты совершенно не изменился.

Алексис передал ему бутылку вина.

– Не знаю, должен ли я принять это за комплимент. Она вздохнула:

– Помилуйте… Надеюсь, вы не устроите мне тут встречу старых боевых друзей…

– Именно, – ответил Шарль, глядя ей прямо в глаза.

– Ты можешь принять это за комплимент. – Потом, обращаясь к Луке, – ты знаешь, мы познакомились с твоим папой, когда он был младше тебя?

– Правда, папа?

– Правда…

– Алекс, у тебя что-то подгорает.

Она была бесподобна. Хотел бы рассказать об этом вечере Клер. Но нет. Лучше не стоит. Хотя… Алексис в бермудах из супермаркета и накрахмаленном фартуке «Я – шеф-повар» – возможно, это помогло бы ей развеять ореол…

– И он был величайшим чемпионом всех времен и народов по игре в шарики.

– Правда, папа?

– Не помню.

Шарль подмигнул ему, подтверждая, что это правда.

– И у вас была одна и та же учительница?

– Конечно.

– Значит, ты тоже знал Банук…

– Лука, – прервала его мать, – ешь давай, все остынет!

– Да, я очень хорошо ее знал. И считал, что моему другу Алексису очень повезло, что у него такая мама. Она была очень красивая и добрая, и мы все время смеялись, когда были вместе.

Говоря это, Шарль понял, что все сказал и дальше продолжать не будет. Чтобы сомнений не возникало и хозяйка успокоилась, повернулся к ней, одарил ее обворожительной улыбкой и «включил лицемера»:

– Ладно, не будем о прошлом. Салат просто объеденье… А вы, Корина, чем занимаетесь?

Поколебавшись немного, отложила в сторону свое шитье. Ей понравилось, что ею заинтересовался элегантный мужчина, который не закатывает рукава своей рубашки, носит красивые часы и живет в Париже.

Она стала рассказывать о себе, а он слушал и пил, больше чем следует.

Чтобы держать дистанцию.

Не все услышал, но понял, что она занимается подбором персонала (произнося эти слова, она явно неверно истолковала улыбку гостя) в одном из филиалов Франс-Телеком, что родители ее живут неподалеку, что у отца небольшая фирма, торгующая холодильными камерами и морозильниками для ресторанов, что времена сейчас трудные, на улице все еще прохладно, а китайцы расплодились дальше некуда.

– А ты, Алексис?

– Я? Я работаю с тестем! В коммерции… А что? Я что-то не то сказал?

– …

– Что, вино пробкой отдает?

– Нет, но я… Ты… Я думал, ты музыку преподаешь или… гм… Не знаю…

Именно в это мгновение, по его почти незаметной гримасе, по взмаху руки, отгоняющей… скажем, комара, по тому, как «шеф-повар» с его фартука исчез под столом, Шарль увидел их наконец, эти двадцать пять лет, проведенные врозь, увидел их на лице менеджера камер быстрой заморозки.

– А… музыка…

То есть девица легкого поведения, небольшая интрижка…

Юношеская прыщавость…

– А что я такого сказал? – снова забеспокоился он. – Опять глупость сморозил?

Шарль поставил бокал на стол, забыл, что над головой у него нависает короб рольставен, что ведерко для объедков подобрано в тон скатерти, да и хозяйка – в той же гамме:

– Конечно, глупость. И ты это прекрасно знаешь… Все эти годы, что мы были вместе, всякий раз, когда ты хоте сказать что-то важное, всякий раз ты брался за трубу… И если ее не было под рукой, ты импровизировал на чем попало, а когда поступил в Консерваторию, ты даже стал хорошо учиться, а когда ты играл на концертах, тебя слушали, затаив дыхание. Когда ты грустил, то играл что-нибудь веселое, а когда веселился, заставлял всех рыдать, и когда Анук пела, это был Бродвей, а моя мать пекла нам блины, и ты выдавал эту чертову «Аве Мария», а если Нуну начинал хандрить, ты…

Осекся…

– Все в прошлом, Баланда. Все это имперфект – действия несовершенного вида в прошедшем времени.

– Совершенно верно, – продолжал Шарль еще более глухо, – да… Ты прав. Лучше и не скажешь. Спасибо за урок грамматики…

– Эй… Подождите, пока мы с Лукой ляжем спать, тогда и демонстрируйте друг другу свои шрамы!

Шарль закурил.

Она тут же встала и принялась собирать тарелки.

– И что это за няня у вас была?

– Он никогда вам об этом не рассказывал? – вздрогнул Шарль.

– Нет, но он рассказывал мне много всего другого… И про блины, и про ваши, с позволенья сказать, шалости, вы уж простите меня, но я…

– Стоп, – сухо отрезал Алексис, хватит. – Шарль, – голос его смягчился, – ты не все знаешь… да и сам это прекрасно понимаешь. Не мне тебя учить, но теории, в которых не хватает исходных данных, не слишком убедительны.

– Конечно… Прости. Они замолчали.

Шарль смастерил себе пепельницу из кусочка фольги и добавил:

– Ну а как холодильники? Идут на ура?

– Дурак ты…

На этот раз Алексис улыбнулся от души, и Шарль с удовольствием ответил ему тем же.

Потом заговорили о другом. Алексис пожаловался на трещину в стене над лестницей, и архитектор пообещал ему посмотреть, в чем там дело.

Лука пришел их поцеловать:

– А как же птица?

– Все еще спит.

– А когда проснется?

Шарль развел руками: нет, он не мог этого знать.

– А ты? До завтра останешься?

– Ну конечно, останется, – уверил его отец. Давай… теперь спать, мама ждет.

– А придешь завтра в школу на мой спектакль?

– У тебя красивые дети.

– Да… А Марион? Ты ее видел?

– А как же, – прошептал Шарль.

Молчание.

– Алексис…

– Нет. Ничего не говори. Знаешь, то, что Корина так себя ведет, ты не сердись на нее… Ведь это она со мной тогда возилась… И все, что относится к моему прошлому, я думаю, пугает ее… Понимаешь?

– Да, – ответил Шарль, который на самом деле ничего не понимал.

– Если бы не она, я бы так и остался и…

– И что?

– Трудно объяснить, но я тогда почувствовал… чтобы вырваться из ада, я должен оставить там музыку. Своеобразная сделка…

– Ты больше совсем не играешь?

– Иногда… Фигню всякую… Вот, на завтрашнем спектакле аккомпанирую им на гитаре, но по-настоящему… нет.

– Не могу поверить…

– Понимаешь… Это выбивает меня из колеи, делает уязвимым… Не хочу больше никогда никаких ломок, а музыка для меня слишком сильный наркотик… Музыка, она засасывает…

– От отца слышно что-нибудь?

– Нет. А ты… Сам-то как?.. Дети есть?

– Нет.

– Женат? – Нет.

Молчание.

– А Клер?

– Клер тоже не замужем.

Корина принесла десерт.

***

– Все в порядке?

– Все прекрасно, – ответил Шарль, – ты уверен, что помешаю?

– Кончай…

– Я рано уеду… Можно принять душ?

– Ванная там.

– Не одолжишь майку?

– У меня есть кое-что получше…

Алексис вернулся со старой тенниской Lacoste.

– Помнишь?

– Нет.

– Это же у тебя я ее когда-то стащил.

И не только ее… подумал Шарль, говоря ему спасибо.

Хотел было, чтобы не отклеились пластыри, но потом плюнул и позволил себе расслабиться. Надолго.

Краем полотенца протер зеркало, чтобы взглянуть на себя.

Вытянул губы.

Решил, что немножко похож на ламу.

Весь израненный.

Так она сказала…

Высунулся из окна, чтобы закрыть ставни, увидел, что Алексис со стаканом в руке сидит один на ступеньках террасы. Натянул брюки и захватил сигареты.

И бутылку по дороге.

Алексис подвинулся, освобождая ему место.

– Смотри, какое небо… Сколько звезд…

– …

– А через несколько часов снова рассветет.

Молчание.

– Зачем ты приехал, Шарль?

– Отдаю долг памяти.

– А что я играл для Нуну? Не помню…

– Все зависело от того, как он был наряжен… Когда на нем был тот идиотский плащ…

– Знаю! «Розовую пантеру»… Манчини…

– А когда он принимал душ и мы видели его волосатую грудь, выход гладиаторов на арену…

– До… До-Соль…

– Когда он являлся в своих кожаных шортах… Те, что с вышитыми желудями на передних карманах, и мы умирали со смеху, на этот случай у тебя в запасе была баварская полька…

– Ломанна…

– Когда он пытался заставить нас делать уроки, ты затягивал ему мотивчик из «Моста над рекой Квай».

– Он его обожал… Совал указку подмышку и слушал так серьезно…

– Когда ему удавалось с первого раза вырвать у себя из уха волосок, ты выдавал «Аиду»…

– Точно… Триумфальный марш…

– Когда он нас доставал, ты изображал сирену скорой помощи, которая увозит его в больницу. Когда мы безобразничали, и он запирал нас в твоей комнате до прихода Анук – уж она-то с вами разберется, – ты трубил что-нибудь жалостливое из Майлза прямо в замочную скважину…

– «Лифт на эшафот»?

– Вот-вот. А когда он гонялся за нами, чтобы отправить в ванную, ты запрыгивал на стол и исполнял «Танец с саблями»…

– Помнится, с ним я страшно намучился… Ни хрена у меня не получалось…

– А когда нам хотелось конфет, то специально для него ты брался за Гуно…

– Или за Шуберта… Зависело от того, сколько мы хотели получить… Когда он выкидывал эти свои глупые фортели, я добивал его «Маршем Радецкого»…

– Вот этого я не помню…

– Да как же… Пум-пум – это Штраус. Шарль улыбнулся.

– Но больше всего он любил…

– Вот это… – продолжил Алексис, насвистывая.

– Да… Тогда можно было просить все, что угодно… Он готов был даже подделать подпись моего отца в дневнике…

– La Strada…[149]

– Помнишь? Он повел нас смотреть этот фильм на улицу Ренн…

– И потом мы дулись на него целый день…

– Ну да… Ничего не поняли… Мы-то с его слов ожидали что-то вроде «Новобранцы сходят с ума»…[150]

– И как же мы были разочарованы…

– И какие же мы были идиоты…

– Ты вот тут удивлялся только что, но кому, по-твоему, я могу об этом рассказывать? Ты сам кому-нибудь рассказывал?

– Никому.

– Вот видишь! Про Нуну рассказать невозможно, – добавил Алексис, прокашливаясь, – это надо было видеть.

Ухнула сова. И что же? Пора кончать этот разговор!

– Знаешь, почему я тебя не предупредил?

– …

– О похоронах…

– Потому что ты говнюк.

– Нет. То есть да… Нет. Потому что я хотел, чтобы она хоть раз принадлежала только мне.

– …

– С первого же дня, Шарль, я… Я страшно ревновал… Вообще-то я…

– Давай, продолжай… Расскажи-ка мне… Мне и впрямь интересно узнать, как это ты из-за меня к примеру сел на иглу. Удобные оправдания собственной гнусности, я всегда тебе поражался…

– В этом ты весь… Одни слова…

– Странно, а мне-то казалось, что ты вообще подзабыл, что у тебя есть мать… И если не ошибаюсь, под конец она вообще осталась как будто одна…

– Я ей звонил…

– Потрясающе! Ладно, я иду спать… Я так устал, что не уверен, смогу ли вообще заснуть…

– Ты знал ее только с хорошей стороны… Когда мы были детьми, это тебя она смешила, а я мыл сортир и таскал ее до кровати…

– Сортир мы с тобой иногда и вместе мыли, – прошептал Шарль.

– Она из тебя сделала пуп Земли. Ты был самый умный, самый способный, самый интересный.

Шарль встал.

– Видишь, какой я распрекрасный друг, Алексис Ле Мен… Напомню тебе кое-что, чтобы ты мог спокойно рассказывать детям, как старый трансвестит пародировал Фреда Астера[150_1], а мы с тобой писались от смеха, – напомню тебе, что я, такой замечательный, бросил ее еще раньше, чем ты, бросил, как последний негодяй, и даже ни разу не позвонил… И вряд ли этот твой распрекрасный друг пришел бы на ее похороны, если бы ты даже проявил великодушие и предупредил бы его: потому что он так много работал, был так умен и талантлив, что стал человеком очень занятым и полным кретином. Ну, а теперь спокойной ночи.

Алексис пошел за ним.

– Значит, и ты знаешь…

– Ты о чем?

– Чего это стоит – сбрасывать груз на дно…

– …

– Жертвовать частью жизни, чтобы выплыть.

– Жертвовать… Частью жизни… Ну и выражаешься ты, продавец эскимо, – усмехнулся Шарль, – да мы ведь абсолютно ничем не жертвовали! Мы просто струсили… Да, «мы трусы», пожалуй, не столь шикарно звучит… Не столь пафосно… Особенно не подудишь, да? – и, приблизив большой палец к указательному: – малюсенький такой мундштук… Самый маленький…

Алексис покачал головой.

– И как же ты любишь заниматься самобичеванием… Правда, тебя воспитывали Святые Отцы… Я и забыл… Между нами – огромная разница, и знаешь, в чем она заключается?

– О да, – высокопарно изрек Шарль, – я знаю. В твоих великих Терзаниях! С большой буквы «Т», вкупе с не менее глобальным торчем, очень удобно, заметь. И что ты хочешь, чтобы я тебе ответил?

– А разница в том, что тебя воспитали люди, чтившие много всего, а меня – женщина, не верившая ни во что.

– Она верила в жиз…

Шарль оборвал себя на полуслове. Слушком поздно…

– Конечно. Достаточно вспомнить, что она с ней сделала…

– Алекс… Я все понимаю… Я понимаю, тебе надо поговорить об этом. Заметно, что к разговору ты подготовился, видать, долго репетировал… Я даже думаю, не за этим ли ты послал мне зимой столь пылкое послание… Чтобы свалить на меня все, что не удается сбросить на дно…

Но я не тот, кто тебе нужен, ты понимаешь? Я… слишком замешан в этом деле. Не могу я тебе помочь. И не потому, что не хочу, а потому, что не могу. У тебя хоть дети есть, ты… А я… я пойду спать. Передавай от меня привет своей укротительнице.

Открыл дверь в свою комнату:

– И вот еще что… Почему ты не отдал ее тело науке, ведь она столько раз заставляла тебя это обещать?

– Послушай, эта чертова больница! Тебе не кажется, что она и без того достаточно для них сде…

Он сломался.

Покачнулся, откинулся навзничь:

– Что я сделал, Шарло? – Зарыдал он, – скажи, что я сделал?

Шарль не мог нагнуться, ни тем более встать на колени. Дотронулся до его плеча.

– Кончай… Я тоже несу черт знает что. Если бы она действительно этого хотела, она бы оставила тебе записку.

– Она оставила.

Боль, тревога, бессмертие, обет. Отнял руку.

Алексис изогнулся, достал бумажник, вынул оттуда вчетверо сложенный белый листок, встряхнул его и прокашлялся:

– Мой любимый…

Снова всхлипнул и передал листок Шарлю. Тот был без очков и сделал шаг к своей комнате, где горел свет.

В этом не было необходимости.

На листке больше ничего не было.

Выдыхал долго и глубоко.

Чтобы одна боль заглушила другую.

– Видишь, во что-то она все-таки верила… – Знаешь, повеселевшим тоном добавил он, – я бы с удовольствием подал тебе руку и помог подняться, да вот только сам сегодня утром под машину попал…

– Ты меня достал, – улыбнулся Алексис, – вечно тебе надо быть лучше всех.

Ухватился за край его пиджака, подтянулся и встал рядом с ним, сложил письмо и удалился, подражая пискливому голосу Нуну:

– Ну-ка, мои цыпочки! Живо! Баиньки!

Шарль доплелся до кровати, рухнул на нее бесформенной массой, ай, больно, и подумал, что прожил самый длинный день в своей…

Уже спал.

4

Где это он?

Что это за белье? Что за гостиница?

Узорчатые занавески вернули его к действительности. Ах да… Кло-дез-Орм…

Полная тишина. Посмотрел на часы и сначала подумал, что держит их вверх ногами.

Четверть двенадцатого.

Впервые в этом веке он просыпается так поздно…

Перед дверью лежала записка: «Мы не стали тебя будить. Если не хватит времени зайти в школу (напротив церкви), оставь ключ соседке (зеленая калитка). Обнимаю».

Полюбовался обоями в туалете, туалетной бумагой, подобранной в тон к пасторальным сценкам на стене, сварил себе кофе и застонал перед зеркалом в ванной.

За ночь лама подрумянилась… Появились новые оттенки лилового с зеленоватым отливом… Очень хотелось плюнуть в эту рожу, но не стал, воспользовался бритвой Алексиса.

Сбрил то, что было возможно, и тотчас пожалел. Стало еще хуже.

Рубашка воняла тухлятиной. Надел свою молодежную тенниску с крокодильчиком и почувствовал себя на удивление счастливым. Хоть и растянутую, заношенную, с обтрепанным, обвисшим подолом, он все равно узнал ее. Это был подарок Эдит. В то время они еще дарили друг другу подарки. Вот купила тебе тенниску, взяла белую, ты ведь так любишь классику, и вот теперь, чуть ли не тридцать лет спустя, он почувствовал к ней благодарность за ее дурацкую принципиальность. К его сегодняшней физиономии другой цвет никак бы не подошел…

Он несколько раз позвонил соседке за зеленой калиткой, она не ответила. Другой соседке (опасаясь гнева Корины!) ключи оставить не посмел и решил заскочить в школу.

Ему не очень хотелось встречаться с Алексисом при свете дня. Предпочел бы остановиться на последних вчерашних аккордах и продолжать свою жизнь уже без него… но утешал себя тем, что сможет еще раз обнять Луку и прекрасную Марион, прежде чем навсегда потеряет их из виду.

***

Напротив церкви, пусть так, но самая что ни на есть светская школа.

Типичное здание а-ля Жюль Ферри,[151] скорее всего построенное в тридцатые годы, классы для мальчиков напротив классов для девочек, что увековечено в камне под сплетением букв R и F,[152] настоящий школьный двор с высокой оградой, по низу выкрашенной в зеленый железнодорожный цвет, побелевшие от мела каштаны. Несмываемые «классики» (вот скукотища) и на радость игроков в шарики потрескавшийся асфальт…

Очень красивое здание, с кирпичным орнаментом, прямое, строгое, в республиканском духе, несмотря на всякие шары и прочие фонарики, которыми его украсили по случаю праздника.

Шарль проталкивался вперед, подняв руки вверх и стараясь не сталкиваться с носившейся сломя голову ребятней. После шоколадного торта и запаха костра, почувствовал себя словно на школьном утреннике у Матильды. Только с сельским уклоном… Папаши в картузах и мамаши в чулках с начесом вместо модниц из пятого округа Парижа, а вместо палаток с сэндвичами bio – настоящий поросенок на вертеле.

Погода стояла прекрасная, он проспал больше десяти часов кряду, играли что-то веселое, его телефон разрядился. Убрал его обратно в карман, прислонился к стенке и, устроившись поудобнее в ароматах сахарной ваты и жареного поросенка, решил насладиться зрелищем.

Праздничный день…

Не хватает только почтальона…[153]

Какая-то дама протянула ему пластиковый стаканчик. Поблагодарил ее кивком, словно растерявшийся иностранец, позабывший разом азы французского, выпил глоток вина… непонятного происхождения, сухого, резковатого, подставил свои раны солнцу, закрыл глаза и мысленно поблагодарил соседку за то, что она не забрала у него ключи и подарила эти мгновения покоя.

Тепло, вино, сладость, местный говор, крики детей – все это действовало умиротворяюще…

– Ты все еще спишь?!

Ему и глаза не надо было открывать, он сразу узнал голос своего супер-штурмана.

– Нет. Я загораю…

– Уф, советую с этим кончать, ты и так весь коричневый! Опустил голову:

– Ой! Да ты у нас пират? Головка с черной повязкой кивнула.

– А где же попугай на плече?

– Нууу, нету… – отвечал тот расстроенно.

– Пойдем за птицей?

– А если она проснется?

Хотя одним из воспитателей Шарля был Нуну, а, может, как раз таки поэтому, но он всегда считал, что самое простое говорить детям правду. Не был особенно силен в педагогике, но в этом не сомневался. Правда никогда еще не мешала фантазии. Наоборот.

– Знаешь… Она не может проснуться, потому что набита соломой.

Усы Луки расползлись до самых сережек в ушах:

– Я так и знал, но не хотел тебе говорить. Боялся, что ты расстроишься.

Кто? Кому пришла в голову эта счастливая мысль – придумать детей? – умилился он, пристраивая свой стаканчик за какой-то черепицей.

– Пошли за птицей.

– Да но… – замялся малыш, – это же не настоящий попугай…

– Да но… – торжествовал взрослый, – ты тоже не настоящий пират…

На обратной дороге зашли в кафе «Встреча охотников», по совместительству служившее бакалеей, оружейной лавкой, представительством банка «Креди Агриколь», а днем по четвергам еще и парикмахерской, купили моток веревки, и перед церковью Шарль, опустившись на колени, как следует закрепил Мистенгета, возвращающегося на подмостки.

– А где твои родители?

– Не знаю…

И в полном восторге, вернулся к одноклассникам, ступая с величайшей осторожностью.

– Ты умеешь говорить «коко». Коко? – уже разговаривал он со своим попугаем.

Шарль вернулся на свое место у стены. Дождется выступления Луки и уедет в Париж…

Какая-то девочка принесла ему дымящуюся тарелку:

– Ой, спасибо… Как это мило…

За большущим столом та же дама с внушительным бюстом, что предложила ему стакан вина, всеми способами старалась привлечь его внимание.

Господи, этого только не хватало… Усмехнувшись, поспешил взять в руки пластиковые приборы и сосредоточился на жареной свинине.

Вспомнил белье, сохшее на веревке у мадам Каню.

– Клянусь тебе, это ее лифчик, – твердил Алексис.

– Почему ты так уверен?

– Да ладно… Это же видно. Такая прелесть…

Суета на сцене. Бабушек потихоньку рассаживают на лучшие места, тем временем включили микрофон: раз, два, раз, два, вы меня слышите? Помехи, раз, два, Жан-Пьер, пожалуйста, настрой, да поставь ты наконец свой стакан, раз-два, все в сборе? Добрый день, усаживайтесь, напоминаю, что розыгрыш лотереи… помехи, Жан-Пьер! Черт! Опять!

Ладно.

Мамаши, склонившись в три погибели, поправляли прически и макияж, папаши возились с видеокамерами. Шарль увидел Корину – с двумя другими дамами она оживленно обсуждала какую-то кражу в раздевалке, – и вернул ей ключи.

– Надеюсь, вы заперли калитку?

Да. Запер. Горячо поблагодарил за гостеприимство и отошел. Как можно дальше.

Поискал себе место на солнышке, переставил стул так, чтобы иметь возможность незаметно исчезнуть по ходу спектакля, вытянул ноги и, поскольку его «школьная перемена» подходила к концу, снова стал думать о работе. Достал ежедневник, проверил назначенные на эту неделю встречи, решил, какие бумаги возьмет с собой в Руасси и начал составлять…

На мгновение его отвлек шум слева от него. Но только на мгновение. Словно искорка пробежала между глазным рецептором и подкоркой, мелькнула мысль, что и в сельской школе Ле Марзере есть сексапильные мамаши… Список телефонных звонков – отдать секретарше, обсудить с Филиппом проблему…

Снова поднял голову.

Она улыбалась ему.

– Hullo…

Шарль уронил ежедневник и наступил на него, протягивая ей руку, а, пока нагибался за ним, она успела подойти и сесть с ним рядом. Впрочем, не совсем рядом, оставила между ними один свободный стул.

Для дуэньи, что ли?

– Простите, я вас не узнал…

– Правильно, я ведь сегодня без сапог, – пошутила она.

– Да… наверно, поэтому.

На ней было платье с запахом, обтягивающее грудь, подчеркивающее талию и красивые бедра, а, стоило ей положить ногу на ногу, серо-голубая в бирюзовых арабесках ткань задиралась, оголяя ее колени.

Шарль любил модную одежду. Выкройки, материалы, лекала, отделка – всегда считал, что архитекторы и кутюрье делают примерно одну и ту же работу, вот и теперь изучал, как арабески огибают пройму, не теряя ни единого завитка.

Она почувствовала его взгляд. Скривилась:

– Знаю, знаю… Я не должна была его надевать. Я так растолстела с тех пор, как…

– то вы! – запротестовал он. – Вовсе нет, я рассматривал…

– Что рассматривали? – Она все еще была в напряжении.

– Узор на вашем платье…

– Узор? My God… не говорите мне, что уже видели что-то подобное!?

Шарль, улыбаясь, опустил голову. Женщина, которая умеет снять цепь с бензопилы, а наклоняясь, демонстрирует бледно-розовый лифчик, да еще одинаково хорошо говорит на двух языках, – с ней надо держать ухо востро.

Почувствовал, о ужас, что она тоже его рассматривает.

– Вы, наверно, спали под радугой?

– Да… С Джуди Гарланд.[154]

Какая же у нее очаровательная улыбка…

– Знаете, чего мне здесь больше всего не хватает… – вздохнула она.

– Музыкальных комедий?

– Нет… Вот таких вот глупых пикировок… Потому что… – добавила она уже серьезнее, – это и есть одиночество. И дело не в том, что тут темнеет в пять часов вечера, и живность надо покормить, и детей угомонить, дело в том… Что здесь нет… Джуди Гарланд.

– Well, to tell you the truth, I feel more like the Tin Man right now…

– I knew you must speak English.[155]

– Но, к сожалению, не достаточно, чтобы to catch your… motives…[156]

– Тем лучше… – отрезала она.

– А какой язык у вас родной? – спросил он.

– Родной? Французский, потому что мама из Нанта. Native? English. On my father's side…[157]

– А выросли вы где?

Ответа он не расслышал, супер-диджей опять взялся за микрофон:

«И снова всем добрый день, спасибо, что вас так много. Спектакль скоро начнется. Да, дааа… Ребята волнуются. Напоминаю, что вы еще можете купить билеты и принять участие в грандиозной лотерее. В этом году вас ждут потрясающие призы!

Первый приз: романтический уикэнд на двоих в трехзвездочном отеле на озере Шармьеж, где к вашим услугам будут, держитесь крепче за ручки кресел… водные велосипеды, площадка для игры в петанк и гигантский караоке!

Вторая премия: DVD-плеер «Тошиба», любезно предоставленный фирмой «Фремуй», поприветствуем их: «У Фремуй без проблем!», не говоря уж…

Шарль приложил указательный палец к пластырю на лбу. Почувствовал, что сейчас смоется отсюда, если этот тип не прекратит трындеть.

…и не забудьте про призы от мясной и колбасной лавки «Гратон и сын», по адресу Сен-Гобертен, улица Лавуар, дом 3, где вам всегда предложат рульку и кровяную колбасу, а также возьмут на себя организацию свадеб, поминок и причастий, и еще десятки утешительных призов, ведь некоторым больше везет в любви, не правда ли, Жан-Пьер? Ха-ха! Начинаем! Дорогу, дорогу артистам, поаплодируем им громче, громче! Дружнее! Жаклин, вас просят в приемную… Всем приятного…» Опять накрылся микрофон…

Жан-Пьеру было не до шуток.

Алексис в сопровождении первой ученицы класса с бантами и кларнетом устроился в глубине сцены, пока учительницы рассаживали самых маленьких, наряженных рыбками, среди картонных волн. Как только заиграла музыка, они пришли в движение и поплыли по течению. Правда плыли не очень организованно, потому что то и дело махали руками своим мамам…

Пираты Карибского моря возвращаются – прочитал Шарль, бросив взгляд на коле… то есть, простите, на программку, лежавшую на коленях у Кейт.

Ах, вот оно что…

Еще заметил, что ей расхотелось умничать… и глаза у нее что-то слишком блестят, повернулся к сцене, чтобы понять, какая именно из этих сардинок так могла ее возбудить.

– Там кто-то из ваших?

– Да нет, – поперхнулась она от смеха, – просто обожаю любительские спектакли – это так трогательно… Глупо, да?

Спрятала в ладонях лицо, но, заметив, что он продолжает на нее смотреть, еще больше смутилась:

– Ой… Не смотрите на мои руки. Они…

– Нет, что вы. Я любуюсь вашим кольцом…

– Правда? – вздохнула она с облегчением, повернула руку тыльной стороной и словно удивилась, обнаружив его.

– Потрясающая инталия.

– Да… И очень старинная… Подарок моего… Ну да ладно, – прошептала она, указывая на волны, – я вам после расскажу…

– Очень на это рассчитываю, – еще тише прошептал Шарль.

За продолжением спектакля он следил по лицу Алексиса. Лука со своей бандой пиратов выскочил на сцену с залихватской песней:

Мы всех страшней, мы всех ужасней,

Зачем такой урок нам дан?

И драить палубу – напасти

Страшней не сыщешь, капитан!

Не будем мы скоблить перила,

Нам нужен новенький фрегат!

Пить ром, крушить, пока есть силы,

Вот все, что хочет наш отряд!

В начале Алексис, поглощенный своей гитарой, ничего не замечал.

Потом выпрямился, улыбнулся, взглянул на сына и опять склонился над гитарой.

Нет.

Снова поднял голову.

Прищурился, пропустил несколько аккордов, глаза у него округлились, и он стал играть как попало. Не важно. Кто ж его мог расслышать за воплями разгневанных флибустьеров? Рому и дрррракииии! – орали они на все лады, а потом исчезли за огромным парусом.

Выстрелила пушка и они снова появились, вооруженные до зубов. Еще одна песня, другой мотив, Мистенгет веселился вовсю, а Алексис выглядел отрешенно.

Оторвал взгляд от плеча сына и стал смотреть в зал в поисках объяснения.

После долгих усилий наконец наткнулся на насмешливую улыбку своего старого товарища. Который только что понял, что выяснять отношения, читая по губам, не так уж трудно…

Алексис кивнул на Луку:

Это она?

Шарль кивнул.

Но… Откуда у тебя…

Улыбаясь, он поднял указательный палец к небу. Тот покачал головой, снова опустил ее и уже не поднимал до самой раздачи призов.

Воспользовавшись аплодисментами, Шарль потихоньку смылся. Не хотел долгих проводов, лишних слез. Свою миссию он выполнил. И возвращается к жизни.

Он уже выходил за ограду школы, когда его остановил возглас: «Неу!» Положил сигарету в карман и обернулся:

– Hey, you bloody liar! – окрикнула она его, показывая кулак, – why did you say «Очень рассчитываю», if you don't give a shit?[158]

He стала ждать, пока он изменится в лице, и добавила, уже дружелюбнее:

– Нет… простите… Я совсем не то хотела сказать… Я хотела пригласить вас… нет… ничего… – Посмотрела ему в глаза и еще тише спросила, – вы… уже уезжаете?

Шарль даже не пробовал выдержать ее взгляд.

– Да, я… мне… – промямлил он, – я должен был бы попрощаться с вами, но я не хотел вас бескопо… извините, беспокоить.

– Почему?

– Я не собирался приезжать сюда. Как бы вам сказать… прогулял работу, а теперь мне и впрямь пора возвращаться.

– Понятно…

Вместе с прощальной улыбкой, такой он еще у нее не видел, она пустила в ход, ни секунды не веря в успех, самую что ни на есть дурацкую уловку:

– А как же лотерея?

– Я не купил билет…

– Нуда, конечно. Что ж… До свидания.

Она протянула ему руку. Кольцо было повернуто камнем вниз, и камень был холодный.

Пригласить куда? – вспомнил Шарль, но слишком поздно. Она была уже далеко.

Вздохнул, глядя, как удаляются… изящные арабески ее платья…

***

Разыскивая свою машину, узнал ее «Вольво», припаркованную наискосок под платанами, напротив почты.

Багажник опять открыт, и те же собаки так же дружелюбно приветствовали его.

Открыл ежедневник, нашел страницу за 9 августа, перечитал названия городов, через которые предстояло ехать.

С полчаса просто рулил, «не обдумывая мысль».[159] Стал искать заправку, нашел ее за супермаркетом, потратил уйму времени, отыскивая трижды проклятую кнопку, открывающую бензобак. Полез в бардачок, достал инструкцию, уже не скрывал раздражения, нашел-таки кнопку, заправил машину, пошел платить – дал не ту карту, потом ввел неверный пин-код, бросил это дело, заплатил наличными, отъехал и сделал три круга по площади прежде, чем разобрался в своих каракулях.

Включил радио, выключил. Прикурил сигарету, затушил. Покачал головой, тут же пожалел об этом. Снова началась мигрень. Наконец, увидел нужный ему указатель. Остановился перед стоп-линией, посмотрел налево, посмотрел направо, посмотрел прямо и…

…решил поупражняться в склонении местоимений:

– Какой же я дурак. Какой же ты дурак. Какой же он дурак!

5

Она что-то искала в кармане фартука:

– Да?

– Здравствуйте, мне бы… Мне бы хотелось ломтик того шоколадного торта, который пекся у вас в духовке вчера вечером, примерно без четверти девять…

Подняла голову.

– Ну да, – продолжал он, теребя записную книжку с потрепанной обложкой, – понимаете… площадка для игры в петанк, гигантский караоке… Я все-таки пожалел, что не взял билет…

Она ответила не сразу, нахмурила брови и прикусила губу, чтобы не улыбнуться.

– Их было три.

– То есть?

– Три торта… В духовке…

– Да?

– Да, – ответила она все также сдержанно, – у нас не принято мелочиться.

– Это я заметил.

– So?[160]

– Ну и… Может, положите мне тогда по ломтику каждого? Не глядя на него, отрезала три малюсеньких кусочка и подала их ему на тарелке:

– С вас два евро. Заплатите девушке, которая стоит рядом…

– Кейт, куда вы хотели пригласить меня?

– Наверно, поужинать. Но я передумала.

– Да?

Она уже подавала торт кому-то еще.

– А если я вас приглашу? Выпрямилась и вежливо отказала:

– Я обещала помочь им туг все убрать, на мне полдюжины малышей, а ближайший ресторан в пятидесяти километрах отсюда, ну как, нравится?

– Вы о чем?

– О торте.

Эээ… Шарлю уже было не до него… Думал, как бы выразиться поудачней, но тут его оттеснил со сцены какой-то запыхавшийся и явно раздраженный тип:

– Слушайте, это ваш сын должен сегодня вести игру «Бей, не жалей!»?

– Да, но вы попросили его взять на себя буфет.

– Ах да, конечно! Ладно, наплевать, я попрошу…

– Подождите, – перебила она его, поворачиваясь к Шарлю, – Алексис сказал мне, что вы архитектор, да?

– Ну… да.

– Значит, этот аттракцион на вас. Надо выстроить что-то из груды консервных банок, это ведь по вашей части? Жерар! Никого больше не ищите.

Пока Шарль уплетал торт, Жерар уже вел его в глубь школьного двора.

– Неу!

Что еще…

Он повернулся, ожидая очередного подвоха.

На сей раз ничего.

Обошлось.

Только подмигнула, не выпуская из рук большой нож.

***

– В начале каждой партии дети должны отдавать вам синие билетики, они знают где их купить, выигравшие выбирают приз в картонной коробке. Во второй половине дня кто-нибудь из родителей зайдет вас ненадолго подменить, если вам захочется передохнуть, объяснил ему этот Жерар, отодвигая мальчишек, которые уже теснились вокруг них. Идет? Вопросы есть?

– Вопросов нет.

– Тогда удачи вам! На этот аттракцион добровольцев найти очень трудно, потом поймете, почему… – сделал вид, что закрывает уши руками, – здесь будет довольно шумно.

Первые десять минут Шарль просто складывал в карман билетики, раздавал «боеприпасы» – набитые песком носки, и расставлял консервные банки, потом освоился и поступил, как обычно: рационализировал процесс.

Скинул пиджак на табурет и объявил новый план застройки:

– Так! Помолчите две минуты, ничего не слышно. Ты… найди мне кусок мела… И хватит базарить. Все выстраиваемся в очередь, один за другим. Первый, кто попытается пролезть без очереди, окажется среди консервных банок! Поняли? Спасибо.

Взял мел, прочертил на асфальте две четкие линии и сделал вертикальную отметку на деревянном столбе:

– Так, это ростомер. Те, кто ниже этой черты, могут подходить к первой линии, остальные отступают за вторую. Ясно?

Ясно.

– Дальше… Малыши стреляют вот в эти жестянки, – он указал им на самые большие, те что дал повар, десятилитровые из-под морковки с зеленым горошком или очищенных помидор. – Те, кто постарше, должны попасть вот в эти… (эти банки были поменьше, и их было гораздо больше). Каждый имеет право на четыре выстрела, а чтобы получить приз, стрелять надо точно. Вам все понятно? Уважительные кивки.

– И последнее… Я не намерен тратить свой выходной на уборку за вами, поэтому мне нужен помощник… Кто хочет быть моим первым помощником? Как вы понимаете, ему полагаются бесплатные броски…

Битва за право быть помощником.

– Прекрасно, – радостно объявил генерал Баланда. – А теперь… Пусть победит сильнейший!

Больше ему делать ничего не пришлось, разве что подсчитывать очки, подбадривать малышей и подзуживать подростков. Направляя руку первых, вторым предлагал свои очки, чтобы немножко сбить с них спесь: ха! Подумаешь, «Бей, не жалей», шарах! – и чаще всего попадали в стену.

Довольно скоро собралась толпа, популярность обязывает, и Шарль подумал, что хоть он и вышел с честью из этого испытания, к вечеру наверняка оглохнет.

Да, с честью, а кстати… Время от времени поднимал голову и искал ее взглядом. Ему бы так хотелось, чтобы она увидела его таким – победителем армии элитных стрелков, но нет. Она все еще занималась тортами, болтала, смеялась, наклоняясь к детям, которые подходили поцеловать ее, и… И до него, как он понимал, ей дела не было.

Если он вообще еще хоть что-нибудь понимал…

Ну и ладно. Все равно был счастлив. Любил браться за новые проекты, а строить здания из алюминия – уж это точно было впервые.

Жан Пруве бы им гордился…

Никто, конечно, его не подменил, ему хотелось в туалет, покурить, и в конце концов синие билетики он отменил.

– У тебя кончились?

– Ну… да…

– Ладно… Сыграй еще разок…

Без билетика? Слух об этом разнесся столь быстро, что ему тут же пришлось отказаться от таких шалостей. Он стал настоящим Консервным Королем, примирился с этим и впервые за многие годы пожалел, что под рукой нет блокнота. Некоторые улыбки, выражения лиц, позы заслуживали того, чтобы быть запечатленными…

К нему подошел Лука:

– Я отдал попугая папе.

– Правильно сделал.

– Это не попугай. Это белый голубь.

Да, да… А тут еще и Ясин появился…

Спасла лотерея. Как только стали объявлять призы, мальчишки исчезли, как по взмаху волшебной палочки. Неблагодарные, подумал он, вздохнув с облегчением. Отдал записи с результатами, подобрал разбросанные по всему двору носки, сложил все банки в джутовый мешок и принялся собирать фантики, морщась всякий раз, как приходилось наклоняться.

Щупал свои бока.

Почему ему так больно?

Почему?

Взял пиджак и пошел искать, где бы покурить, так, чтобы не попасться на глаза школьному надзирателю.

Сначала завернул в туалет и… смутился: унитазы были слишком низкими. Прицелился как мог и вновь ощутил запах желтого мыла, того самого, которое совсем не мылится, вот оно, тут как тут, сохнет на хромированной подставке.

Никуда не деться от этих воспоминаний… Спрятался за старым зданием школы, чтобы выкурить сигарету.

Ууу… Кайф…

Даже граффити не сильно изменились. Те же сердечки, те же «Такой-то + Такая-то = Вечная Любовь», те же сиськи-пиписьки, те же яростные замарывания чьих-то обнародованных секретов.

Швырнул окурок за школьную стену и вернулся туда, где орали динамики.

Шел медленно. Не очень понимал, куда идти. Не хотелось снова видеть Ачексиса. Не слушая чушь, которую продолжал нести приятель Жан-Пьера, мысленно отсчитывал часы, отделявшие его от маршальских бульваров.

Ладно… На этот раз я с ней попрощаюсь. Goodbye, So long, Farewell,[161] словарного запаса хватит… Или просто «адье», одно из тех замечательно красивых слов, которые путешествуют без паспорта.

Да… a Dieu, с Богом – это неплохо для женщины… которая…

Был погружен в эти досужие размышления, когда на него набросился Лука:

– Шарль! Ты выиграл!

– Что, водные велосипеды?

– Нет! Огромную корзину с паштетами и колбасой! О, Господи!

– Ты что, не рад?

– Конечно рад… В восторге.

– Я принесу, никуда не уходи!

– Вот и хорошо, теперь вы можете пригласить меня ко мне домой.

Повернулся.

Она развязывала фартук.

– У меня нет цветов, – улыбнулся он ей.

– Ничего страшного. Я вам одолжу…

Один из тех мальчишек, кого он видел накануне, поздоровался с ним и прервал их любезную беседу:

– Можно Джеф, Фанни, Микаэль и Лео останутся ночевать?

– Шарль, это мой Самюэль. Вон какой вымахал… Действительно… Почти с него ростом. Длинные волосы, нежная кожа, белая удивительно элегантная, хотя и мятая, рубашка, доставшаяся ему явно от старшего поколения, потому что на ней были вышиты инициалы Л.Р., рваные джинсы, прямой нос, открытый взгляд, очень худой… ну а через несколько лет… станет красавцем.

Они пожали друг другу руки.

– Ты что, выпил? – спросила она нахмурившись.

– Эээ… Ну, в общем, я ведь не тортами занимался…

– Тогда мопед оставляешь здесь…

– Почему? Я просто пролил на брюки остатки пива из бочки… Смотри… Ладно, что насчет сегодняшнего вечера?

– Если родители согласны, я не против. Но сначала вы поможете нам все здесь убрать. ОК?

– Сэм! – снова окликнула она его. – И пусть не забудут захватить свои спальники, слышишь?

Поднял вверх большой палец, делая знак, что все понял.

Шарлю:

– Теперь понимаете… Полдюжины малышей – это как минимум. А дома шаром покати… К счастью, вы все же купили билеты.

– Рад быть полезным.

– А «Бей, не жалей»? Все было…

Их снова перебили. Появилась девочка, которую вчера вечером она называла Хатти, он ее помнил.

– Кейт?

– А вот и мисс Харриет… Наша третья…

– Добрый вечер…

Шарль поцеловал ее.

– Можно Камилла переночует у нас? Да, знаю… спальник…

– Ну, раз знаешь, все в порядке, – отвечала Кейт. Алис тоже кого-нибудь пригласила?

– Не знаю, но она столько всего замечательного нашла в лавке старьевщика! Подгони машину поближе…

– Good Lord, no! У нас, по-моему, и так барахла пруд пруди!

– Да ладно тебе, там такая прелесть! Есть даже кресло для Нельсона!

– Понятно… Стой, – поймала она ее и протянула кошелек, – сбегай к булочнику и скупи весь оставшийся хлеб…

– Yes M'am…

– Какая дисциплина! – восхитился Шарль.

– Да что вы? Вам так кажется? По-моему, все как раз наоборот… Так вы… вы все-таки едете к нам?

– Что за вопрос!

– Нельсон это кто?

– Собака, жуткий сноб…

– А Л.Р.?

Кейт замерла.

– Что?.. Почему вы меня об этом спрашиваете?

– Инициалы на рубашке Самюэля…

– Ах да, простите… Это Луи Равенн… Его дед. Я смотрю, от вас ничего не скроешь.

– Да нет, не то чтобы… но рубашку с инициалами на подростке не часто увидишь.

Молчание.

– Ну ладно, – встрепенулась она, – приберем все это и поехали. Еще зверье надо кормить, а я устала.

Заколола волосы:

– А Недра куда подевалась? – спросила она у Ясина.

– Она выиграла золотую рыбку.

– Ну что ж… Боюсь, от этого она не станет разговорчивей. За работу.

Шарль с Ясином сложили штабелями стулья и больше часа разбирали палатки. Ну то есть, Шарль в основном. Мальчик работал не особенно продуктивно, потому что все время рассказывал ему разные истории.

– Смотри, вот ты сейчас, развязывая узел, высунул язык. А знаешь, почему?

– Потому что это трудно, а от тебя помощи никакой.

– Ничего подобного. Это потому, что когда ты на чем-нибудь сосредотачиваешься, ты используешь то полушарие своего мозга, которое отвечает за твои двигательные функции, значит нарочно блокируя часть тела, ты лучше сосредотачиваешься… Именно поэтому, идущий человек замедляет шаг, когда задумывается над серьезной проблемой. Понял?

Шарль выпрямился, держась за поясницу:

– Слушай, господин Энциклопедист. Не хочешь ли ты тоже немножко высунуть язык? Быстрее справимся…

– А самый мощный мускул твоего тела, знаешь какой?

– Да, это бицепс руки, которой я сейчас тебя задушу.

– А вот и не угадал! Это твой язык!

– Я мог бы и сам догадаться. Давай, берись за стол с другого конца…

Воспользовался тем, что тот вступил в борьбу со своим полушарием, и в свою очередь задал ему вопрос:

– Кейт твоя мама?

– Видишь ли, – заговорил Ясин вкрадчивым голосом, – так дети обычно пудрят взрослым мозги, – она говорит, что нет, но я же знаю, что да… ну хотя бы чуть-чуть.

– А сколько ей лет?

– Она говорит, двадцать пять, но мы ей не верим.

– Да? А почему?

– Потому что, если бы ей действительно было двадцать пять, она бы уже не лазила по деревьям…

– Конечно…

Кончай, подумал Шарль, кончай это дело. Чем больше стараешься, тем меньше понимаешь. Забудь наконец о правилах… Включайся в игру…

– Знаешь, что я тебе скажу? Ей действительно двадцать пять.

– Откуда ты знаешь?

– Это и так понятно.

Когда все было убрано, Кейт попросила его взять в машину двух малышей.

Пока те усаживались на заднее сиденье, подошла еще какая-то дылда:

– Вы в Веспры?

– Куда, простите?

– Ну, к Кейт?.. Не подбросите нас с подругой? И она показала ему на еще одну дылду.

– Эээ… конечно.

Все набились в его маленькую арендованную машинку, и Шарль с улыбкой слушал их трескотню.

Давно он не чувствовал себя таким полезным.

Те, что напросились к нему, обсуждали какой-то ночной клуб, куда их пока не пускали, а Ясин разговаривал с Недрой, с этой загадочной девочкой, похожей на балийскую принцессу:

– Твоя рыбка… Ты никогда не увидишь, как она спит, потому что у нее нет век, будешь думать, что она тебя не слышит, потому что у нее нет ушей… На самом деле, она умеет спать… И вообще, у золотых рыбок очень хороший слух, потому что вода прекрасный проводник звука, и еще, их костная структура передает все шумы их уху, которое ты не видишь и эээ…

Шарль завороженно старался следить за его рассказом,

сквозь кудахтанье подружек:

– …и ты все-таки сможешь с ней разговаривать, понимаешь? Он увидел в зеркале, что она с серьезным видом кивнула. Ясин поймал его взгляд, наклонился вперед и прошептал:

– Она почти никогда не разговаривает…

– А ты сам откуда знаешь все, что ты знаешь?

– Не знаю…

– Наверно, хорошо учишься? Ясин поморщился.

В зеркале широкая улыбка Недры, которая теперь кивала головой отрицательно.

Попробовал вспомнить Матильду в этом возрасте. Но нет… Уже не помнил… Он, который никогда ничего не забывал, таких воспоминаний не сохранил… Детство детей…

Потом подумал о Клер.

О том, какой бы матерью она могла бы…

Ясин, от которого ничего не скроешь, уперся подбородком Шарлю в плечо (теперь он его попугай…) и сказал, чтобы отвлечь его:

– И все-таки… Ты рад, что выиграл колбасу, правда?

– Да, – ответил он, – еще как!

– Мне на самом деле нельзя ее есть. Из-за религии, понимаешь? Но Кейт говорит, что Богу на это плевать… Что он же не мадам Варон. Ты как думаешь, она права?

– Кто такая мадам Варон?

– Она следит за нами в столовой. Как думаешь, она права?

– Права.

Ему вдруг вспомнилась история с продуктовой лавкой для бедных, которую накануне рассказала ему Сильви, и он ужасно расстроился.

– Эй! Смотри! Здесь нужно повернуть!

6

– Ничего себе! Я смотрю, вы времени зря не теряли! Подцепили наших первых красоток, да сразу двоих!

Те захихикали с новой силой, спросили, где остальные, и упорхнули.

Кейт успела снова надеть сапоги.

– А теперь я должна накормить всех голодающих. Вы идете со мной?

Они прошли через двор:

– Вообще-то это обязанность детей, они кормят наш зверинец, но сегодня… У них все-таки праздник. А заодно, я покажу вам… – Она обернулась, – вы в порядке, Шарль?

Ему причиняло боль все: голова, лицо, спина, рука, грудь, ноги, ежедневник, все возрастающее опоздание, нечистая совесть, Лоранс, телефонные звонки, которые он до сих пор не сделал.

– В полном. Спасибо.

За ней по пятам шел весь птичий двор. И еще три пса. И лама в придачу.

– Не гладьте ее, а то…

– Знаю, знаю… Лука меня предупредил… Жуткая приставала…

– Как и я, – ухмыльнулась она, нагнувшись, за ведром. Нет, нет. Этого она не говорила.

– Почему вы улыбаетесь? – заволновался он.

– Просто так… Saturday Night Fever[162] Так вот, это бывший свинарник, а теперь кладовая. Осторожно, берегите голову, тут полно гнезд… Как и в других помещениях, летом здесь прямо-таки дождь из птичьего помета… Здесь мы держим мешки с зерном и сухие корма, так что в первую очередь, это настоящая «кладовая» для мышей и сонь. – Окликнула кошку, которая дрыхла на старой перине, – ты в порядке, старина? Не слишком утомился? – Подняла какую-то доску и, черпая консервной банкой, наполнила ведро. – Не захватите вон ту лейку?

Пошли по двору обратно.

– Вы идете? – повернулась она к нему.

– Боюсь наступить на цыпленка…

– Цыпленка? Можете не бояться, это утята… Не обращайте на них внимания… Набрать воду можно там…

Шарль не стал наливать лейку до верху. Боялся, что не сможет ее поднять…

– А здесь курятник… Одно из моих любимых мест… У деда Рене были очень передовые для того времени представления о птичьем дворе, и на своих курочек он не скупился… Вроде бы из-за них даже с женой ругался…

Шарль поначалу отпрянул назад из-за вони, но потом был совершенно потрясен… что тут сказать? С каким вниманием и заботой был обустроен этот курятник: лесенки, насесты, гнезда для несушек – все в ряд, гладко обтесано, украшен резьбой.

– Посмотрите сюда. Напротив этой балки он даже вырезал окно, чтобы эти дамочки могли любоваться пейзажем. Идите за мной. Тут у них вольера для прогулок, щебенка, лужа, поилки, куча золы, чтобы очищаться от паразитов. А вид-то какой! Посмотрите, как красиво…

Пока он выливал содержимое лейки, она заговорила вновь:

– Однажды… думаю, когда мне было очень плохо… – Она смеялась… – Мне пришла в голову нелепая идея свозить детей в один из этих Center Pares,[163] знаете, что это такое?

– Только по названию…

– По-моему, это была самая дурацкая идея за всю мою жизнь… Поместить моих дикарей под колпак… Они вели себя отвратительно… Чуть не утопили какого-то мальчишку в фонтане… Ладно, теперь мы это вспоминаем и смеемся до слез, но тогда… столько денег угрохали… короче, не будем об этом. Я только хотела сказать, что в первый же вечер, обойдя весь этот… так сказать… комплекс, Самюэль торжественно объявил, что у нас даже к курам лучше относятся. А потом они всю неделю смотрели телик… С утра до вечера… Как зомби… Я не возражала… В конце концов, для них это была экзотика…

– У вас нет телевизора?

– Нет.

– А интернет?

– Есть… Не могу же я все-таки лишать их связи с миром…

– И часто они в нем сидят?

– В основном Ясин. Для своих исследований… – улыбнулась она.

– Удивительный мальчик…

– Именно.

– Кейт, скажите, а…

– Потом. Осторожно, перельется… Так, яйца оставляем, Недра обожает их собирать.

– Как раз о ней я бы тоже… Она обернулась:

– Вы любите очень хороший виски?

– Эээ… да.

– Тогда потом.

– Это бывшая пекарня… Теперь здесь живут наши собаки… Осторожно, вонь страшная… Это сарай… а здесь когда-то был хлев… мы в нем велосипеды держим… Там винный погреб… Не обращайте внимания на бардак… Раньше это была мастерская Рене…

Шарль никогда ничего подобного не видел. И сколько же веков тут соединилось? И сколько бы понадобилось грузовиков, рук и времени, если бы пришлось все это очистить?

– Да сколько же здесь инструментов! – воскликнул он, – прямо музей народных ремесел, потрясающе…

– Вы так думаете? – скривилась она.

– Телевизора у них нет, но вряд ли они скучают здесь хоть секунду…

– Увы, ни секунды, к сожалению…

– А это что такое?

– Это знаменитый мотоцикл, который Рене собирает… кажется, со времен войны…

– А это?

– Не знаю.

– Невероятно.

– Погодите еще… В наших запасниках есть вещи поинтереснее.

Вышли на свет.

– Вот крольчатник. Пустой… На все сил не напасешься… Здесь: первый сарай для сена, то бишь сеновал… А тот – для соломы. Что вы там разглядываете?

– Несущую конструкцию… Эти ребята просто асы… Вы даже не представляете, сколько всего нужно знать, чтобы такое творить… Нет, – продолжал он задумчиво, – вы не представляете… Я и сам-то, хоть в этом деле не новичок, но с трудом… Как они это сделали? Загадка… Когда уйду на пенсию, буду учиться на плотника…

– Осторожно, кошка…

– Еще одна! Да сколько же их у вас?

– О… Тут такая текучесть… Они без конца плодятся и умирают… Река-то близко… Эти кретинки глотают крючки с наживкой и конец…

– А дети?

– Каждый раз – трагедия! До следующего приплода…

Молчание.

– Как вы справляетесь с этим, Кейт?

– Я не справляюсь, Шарль, не справляюсь. Вот даю уроки английского дочери местного ветеринара, чтобы он приходил хоть иногда…

– Да нет… Я говорю обо всем остальном.

– Я, как дети: жду следующего приплода. Жизнь научила… Однажды… – она задвинула засов. – Вот так и держусь.

– Вы запираете кошек?

– Да кошкам двери не нужны, что вы…

Они обернулись… перед ними был Двор Чудес.[164]

Пять дворняг, одна оборванней другой, ждали своей очереди.

– Идите сюда, чудовища. Ваш черед. Вернулась в кладовку и насыпала корма в миски.

– А вон у того…

– Что…

– У него только три лапы?

– Да, и еще он одноглазый… За это мы и прозвали его Нельсоном…

Заметив, что гость в замешательстве, она пояснила:

– Адмирал лорд Нельсон… Трафальгарская битва… Это вам о чем-нибудь говорит?

– Здесь дровяной сарай… Там – рига… со старым амбаром… Да, для зерна… Ничего особенного… хлам да и только…

Еще один музей, как вы говорите… А этот сарай уже совсем развалился… Зато у него красивые двустворчатые двери, потому что здесь ставили телеги, повозки… Две из них сохранились, в плачевном состоянии. Пойдемте, покажу… Спугнули ласточек.

– Но вот эта, она еще вполне…

– Двухколесная? Да, это Сэм ее подновил. Для Рамона…

– Это кто?

– Это его осел… – уточнила она, возведя очи к небу, – ох уж мне этот осел…

– Почему вас это огорчает?

– Потому что летом он собрался участвовать в местных бегах в упряжках…

– Ну и что? Он не готов?

– О! еще как готов! Столько тренировался, что даже остался на второй год… Но давайте не будем об этом, а то у меня испортится настроение…

Облокотилась на какие-то оглобли:

– Вот видите… Здесь черт-те что творится. Все разваливается, трескается, рушится… Дети вечно в сапогах на босу ногу… а то и вовсе без сапог… Приходится два раза в год гнать у них глистов, они же лазают повсюду, миллион проказ в минуту, тащат домой всех своих друзей, и только с учебой у нас пока все было в порядке. Вечером сами увидите, все за кухонный стол и никаких вам шуточек… Доктор Кейтилл превратится в мистера Хайда! И вот, пожалуйста, Самюэль… Моя первая неудача… Понимаю, что не должна говорить «моя», ну да ладно… Сложно это все…

– А может ничего страшного, а?

– Наверное. Но…

– Но что? Расскажите, Кейт, так что же произошло…

– В прошлом году он пошел в лицей, и мне пришлось отправить его в интернат… Выбора у меня не было… Здесь-то только колледж, да и тот оставляет желать лучшего… Но для него это оказалось катастрофой… Я совершенно не ожидала, у меня самой прекрасные воспоминания о boarding school,[165] но… не знаю… может, во Франции все иначе… Он с такой радостью возвращался по выходньш домой, что у меня не хватало духу усаживать его за уроки. И вот результат… Криво усмехнулась.

– Зато, возможно, он у меня станет чемпионом Франции по бегам на ослиных упряжках… Ладно, пойдемте… А то всех ласточек распугаем…

Из гнезд над их головами и правда доносился пронзительный писк.

– У вас есть дети? – спросила она.

– Нет. То есть да… У меня есть четырнадцатилетняя Матильда… Я не сам ее смастерил, но…

– Но это мало что меняет.

– Да.

– Понимаю. Знаете… Я покажу вам одно место, которое вам понравится…

Постучала в дверь очередной постройки.

– Кто там?

– Я с Шарлем, мы можем зайти? Им открыла Недра.

Если Шарль думал, что удивить его больше уже невозможно, то он ошибался.

Некоторое время стоял молча.

– Это мастерская Алис, – шепнула Кейт. Все еще не мог вымолвить ни слова.

Тут было на что посмотреть…Картины, рисунки, фрески, маски, куклы из перьев и коры, самодельная деревянная мебель, гирлянды из листьев, макеты и куча потрясающих зверей…

– Так в доме, на каминной полке, это ее работы?

– Ее.

Алис, сидевшая к ним спиной за столом у окна, повернулась и протянула им коробочку:

– Смотрите, какие пуговицы я нашла у старьевщика! Посмотрите… Вот эта… Правда, прелесть?.. Настоящая мозаика… А с этой перламутровой рыбкой я сделаю ожерелье… В подарок Недре… Чтобы отпраздновать приезд мсье Блопа.

– Можно узнать, кто такой мсье Блоп?

Шарль был доволен, что не он один задает идиотские вопросы.

Недра указала на другой конец стола.

– Но… – возмутилась Кейт, – зачем вы выпустили рыбку в красивую бабушкину вазу?!

– Нуда… Мы как раз хотели тебе сказать… Мы аквариум не нашли…

– Значит, плохо искали… Вы уже десяток рыбок выиграли, и замечу вам, ни одна из них не прожила у вас дольше лета, так вы за ними ухаживаете, и я вам накупила уже кучу сосудин…

– Сосудов, – поправил ее архитектор

– Да, спасибо, bowls. So, разбирайтесь сами.

– Но они все маленькие…

– Значит, соорудите ей что-нибудь сами! Как Гастон![166]

Закрыла дверь и повернулась к Шарлю со стоном:

– Ох, зря я им это сказала, последствия могут быть непредсказуемыми… Ладно… Завершаю экскурсию показом конюшен, надеюсь, вы будете мне благодарны. Идите за мной.

Направились к другому двору.

– Кейт, можно задать вам последний вопрос?

– Слушаю вас.

– Кто такой Гастон?

– Как? Вы не знаете Гастона Лагаффа? – расстроилась она, – Гастона и его рыбку Бюбюль?

– Ну да, конечно…

– Я-то как раз из-за Гастона всерьез взялась за французский, мне тогда было лет десять. Ох и намучилась же я… Особенно с произношением…

– А вообще-то… Сколько вам лет? Простите за нескромный вопрос… И не волнуйтесь, я подтвердил Ясину, что вам двадцать пять…

– А я думала, тот вопрос был действительно последним, – улыбнулась она.

– Я ошибся. Последнего вопроса не будет никогда. И это не моя вина, дело в вас…

– То есть?

– Наверно, я очень примитивен, но мне все кажется, будто я открываю… Новый Свет… так что ничего не поделаешь, у меня много вопросов…

– Да ладно… Вы никогда не бывали в деревне?

– Дело не в деревне, а в том, что вы из нее сделали…

– Да? И что же такого я, по-вашему, сделала?

– Не знаю… Что-то вроде рая, разве не так?

– Нуда, на дворе ведь лето, солнце, каникулы…

– Нет, просто я вижу забавных, умных и счастливых детей.

Она замерла.

– Вы… Вы правда так думаете? Ее голос стал очень серьезным.

– Я не думаю, я в этом уверен.

Она оперлась на его руку, чтобы вытряхнуть камешек из сапога.

– Спасибо, – прошептала она, и лицо ее исказилось, – я… Так пошли?

Примитивный – мягко сказано, Шарль чувствовал себя полным идиотом, да…

Ведь это из-за него заплакала такая замечательная девушка?

Пройдя несколько шагов, она немножко повеселела:

– Ну да… почти двадцать пять. Не совсем, конечно!.. Тридцать шесть, если быть точной…

Как вы, я думаю, и сами догадались, дубовая аллея изначально вела, конечно же, не к этой скромной ферме, а к замку, принадлежавшему двум братьям… Так вот, представьте себе, во времена Террора они сами же его и спалили… Он тогда был только что отстроен, они вложили в него всю свою душу и все свои сбережения… хм, свои… ну в смысле, все сбережения их предков… а когда сюда докатились слухи о виселицах (это легенда, но мне она нравится), они старательно опустошили свой винный погреб, а потом подожгли замок и повесились сами.

Все это мне рассказал один совершенно чокнутый тип, который тут у нас однажды появился, потому что искал… Нет, это долгая история. Я расскажу вам ее в другой раз… Ну, а что касается братьев… Это были старые холостяки, и главным в их жизни была охота… А раз охота, значит, лошади, и значит, все лучшее – лошадям. Судите сами…

Они как раз завернули за угол последнего сарая:

– Смотрите, какое чудо…

– Вы что-то сказали?

– Ничего. Я ругался, потому что не взял с собой блокнот

Для зарисовок.

– Подумаешь… Приедете снова… По утрам здесь еще красивее…

– Вам бы следовало сюда переселиться…

– Летом дети здесь и живут… Тут масса комнатушек для конюхов, сейчас увидите…

Подбоченившись и затаив дыхание, Шарль любовался работой своего далекого коллеги.

Прямоугольное здание, желтая осыпающаяся штукатурка, сквозь нее проступали лишь угловые связки и окаймления проемов из тесаного камня, мансардная крыша, крытая тонкой плоской черепицей, строгое чередование люкарн с волютами и круглых окошек, большая сводчатая дверь, по обеим сторонам которой – длинные поилки…

Эта конюшня, такая простая и изысканная, построенная на краю света исключительно ради забавы двух аристократов, которые даже не удосужились дождаться трибунала, прекрасно передавала дух Восемнадцатого столетия.

– У братьев видно была мания величия…

– Да вроде нет. Опять же, как говорил мне тот чудак, судя по чертежам, замок был не слишком впечатляющим… Просто они бредили лошадьми… А теперь, – она смеялась, – это владения нашего толстяка Рамона… Посмотрите на пол – речная галька…

– Как на мосту…

– Да… чтобы сабо не скользили…

Внутри темно. Все балки и перекладины оккупировали ласточки: их гнезд тут было еще больше, чем везде. В помещении, примерно десять на тридцать метров, располагалось шесть стойл, разделенных перегородками из очень темного дерева, которые крепились к столбам с латунными шарами наверху.

Пегас, Храбрец, Венгерка… Два века истории, три войны и пять республик не смогли их стереть…

Прохлада камней, затканные паутиной многочисленные оленьи рога, свет, прорывающийся в круглые окошки широкими пучками фосфоресцирующей пыли, и эта тишина, нарушаемая лишь эхом их осторожных шагов по мощеному полу… Шарль, всегда панически боявшийся лошадей, чувствовал себя здесь, словно в храме, и не осмеливался пройти дальше центрального нефа.

Кейт выругалась, и он пришел в себя.

– Вы только посмотрите на этот свитер… Вот вам, пожалуйста… Мыши его просто сожрали… Fuck… Идите сюда, Шарль… Я расскажу вам, что я узнала от этого типа из Охраны памятников, который к нам приходил… Это не слишком бросается в глаза, однако на самом деле мы в ультрасовременной конюшне… Каменные кормушки отполированы для удобства лошадиных… грудин? Или груди?

– Груди sounds good,[167] – улыбнулся он.

– В общем, для них, для любимых… и в каждой по нескольку отделений для разных кормов, чтобы следить за рационом, а решетки для сена – по-моему, и в Версале таких нет… Выточены из дуба, сверху украшены резными вазочками…

– Акротертами.

– Вам виднее… Но это еще что… Смотрите. Каждая перекладина свободно вращается… как это он тогда сказал… чтобы «не препятствовать забору корма»… А поскольку в сене всегда полно пыли и мышиного помета, опасного для здоровья лошадей, решетки здесь не наклонные, как в деревенских конюшнях, а почти вертикальные, с узким поддоном снизу – для сбора этой чертовой пыли. А поскольку лошади упирались мордами в глухие стены, между стойлами поставили решетчатые перегородки, чтобы они не скучали и могли общаться друг с другом… Hello dear, did you see the fox today?[168] Красивые решетки, правда? Словно морская волна, замершая у столба. У вас над головой многочисленные проемы, через которые с чердака спускали сено…

Пошла дальше, потянув его за рукав:

– Тут единственный закрытый бокс. Очень большой, обшитый панелями. Сюда помещали беременных кобыл и жеребят… Поднимите-ка голову, видите… Через это слуховое окошко конюх мог сверху наблюдать за родами, не вставая с постели…

Она вытянула руку:

– Наверно вам понравятся и эти три фонаря под потолком… Они мало что освещали, и с ними нелегко было управляться, зато они были куда безопаснее обычных подсвечников на подоконниках и… И… а чего тут смешного?

– Ничего. Я просто в восторге: такая экскурсия для меня одного…

– Пфф, подумаешь… – пожала она плечами, – я так стараюсь, потому что вы архитектор, но если я вам надоела, остановите меня.

– Слушайте, Кейт.

– Что? – обернулась она.

– А вам не кажется, что у вас на редкость скверный, просто несносный характер?

– Да, пожалуй, – в конце концов согласилась она после каскада милых гримасок в духе XVIII столетия. – Ну, идем дальше?

– Следую за вами.

Сложил руки за спиной и попридержал улыбку.

– Вот эта лестница, например… – продолжала она с ученым видом, – разве она не великолепна?

– Великолепна.

Впрочем, ничего особенного в этой лестнице не было. Двухпролетная лестница, поскольку не для лошадок, то сколочена из обычных досок. Которые посерели от времени, истерлись от сапог, но вот пропорции, как и во всем здесь, были выдержаны идеально. Настолько хорошо, что Шарль даже не догадался полюбоваться пропорциями своей симпатичной экскурсоводши, поднимавшейся прямо перед ним – так его занимало соотношение ширины и высоты ступеней.

Правда, эту ширину ступеней плотники называют «проступью», но это еще не повод…

Ну и дураки же они, эти интеллектуалы…

– Вот комнаты… Их тут четыре… Ну то есть, три… Четвертая заперта.

– Что, разваливается?

– Нет, там у нас парочка сов, вернее домовых сычей, ждет свое совиное потомство. Или сычиное? Как, кстати, называются, птенцы домового сыча? Домовые сычата?

– Не знаю…

– Что-то вы познаниями не блещете… – кольнула она Шарля, прошмыгнув у него под носом ко второй двери.

Обстановка была довольно убогой. Маленькие железные кровати с прохудившимися тюфяками, колченогие стулья, заплесневевшие кожаные ремни на крючках. Заколоченный камин, рядом… гм… старый улей, наверное, дальше наполовину разобранный мотор, удочки, груды книг, читанных-перечитанных многими поколениями ненасытных грызунов, куски обвалившейся штукатурки, еще одна кошка, пара сапог, старые номера журнала «Сельскохозяйственная жизнь», пустые бутылки, решетка радиатора от «Ситроена», карабин, коробки от патронов… На стенах, аляповатые картинки вперемешку с афишами игривого содержания, Playmate,[169] снимающая свои трусики и подмигивающая Христу на покосившемся распятии, календарь за 1972 год, подаренный производителем удобрений «Дером», и повсюду, повсюду темный, толстый ковер из десятков тысяч дохлых мух…

– При родителях Рене здесь жили крестьяне…

– А теперь здесь спят ваши дети?!

– Нет, что вы! – успокоила она его, – я вам еще последнюю комнату не показала, под лестницей… Но погодите… Вы же любите всякие конструкции… Пойдемте на чердак… Осторожно, голову…

– Поздно, – простонал Шарль, которому не хватало только очередной шишки.

Но он быстро убрал руку со лба:

– Нет, Кейт, вы себе представляете? До чего же грамотно здесь все продумано? А как сделано? Вы только посмотрите… На эти стропильные ноги! А на длину конькового бруса! Я вон про ту, верхнюю балку… Да просто срубить, обтесать да и вообще работать с такой громадиной – тут голову сломаешь. И ведь все идеально закреплено… Без единого болта даже в креплении к стойке! – Он показывал ей то место, на котором, похоже, все и держалось… – Это кровля с ломаными скатами, мансардная, она дает большой выигрыш в высоте помещения… Поэтому-то здесь такие красивые люкарны…

– Да что вы говорите! То есть кое-что вы все-таки знаете…

– Да нет. В сельских постройках я полный профан. Как выражаются мои коллеги, я никогда не работал с наследием. Я люблю придумывать новое, а не реставрировать культурные ценности. Но, конечно, когда вижу такое, то со всеми своими экспериментальными материалами и передовыми технологиями, с опорой на расчеты все более сложных компьютерных программ, я чувствую себя… как бы вам это сказать… слегка отсталым.

– А как насчет семейных ценностей? – вдруг спросила она, когда они снова оказались на лестнице.

– Что, простите?

– Вы только что сказали, что с культурными ценностями вы не связаны, ну а с семейными… вы женаты?

Шарль ухватился за трухлявые перила.

– Нет.

– И вы… Вы живете… уфф… с мамой вашей Матильды?

– Нет. Ой!

Ничего страшного. Вредная заноза, не любит, когда врут… Он солгал? Да. Но разве он живет с Лоранс?

– Смотрите, они уже все свое барахло сюда перетащили.

В центре комнаты возвышалась гора подушек и спальных мешков. Тут же валялись гитара, пакеты конфет, бутылка Кок-колы, колода карт «таро» и упаковки пива.

– Мда, многообещающе… – присвистнула Кейт. – И вот мы, наконец, на складе седел… В единственной удобной комнате в нашем поместье под названием «Ле Веспери»… Только здесь сохранился красивый паркет, и обшивка стен в приличном состоянии… Только это помещение удостоилось нормальной печки… И все это, по-вашему, для чего?

– Может быть, для управляющего?

– Для хранения сбруи, мой дорогой! Чтобы защитить кожу от влажности. Чтобы седла и упряжь их милостей хранились в идеальных климатических условиях! Все мерзли до костей, но плетки всегда были в тепле. Потрясающе, да? Я всегда думала, что именно эта комната предрешила участь голубятни…

– Голубятни?

– Местные жители разобрали ее по камушкам, в отместку за то, что им не достался замок… Вообще-то это история Франции, и вы ее должны знать лучше меня – голубятни ведь были настоящим символом ненавистного Старого порядка… Чем больше сеньор хотел выпендриться, тем больше была его голубятня, а чем больше была голубятня, тем больше посевов уничтожали его голуби. Один голубь поедает более пятидесяти килограммов зерна в год… Не говоря о молодых побегах с огородов, которые они обожают…

– Вы знаете не меньше, чем Ясин…

– Эээ… Вообще-то все это я знаю от него…

Она смеялась.

Этот запах… Запах Матильды, когда она была маленькой… И почему, интересно, она перестала ездить верхом? Она ведь так была увлечена…

Да… почему? И почему он ничего про это не знал? Что он еще упустил? На каком совещании провел он тот день? Однажды утром она сказала ему: в клуб меня больше возить не надо. И он даже не попытался узнать почему. Разве…

– О чем вы думаете?

– О своей зашоренности… – пробормотал он.

Он повернулся к ней спиной, рассматривая крюки, подкладки под седла, разорванные уздечки, служивший скамейкой ларь, угловой мраморный умывальник, горшок, наполненный… дегтем (?), бидон с инсектицидом, мышеловки, мышиный помет, рожки для сапог под окном, сбрую в прекрасном состоянии, наверное, для осла, лежащие на полке подковы, щетки, скребки и крючки для чистки копыт, детские жокейские шапочки, попоны для пони, печку, которая лишилась своей трубы, зато приобрела шесть пивных банок, и наткнулся взглядом на загадочный предмет в виде конусообразной палатки, который его заинтриговал.

– Это что? – спросил он.

– Чехол от шамберьер.

От чего?

Ладно, придется залезть в словарь…

– А там что? – спросил Шарль, выглядывая в окно.

– Псарня… Или то, что от нее осталось…

– Тоже была огромная…

– Да. И судя по тому, что от нее осталось, с собаками здесь обращались не хуже, чем с лошадьми… Не знаю, видно ли вам отсюда, над каждой дверью барельеф с собачьим профилем… Нет…

Уже не разглядеть… Надо бы мне эти заросли расчистить… Как-нибудь доберусь… Посмотрите… Даже решетки и те красивые… Когда дети были маленькие, а мне хотелось немного покоя, я их оставляла здесь. Для них это было развлечением, а я хоть на какое-то время могла не думать о речке… Как-то раз, учительница… кажется, Алис… вызвала меня в школу: «Знаете, мне очень неловко говорить с вами об этом, но малышка рассказала одноклассникам, что вы запираете их с братьями в псарне. Это правда?»

– И что же? – наслаждался Шарль.

– Тогда я спросила у нее, не рассказывала ли Алис еще и про плетки. Короче, репутацию я себе сделала…

– Потрясающе…

– Что потрясающе? Детей пороть?

– Нет… Все эти истории, что вы рассказываете…

– Да ладно вам… А вы-то сами? Почему-то помалкиваете…

– Да я… Я предпочитаю слушать…

– Я знаю, я слишком болтлива… Просто сюда так редко заезжают цивилизованные люди…

Она приоткрыла другое окно и повторила в пространство:

– Очень редко…

Вернулись обратно:

– Я умираю с голоду… А вы?

Шарль пожал плечами.

Он как бы не ответил на вопрос, но он вообще не знал что сказать.

Его планы пошатнулись. Уже не мог разобраться в масштабах. Уже не понимал, должен ли он уехать или остаться. Продолжать ее слушать или бежать от нее. Пойти до конца или поскорее кинуть ключи от машины в почтовый ящик агентства, как было оговорено в договоре аренды.

Не отличался особой расчетливостью, просто всю жизнь привык все предусматривать…

– Я тоже! – объявил он, чтобы освободиться от этого картезианца и логика, от ранее рассмотренных и одобренных решений, от всего того, что регламентировало его жизнь, полную предписаний, ограничений и гарантий. – Я тоже.

В конце концов весь этот путь он проделал, чтобы вновь обрести Анук, и чувствовал, что она недалеко. Она ведь даже гладила эту голову. Именно здесь…

– Тогда пошли посмотрим, что нам оставили в огороде улитки…

Нашла корзину, которую он тут же у нее отобрал. И так же, как накануне, выйдя со двора, они затерялись среди колосьев в бескрайней акварели бледного неба.

Пастушьи сумки, ромашки, тысячелистники с хрупкими зонтиками, лютики, колокольчики, чистотел, звездчатки – Шарль понятия не имел, как называются все эти цветы, хотел немножко выпендриться и поинтересовался:

– А это что за белый стебель, вон там?

– Который?

– Да вон, прямо перед вами…

– Вообще-то это собачий хвост.

– Что?

Ее улыбка, пусть насмешливая, была… так хорошо сочеталась с пейзажем…

Стена огорода была в ужасном состоянии, но кованая калитка и обрамлявшие ее столбы все еще выглядели внушительно. Проходя, Шарль погладил их, чувствуя, как шершавый лишайник щекочет его ладонь.

Кейт со скрипом отворила дверь какой-то лачуги, нашла нож, и он пошел за ней к овощным грядкам. Все ровнехонькие, как по линеечке – скорее, наверное, по веревочке, – ухоженные, расположены вдоль двух пересекающихся крест-накрест аллей. В центре – колодец, а по углам – россыпи цветов. Нет, он не выпендривался, ему действительно было интересно.

– А что это за скрюченные деревца вдоль аллей?

– Скрюченные! – возмутилась она, – обрезанные, вы хотите сказать? Это яблони… и кстати сказать, на шпалерах…

– А что это такое ослепительно синее на стене?

– Здесь? Это бордосская жидкость… Для виноградника…

– Вы делаете вино?

– Нет. И даже не едим этот виноград. Он несъедобный…

– А эти большие желтые венчики?

– Это укроп.

– А вон там: пушистые елочки?

– Верхушки спаржи…

– А эти большие шары?

– Цветы чеснока. Она обернулась:

– Шарль, вы что, первый раз видите огород?

– Так близко, да…

– Что, правда? – воскликнула она с искренним сожалением. – Как же вы жили до сих пор?

– Я и сам не знаю…

– Что, никогда не ели помидоров и клубники с грядки?

– Возможно и ел, в детстве…

– Не рвали крыжовник с куста? Или нагретую солнцем лесную землянику? Не ломали зубы и не прикусывали язык, разгрызая горькие лесные орехи?

– Боюсь, что нет… А вон там слева, что это за огромные красные листья?

– Знаете… Вам бы все эти вопросы лучше задать старику Рене, он будет так рад… И потом, он рассказывает об этом гораздо лучше… Мне-то, разве что приходить сюда разрешается. Так что, – она нагнулась, – мы только возьмем немного салата, чтобы угостить вас, и, хоп, нож на место и все шито-крыто!

Так они и сделали.

Шарль рассматривал содержимое корзины.

– Что еще вас беспокоит?

– Там, под листом… огромный слизняк…

Кейт наклонилась. Ее затылок… Схватила слизняка и бросила в ведро возле калитки.

– Раньше Рене их уничтожал, но Ясин так его достал, что он их больше не трогает. Теперь он их собирает и кидает в огород к соседу…

– А почему к соседу?

– Тот убил его петуха…

– А почему Ясин так переживает за слизняков?

– Только за таких вот толстых… Он где-то вычитал, что они доживают до восьми, и даже до десяти лет…

– И что?

– My goodness![170] Вы такой же приставучий, как он! Не знаю… Он считает, что если Природа, или Бог, или кто там еще, создали такую тварь, такую маленькую, такую противную, но такую живучую, то это неспроста, и значит, у них была на то причина, и избавляться от них, разрубая лопатой – это оскорбление всему Творению. У него много подобных теорий… Он наблюдает, как Рене работает, и часами рассказывает ему о происхождении мира от первой картофелины до наших дней.

Мальчик доволен, его слушают, старик на седьмом небе, однажды признался мне, что благодаря Ясину получит образование перед смертью, ну а уж слизняки, те в полном восторге. Отправляются гулять по деревне… В общем, всех это устраивает… Пойдемте обратно другой дорогой, покажу вам наши пейзажи, а потом посмотрим, что они там творят… Когда их не слышно, это всегда не к добру…

Они миновали то, что осталось от стены, и пошли по тропинке, которая привела их на вершину холма.

Вдалеке, насколько хватало глаз простирались окаймленные изгородями холмистые луга, островки леса, огромное небо, а внизу – стайка полуголых ребятишек, кто-то из них верхом на каком-то животном, все смеются, кричат, вопят и носятся по берегу очень темной реки, которая теряется в лесах.

– Так… Все в порядке, – вздохнула она. – Мы тоже наконец можем ненадолго присесть…

Шарль не двигался,

– Вы идете?

– К этому привыкают?

– К чему?

– Вот к этому…

– Нет… Здесь каждый день все меняется…

– Вчера, – подумал он вслух, – небо было розовым, а облака синими, а сегодня наоборот, облака… Вы… вы давно здесь живете?

– Девять лет. Пойдемте, Шарль… Я устала… Я очень рано встала, хочу есть и немного замерзла… Он снял с себя пиджак.

Ничего особенного. Он проделывал это тысячи раз.

Конечно, ничего особенного – просто накинул пиджак на плечи красивой женщине по дороге домой, но новизна заключалась в том, что вчера он подносил ей бензопилу, а сегодня корзину, полную слизняков…

А завтра?

– У вас вообще-то тоже усталый вид, – призналась она.

– Работы много…

– Представляю. И что же вы строите?

Ничего.

Опустил руку.

На него неожиданно навалилась такая тоска…

Шарль не ответил на ее вопрос…

Кейт склонила голову. Подумала, что она тоже в сапогах на босу ногу…

Что платье у нее в пятнах, ногти обломаны, руки ужасны… И ей уже не двадцать пять. Весь день она торговала тортами во дворе закрывшейся на каникулы сельской школы. И она соврала. Ближайший ресторан в пятнадцати километрах, И наверно она смешна: устраивает ему экскурсию по грудам камней, словно бы это волшебный дворец! Тем более ему… Уж он-то повидал на своем веку… И зачем только она морочила ему голову своими историями про лошадей, куриц и невоспитанных детей?..

Все так, но… О чем другом она могла бы с ним говорить?

Разве сейчас в ее жизни было что-то другое?

Для начала сунула руки в карманы.

Остальное так просто не спрячешь.

Спускались с холма, плечом к плечу, молча, страшно далекие друг от друга.

У них за спиной садилось солнце, и тени их казались огромными.

– I… – прошептала она очень медленно, – I will show you something different from either

Your shadow at morning striding before you

Or your shadow at evening rising to meet you

I will show you your fear in a handful of dust.[171]

Поскольку он замер и смотрел на нее так, что ей стало не по себе, она сочла нужным уточнить:

– T. S. Eliot…

Но Шарлю было глубоко наплевать на имя этого поэта, но вот все остальное… как… почему она догадалась?

Эта женщина… Кто она? Царящая среди призраков и детей, у которой такие красивые руки, читающая на закате такие понятные для него стихи?

– Кейт?

– Ммм…

– Кто вы?

– Забавно, как раз об этом я сейчас думала… Ну что ж… Издалека, со стороны, вроде как толстая фермерша в сапогах, которая всякими грустными стихами старается привлечь к себе внимание мужчины, покрытого лейкопластырями…

И ее смех всколыхнул их тени.

– Пойдем, come along, Шарль! Сделаем себе гигантские бутерброды! Мы их заслужили…

7

Старый пес, лежавший на подстилке, заскулил при их появлении. Кейт присела на корточки, положила его голову себе на колени и потрепала за ухом, нашептывая ему ласковые слова. Потом – и тут Шарль офигел, по любимому выражению Матильды: она расставила руки, подхватила пса снизу, подняла с пола (прикусив губу) и понесла его во двор пописать.

Офигел настолько, что даже не решился пойти за ней.

Сколько может весить такая псина? Тридцать? Сорок килограмм?

Мда, видно, эта девушка никогда не перестанет его… Его – что? Изумлять. Сносить ему башню, если вернуться к лексикону четырнадцатилетних.

Ее улыбка, затылок, конский хвост, платье в стиле семидесятых, бедра, балетки, ватага детей на природе, ее планы по расчистке территории, мгновенная реакция: палец в рот не клади, слезы, когда их меньше всего ждешь, а теперь еще и транспортировка воздушным путем здоровенной собаки, вот так вот запросто, на раз-два…

Для него это был уже перебор.

Вернулась налегке.

– Что с вами? – спросила она, отряхиваясь. – Словно вам только что Божья Матерь в шортах явилась. Местные дети так говорят… Обожаю это выражение… «Эй! Микаэль! Ты там что, Божью Матерь в шортах увидел?!?»… Пива хотите?

Заглянула в холодильник.

Судя по всему, выглядел он полным идиотом – потому что она протянула ему бутылку пива, показывая, что это такое…

– Вы меня слышите?

Потом, никак не принимая его смятение на свой счет, ибо ничего особенного не делала, нашла ему более разумное объяснение:

– У него парализована задняя часть туловища… Он единственный, у кого здесь нет имени… – Мы называем его просто Большим Псом, и это он – последний дворянин в этом доме… Если бы не он, то и нас здесь, возможно, бы сегодня не было… То есть меня…

– Почему?

– Эээ… Вам еще не надоело? – вздохнула она.

– Что?

– Да все эти мои местечковые истории?

– Нет.

Она начала возиться у мойки – он взял стул, подошел и поставил его с ней рядом.

– Давайте я помою салат, я умею, – уверил он ее. – А вы лучше садитесь… Берите свое пиво и рассказывайте.

Она колебалась.

Прораб нахмурился, поднял указательный палец вверх, словно упражняясь в дрессировке:

– Sit![172]

Она, наконец, села, сняла сапоги, оправила платье и откинулась на спинку стула.

– Ох… – проныла она, – впервые присела со вчерашнего вечера. Больше не встану…

– Я просто не представляю, как вы тут готовите на всю эту ораву с такой неудобной мойкой. Это даже не стиль «рустик»… Это уже мазохизм какой-то! Или снобизм?

Не отнимая бутылку ото рта, она кивнула ему на дверь за камином:

– Наша подсобная кухня… Служанок там, конечно, нет, зато вы там найдете и большую мойку, и даже посудомоечную машину, если хорошенько поищете…

Потом она от души рыгнула. Как настоящая леди.

– Отлично… но… эээ… ладно, все равно я останусь с вами. Уж как-нибудь я и здесь управлюсь…

Удалился в подсобку, вернулся, засуетился, полез в шкафы, что-то там нашел и принялся за дело. Под ее насмешливым взглядом.

Сражаясь с улитками, добавил:

– Жду продолжения. Она повернулась к окну:

– Мы приехали сюда… кажется, в октябре… Позднее расскажу вам, при каких обстоятельствах, но сейчас умираю от голода и не выдержу допроса с пристрастием… И через несколько недель, когда стало темнеть все раньше и раньше, я начала бояться… Впервые в жизни поняла, что такое страх.

Я была совершенно одна с малышами, и каждый вечер вдалеке появлялся свет от фар… Сначала в конце аллеи, потом все ближе и ближе… И ничего особенного… Просто фары стоящей машины и все… Но это и было самое страшное: словно пара желтых глаз следила за нами… Я рассказала об этом Рене. Он дал мне охотничье ружье своего отца, но гм… Что толку-то… И тогда, однажды утром, отвезя детей в школу, я отправилась в ближайший центр Общества защиты животных, километрах в двадцати отсюда. Впрочем, Обществом-то это назвать трудно… Скорее что-то вроде приюта, да еще свалка для машин. Симпатичное, в общем, местечко… с весьма… скажем так, колоритным хозяином. Теперь-то мы с ним друзья, ведь с тех пор он нам столько этих уродов сбагрил. Но тогда, по правде говоря, мне было не по себе. Думала, либо меня задушат, либо изнасилуют и расчленят. – Она смеялась. – И говорила себе: Господи, кто же заберет детей из школы?

Но ничего такого не случилось. Бельмо на глазу, шрам на голове, нескольких пальцев не хватает, немыслимые татуировки – это просто… внешность такая. Я рассказала ему в чем дело, он долго молчал, а потом дал знак идти за ним. «Вон таво вишь? С таким-то к тее никто боше и близко не сунется, зуб даю!» Я вздрогнула от ужаса. В зловонной клетке похожий на волка зверь бросался в бешенстве на решетку, словно желая нас растерзать. «Поводок есть?» – спросил хозяин, сплюнув.

Эээ…

Шарль, отложил салат в сторону и обернулся смеясь:

– Так у вас был поводок, Кейт?

– Не было у меня никакого поводка, но главное, я совершенно не понимала, как я с таким монстром поеду в машине. Да он же сожрет меня живьем, как пить дать! Ладно… Я постаралась взять себя в руки… Он взял ремень, бранясь, зашел в клетку, вышел оттуда вместе с чудовищем, у которого слюнки текли в три ручья, протянул мне ремень, как ни в чем не бывало. «Надоб с тя взять чо-нить, из прынципа, денжишку каку, да энтова я по-любому думал кончать… Короче, пошел я, у меня – работа…» И он меня бросил. Именно «бросил» – так я себе это и представила в то же мгновение. Надо сказать, тогда я еще не так заматерела и не превратилась в эдакого Чарльза Инголза.[173]

Нашего Чарльза эта история забавляла настолько, что он не стал ее переубеждать.

– В конце концов мне удалось дотащить его до багажника, но тут…

– Что?

– Тут я струсила…

– Вы вернули его хозяину?

– Нет. Решила возвращаться домой пешком… Еще сотню метров он тащил меня за собой. А потом я отпустила этого придурка. Я сказала ему: «Либо ты идешь со мной и будешь жить, как король, а когда станешь старым, я буду протирать тебе мясо и по вечерам носить во двор на руках, или отправляйся обратно и из тебя сделают коврик для раздолбанной «Рено 5». Выбирай». Он, естественно, рванул прямо в поле, и я подумала, что уже никогда его больше не увижу. Но нет… Время от времени он появлялся… Я видела, как он гоняет ворон, исчезает в подлеске, нарезает круги вокруг меня. Большие крути постепенно становились все меньше и меньше… И, когда через три часа я добралась до деревни, он уже шел преспокойненько за мной, высунув язык. Я дала ему попить и хотела запереть в псарне на то время, пока Рене на мопеде отвезет меня к машине, но он опять взбесился, и тогда я попросила его дожидаться моего возвращения, и мы оставили его как был.

Глотнула пива и перевела дух:

– На обратном пути я все же тряслась…

– Боялись, что он удрал?

– Нет, что он сожрет моих детей! Никогда не забуду эту сцену… В то время я еще парковалась во дворе… Не знала, что мост рушится… Он лежал у двери, поднял голову, я заглушила двигатель и повернулась к детям: «У нас новый пес, на вид злющий, но, думаю, его внешность обманчива… Пойдем посмотрим. О'кей?»

Я вышла первая, взяла Хатти на руки и обошла машину, чтобы выпустить старших. Пес встал, я попыталась сделать несколько шагов, но Сэм и Алис намертво вцепились в мое пальто. Он с ворчанием подошел к нам. «Кончай, дурак, – сказала я ему, – ты же видишь, это мои дети», и мы пошли гулять. Не буду скрывать от вас, ноги у меня были… like jelly,[174] да и дети тоже совсем притихли… Но через какое-то время они отцепились от меня… Мы пошли к качелям, а он улегся посреди аллеи. Мы вернулись, поужинали, а он выбрал себе место у камина… Проблемы начались потом… Он придушил одного барашка, второго, третьего… Одну курицу, двух, десять… Все убытки я возмещала, но до меня стали доходить слухи, как всегда через Рене, что охотники часто обсуждают его, сидя в кафе. Еще немного, и они устроят на него облаву… Тогда однажды вечером я его предупредила: «Если будешь продолжать в том же духе, они тебя убьют, ты понял?!»

– И что? – спросил Шарль, пытаясь совладать с салатосушилкои времен йе-йе.[175]

– Поступил как всегда: послушался. Нам тогда еще кто-то принес щенка и… не знаю… быть может, он хотел показать малышу хороший пример… Так или иначе, но он угомонился.

До приезда сюда, у меня никогда не было животных, и мне всегда казалось, что люди слишком носятся со своими любимцами, но этот, понимаете, он…

Он хорошо меня выдрессировал…

Настоящий господин, как я вам говорила… Не знаю, что бы я делала без него. Он был моим ангелом-хранителем, nanny,[176] инструктором по плаванью, наперсником, посланником, антидепрессантом… в общем, всем на свете… Когда я теряла детей из виду, он мне их приводил, когда на меня нападала хандра, он вытворял бог знает что, лишь бы меня развлечь… То кинется за курицей, то за мячом, то цапнет за ногу почтальона, его любимое воскресное лакомство… О да! Он из кожи вон лез, чтобы я снова улыбнулась! Вот почему я… Я до конца буду выносить его на руках…

– А эти ваши вечерние посетители?

– На следующий день после его появления фары снова были на месте. Я стояла в ночной рубашке у кухонного окна, и мне кажется, он почувствовал, что мне страшно… Он стал рычать и лаять, как безумный, у двери… Я только успела открыть ее, как он был уже на другом конце аллеи. Думаю, всю округу перебудил… А я в ту ночь заснула спокойно. И потом тоже…

Поначалу местные жители называли меня женщиной с волком… Ну как там, – потягиваясь, спросила она, – готово?

– Готовлю заправку для салата…

– Прекрасно. Thank you, Jeeves.[177]

***

– А вот тут мой сад…

Они находились за домом, и Шарль никогда в жизни не видел столько цветов.

Сад был дикий, хаотичный, удивительный, под стать всему остальному.

Ни аллей, ни бордюров, ни цветников, ни клумб, ни газона. Только цветы.

Повсюду.

– Поначалу сад был великолепен… Его разбила моя мать, но потом… не знаю… с годами… все пошло наперекосяк… Конечно, я мало им занимаюсь… Времени не хватает… Всякий раз, когда мама приезжает, она расстраивается и весь отпуск проводит на четвереньках, пытаясь разобраться, где что сажала… В этом она намного больше англичанка, чем отец… Просто она великий садовод… Фанатка Виты Сэквилл-Вест,[178] член Королевского Садоводческого общества, Королевского Национального общества любителей роз, Британского общества любителей клематисов и всяких других… В общем вы поняли…

Шарль всегда думал, что розы – это такие цветы с удлиненными бутонами, и чаще всего они розового или белого цвета, или красного, те самые, из которых флорист помогает вам составить букет, чтобы поразить впечатлительную даму. Потому был крайне удивлен, узнав, что все эти кустарники, лианы, зонтики, ветвящиеся и ползучие, и даже те, с совсем простыми лепестками – все это тоже розы.

Посреди цветов – большой стол со стульями, еще более разномастными, чем в кухне, вокруг беседка, увитая самой разнолистной растительностью, какая только может расти и виться. Кейт с удовольствием принялась называть имена растений:

– Глициния… Клематис… Жимолость… Бигнония… Акебия… Жасмин… Красивее всего здесь в августе. Так приятно посидеть на закате, отдохнуть после трудного дня, когда все ароматы выплескиваются в вечернюю свежесть, это… это чудесно…

На застеленный скатертью стол поставили стопку тарелок, корзинку с колбасами, четыре больших батона хлеба, бутылку вина, салфетки, банки с маринованными огурцами, кувшины с водой, десяток стаканов (из-под горчицы), два бокала и большую салатницу.

– Ну вот… Вроде бы можно и в колокол бить…

– У вас озабоченный вид, – сказала она, когда они вернулись в дом.

– Могу ли я воспользоваться вашим телефоном? Их взгляды встретились.

Кейт опустила голову. Опять эти фары вдалеке…

– Ко… конечно, – пролепетала она, беспорядочно нащупывая на себе несуществующий фартук, – вон… вон там, в конце коридора.

Но Шарль не двигался. Ждал, когда она снова посмотрит на него.

И она посмотрела, на лице ее промелькнула вымученная улыбка.

– Мне надо позвонить насчет машины. Предупредить их.

Она нервно кивнула. Как будто хотела сказать, нет, ничего не хочу знать. И пока он воссоединялся с Парижем, вышла и присела у водокачки.

Ты же знала, что это была плохая идея, проклинала она себя, захлебываясь водой, становившейся все холоднее.

You silly old fool,[179] ты что думала, он приехал фотографировать мосты округа Мэдисон?

Это был старый аппарат, с дисковым набором. На таком набрать номер – небыстрое дело. Чтобы приободриться, начал с Матильды.

Автоответчик.

Передал ей поцелуй и подтвердил, что она может рассчитывать на него в понедельник утром.

Затем, контора по аренде машин.

Автоответчик.

Представился, объяснил ситуацию, заверил, что готов заплатить неустойку.

Наконец Лоранс.

До пятого гудка раздумывал, что он ей…

Автоответчик.

Другого в общем-то и не ждал.

«Будьте любезны, оставьте сообщение после звукового сигнала. Спасибо», – обращался ее голос ко всем сразу, очень изысканным тоном.

Будьте любезны? Что ж, Шарль был любезен. Пустился в невнятные объяснения, употребил слово «задерживаюсь» и только было начал посылать поце… как… «бип», – свободен.

Положил трубку.

Осмотрел следы плесени и трещины на стене. Потрогал облезлые стены и на какое-то мгновение замер, чувствуя себя так, словно это с него сползала краска.

Звон колокола вернул его к жизни.

Нашел Кейт во дворе.

Она сидела на третьей ступеньке каменной лестницы, снова надела свои балетки и теплый свитер.

– Идите сюда, представление начинается! – крикнула она ему, – я буду вашим голосом за кадром!

Подумал, стоит ли ему садиться у ее ног… Тогда она увидит его поредевшие волосы… Ну и пусть… Переживем.

– Первым появится Ясин. Он у нас самый большой чревоугодник, и к тому же он никогда ничем не занят… Ясин не играет ни в какие игры… Он боязливый и неуклюжий… Как ребята говорят, у него просто слишком тяжелая голова… Вместе с ним – Агли и Идиос, наши восхитительные Дюпон-Дюпоны собачьего племени[180]… Ага… Вот и они… За ними Нельсон со своей хозяйкой Алис, и следом Недра, которая тоже ее обожает.

Приоткрылась дверь мастерской.

– Ну, что я вам говорила… Теперь подростки… Троглодиты, только и реагируют, когда их к столу зовут. Им подавай три тележки на две недели, Шарль! Три доверху наполненные тележки! Плюс Рамон, капитан Хаддок и коза в придачу… И вот вся эта орава является за своей вечерней морковкой… Да, да, морковкой… – вздохнула она. – В нашем доме масса таких дурацких ритуалов… Не сразу, но все же я поняла, что эти самые, пусть дурацкие, ритуалы помогают жить.

Да еще собаки подтягиваются, кто откуда… и щенок, о котором я вам рассказывала, он вырос в великолепного… эээ, бассет-хаунда, если судить по длиннющим ушам, и last but not least[181] наш любимый Фрики, который в прошлой жизни, похоже, побывал в руках у Франкенштайна… Видели такого?

– Нет, ответил Шарль со своего места, приставив руку козырьком и с неизменной улыбкой на лице, – кажется, такого я еще не видел…

– Вы его узнаете, он маленький и толстенький, весь в шрамах, с одним плохо пришитым ухом и выпученными глазами.

Молчание.

– Зачем это? – спросил он.

– Что зачем?

– Все эти животные?

– Они мне помогают.

Она указала пальцем на холм:

– А вон и все остальные… Господи… Их больше, чем я думала… Вон там внизу, около ельника, не знаю, видно ли вам… Глядите-ка: наши наездницы Харриет с подружкой Камиллой верхом на пони, которые в кои-то веки скачут во весь опор. А хватит ли нам на всех морковки???

Торжественное шествие, последовавшее за этим, стало наглядной иллюстрацией ее рассказа. Двор наполнился криками, пылью и болтовней.

Кейт краем глаза следила за реакцией гостя.

– Я тут все пытаюсь поставить себя на ваше место, – в конце концов, призналась она, – говорю себе: И что он обо всем этом думает? Что попал в сумасшедший дом. Не так ли?

Нет. Он как раз думал о том, как сильно местное оживление отличается от его кабинетной возни.

Последнее время ему казалось, что он тратит жизнь на разговоры с автоматами…

– Вы не отвечаете…

– И не пытайтесь… – кисло-сладко пошутил он, – мое место намного более…

– Более – что?

Носком ботинка рисовал на гравии радуги.

– Менее оживленное.

Ему вдруг очень захотелось поговорить с ней об Анук.

– За стол! – крикнула она, вставая.

Воспользовавшись тем, что она ушла в дом, спросил у Ясина:

– Скажи мне… а как называются дети сыча?

– Сычада! – улыбнулась Алис.

Ясин изменился в лице.

– Да, ладно тебе! Не знаешь, и Бог с ними! – уверил он его. Но не тут-то было.

– Я знаю, что детенышей птиц называют птенцами, но вот маленьких сычей…

– А детеныши верблюда? – наобум спросил Шарль, чтобы как-то утешить ребенка.

Широкая улыбка.

– Верблюжата.

Уф!

Хотя… Его «уф!» оказался преждевременным… Большую часть ужина мальчишка донимал его всякими котятами, крысятами, гусятами, телятами, орлятами, страусятами, буйволятами, ослятами, окунятами, бобрятами, воробьятами и жирафятами?

Она сидела по другую сторону стола и забавлялась very much,[182] глядя, как он добросовестно кивает головой.

Их было двенадцать в зеленой беседке. Все говорили хором. Хлеб и огурцы ходили по кругу, вспоминали праздник в школе.

Кто что выиграл, как сын училки сжульничал, сколько стаканов пропустил папаше Жале.

Старшие хотели ночевать на сеновале, малыши утверждали, что они тоже, мол, взрослые. Шарль одной рукой подливал Кейт, другой отталкивал чью-то морду, слюнявившую ему плечо, а Кейт ругалась: «For Christ's sake! Ради всего святого! Кончайте кормить собак со стола!», но никто не внимал ее словам, словно она говорила по-китайски. Она вздыхала и потихоньку совала кусочки паштета своему любимцу, Большому.

Когда дело дошло до десерта, зажгли факелы и свечи. Самюэль со своей бандой убрали со стола и пошли за оставшимися от праздника сладостями. Небольшая потасовка. Никто не хотел яблочного пирога некой мадам, потому что от этой мадам плохо пахло. Старшие, то и дело протирая рукавами дисплеи своих новехоньких мобильных, обсуждали, где лучше ловить рыбу, когда отелится какая корова и новую бой-девку из семейства Ганьу. Особа ходила в белом топе с черным кружком на месте левого соска и упредительной стрелочкой, указующей на грозное «Не тронь – получишь», и это была не пустая угроза.

Ясин громко рассуждал, как правильно: китенок или китеныш, Недра смотрела на пламя свечи, а Шарль – на Недру.

Ну просто де Латур[183] какой-то…

Девицы, которых подвозил Шарль, отправились искать, где «ловит мобильник», Алиса мастерила божьих коровок из воска и шариков черного перца, выковырянных из колбасы.

Иногда в их разговор врывались ветер, раскачивающий деревья, и крики подрастающих птенцов.

Шарль, собранный и внимательный, впитывал все, как губка.

Их дурачества, лица, смех.

Этот островок посреди ночи.

Хотел все запомнить.

Она придержала его за рукав, когда он собрался было встать:

– Сидите, пускай теперь ребятня поработает… Вы кофе будете?

Алис вызвалась его приготовить, Недра принесла сахар, остальные, взяв с собой факел, повели животных обратно на луг.

Это был очень веселый ужин в порхании бесчисленных эфемерид.

8

Они остались вдвоем.

Кейт взяла свой стакан, повернула стул и села спиной к свету. Шарль занял место Алис.

Хотел рассмотреть ее зверушек…

Потом вытянул ногу, достал из кармана сигареты и предложил ей.

– Какой кошмар, – чуть не взвизгнула она, – с радостью бы составила вам компанию, но я с таким трудом бросила…

– Послушайте, у меня осталось две сигареты, давайте выкурим наши самые-самые последние сигареты вместе, и дело с концом.

Кейт тревожно оглядывалась по сторонам.

– Где дети?

– Я их не вижу…

– Уф… Тогда давайте…

Сделала первую затяжку, закрыв глаза.

– Я уже и забыла…

Улыбнулись друг другу и принялись благоговейно травиться.

– Это все из-за Алис, – заявила она.

Опустила голову и снова заговорила совсем тихо:

– Я была на кухне. Дети давно спали. Курила сигарету за сигаретой и… пила в одиночку, как говорила мама Алексиса.

Она появилась хныча. У нее болел живот. В то время у нас у всех побаливал живот… Хотела, чтобы я взяла ее на руки, приласкала, утешила, – в общем все то, на что я уже была неспособна… Ей удалось-таки забраться ко мне на колени и пристроиться там.

По обыкновению, она сунула в рот большой палец, а я так и не могла придумать, как бы ее утешить и помочь ей уснуть… Я…

Вместо этого мы смотрели на огонь.

Прошло довольно много времени, и вдруг она спросила: Что значит «преждевременно»?

Раньше, чем положено, ответила я. Она снова замолчала, а потом добавила: И кто же будет о нас заботиться, если ты умрешь преждевременно?

Я наклонилась к ней и вспомнила, что оставила свои «Кравен» у нее на коленях.

А она только что научилась читать…

Что я могла ей на это ответить?

«Брось пачку в огонь».

Я увидела, как пачка скукожилась и исчезла, и расплакалась.

Мне на самом деле казалось, что я лишилась последней опоры… Много позже я отнесла ее в кровать и вернулась бегом. Почему бегом? Да чтобы порыться в золе!

Я и так-то была не в себе, и то, что я в один миг лишилась хоть какой-то подпитки, окончательно выбило меня из колеи… В тот момент я ненавидела этот дом, холодный, унылый, который и так уже отобрал у меня все. Пожалуй, у него было лишь одно достоинство: до ближайшей табачной лавки шесть километров и в шесть вечера она закрывается…

Потушила окурок о землю, положила его на стол и налила себе стакан воды.

Шарль молчал.

Впереди у них была целая ночь.

– Это дети моей сес… – ее голос дрогнул. – Простите… моей сестры и… Ох! – вздохнула она, проклиная себя, – вот почему я не хотела приглашать вас на ужин.

Он вздрогнул.

– Потому что, когда вы появились здесь с Лукой вчера вечером, за всеми этими пластырями, или, быть может, именно благодаря им, я заметила ваш взгляд…

– И что? – спросил он с беспокойством.

– И уже знала, что будет дальше… Знала, что мы поужинаем за этим столом, дети разбегутся, я останусь с вами наедине и расскажу вам то, чего никогда еще никому не рассказывала… Мне стыдно вам в этом признаться, мсье Незнакомец Шарль, но ведь я знала, что все это свалится на вас… Именно это я и имела в виду там, на седельном складе… Сюда нередко заходили разные люди, но вы первый цивилизованный человек, который рискнул добраться до курятника и, честно говоря… я уже не ждала вас…

Не слишком удачная попытка улыбнуться.

Черт побери, опять эта проблема со словами. Вечно они куда-то исчезали, как раз когда были особенно нужны. Пусть бы хоть скатерть была бумажной, он бы ей что-нибудь нарисовал. Линию схода или горизонта, перспективу или просто вопросительный знак, но вот найти слова… О, Господи… Что можно выразить словами?!

– А знаете, еще не поздно встать и уйти! – добавила она. Эта улыбка ей удалась.

– Так что, ваша сестра? – прошептал он.

– Моя сестра была… Ладно, слушайте, – оживилась она, – и плакать я буду сразу, так проще.

Оттянула рукав своего свитера, словно расправляла носовой платок.

– Мою сестру, мою единственную сестру, звали Эллен. Она была на пять лет меня старше, и она была… замечательной.

Красивая, веселая, добрая. Я говорю так не потому, что она моя сестра, а потому, что это правда. Она была моей подругой, единственной, но и гораздо больше, чем подругой… Она много занималась мной, когда мы были детьми. Писала мне письма когда я училась в интернате, и даже когда она вышла замуж, мы созванивались почти каждый день. Секунд на двадцать чаще всего, потому что нас вечно разделял океан или два континента, но секунд на двадцать обязательно.

Правда, мы были очень разные. Как в романах Джейн Остин… Старшая – разумная, младшая – чувствительная. Она моя Джейн и Элинор, само спокойствие, а я была неугомонная. Она хотела семьи, я – ездить по всему свету. Она ждала детей, я – визы. Она была благородной, я – амбициозной. Она выслушивала других, я – никогда… Как с вами сегодня вечером… И поскольку она была совершенством, то давала мне возможность им не быть… Она была нашей опорой, надежной опорой, и я могла катиться на все четыре стороны… С семьей все будет в порядке…

Она всегда меня поддерживала, ободряла, помогала, любила. У нас чудесные родители, но совершенно не от мира сего, и вырастила меня она.

Эллен…

Я очень давно не произносила ее имя…

Молчание.

– В те годы я была страшно циничной, но все же вынуждена была признать, что хэппи-энды случаются не только в романах викторианской эпохи… Она вышла замуж за парня, который был ее первой любовью, и не ошиблась… Пьер Равенн… Француз. Обалденный парень. Такой же доброжелательный, как она. Beau-frere значило для меня гораздо больше, чем brother-in-law.[184] Я очень любила его, и не потому, что так было положено по закону. Он был единственным ребенком в семье и очень из-за этого переживал. Кстати, он стал акушером… Да, вот такой он был человек. Знал, чего хочет… Я думаю, наше сегодняшнее застолье ему бы понравилось… Он говорил, что хочет семерых детей, и кто знает, может, и не шутил. Родился Самюэль… Я – его крестная… Потом Алис, Харриет. Я не так часто бывала у них, но меня всегда поражало то, как они жили… Вы читали Роальда Даля?[185]

Он утвердительно кивнул.

– Обожаю его. В конце «Danny The Champion Of The World» есть его послание к юному читателю, что-то вроде: когда вы вырастете, пожалуйста, не забудьте, что дети хотят и достойны того, чтобы их родители были sparky.[186]

Не знаю, как перевести на французский… Веселые? Забавные? Жизнерадостные? Заводные? Как шампанское, может быть… В общем, не знаю, но у них было… замечательно… Я была в восторге и вместе с тем немного confused,[187] мне казалось, что у меня никогда так не получится… Не хватит радушия, жизнерадостности, терпения, необходимых для того, чтобы дети были так счастливы…

Прекрасно помню, все шутила и подбадривала себя, мол, если у меня когда-нибудь будут дети, я отдам их Эллен… А потом…

Ее лицо сделалось грустным.

Шарлю захотелось дотронуться до ее плеча или руки.

Он не осмелился.

– А потом вот… И сегодня это я читаю им Роальда Даля… Взяла у него из рук стакан, налила вина и протянула ему снова.

– Спасибо.

Долгое молчание.

Смех и звуки гитары, вдалеке, подбодрили ее.

– Однажды я приехала к ним без предупреждения… Как раз на день рождения моего крестника… В то время я жила в Штатах, много работала и еще ни разу не видела их младшую дочь… Я провела у них уже несколько дней, когда появился отец Пьера… Тот самый Луи, чьи инициалы вы видели на рубашке… Тот еще был персонаж… Безумный, колоритный, заводной… Торговал вином, любил выпить, вкусно поесть, посмеяться, подбрасывал детей к потолку, а потом хватал их за ноги и подвешивал вниз головой, а любимых внуков душил в объятьях, крепко прижимая их к своему пузу.

Он рано овдовел, обожал Эллен, и я думаю, она была привязана к нему не менее, чем к мужу… Наш отец, к слову сказать, когда мы родились, был уже в летах… Он преподавал латинский и греческий в университете… Очень милый человек… Но… не от мира сего… Ему было проще с Плинием Старшим, чем с собственными дочерьми… Когда Луи увидел, что я здесь и могу посидеть с детьми, он стал умолять Пьера и Эллен поехать вместе с ним на винный склад или что-то в этом роде… Поехали, настаивал он, это в Бургундии… Вам полезно… Вы так давно никуда не выбирались! Посмотрим красивое поместье, вкусно поедим, поспим в роскошном отеле, а завтра днем вернемся. Пьер, сделай это ради Эллен! Дай же ты ей хоть немного отвлечься от этих бутылочек с сосками!

Эллен колебалась. По-моему, ей совсем не хотелось со мной расставаться… И тогда, Шарль, – ведь вот же какая дрянь, эта жизнь, – тогда я сама настояла, чтобы она поехала. Я чувствовала, что эта поездка большая радость для Пьера и его отца… Поезжай, сказала я ей, полакомись деликатесами, выспишься на кровати с балдахином, we'll be fine.[188]

Она согласилась, но я-то знала, что не по доброй воле, просто в который раз желания других оказались для нее важнее собственных…

Все сладилось очень быстро. Мы решили ничего не говорить детям, которые в это время смотрели мультфильм, чтобы их не расстраивать. Маугли вернется в свою деревню, и мама вернется, только завтра…

Auntie[189] Кейт не сомневалась, что ей не составит труда справиться с этой задачей. У Auntie Кейт еще оставались какие-то подарки в дорожной сумке…

Молчание.

– Только вот мама так и не вернулась. И папа тоже. И дедушка.

– Посреди ночи зазвонил телефон, и голос с раскатистым «р» спросил, состою ли я в родстве с Ррравенн Луи, Ррравен Пьером и Шэрррангётон Элин.[190] Я сестра Эллен, ответила я, трубку передали кому-то постарше чином, тому и пришлось взять на себя неприятную миссию.

То ли водитель много выпил? то ли заснул за рулем, это покажет следствие, но достоверно известно, что он превысил скорость, а шофер грузовика, перевозившего сельскохозяйственную технику, должен был бы припарковаться поаккуратнее и включить аварийные огни, прежде чем идти писать.

Пока он застегивал ширинку, от sparky не осталось и следа.

Кейт встала. Переставила стул поближе к псу, сняла туфли и засунула ступни под его омертвевший бок.

До этого момента Шарль держался, но, увидев, как огромный пес, который уже и хвостом-то не мог шевельнуть, выразительно поднял на нее глаза, чтобы она знала, как он счастлив быть ей хоть чем-то полезен, – он дрогнул.

Сигарет больше не было…

Подпер опухшую щеку ладонью.

Почему жизнь настолько пренебрегает теми, кто служит ей верой и правдой?

Почему?

И почему именно ими?

Ему повезло. Дожил до сорока семи лет, и ведь только теперь наконец-таки понял, почему Анук так радовалась уже тому, что они живы и здоровы, и все остальное посылала к чертовой матери.

Штрафы за неправильную парковку, плохие отметки, отключенный телефон, ее вечно сломанную машина, безденежье, всю несуразицу этого мира.

Тогда он считал, что это слишком просто, что это даже граничит с трусостью, как будто одно такое простое слово служило оправданием всем ее слабостям.

«Живые».

Ну конечно… Какие ж еще?!

Это и так очевидно.

Да и вообще не считается.

Все же она перебарщивала…

– Эллен и ее свекор погибли на месте. Пьер, сидевший на заднем сиденье, дотянул до дижонской больницы, где простился с этим миром на руках у своих коллег. Как вы понимаете, мне уже не раз приходилось… страдальческая гримаса… излагать эти события… Но по-настоящему я еще никому так ничего и не рассказала…

– Вы здесь, Шарль?

– Да.

– Вам можно?

Кивнул. Был слишком взволнован, не хотел, чтобы она слышала сейчас его голос.

Прошло немало времени. Он решил, что она передумала.

– На самом деле, вы не верите тому, что вам говорят: это полная бессмыслица, дурной сон. Вам надо снова лечь в постель.

Конечно, вы не можете заснуть, и остаток ночи проводите в отупении, глядя на телефон в надежде, что некий капитан снова позвонит вам и извинится. Понимаете, пррроизошла ошибка… Но нет, земля не перестала вращаться. Мебель в гостиной вернулась на свои места, и новый день набросился на вас.

Часов в шесть утра вы обходите квартиру, чтобы оценить масштаб катастрофы. В голубой комнатке Самюэль, накануне ему исполнилось шесть лет, он спит, прижавшись к своему teddy bear[191] и широко раскинув руки. В такой же, только розовой комнатке – Алис, три с половиной, уже с большим пальцем во рту. А рядом с кроватью родителей – Харриет, восемь месяцев, она открывает глаза, как только вы наклоняетесь над ее колыбелькой, и вы видите, что она уже разочарована, увидев вместо маминого лица ваше, незнакомое.

Вы берете ее на руки, закрываете двери других комнат, потому что она начинает пищать, а вам, по правде сказать, вовсе не хочется, чтобы остальные поскорее проснулись… Слава Богу, вы помните, сколько ложек молочной смеси нужно развести в бутылочке, вы устраиваетесь в кресле у окна, этот чертов новый день надо как-то пережить, и то, что отражается на вашем лице, тонет в глазах сосущего ребенка, а вы… вы не плачете, но вы, вы…

– В прострации, – шепчет Шарль.

– Right. Numb.[192] Вы прижимаете к себе девочку, чтобы она отрыгнула, и даже делаете ей больно, потому что сжимаете ее так сильно, будто отрыгнуть сейчас самое важное дело на свете. Последнее, за что вы можете уцепиться. Прости, говорите вы ей, прости… И раскачиваетесь вместе с ней, уткнувшись в ее затылок.

Вы думаете о том, что завтра улетаете, что наконец получили стипендию, которую так давно ждали, что у вас есть жених, и он только что уснул за тысячи километров отсюда, что вы собирались вместе на garden-party[193] к Миллерам в следующие выходные, что вашему отцу скоро семьдесят три, а ваша мать, эта беззаботная птичка, никогда не могла позаботиться даже о себе, что… что вокруг никого… Но главное, и вы еще не можете себе этого представить, вы больше никогда не увидите Эллен…

Вы понимаете, что должны позвонить родителям, хотя бы потому, что кто-то же должен поехать туда. Ответить на вопросы, дождаться, чтобы расстегнули чехлы… подписать бумаги. Вы говорите себе, я не могу поехать туда. Dad, он… не справится с такой ситуацией, а что касается Maman… Вы смотрите на людей, уверенно шагающих по улице, и злитесь на них за их эгоизм. И куда это они все так спешат? И почему они ведут себя так, словно ничего не произошло? Из этого состояния вас выводит Алис, и первое, что она вас спрашивает: А мама уже вернулась?

Вы готовите вторую бутылочку, усаживаете ее перед телевизором, и благословляете Тити и Громине.[194] Вы смотрите телевизор вместе с ней. Появляется Самюэль, устраивается возле вас, говорит, полный отстой, Тити все время побеждает. Вы соглашаетесь. Полнейшая чепуха, даже… Вы готовы сидеть с ними у телевизора сколько угодно, но наступает момент, когда смотреть больше нечего… А ведь вчера вы обещали им, что отведете их в Люксембургский сад, значит, надо одеваться, да?

Это Самюэль показывает вам, куда выбросить мусор, как поднимается спинка коляски. Глядя, как он это делает, вы понимаете, что этому маленькому мальчику предстоит многому вас научить…

Вы идете по улице и ничего не узнаете, вам, правда, нужно позвонить родителям, но вы боитесь. Не за них, за себя. Пока вы молчите, они еще не умерли, полицейский еще может принести свои извинения.

Сегодня ведь воскресенье. А воскресенье не считается. В воскресенье никогда ничего не происходит. Этот день люди проводят в семейном кругу.

Кораблики в фонтане, вертушки, качели, кукольное представление – все сгодится. Какой-то высокий парень подсаживает Самюэля на ослика, и его улыбка – счастливая передышка. Вы не могли этого знать, но именно в тот момент зародилось его страстное увлечение, которое лет через десять приведет вас к бегу на упряжках в Мерьё-сюр-Ланс…

Она улыбнулась.

Шарль – нет.

– Потом вы их ведете поесть картошки «фри» в Quick на улице Суффло, и всю вторую половину дня они играют в местном детском уголке с разноцветными шариками.

Вы сидите там. Вы не притронулись к еде. Вы смотрите на них.

Двое ребятишек апрельским днем в Париже резвятся в детской комнате фаст-фуда, все прочее не имеет никакого значения.

На обратном пути Самюэль спрашивает вас, будут ли родители дома к их приходу, и вы малодушно отвечаете, что не знаете. Да нет, вы не малодушничаете, вы и правда не знаете. Детей у вас нет, и вы не знаете, должны ли вы сказать им всю правду сразу или готовить их постепенно, чтобы они мало-помалу свыкались с самым худшим. Сказать им для начала, что родители попали в аварию, усадить полдничать, потом сообщить, что они в больнице, искупать и добавить, что положение довольно серьезное и… Если бы вы считали себя вправе решать, вы бы сказали им все сразу, но увы. Вы вдруг жалеете, что вы не в Штатах, там бы вы сразу нашли номер helpline,[195] и какая-нибудь архиуверенная в себе психологиня на другом конце провода наверняка помогла бы вам. Вы в растерянности и долго рассматриваете витрину магазина игрушек на углу улицы Ренн, только чтобы выиграть время…

Как только вы открываете дверь квартиры, Самюэль бросается к мигающему автоответчику. Вы не замечаете этого, потому что возитесь с пальтишком Харриет, и сквозь щебетание Алис, которая прямо в коридоре решила распаковать свой игрушечный сервиз, узнаете голос капитана.

Он не приносит вам никаких извинений. Напротив, он явно раздражен. Он не понимает, почему вы не перезвонили, просит записать телефон комиссариата и больницы, где находятся тела. Прощается натянуто и еще раз выражает свои соболезнования.

Самюэль смотрит на вас, а вы… вы смотрите в сторону. Одной рукой прижимая к себе Харриет, вы помогаете ее сестре отнести игрушки, и пока устраиваете малышку в манеже, тоненький голосок у вас за спиной спрашивает: Чьи тела?

Тогда вы идете с ним в его комнату и отвечаете на его вопрос. Он слушает вас с серьезным видом, и вы потрясены его… self-control,[196] а потом, как ни в чем не бывало, он возвращается к своим машинкам.

Вы в шоке, хоть вам и стало легче, но вы считаете, что это очень…fishy.[197] Ладно, всему свое время. Пусть поиграет пока, пусть поиграет… Но когда вы выходите из его комнаты, на секунду оторвавшись от воображаемого рева моторов, он переспрашивает: Ну хорошо, они больше не вернутся, но все же когда?

Тогда вы убегаете на балкон и соображаете, где в этом доме крепкие напитки. Потом идете за телефоном и опять же с балкона звоните своему жениху. Кажется, вы его разбудили, вы сухо излагаете ему ситуацию, и после паузы, долгой, как… как Атлантический океан, выясняется, что он хуже ребенка: “Oh honey… I feel so terribly sorry for you but… when are you coming back”![198] Вы кладете трубку и вот тут, наконец, начинаете плакать.

Никогда в жизни вы еще не чувствовали себя такой одинокой, понимая, что это только начало.

В такой ситуации вы бы обязательно позвонили Эллен…

– Шарль?

– Да.

– Я вам не надоела?

– Нет.

– Я вот говорила про крепкие напитки… Вы виски любите? Подождите, я сейчас…

Она показала ему бутылку.

– Вы знали, что один из лучших виски в мире называется «Порт Эллен»?

– Нет. Вы же знаете, что я ничего не знаю…

– Такого уже не найти… Завод закрылся, думаю, лет двадцать назад…

– Так оставьте ее! – запротестовал он.

– Нет. Я хочу открыть ее сейчас и выпить с вами. Это что-то потрясающее, сами увидите. Кстати, подарок Луи… Одна из тех немногих вещей, которые мы захватили с собой сюда… Он, конечно, лучше меня рассказал бы вам обо всех этих цитрусовых, торфяных, шоколадных, древесных, кофейных, ореховых и уж не знаю каких еще нотках, но для меня это… просто «Порт Эллен»… Самое удивительное, что бутылка сохранилась. Было время, когда мне обязательно нужно было выпить, чтобы заснуть, и я не особенно обращала внимание на этикетки… Но этот виски я никогда бы не употребила как снотворное. Я ждала вас.

– Шучу, – спохватилась она, протягивая ему стакан, – не слушайте меня. Что вы обо мне подумаете? Я просто смешна.

И снова слова попрятались от него. Нет, она вовсе не была смешна, она была… Как сказать?.. Женщиной с древесными, солеными и, наверно, шоколадными нотками…

– Ладно, я уже заканчиваю… Кажется, самое страшное позади… Надо было жить дальше, а что ни говори, но когда жить надо, это всегда легче. Я позвонила родителям. Отец, as usual,[199] укрылся в молчании, мать впала в истерику. Я оставила детей на дочку консьержки, позаимствовала машину сестры и отправилась к ней в ад. Все оказалось очень непросто… Никогда не подозревала, что смерть столь сложное дело… Я провела там два дня… В каком-то гнусном отеле… Наверняка именно там и начала выпивать… Возле дижонского вокзала после полуночи бутылку J amp;B найти куда проще, чем снотворное… Я пошла в похоронное бюро и договорилась, чтобы их кремировали в Париже. Почему кремировали? Наверное, потому, что я не знала, где будут жить дети… Это глупо, но мне не хотелось хоронить их вдали от их де…

– Это совсем не глупо, – прервал ее Шарль.

Ее удивил тон его голоса.

– Луи, его похоронили рядом с женой, недалеко от Бордо. Где же еще? – улыбнулась она, – но урны Пьера и Эллен здесь.

Шарль вздрогнул.

– В одном из сараев… Среди других вещей… Думаю, дети уже тысячу раз их видели, но им и в голову не приходило, что… Ладно, короче, с ними я об этом поговорю, когда они постарше станут… Это тоже было для меня проблемой… Что делать с нашими покойниками? На первый взгляд все просто… Считается, что память о них гораздо важнее, чем способ захоронения, и так оно и есть, но в жизни, да еще когда самые близкие родственники покойных – дети, что делать? Для меня все это было очень непросто, потому что я… Я очень долго не могла смириться с их смертью… Очень долго на кухне висела их большая фотография. Мне хотелось, чтобы Пьер и Эллен были с нами, когда мы едим… Впрочем, не только на кухне… Я везде развесила их фотографии… Меня терзала мысль, что они могут забыть своих родителей. Как же я, наверно, мучила их всем этим. Теперь я это понимаю… В гостиной у нас стояла этажерка, и мы благоговейно выставляли на нее подарки, которые они делали в школе ко Дню матерей. И как-то раз к очередному празднику Алис принесла… не помню, шкатулку, кажется… Как все, что она делает, шкатулка была великолепна. Я похвалила ее и понесла на наш алтарь. Она ничего не сказала, но когда я вышла, схватила ее и со всей силы швырнула об стенку. «Я для тебя ее сделала, – закричала она, – для тебя. А не для мертвой!» Я собрала осколки и сняла фотографию на кухне. В который раз эти дети преподали мне урок, и кажется в этот день я сняла траур… Ну как виски, а?

– Божественный, – подтвердил Шарль, отхлебывая из стакана.

– По той же причине, я не хотела, чтобы они называли меня Мамой, и только теперь, задним числом, я понимаю, чего им это стоило… Не столько Сэму, сколько девочкам… Особенно в школе во время перемен… Я не ваша мама, твердила я им, ваша мама была намного лучше меня. Я много говорила с ними о ней… И о Пьере тоже… Которого в общем-то я мало знала… А потом однажды я поняла, что они меня больше не слушают. Я думала, что помогаю им, но на самом деле просто была не в себе. И пыталась помочь самой себе… В итоге, слово «мама» у нас всегда оставалось в тени, стало, словно бранное, под запретом. Если задуматься – дальше некуда… И все же, я не могу ругать себя за это, я… я обожала сестру…

И даже сегодня, и дня не проходит, чтобы я не говорила с ней… Мне кажется, что я вела себя так, чтобы… не знаю… почтить ее память… Ого! – она подняла голову, – а там вроде весело…

С равнины доносились взрывы хохота и всплески воды.

– Похоже, у них там ночные купания… Ну а в истории с мамой это Ясин, наш умница Ясин, расставил все по своим местам. Он тогда только у нас появился и все больше молчал, слушал наши разговоры, а вечером за ужином вдруг хлопнул себя по лбу: «Аааа, я поооонял, «Кейт» по-английски значит «мама»! Мы все переглянулись и улыбнулись: он все понял правильно.

– Но тот тип, что подрядил меня на «Бей, не жалей»… он сказал про Самюэля «ваш сын»…

– Ну да… Откуда ему знать, что «ваш сын» на французском языке поместья Ле Веспери означает «ваш племянник»… Пошли посмотрим, чем они там занимаются?

Как всегда, за ними увязалось несколько шелудивых псов, чудом избежавших живодерни.

Босоногая Кейт шла осторожно. Шарль подал ей руку.

Забыл о своих болячках и гордо выпрямился.

Чувствовал себя так, словно сопровождает в ночи королеву.

– А мы им не помешаем? – забеспокоился он.

– Что вы… Они будут счастливы…

Старшие валяли дурака на берегу, младшие развлекались, поджаривая на костре фигурки из маршмеллоу.

Шарлю достался наполовину расплавленный крокодильчик, отдаленно напоминавший того, что красовался у него на груди.

Гадость страшная.

– Ммммм… восхитительно.

– Хочешь еще?

– Честно говоря, спасибо.

– Ты пойдешь купаться?

– Эээ…

Девчонки что-то обсуждали в сторонке, Недра склонилась к плечу Алис.

Она разговаривала только с огнем…

Кейт потребовала серенаду. Придворный музыкант охотно выполнил ее просьбу.

Они сидели по-турецки, и Шарлю показалось, что ему снова пятнадцать.

И у него пышная шевелюра…

Он думал о Матильде… Если бы она была здесь, научила бы парня песням поинтереснее, чем эта попса. Он думал об Анук, совсем одной на поганом кладбище за сотни километров от внуков. Об Алексисе, который сдал свою душу в «камеру хранения», и вынужден был «держаться на плаву», продавая морозильные камеры местным ресторациям. О лице Сильви. О том, с какой нежностью и чуткостью она рассказывала ему историю жизни, в которой именно этого так не хватало… И опять об Анук, по следам которой он и приехал сюда, и которая, будь она здесь, уже вовсю дурачилась бы с детьми Эллен. Которая слопала бы килограммы тошнотворных конфет и устроила бы цыганские пляски вокруг костра, хлопая в ладоши.

А сейчас бы уже наверняка плескалась в воде…

– Мне бы к дереву прислониться, – признался он, положив руку на грудь и скривившись от боли.

– Конечно… Пойдемте туда… – По дороге захватила факел. – Вам плохо, да?

– Мне никогда не было так хорошо, Кейт.

– Но… Что же все-таки с вами произошло?

– Вчера утром я попал под машину. Ничего страшного.

Она показала ему пару удобных сидений, покрытых корой, и воткнула большой подсвечник под усеянным звездами небом.

– Почему?

– Что почему?

– Почему вы попали под машину?

– Потому что… Это довольно длинная история… Я предпочел бы сначала дослушать вашу. А свою я расскажу вам в следующий раз.

– Следующего раза не будет, и вы это прекрасно знаете…

Шарль повернулся к ней и…

– Ну же, давайте дальше, – просто сказал он, вместо признания в духе конфет Haribo.

Услышал, как она вздохнула:

– Я расскажу вам ее, потому что… Потому что я точно такой же, как вы. Я…

Черт, продолжение… продолжение было уж слишком приторным…

Ну не мог же он ей признаться, что уже и не надеялся. Она-то тогда сказала это просто так, между делом, курятник, конкистадоры и все такое… а вот для него… это было…

Это были не стеклянные побрякушки…

– Так что же вы?

– Ничего. Подожду своей очереди. Оба замолчали.

– Кейт…

– Да?

– Я очень счастлив, что встретил вас… Очень, очень счастлив…

– …

– А теперь расскажите мне, что произошло после того, как ваша мама впала в истерику, и вплоть до сегодняшнего школьного праздника.

– Ого… Эй, Ясин! Подойди сюда, дорогой! Принеси-ка нам, пожалуйста, бутылку и стаканы со стола. – Потом, обращаясь к Шарлю, – Главное не подумайте ничего такого, я ее послушалась.

– Кого?

– Банук. Я больше не пью одна. Просто, чтобы совершить вместе с вами такое путешествие, мне нужен мой «Порт Эллен»… Почему вы на меня так смотрите?

– Все в порядке… Вы, наверное, единственный человек на свете, кто ее послушался…

Ясин, запыхавшись, протянул им стаканы и вернулся обратно к костру.

– So… Back to Hell…[200] Родители приехали на следующий день. И если дети к тому времени еще не вполне осознали, что от их жизни остались одни обломки, то чудовищные гримасы бабули окончательно их просветили… Через подругу Эллен мне удалось найти им няню, и я уехала к себе в кампус, в Итаку.

– Вы были еще студенткой?

– Нет, я по специальности… вернее была когда-то, инженер-агроном. Яблоко от яблони… – пошутила она, – Мама научила меня садовничать, но я-то мечтала спасать человечество! Мне не нужна была медаль Chelsea Flower Show,[201] я хотела раз и навсегда решить проблему голода на планете. Ха, ха, – добавила она без улыбки. – Хороша, да? Я много работала с болезнями растений… Это я вам потом расскажу… А тогда я получила грант на изучение черных пятен на папайе.

– Правда? – развеселился Шарль.

– Правда. Ring Spot Virus[202]… Да ладно… Они и без меня справились… Хотя… Я вам не показала, но у меня и здесь есть маленькая лаборатория…

– Что?!

– Да, лаборатория… Мир я уже не спасаю, а колдую тут с растениями, чтобы продлить и украсить жизнь богатым людям… Скажем так: я занимаюсь фитофармацевтикой… Вот сейчас увлечена тисом… Слышали о применении тисового таксола в канцерологии? Нет? Well[203]… Это отдельная тема… Так о чем я? Да, и вот я в своей американской служебной квартирке с женихом, и он меня спрашивает, приготовлю ли я салат с макаронами для барбекю у Миллеров.

The situation was totally insane.[204] Ну что мне было делать у Миллеров, когда у меня две урны с прахом в шкафу, трое сирот на руках и безутешные родители? Следующая ночь оказалась очень долгой. Я все понимала, принимала его аргументы, но что толку, было слишком поздно… Это ведь я уговорила Эллен поехать развеяться и мне казалось, что… как сказать… в этой истории есть доля и моей вины…

Глоток торфяного виски, чтобы выговорить последнее слово.

– Самое печальное, что мы с этим Мэтью любили друг друга… И даже вроде собирались пожениться… Короче, бывают такие ночи, когда жизни ломаются в одночасье… Уж я-то это знала… На следующий день я обошла всю администрацию и старательно сама себя… deleted. Отменила себя, вычеркнула, ликвидировала в глазах стольких коллег и на всех документах, которые мне протягивали, глядя на меня с недоумением, словно я маленькая эгоистичная девчонка, которая ломает свои игрушки и не держит обещаний.

Я вкалывала не покладая рук, чтобы добиться всего этого, и вот теперь уходила, поджав хвост, по-моему, даже чувствовала себя виноватой… Мне даже пришлось просить прощения… За несколько часов я бросила все, что имела: мужчину, которого любила, десять лет исследовательской работы, друзей, приютившую меня страну, свои штаммы бактерий, молекулы ДНК, папайю и даже кошку…

Мэт проводил меня в аэропорт. Это было ужасно. Я сказала ему, знаешь, я уверена, в Европе тоже полно интересных проектов… Мы с ним работали в одной области… Он покачал головой и сказал мне то, что меня долго потом преследовало: «Ты думаешь только о себе».

Я плакала, входя в самолет. Я ведь весь мир объездила ради своих плантаций, а вот с тех пор больше ни разу никуда не летала…

Иногда я еще думаю о нем… Когда сижу вот здесь, в этой дыре, в сапогах, окоченевшая, и смотрю, как Сэм тренирует своего осла, с моими шелудивыми собаками, стариком Рене, который так выражается, что его не всегда и поймешь, а вся местная детвора висит на заборе в ожидании, когда же, наконец, испечется очередной торт, тогда я вспоминаю его слова, и замечательное Fuck you согревает меня лучше, чем моя толстуха Ага…[205]

– Это кто?

– Моя кухонная плита и печь… Первое, что я купила, приехав сюда… Конечно, это было полное безумие… Угрохала на нее все свои деньги… Но такая была у моей nanny в Англии, и я знала, что без нее не справлюсь… По-французски cubiniere – одновременно и печь и повариха, и эта лексическая неопределенность всегда казалась мне очень правильной. Для меня, для всех нас, Ага – живое существо. Что-то вроде доброй, теплой бабушки, милой, заботливой, и мы вечно прячемся в ее юбках. Нижняя духовка слева, например, очень удобная…

Когда дети ложатся спать, а я с ног валюсь от усталости, я сажусь перед ней и засовываю в нее ноги. Это… lovely[206]… Хорошо, по ночам к нам никто не заходит! Женщина с волком и ногами в печке – разговоров хватило бы на несколько лет вперед! Да, машина у нас тогда была совсем никудышная, зато за свою голубую Агу я заплатила, как за «Ягуар».

Ладно… вернемся к нашим баранам. Вернее, к ягнятам. Жертвенным ягнятам. Родители уехали, юная няня намекнула мне, что больше всего хлопот доставила ей моя мама и… Что еще?

Хреново мне было…

Самюэль снова стал писаться в постель, Алис мучили кошмары, и она каждый день спрашивала меня, когда же Мама перестанет быть мертвой.

Я сводила их к детскому психиатру, он сказал мне: Задавайте им вопросы, постоянно расспрашивайте, заставляйте вербально выражать наболевшее и, главное, главное никогда не спите вместе с ними. Я сказала, да, да, но через три сеанса стала все делать по-своему.

Я никогда не задавала им вопросов, зато стала настоящим докой в игрушках Playmobil, конструкторах Lego и жвачках всего света. Я заперла дверь спальни Пьера и Эллен, и мы спали все вместе в комнате Сэма. На полу, на трех матрасах… Говорят, так делать нельзя, но это оказалось потрясающе эффективно. Никаких тебе больше кошмаров и мокрых простыней, зато масса историй перед сном… Я знала, что Эллен говорила с ними по-французски, но читала им по-английски Энид Блайтон, Беатрикс Поттер и прочие наши детские книжки, я стала делать также.

Я не заставляла их «вербально выражать наболевшее», но Самюэль частенько останавливал меня и объяснял, как этот отрывок читала Мама, и что она изображала раздраженного мистера Мак Грегора или Винни Пуха гораздо лучше, чем я… Мы и сейчас даже с Ясином и Недрой читаем «Оливера Твиста» в оригинале. Что не мешает им приносить из колледжа отвратительные отметки!

А потом настал первый День Матерей… Первый из длинной череды, и нам всегда в этот день непросто… А потом я пошла разговаривать с их учительницами, просила их прекратить эти идиотские «часы матерей»… Это Алис как-то раз вечером мне про них рассказала… Из-за них она так плакала… «А теперь, дети, надеваем пальто, начинается час матерей!» Я просила их, чтобы они добавляли «и тетушек»… но из этого так ничего и не вышло…

Ох! Эти педагоги… Мое проклятие… Вы можете себе представить, что Ясин – последний по успеваемости в классе? Ясин? Самый удивительный и любознательный мальчик, каких я когда-либо встречала! И все из-за того, что он неправильно держит в руке карандаш. Думаю, его никогда не учили писать… Я пыталась, но все без толку, как он ни старается, его каракули не разобрать. Несколько месяцев назад ему задали доклад про Помпеи. Он просидел над ним бог знает сколько времени, подготовил все замечательно. Алис сделала иллюстрации, и мы даже смастерили несколько муляжей за кухонным столом. В общем, все поучаствовали… А он получил всего десять баллов из двадцати, потому что текст надо было написать от руки, – учительница это специально оговорила. Я пошла к ней, чтобы подтвердить, что он все напечатал сам, но она ответила мне, что он должен делать «так же, как все»…

Также, как все…

Ненавижу это выражение.

Мерзость какая.

По сравнению со всеми, что у нас за жизнь эти последние девять лет?

Катастрофа?

Веселенькая такая катастрофа…

Пока я терплю, потому что Недре тоже у нее учиться, но когда мы закончим с начальной школой, я пойду к ней и скажу: «Мадам Кристель П., вы набитая дура». Да, я грубиянка и не жалею об этом, потому что уже была однажды за это вознаграждена…

Я рассказывала, уж и не помню кому, что собираюсь объяснить этой козе, кто она такая, и Самюэль, который при этом присутствовал вместе с друзьями, сказал со вздохом: «Моя настоящая мама никогда бы этого не сделала…» Для меня это было настоящей наградой, потому что в последнее время с ним стало нелегко… Типичный кризис переходного возраста, так я думаю, но в нашем случае все серьезнее… Он никогда так не скучал по родителям… Носит теперь исключительно вещи отца и деда, ну и конечно… тетушка Кейт со своими пирогами и морковками стала для него уже не слишком серьезным примером для подражания… Я обрадовалась, потому что он произнес это так нежно, а значит, этот неблагодарный, прожорливый, прыщавый бездельник хотя бы не потерял чувства юмора… Ладно, главное – не расслабляться. Эту дрянь я все равно проучу! Они рассмеялись.

– Но как вы все очутились здесь?

– Сейчас дойдем и до этого… Давайте мне ваш стакан.

Шарль был пьян. Пьян от всего услышанного…

– В общем, я делала, что могла… Я часто оказывалась не на высоте, но дети были на редкость милы и терпеливы… Как их мама… которой мне так не хватало… На самом деле, по ночам плакала я. Когда они чувствовали себя несчастными, мне хотелось, чтобы рядом была Эллен, а когда счастливыми – тем более. Я жила в ее квартире, среди ее вещей, пользовалась ее щеткой для волос, носила ее свитеры. Я читала ее книги, памятки на двери холодильника, и даже ее любовные письма, однажды вечером, когда впала в полную тоску… Мне не с кем было поговорить о ней. Мои dearest friends[207] просыпались, когда я ложилась спать, и не было еще ни интернета, ни скайпа, ни всех этих мудреных спутников, превративших нашу огромную планету в маленький будуар…

Мне хотелось, чтобы Эллен научила меня говорить голосом Винни. И Пятачка. И братца Кролика. Хотелось, чтобы она посылала мне оттуда какие-нибудь сигналы, чтобы я знала, что она думает о моих необычных начинаниях и так ли это страшно, если мы спим все вместе… нам ведь так лучше… Я хотела, чтобы она подтвердила мне, что не стоит страдать из-за того парня и что я правильно сделала, лишив его возможности меня найти. Я хотела, чтобы она обняла меня и приготовила для меня тоже горячего молока с флёрдоранжем…

Мне хотелось позвонить ей и рассказать, как трудно растить детей сестры, которая исчезла, даже не попрощавшись с ними, чтобы не тревожить их. Я хотела обратить время вспять и сказать ей: Пусть они уезжают вдвоем и пьют там свое вино, а мы с тобой нальемся шерри, и я расскажу тебе про папайю да про то, кто с кем спит в кампусе.

Она была бы в восторге, если бы я так сказала. Ведь именно этого она от меня и ждала…

По-моему, я потихоньку сходила с ума и разумнее было бы переехать, но я не могла их заставлять… К тому же это было не так-то просто… Я забыла рассказать вам… скажем так, техническую сторону этого дела… Семейный совет, повестка в суд по вопросу опеки, нотариус и все, что пришлось провернуть, чтобы добыть средства для их существования… Вам это тоже интересно, Шарль, или сразу про наш отъезд в деревню?

– Очень интересно, но…

– Что?

– Они там не простудятся, барахтаясь в воде?

– Господи… Да ничего с этими дуралеями не будет! Сейчас мальчишки начнут гоняться за девчонками, и все в два счета согреются, уверяю вас…

Молчание.

– Вы такой заботливый?

Он порозовел в темноте…

Перед ними с визгом пролетела «Не тронь – получишь», а за ней – местный Боб Дилан.

– Ну, что я вам говорила! Кстати… Вы бы положили презервативы в сарае, где хранятся седла?

Шарль закрыл глаза.

Ну и девушка, американские горки…

– Я вот положила… Рядом с коробкой сахара для лошадей… Когда я сообщила об этом Сэму, он посмотрел на меня так словно я извращенка какая-то, зато у извращенки теперь совесть спокойна!

От комментариев он воздержался. Плечи их иногда соприкасались, да и сюжет был несколько… короче…

– Да, техническая сторона дела меня очень интересует, – улыбнулся он, глядя в свой стакан.

В темноте было не видно, но он почувствовал, что она улыбнулась.

– Это долгая история, – предупредила она его.

– Я никуда не спешу…

– Авария произошла восемнадцатого апреля, до конца мая я временно исполняла обязанности «в черную», как выражаются мои старшие, потом пришлось собирать так называемый «семейный совет», по три человека с отцовской стороны и по три с материнской. С нашей стороны все было ясно: Dad,[208] Мама и я. А вот с родней Пьера оказалось сложнее: та еще семейка, прямо какой-то Мориаковский змеюшник, они так долго договаривались, что первое заседание пришлось перенести.

Когда они наконец явились, я почувствовала огромный прилив нежности к Луи и его сыну. Я поняла, почему первый не хотел с ними общаться и почему второй по уши влюбился в мою сестру. Эти люди… как вам сказать… были «во всеоружии»… Да, таков был их жизненный принцип… Старшая сестра Луи, ее муж и Эдуард, дядя Пьера по материнской линии… Эээ… Вы еще не запутались?

– Нет, не запутался.

– Дядя Эдуард прибыл с милой улыбочкой и подарками для детей. Двое других, назовем их спецами по бухучету, ибо он был бухгалтером по профессии, она – по призванию, предъявлять счета было смыслом ее жизни, я это имею в виду, так вот, они прежде всего спросили меня, говорю ли я по-французски. Отличное начало!

Она смеялась.

– I think I've never spoken French as well as…[209] так хорошо, как в тот день. Я огорошила этих двух пентюхов такими шатобриановскими выражениями с сослагательным наклонением в прошедшем времени…

Итак, пункт первый… Кто назначается опекуном детей? Итак… Похоже, желающих немного. Судья посмотрела на меня, я ей улыбнулась. Вопрос закрыт. Пункт второй: кто назначается опекуном-надзирателем? То есть, кто будет за мной следить? И контролировать финансовую сторону дела? О! В кашемировых рядах волнение… Отиты, ночные кошмары, человечки без рук на детских рисунках – это не так уже важно, но вот имущество, это серьезно…

Передразнивая их, Кейт то и дело подталкивала его локтем…

– И что, скажите мне, могла я сделать против этих двоих? «Умереть иль в дерзновении предсмертном – одолеть»?[210] Я смотрела на моего престарелого отца, который что-то записывал, на мать, всхлипывавшую и мявшую в руках носовой платок, и слушала весь тот вздор, который эти родственнички выкладывали судье. По женской линии и обсуждать было нечего, но вот у Луи кое-что имелось… Квартира в Каннах, еще одна в Бордо, не считая той, в которой жили Пьер и Эллен. Ее владельцем был Пьер. Госпожа бухгалтер была осведомлена об этом лучше меня… Дело в том, что она уже десять лет судилась с Луи за какой-то клочок земли или за что-то там еще… В общем, детали я опускаю…

Good Lord,[211] я почувствовала, что страсти накаляются… В конце концов титул опекуна-надзирателя достался деверю Луи.

Статья 420 «Гражданского кодекса», напомнила судья, «опекун-надзиратель» обязуется представлять интересы несовершеннолетних в случае, если они входят в противоречие с интересами опекуна. Пока секретарша суда выполняла необходимые формальности, мы смогли-таки договориться, но я помню, что была уже совершенно не в себе. Твердила про себя:

Семнадцать лет…

Семнадцать лет и два месяца под их «присмотром»…

Help[212]

Выйдя из здания суда, заговорил, наконец, и мой отец:

«Aleajacta est».[213]

Что ж… хорошенькая поддержка… Догадываясь, что я в полном унынии, он добавил, что бояться мне нечего, что даже у Вергилия сказано:

Numero deus impare gaudet…[214]

– А что это значит? – спросил Шарль.

– Что детей трое, а боги любят нечетное число. Взглянула на него, смеясь:

– Теперь вы понимаете, насколько одинокой я себя чувствовала! Потом начались бесконечные походы к нотариусу, чтобы оформить ренту с ежеквартальными выплатами и обрести уверенность в том, что дети смогут впоследствии получить хорошее образование, если я сумею быть им приличным опекуном… Не скрою, я вздохнула с конечно, став совершеннолетними, не сбегут с деньгами и не просадят их все в казино…

Ну, в общем… Поживем-увидим… Как я вам уже говорила… Ладно, давайте по последней – как раз хватит, чтобы добраться до этой речки…

– За всеми этими визитами и бесконечными телефонными звонками жизнь идет своим чередом.

Я теряю их медицинские карты, покупаю обувь на лето, знакомлюсь с другими мамашами, со мной часто говорят об Эллен, я неопределенно улыбаюсь, читаю ее почту, отвечаю извещениями о кончине или просто ксерокопиями свидетельства о смерти, учусь готовить, разбираюсь с pounds and onces, cups, tablespoons, feet, inches[215] и всем прочим, принимаю участие в первом школьном празднике, все успешнее подражаю идиотскому голосу Пятачка, держусь, сдаюсь, посреди ночи звоню Мэтью, он занят лабораторным опытом, не может говорить, обещает перезвонить. Рыдаю до утра и меняю номер телефона из страха, что он действительно перезвонит и сможет убедить меня вернуться…

Наступает лето. Мы едем к моим родителям в их загородный дом под Оксфордом. Ужасное время. Ужасно грустное. Отец никак не свыкнется с горем, а мать постоянно путает Алис с Хатти. Я не знала, что во Франции такие длинные школьные каникулы… Мне кажется, что я постарела лет на двадцать. Мне бы так хотелось вновь надеть свой белый халат и запереться где-нибудь со своими ростками… Я стала меньше им читать, зато помогаю Харриет делать первые шаги, и… и мне трудно за ней угнаться…

Последствия, видно… Пока происходило, как это по-французски… заклание… закладывание?

– Чего? – забеспокоился Шарль.

– Новой жизни, основ…

– Тогда, пожалуй, закладка… так про храмы говорят…

– Да? Пусть так. В общем, на первых порах я не знала ни минуты покоя, я боролась, но тут… все было позади. И теперь мне оставалось только держаться семнадцать лет и один месяц, У меня на руках оказалось пять человек, и я решила сократить эти каникулы, которые меня просто добивали. Я страшно похудела, у меня вообще не осталось своих вещей, я все больше носила вещи Эллен и… в общем мне стало совсем плохо…

В Париже не продохнуть, дети маются, я впервые шлепаю Самюэля, и тут мне в голову приходит идея: я снимаю нам домик в глуши… Местечко называется Ле Марзере, и мы с коляской каждый день ходим в туда за продуктами и выпить по стаканчику мятной воды напротив церкви.

Я учусь играть в петанк и снова читаю книги с грустными, но выдуманными историями. Хозяйка кафе, по совместительству бакалейщица, рассказывает мне о ферме, где я могла бы достать яиц и даже цыпленка. Старик вроде не слишком общителен, но попробовать все же стоит…

У детей появился румянец, мы много ходим пешком, устраиваем пикники и сиесты на лугах. Самюэль чуть не лишается чувств при виде ослицы с осленком, Алис начинает составлять чудесный гербарий. It runs in the blood…[216]

Улыбка.

– Я вместе с ними заново открываю для себя природу, уже не под микроскопом, покупаю одноразовый фотоаппарат и прошу какого-то туриста нас сфотографировать. Впервые… Эта фотография стоит у нас на камине на кухне, и это самое дорогое, что у меня есть на свете… Мы вчетвером перед фонтанчиком у булочной в Ле Марзере, в то самое лето… Выздоравливающие, с трудом удерживающиеся на парапете, робко улыбающиеся незнакомцу, но… живые…

Слезы.

– Простите, – сказала она, вытирая нос рукавом, – это все виски… Сколько времени? Уже почти час… Надо их укладывать.

Шарль, наслушавшись таких рассказов, предложил Недре взять ее на руки.

Девочка отказалась.

Ясин молча шел рядом. Его тошнило. Харриет и Камилла следовали за ними, волоча по земле спальные мешки.

Под звездным небом стало слишком холодно…

***

Кейт внесла своего пса обратно в кухню и поднялась наверх, попросив Шарля разжечь огонь.

Поначалу запаниковал, но нет, как-нибудь справится… Принес дров из-под навеса, сполоснул стаканы, пошел и сам погреться к толстой чугунной nanny. Присел на корточки, погладил пса, потрогал эмаль облицовки, открыл дверцы духовок и снял обе крышки с конфорок.

Рукой почувствовал, что температура везде разная.

Чему только тут не научишься…

Нашел на камине фотографию, о которой она ему говорила, и грустно поморщился. Они такие маленькие…

– Красивая фотография, правда? – сказала она, подойдя сзади.

Нет, он бы так не сказал…

– Я и не представлял себе, что они были тогда такие маленькие…

– Меньше восьмидесяти килограммов.

– Это вы о чем?

– Столько мы весили тогда… Все вместе… Вчетвером забрались на вокзальные весы… Да уж… Прыгали на них со всеми своими книжками и игрушками, и тут на нас набросился билетер. Эй, мадам! Попридержите-ка ваших детей! С вашими глупостями вы сломаете систему!

Good.

Отлично. Это мне как раз на руку.

Она пододвинула к плите плетеное кресло без одного подлокотника. Шарль сидел ниже ее, обхватив колени руками, на маленькой табуретке, обитой изъеденной молью тканью с бутонами роз.

Некоторое время сидели молча.

– Не слишком общительный старик – это Рене?

– Да, – улыбнулась она. Ну вот, теперь я устроилась… Спешить мне некуда… Только боюсь, вам там неудобно.

Он развернулся и прислонился спиной к камину.

В первый раз они оказались липом к лицу. Смотрел на ее лицо, освещенное лишь тем огнем, который ему поручено было поддерживать, и мысленно ее рисовал. Начал с красивых, очень прямых бровей, потом… эээ… Столько теней…

– И не спешите, – прошептал он.

– 12 августа… День рождения Харриет… Первый… Грустный день или веселый – надо было решать. Мы решили приготовить ей торт и отправились за этими самыми свежими яйцами. Вообще-то это был предлог… Еще во время наших предыдущих прогулок я заприметила эту ферму в стороне от поселка и хотела посмотреть на нее вблизи.

Помню, стояла страшная жара, но дойдя до дубовой аллеи, мы сразу почувствовали облегчение… Некоторые дубы болели, я думала о грибных геномах и о тех, кто, в отличие от меня, занимался в данный момент их изучением…

Самюэль на своем велосипедике ехал впереди и считал деревья, Алис искала дырявые желуди, Хатти спала в коляске.

Несмотря на предстоящий праздник, на душе у меня было тоскливо. Я не очень понимала, куда мы собственно идем… К тому же, мне не здоровилосъ: все тело чесалось, то ли лишай, то ли еще какой паразит… А может просто Solitudina vulgaris?[217] Мы столько гуляли на свежем воздухе, что дети засыпали очень рано, и долгими вечерами я предавалась размышлениям о своей судьбе. Я снова начала курить, я наврала вам… Я не читала романы, которые привезла с собой… Я читала хокку… Маленькую книжицу, которую прихватила с ночного столика Эллен…

На некоторых страницах я загибала уголок:

В шапке из бабочек

Мертвое дерево

Снова в цвету!

или:

Без всяких забот

На подстилке из трав

Забылся я сном.

Но единственное хокку, которое в то время постоянно крутилось у меня в голове, было мною прочитано на двери туалета в кампусе:

Life's a bitch

and then

you die.[218]

Да, вот это действительно звучало хорошо…

– Однако вы и другие тоже помните, – прервал ее Шарль. – Я имею в виду японские…

– Не стройте иллюзий. Просто теперь эта книжка лежит у нас в туалете, – ответила она смеясь.

Продолжаю… Когда мы перешли через мост, дети впали в экстаз. Лягушки! Водомерки! Стрекозы! У них прямо-таки глаза разбегались.

Самюэль бросил велосипед, Алис протянула мне свои сандалии. Пока они играли, я собирала для нее камыши и эти, как их… ranunculus aquatilis… водяные лютики, кажется… А потом Харриет, которую мы оставили в коляске, подала голос, и мы пошли к ней вместе с нашими сокровищами. Потом… не знаю, что подумали вы, когда приехали сюда вчера вечером с Лукой, но для меня, эти невысокие стены, двор, увитый виноградом домик и все эти постройки вокруг… да, обветшавшие, но все еще прочные… для меня это было как… love at first sight.

Мы постучали в дверь: никого, тогда укрылись от жары в сарае чтобы перекусить. Самюэль бросился к тракторам и в восторге разглядывал старые телеги. А лошади тут есть, как ты думаешь? Девочки смеясь крошили свое печенье курам, а я переживала, что забыла фотоаппарат. Я впервые видела их такими… они вели себя так, как обычные дети, их ровесники…

К нам подошла собака. Что-то вроде небольшого фокстерьера, который не меньше кур любил шоколадное печенье и мог допрыгнуть до плеча Сэма. Следом появился и хозяин… Не решаясь заговорить с ним, я подождала, пока он поставит свои ведра, умоется у крана.

Потом он принялся искать свою собаку, увидел нас троих и не спеша направился к нам. Я не успела с ним даже поздороваться, как дети забросали его вопросами.

«Ух ты! – всплеснул он руками, – экий у вас говор-то столичный!»

Он сказал им, как зовут собаку, Филу, и показал, какие смешные трюки тот умеет проделывать.

Настоящий циркач…

Я объяснила, что мы пришли попросить яиц. «Ааа, вот оно что, энто мы могем, энтого добра у меня на кухне завались, но деткам-то, поди, самим охота яичек-то поискать, а?» И он повел нас в курятник. Этот «не слишком общительный старик» показался мне очень даже милым…

Потом мы пошли с ним на кухню за коробкой, и я поняла, что он живет здесь один уже очень давно… Там была такая грязь… Не говоря уже о запахе… Он предложил нам попить, и мы уселись за стол, покрытый клеенкой, прилипавшей к локтям. Он налил нам какого-то странного сиропа, в коробке с сахаром валялись дохлые мухи, но дети вели себя идеально. Я боялась вынуть Хатти из коляски. Пол был… такой же липкий, как все остальное… В какой-то момент я не выдержала, встала и распахнула окно. Он посмотрел на меня, но ничего не сказал, и я думаю, наша дружба родилась именно в тот момент, когда я повернулась со словами: «Так же лучше, правда?»

Он был холостяком, выглядел смущенным, явно никогда и детей-то вблизи не видел, я – будущая старая дева, которой сам черт не страшен, и которой тянуть эту лямку еще семнадцать лет, – мы улыбнулись друг другу, обдуваемые теплым ветерком…

Сэм объяснил ему, что яйца, они нужны нам для торта на день рождения его младшей сестры. Он взглянул на Харриет, сидевшую у меня на коленях: «Энто у нее сегодня день рождения?» Я кивнула, и он добавил: «Кажись, имеется у меня для энтой крохи и игрушечка подходящая, мягкая». Черт! Какую еще гадость он сунет ей в руки… – заволновалась я. – Какого-нибудь розового зайца, выигранного в тире на ярмарке году эдак в 1912?

Идите за мной, сказал он, помогая Алис слезть со стула. Он привел нас к очередному сараю и проворчал в темноте: «Эээ, и куда ж вы все запропастились?..»

Дети их сами нашли, и тут уже мне пришлось-таки спустить Хатти на землю…

Шарль уже начинал разбираться в улыбках Кейт, и эта была такой заразительной…

– И что же это было?

– Котята… Четыре малюсеньких котенка, притаившихся под старым драндулетом… Дети просто обезумели. Они попросили у него разрешение взять их на руки, и все вместе мы отправились играть на лужок за домом.

Пока они возились с котятами, мы присели на лавку. Собаку он взял на колени, смотрел на них, улыбался, скрутил папироску и сделал мне комплимент: Мол, у меня тоже потомство что надо… И тут я расплакалась. Сказался постоянный недосып, к тому же, я еще ни разу не говорила с доброжелательным человеком с того времени, как… Эллен, в общем, я все ему выложила.

Он долго молчал, сжимая в руке зажигалку, а потом сказал: «Все равно они будут счастливы, вот увидите… Ну, так которого выбрала наша шалунишка?».

За нее все решили старшие, а я пообещала, что мы заберем котенка, когда будем уезжать. Он проводил нас до аллеи. Решетка под коляской была заполнена овощами из его огорода, а дети еще долго оборачивались и махали ему рукой.

Вернувшись в домик, который мы снимали, я обнаружила, что в нашей кухоньке нет духовки… Я воткнула свечку в простую «мадленку», и уставшие дети отправились спать. Уф, этот чертов день наконец-таки миновал… Я решила, что он будет веселым, но у меня ничего бы не получилось, если бы не этот Дом, у которого, на мои взгляд, такое красивое сумеречное[219] имя…

Я курила на террасе, когда ко мне подошел Сэм, волоча за собой своего плюшевого мишку. Впервые он вот так вот пришел ко мне. И впервые обнял меня… И теперь уже не дым сигарет, а звезды заслоняли нас от всего мира.

«Знаешь, я думаю, нам не стоит брать этого котенка», вдруг сказал он мне очень серьезно. «Ты боишься, что он будет скучать в Париже?» «Нет, просто я не хочу, чтобы его разлучили с мамой, братьями и сестрами…»

О, Шарль… Я просто залилась слезами… У меня и так глаза все время были на мокром месте…

«Но мы можем завтра снова к нему сходить, да?» добавил он.

Конечно, мы пошли туда на следующий день, и через день, и вообще, остаток каникул провели на ферме. Дети что-то мастерили в сараях, пока я освобождала кухню от хлама и отдраивала ее. Этот мсье Рене с его курами, коровами и чужой старой лошадью, которая была у него на полном пансионе, маленькой собачонкой и невообразимым беспорядком, стал членом нашей семьи. Впервые я чувствовала себя хорошо. Защищенной. Мне казалось, что за этими стенами с нами не может случиться ничего плохого, что весь остальной мир остался по другую сторону водяного рва…

В день отъезда все мы были очень взволнованы и обещали приехать к нему на осенние каникулы. «Тогда ищите меня в поселке, – сказал он, – здесь я жить уже не буду…» Как? Почему? Он слишком стар и не хочет жить здесь зимой один. В прошлом году очень болел и вот, решил поселиться у недавно овдовевшей сестры. Дом он сдаст молодой паре, а себе оставит только огород.

А животные? – заволновались дети. Ну, кур и Филу он возьмет с собой, а остальные, гм…

От этого «гм» попахивало бойней.

Что ж. Ладно, мы приедем к нему в поселок… Перед отъездом мы в последний раз прогулялись по поместью, и я не смогла взять все коробки, которые он столь любезно для меня приготовил: машина была слишком маленькой.

Встала, подняла крышку с левой конфорки и поставила чайник.

– Наша квартира показалась нам маленькой… И тротуары… И сквер… И контролерши парковок… И небо… И деревья на бульваре Распай… И даже Люксембургский сад, куда больше не хотелось ходить, потому что трехминутное катание на осле стало для нас непозволительной роскошью…

Каждый вечер я говорила себе, что разберу наконец вещи и приведу в порядок квартиру, но каждое утро откладывала это испытание на завтра. Через одного моего бывшего коллегу American Chestnut Foundation[220] предложило мне перевод огромной диссертации о болезнях каштанов. Я записала Хатти в ясли, избавлю вас от административных подробностей… От всех этих унижений… Пока старшие были в школе, я возилась с Phytophtora cambivora и прочими Endothia parasitica.

Эту работу я ненавидела, бьльшую часть времени глазела в окно на пасмурное небо и думала о том, есть ли на кухне у Рене сковородка с дырками для жарки каштанов…

А потом наступил день, который был мрачнее прочих. Хатти все время болела: насморк, кашель, ночью задыхалась от мокроты. Чтобы попасть к врачу, надо было пройти все круги ада, а очередь к кинезиологу[221] показалась мне просто безумной. Сэм уже практически научился читать и помирал со скуки в подготовительном классе, учительница Алис, та же, что в прошлом году, продолжала требовать подписи обоих родителей на записках, которые она раздавала. Конечно, я не могла ее в этом упрекать, но если бы я выбрала ее профессию, то, наверное, постаралась бы быть повнимательнее к девочке, которая уже тогда рисовала намного лучше других…

Чего особенного произошло в тот день? Консьержка прицепилась ко мне из-за коляски, которая пачкает пол в холле, из ТСЖ пришел астрономический и совершенно непредвиденный счет за предстоящий ремонт лифта, водонагреватель сломался, компьютер заглючило, и четырнадцать страниц каштановых деревьев сгинули неизвестно где… и наконец, icing on the cake:[222] как раз когда я добилась приема у кинезиолога, мою машину увезли на штрафстоянку… Другая, посообразительнее, вызвала бы такси, а я – разрыдалась.

Я так рыдала, что дети даже не решились сказать мне, что проголодались.

Тогда Самюэль просто приготовил для всех мюсли с молоком, но… молоко оказалось прокисшим…

Не плачь ты из-за этого, огорчался он, ведь мюсли можно есть и с йогуртами.

Какие же они были милые…

Мы улеглись спать в нашей общей спальне. У меня не было сил читать им, вместо этого мы просто болтали в темноте… Как это часто бывало, наши мечты унесли нас в Веспери… Насколько подросли котята? Взял ли их Рене с собой в поселок? А ослик? Носят ли ему яблоки местные дети после школы?

«Подождите», – вдруг сказала я им.

Было часов девять вечера, я пошла к телефону и, возвращаясь, наступила Сэми на живот, так, что он захрипел. Я улеглась под одеяло между ними и медленно произнесла: «Если хотите, мы можем уехать туда навсегда…»

Долгое молчание, а потом Сэм прошептал: «А… мы сможем взять с собой наши игрушки?»

Мы немного поговорили об этом, и когда они наконец заснули, я встала и начала паковать коробки.

Чайник свистел.

Кейт поставила поднос у камина. Запахло липой.

– Единственное, что Рене сказал мне тогда по телефону: дом еще не сдан. Молодая пара, собиравшаяся там обосноваться, не захотела жить в таком уединении. Наверное, это должно было меня насторожить… То, что семья из местных с маленькими детьми отказалась там жить… Но в тот момент я была слишком возбуждена и пропустила это мимо ушей… Уже позже, зимой, мне часто приходилось об этом задумываться. Мы так мерзли ночами… Но ничего, ведь мы уже привыкли спать по-походному, так что устраивались все вместе в гостиной у камина. Чисто физически эти первые годы в Ле Веспери были самыми тяжелыми в моей жизни, но я… чувствовала себя неуязвимой…

Потом появился Большой Пес, потом ослик – в благодарность моему Сэму, который каждый вечер помогал мне таскать дрова, потом расплодились кошки, в общем, тут начался тот веселый бардак, который вы видите сегодня… Меду хотите?

– Нет, спасибо. Но… Вы… вы все эти годы живете одна?

– А! – улыбнулась Кейт, спрятавшись за кружкой. – Это вы про мою личную жизнь… Я еще не решила, буду ли вообще касаться этой темы…

– Обязательно, – ответил он, вороша угли.

– Да? И почему же?

– Ну, для полноты картины.

– Не знаю, стоит ли…

– Стоит, стоит…

– Может, сначала вы?

– …

– Понятно. Судя по всему, снова мой ход! Хорошо, приступаю, хоть это и не слишком благородно с вашей стороны…

Она подвинулась поближе к огню, и Шарль перевернул воображаемую страницу. Теперь ее профиль…

– Какими бы трудными не были первые месяцы, пролетели они мгновенно. У меня было столько дел… Я научилась заделывать щели, шпаклевать, красить, шкурить перед покраской ставни, колоть дрова, добавлять курам в воду каплю жавелевой воды, чтобы они не болели, травить крыс, бороться со сквозняками, закупать мясо по дешевке, нарезать его на куски и замораживать, в общем, массе вещей, на которые, как мне казалось раньше, я была неспособна, и все это – с маленькой любопытной девчонкой на руках…

Тогда я ложилась спать одновременно с детьми. После восьми вечера я уже была out of order.[223] И наверно, так для меня было лучше… Я не жалела о своем решении. Это сейчас все стало сложнее из-за школы, и дальше будет еще сложнее, но девять лет назад, поверьте, эта жизнь а-ля Робинзон Крузо всех нас спасла… А потом пришла весна… Дом мы обжили, и, причесываясь, я стала снова смотреть на себя в зеркало. Глупость, конечно, но со мной этого не случалось почти год…

Однажды утром я вновь надела платье и на следующий же день влюбилась.

Она смеялась.

– Конечно, в тот момент вся эта история казалась мне супер-романтичной. Нежданная стрела Купидона, заблудившегося среди пашен и всех этих foolisheries,[224] но сейчас, оглядываясь назад, и зная, чем это кончилось… Короче, теперь Купидон в отставке.

Была весна, и мне хотелось влюбиться. Хотелось, оказаться в объятьях мужчины. Мне осточертела роль Superwoman,[225] которая часами не снимает сапог и обзавелась тремя детьми меньше, чем за девять месяцев. Хотелось, чтобы меня целовали и говорили, что у меня нежная кожа. Даже если это неправда…

В общем, я надела платье и поехала с классом Самюэля на какую-то экскурсию. Там был еще один класс и их учитель и… на обратном пути я села в автобусе рядом с ним…

Шарль бросил свои зарисовки. Ее лицо было слишком изменчивым. Еще десять минут назад ее возраст, казалось, исчислялся тысячелетиями, но когда она улыбалась вот так, как наверное тогда, в автобусе, ей и пятнадцати не дашь.

– На следующий день я нашла повод завлечь его сюда и изнасиловала.

Повернулась к нему:

– Эээ… Он был не против, само собой! Милый, чуть моложе меня, холостой, из местных, мастер на все руки, дети в нем души не чаяли, большой знаток птиц, деревьев, звезд, большой любитель походов… Ну просто идеальный мужчина… Хоть памятник при жизни ставь!

Нет, мой цинизм здесь неуместен… Я была влюблена… Я очень его любила. Просто умирала от любви… Жизнь стала настолько легче… Он поселился у нас. Рене, который знал его еще ребенком, благословил меня, Большой Пес его не сожрал, и он принял все как должное, без особых церемоний. Это было чудесное лето, и Хатти на свой второй день рождения получила настоящий торт… А потом была чудесная осень… Он научил нас любить, видеть и понимать природу, подписал на «Лесную сову», познакомил с массой замечательных людей… С ним я вспомнила, что мне нет еще и тридцати, что я люблю веселиться и не люблю рано вставать…

Я страшно поглупела. Все твердила: «Я нашла своего учителя!»

Следующей весной я захотела родить ребенка. Вероятно, я поспешила, но для меня это было очень важно. Наверно, мне казалось, что таким образом я укреплю все связи: с ним, с детьми Эллен, с этим домом… Если у меня будет собственный ребенок, я уже никогда не смогу бросить этих троих – так мне казалось… Не знаю, можете ли вы меня понять?

Нет. Шарль слишком ревновал, чтобы пытаться в этом разобраться.

Я очень его любила…

От этого «очень» его кольнуло под крокодильчиком.

А ведь он даже не понимал, что это означает…

И вообще, для провинциального учителя найти общий язык с детьми да показать на небе Большую Медведицу проще простого!

– Конечно, понимаю, – прошептал он очень серьезно.

– Но у меня ничего не вышло… Другая на моем месте была бы терпеливее, но я через год отправилась в город, чтобы пройти обследование. Я взяла троих детей, не моргнув глазом, в конце концов, имела же я право хотя бы на одного своего!?

Я настолько зациклилась на собственном животе, что все остальное как-то вдруг отошло на второй план…

Он стал реже ночевать дома? Просто ему нужен покой, чтобы проверять свои диктанты… Он уже не разъезжает с нами каждое воскресенье по всей округе в поисках очередной барахолки? Просто он подустал от наших глупостей… Стал не так нежен в постели? Но я сама в этом виновата! С моими дурацкими подсчетами, отбивавшими всякое желание… Стал уставать от детей? Ну конечно, их ведь трое… Они не слушаются? Конечно… ведь мне казалось, что жизнь и так их уже наказала, и пока они маленькие, пусть бесятся, как хотят… Я слишком часто перехожу на английский, общаясь с ними? Конечно… когда я устаю, то говорю на том языке, который первым приходит в голову.

Таких вопросов было много… Он попросил перевести его на другое место работы со следующего учебного года?

А… Вот этого я объяснить уже не смогла.

Для меня это стало полной неожиданностью… Я считала, что он живет, как я, что сказанные слова и взятые на себя обязательства, пусть и без штампа в паспорте, что-то да значат. Хотя зимы обещали быть суровыми, и приданое мое несколько обременительно…

Он добился-таки перевода, а я стала той самой, которая рассказывала вам про свою последнюю сигарету…

Брошенной опекуншей…

До чего ж я была тогда несчастна, страшно подумать, – улыбнулась она смущенно. – И что я вообще тут делаю? С какой стати похоронила себя в этой дыре? Зачем я строю из себя Карен Бликсен,[226] когда сама по уши в дерьме? Зачем каждый вечер таскаю дрова и хожу за покупками все дальше и дальше, чтобы никто не косился на бутылки, которые я аккуратно укладываю между пачками печенья Pepito и кошачьим кормом…

Конечно, я страдала, но к этому прибавилось и кое-что еще, куда более опасное: я вдруг почувствовала себя такой ничтожной. О'кей, наш роман быстро закончился, ну и что… Так часто бывает… Проблема в том, что я на три года старше его… И вместо того, чтобы говорить себе: он бросил меня потому, что разлюбил, я говорила: он бросил меня, потому что я старуха.

Я слишком старая, чтобы меня любить. Уродина, да к тому же пьющая… Слишком добрая, глупая, праведная.

Ну куда мне с моей бензопилой, обветренными губами, красными руками и кухонной плитой в шестьсот кило весом…

Действительно… Куда мне?

Я не сердилась на него за то, что он ушел, я его понимала.

На его месте я поступила бы точно так же…

Налила себе еще чаю, долго дула на него, хотя он давно остыл.

– Одно радует, – пошутила она, – то, что у нас осталась подписка на «Лесную сову»! Вы его знаете, человека, который делает этот журнал? Пьера Дэома?

Шарль отрицательно покачал головой.

– Он великолепен. Настоящий… Настоящий гений… По-моему, он заслужил себе уютное гнездышко в Пантеоне,[227] впрочем сомневаюсь, чтобы он пожелал туда отправиться… Ну, да ладно… Тогда мне было не до того, чтобы по скорлупкам отличать орех, съеденный белкой, от ореха, съеденного полевой мышью… Хотя… Все-таки, наверно, меня это немного занимало, иначе сегодня вечером нас бы здесь не было…

Белка раскалывает скорлупу надвое, а мышь прогрызает в ней красивую замысловатую дырочку. Если вам интересны детали, поищите на полочке над камином…

Ну а я, видать, стала добычей полевки… Вроде бы целая снаружи, а вот внутри – абсолютно пустая. Матка, сердце, будущее, доверие к людям, твердость духа, шкафы – везде пустота. Я курила, пила все больше и больше, до поздней ночи, ну а потом, поскольку Алис научилась читать, и я уже не могла «умереть преждевременно», я впала в депрессию…

Вы спрашивали, почему у меня столько животных, так вот, именно тогда я это поняла. Чтобы вставать утром, кормить кошек, выпускать собак, относить сено лошадям и сбивать с толку детей. Благодаря животным дом жил своей жизнью, и дети были при деле без моего участия…

В сезон любви животные размножались, а в остальное время думали только о еде. Вот здорово! Я больше не читала детям книги, едва касаясь губами, целовала их на ночь, но, закрывая двери их комнат, следила, чтобы у каждого в кровати лежала любимая кошка в качестве грелки…

Не знаю, сколько бы так могло продолжаться и до чего бы меня все это довело… Я больше не контролировала себя. Может, им было бы лучше в приемной семье? С «нормальными» папой и мамой? Может быть, бросить все это и уехать с ними в Штаты? Или без них…

А может… Даже с Эллен я больше не разговаривала и опускала голову, чтобы не встречаться с ней взглядом…

Как-то утром позвонила мама. Оказывается, мне исполнилось тридцать лет.

Что?

Уже?

Всего тридцать?

Чтобы отпраздновать это, я наклюкалась водки.

Я загубила свою жизнь. Три раза в день кормить детей и водить их в школу – только на это меня и хватало.

А если вы недовольны – обращайтесь в суд. Именно в таком состоянии я и познакомилась тогда с Анук, и она погладила меня по голове…

Шарль старательно разглядывал подставку для дров.

– А потом мне вдруг позвонили из отделения гинекологии, где я не так давно проходила обследование… Ничего не сказали по телефону, просили приехать. Я записала когда, в полной уверенности, что никуда не поеду. Проблема ведь решилась сама собой и вряд ли возникнет снова.

И все же я поехала… Просто, чтобы вырваться, отвлечься, к тому же Алис понадобились то ли краски, то ли что-то еще, чего здесь было не достать.

Врач принял меня. Прокомментировал мои снимки. Придатки и матка совершенно атрофированы. Усохшие, закупоренные, зачатие невозможно. Надо бы сделать более детальное обследование, но в моей медицинской карте он прочитал, что я подолгу бывала в Африке, и предполагал, что там я подхватила туберкулез.

Но… я не помню, чтобы я болела, – возразила я. Он был очень спокоен, наверное, из старших по званию, привык сообщать неприятные известия. Он долго мне что-то объяснял, но я не слушала. Эта такая форма туберкулеза, что я могла и не заметить и… не помню… Моя голова тоже атрофировалась…

Помню только, что когда оказалась на улице, я потрогала свой живот под свитером. Даже погладила его… Я была в полной растерянности.

Слава богу, время поджимало. Я должна была торопиться, чтобы успеть заглянуть в канцтовары и забрать детей из школы. Я купила Алис все… Все, о чем она только могла мечтать… краски, коробку акварели, пастель, угольные карандаши, бумагу, самые разные кисти, набор для китайской каллиграфии, бисер… Все.

Потом я зашла в магазин игрушек, чтобы побаловать и двух других… Полное безрассудство, я и так с трудом сводила концы с концами, ну да наплевать. Life was definitely a bitch.[228]

Я страшно опаздывала, чуть не попала в аварию и совершенно растрепанная подбежала к ограде школьного двора. Было уже темно, они ждали меня встревоженные, втроем сидя под навесом.

Кроме них во дворе уже никого не было…

Я увидела, как они подняли головы, их улыбки. Улыбки детей, только что осознавших, что нет, их не бросили. Я кинулась к ним и обняла их всех сразу. Смеялась, плакала, просила прощения, сказала им, что люблю их, что мы никогда не расстанемся, что мы сильнее всех на свете, что… Да, но собаки-то нас заждались, наверное?

Они распаковали свои подарки, и я ожила.

– Ну вот, – добавила она, ставя чашку на стол, – теперь вы все знаете… Не мое дело, какой отчет вы представите тем, кто вас сюда отправил, но я не скрыла от вас ничего…

– А Ясин и Недра? Эти двое, они откуда?

– О Шарль, – вздохнула она, – вот уже скоро… – протянула к нему руку, поймала за запястье и посмотрела на его часы, – семь часов, как я говорю о себе… Вам не надоело?

– Мне нет. Но если вы устали…

– А у вас правда совсем не осталось сигарет? – прервала она его.

– Нет.

– Shit.[229] Ну ничего… Положите еще одно полено, я сейчас приду.

Она надела под платье джинсы.

– Для меня, с моим бесплодным животом, вернуться к жизни означало распахнуть двери своего дома для других детей.

Дом такой большой, здесь так много зверей, укромных местечек, всяких сарайчиков… Да и времени у меня хоть отбавляй… Я обратилась в социальные службы, чтобы стать опекуншей. Я намеревалась принимать детей на каникулы. Сделать для них классный летний лагерь, подарить им отдых, прекрасные воспоминания… Ну, в общем… никакой особой программы у меня не было, но мне казалось, что здешняя жизнь сама к этому располагает… Что всем нам здорово досталось, и надо поддерживать друг друга и потом… Что я могу еще на что-то сгодиться… несмотря ни на что… Я поговорила об этом со своими, и они ответили что-то вроде: Но… тогда нам придется и игрушками с ними делиться?

Вот оказывается, что их больше всего волновало…

А я открыла для себя новый мир. Пошла в Отдел защиты материнства и детства, прилежно заполнила все графы анкеты. Гражданское состояние, доходы, мотивация… Залезала в Harrap's,[230] чтобы не наделать орфографических ошибок, приложила фотографии дома. Уже думала, про меня забыли, но через несколько недель мне позвонила сотрудница социальной службы, она хотела приехать и лично во всем удостовериться, чтобы решить мое дело.

Кейт, смеясь, провела рукой по лбу.

– Помню, накануне мы перемыли во дворе всех наших собак! Воняли они, надо признаться, ужасно! Я заплела девочкам косички… И сама постаралась, нарядилась добропорядочной дамой… Одним словом, мы были бе-зу-пре-чны!

Сотрудница социальной службы оказалась молодой улыбчивой девушкой, а вот ее напарница, медицинский работник, Уф… была не так приветлива… Для начала я предложила им прогуляться по поместью, и мы пошли все вместе: с Сэмом, девочками, местной детворой, которая постоянно у нас ошивается, собаками, ламой… нет, ламы тогда еще не было… ну… одним словом, вы представляете себе кортеж…

Шарль прекрасно все представлял.

– Как же мы гордились собой! Ведь наш дом был самым прекрасным в мире, не так ли? Только медсестра портила нам настроение, то и дело обнаруживая что-нибудь опасное. А река? Это не опасно? А рвы? А инструменты?

А колодец? А отрава для крыс в конюшне? А… эта огромная собака?

Мне так и хотелось ей ответить: А ваша глупость? Не слишком ли много вреда она уже принесла?

Но я вела fair play.[231] Послушайте, но мои-то дети пока вроде живы-здоровы, – пошутила я.

А потом я пригласила их в свою чудесную гостиную… Вы ее еще не видели, но она роскошна. Я называю ее своей Блумсбери… Правда, стены и камин расписывали не Ванесса Белл и Дункан Грант, а моя красавица Алис… Но в остальном, чем не Чарльстон:[232] вся заставлена, множество вещей, безделушек, картин… В то время она выглядела более прилично. Мебель Пьера и Эллен имела еще вполне достойный вид, и собакам не разрешалось залезать на диваны, обитые ситцем…

Я выступила по полной программе: серебряный чайник, вышитые салфетки, scones, cream and jam.[233] Девочки были на подхвате, а я, садясь за стол, подбирала юбку. Сама королева была бы… delighted…[234]

С сотрудницей соц. служб мы быстро нашли общий язык. Она весьма толково расспрашивала меня… о моих взглядах на жизнь, о воспитании детей… Способна ли я идти на компромисс, сумею ли справиться с проблемными детьми, насколько я терпелива, легко ли меня вывести из себя… Хотя на тот момент, как я вам говорила, я чувствовала себя полным ничтожеством, и это ощущение с тех пор так и не покинуло меня, но в этих вопросах я была неуязвима. Мне казалось, я доказала это… И этот дом, открытый всем ветрам, и крики детей во дворе – все это говорило за меня…

Но та, вторая, нас не слушала. Она с ужасом рассматривала электропровода, розетки, ускользнувшую от моего внимания обглоданную кость, разбитое стекло, следы влажности на стенах…

Мы спокойно разговаривали, как вдруг она взвизгнула: какая-то мышка прибежала посмотреть, не появились ли крошки под столиком.

Holy Shit.[235]

О, не волнуйтесь, она ручная, – успокаивала я ее, – член семьи, понимаете? Дети каждое утро угощают ее корнфлексом…

Это была чистая правда, но я прекрасно видела, что она мне не верит…

Они уехали, когда уже начинало темнеть, и я молила небеса, чтобы мост не обрушился под их машиной. Я забыла предупредить их, чтобы они остановились на той стороне…

Шарль улыбался. Он чувствовал себя в первом ряду, а пьеса была превосходной.

– Мне отказали. Уже не помню, что они мне там наговорили, но, в общем, электропроводка, мол, не соответствует нормам. Ладно… Сначала я страшно обиделась, ну а потом, забыла про это… Я хотела детей? Что ж, достаточно просто выглянуть в окно! Они повсюду…

– Как раз об этом мне говорила жена Алексиса, – заметил Шарль.

– О чем?

– Что вы, словно Гамельнский флейтист… Увели всех детей из деревни…

– Может, чтобы утопить их? – сказала она раздраженно.[236]

– …

– Пфф… Еще одна дура… Как только ваш друг с ней уживается?

– Я говорил вам, он мне уже не друг.

– Это ваша история, да?

– Да.

– Вы ради него приехали?

– Нет… ради себя…

– …

– Придет и мой черед, обещаю…

– А теперь расскажите мне о Ясине и Недре…

– Почему вас все это так интересует?

Что он мог ей ответить?

Чтобы как можно дольше смотреть на вас. Потому что я вижу в вас ту, что привела меня к вам, лучшее, что в ней было. Потому что она могла бы стать такой, как вы, если бы у нее было более счастливое детство.

– Потому что я архитектор, – ответил Шарль.

– И какая связь?

– Всегда хочется понять, на чем постройка держится…

– Вот как? А мы тогда кто? A zoo? Some kind of boarding house or… A hippy camp?[237]

– Нет, вы… Еще не знаю… Пытаюсь понять. Я вам скажу… Не томите… Я жду про Ясина…

Кейт почесала затылок. Она устала.

– Через несколько недель мне перезвонила та, милая девушка, которой понравились мои установки… Еще раз сказала, что ей очень жаль, принялась ругать администрацию и их дебильные правила… Я прервала ее. Все в порядке. Я давно успокоилась.

Да, и кстати… Есть тут у нее один мальчик, которого нужно бы пристроить на каникулы… Он живет у одной из своих теток, но отношения у них не ахти… Может быть, мы обойдемся без благословения совета? Ну хотя бы на несколько дней… Пусть немного отвлечется… Она никогда не посмела бы вот так, незаконно, если бы речь шла о ком-то другом, но тут, вы сами увидите, это удивительный ребенок… И добавила, смеясь: Я думаю, он заслуживает того, чтобы посмотреть на ваших мышей!

Кажется, речь шла о пасхальных каникулах… Однажды утром, она доставила мне его «контрабандой»… Вы понимаете, о ком я… Мы сразу его полюбили.

Он был неподражаем, задавал массу вопросов, всем интересовался, во всем помогал, очень привязался к Идиосу, вставал ни свет ни заря, чтобы помочь Рене в огороде, поведал нам, что означает мое имя, и без конца рассказывал всевозможные байки моим олухам, чьи познания о мире ограничивались пределами нашей деревни…

Когда она приехала его забирать, это… это было ужасно.

Он рыдал горючими слезами… Помню, я взяла его за руку, и мы отошли в глубь двора. Я сказала ему: «Скоро начнутся летние каникулы, и ты сможешь провести у нас целых два месяца»… Но он всхлипывал, он… он хотел остаться нааавсегда-ааа. Я пообещала ему, что буду часто ему писать. Тут он сдался, если он будет уверен, что я его не забыла, тогда ладно, так и быть, он уедет с Натали…

Пока он обнимался со своей любимой собакой, Натали, этот социальный работник, которая работала так, как подсказывало ей сердце, призналась мне, что его отец насмерть забил его мать прямо у него на глазах.

Ее слова вернули меня с небес на землю. Вот что значит разыгрывать из себя добреньких благотворительниц… Я-то хотела просто лагерь для детей открыть, я вовсе не стремилась получить очередную порцию дерьма на свою голову…

Но теперь… Теперь было уже поздно… Ясин уехал, но я уже не могла отделаться от того, что рассказала Натали. Мужчина, избивающий мать своих детей в углу гостиной, – эта картина преследовала меня… Мне-то казалось, что я стреляный воробей… Ан нет, жизнь не устает преподносит нам дивные сюрпризы…

В общем, я писала ему письма… Мы все писали… Я сфотографировала собак, кур, Рене и вкладывала по паре снимков в каждое письмо. В конце июня он к нам вернулся.

Приехали мои родители. Ясин совершенно покорил мою мать, он повторял за ней латинские названия всех цветов, а потом просил отца ему их перевести. Отец сидел с книгой под большой белой акацией и, декламируя: Tytire, tu patulae recubanssub tegminefagi,[238] – учил его вторить имени красавицы Амариллиды.[239]

Только я знала, что с ним случилось, и меня восхищало, что мальчик, столько всего переживший, смог принести с собой мир и покой…

Дети все время подсмеивались над ним потому, что он был ужасный трус, но он никогда не обижался. Говорил: я на вас лучше посмотрю да подумаю над тем, что вы делаете… Я-то знала, что он просто ни за что на свете больше не хотел рисковать, боялся боли. Когда они принимались играть в «индейские пытки», он уходил к Granny и кустам роз…

С середины августа я стала с ужасом думать о его предстоящем отъезде.

Натали должна была приехать за ним двадцать восьмого. Двадцать седьмого вечером он исчез.

Наутро мы устроили грандиозную игру в прятки, играли весь день. Безрезультатно. Натали уехала страшно обеспокоенная.

Эта история могла ей дорого обойтись… Я пообещала, что привезу его сама, как только найду. Но к вечеру следующего дня он так и не нашелся… Она запаниковала. Нужно вызывать полицию. А вдруг он утонул? Я, как могла, по телефону ее успокаивала, и тут заметила на кухне нечто странное, и сказала ей: дай мне еще немного времени, в полицию я позвоню сама, обещаю…

Дети переволновались, поужинали молча и отправились спать, продолжая выкрикивать его имя в коридоре.

Посреди ночи я вышла выпить чашку чаю. Свет зажигать не стала, села с краю стола и заговорила: Ясин, я знаю, где ты. Вылезай. Ты ведь не хочешь, чтобы за тобой приехали полицейские, правда?

Никакого ответа.

Естественно…

На его месте я поступила бы точно так же, и я сделала то, чего бы хотела для себя, окажись я на его месте.

Ясин, послушай меня. Если ты сейчас вылезешь, я договорюсь с твоими дядей и тетей и обещаю, ты сможешь остаться у нас.

Конечно, я рисковала, но… со слов Натали я поняла, что этот самый дядя не слишком-то дорожит лишним нахлебником…

Ясин, please. Ты же соберешь всех блох с этого пса! Разве я когда-нибудь тебя обманывала с тех пор, как мы познакомились?

И тогда я услышала: «Охохо… Если бы ты знала, как я проголодался!»

– И где же он был? – спросил Шарль. Кейт повернулась:

– Вон в той скамейке, похожей на ларь, что стоит у стены… Не знаю, видно ли вам, но в передней стенке есть два отверстия… Это скамейка-конура, я купила ее у старьевщика, когда мы только сюда переехали… Я считала, что это гениальная идея, но собаки, конечно же, ее не оценили… Они предпочитают диваны Эллен. А тут вдруг, смотрю, Идиос залез туда и не вылезает, даже попрошайничать не пришел, когда мы ужинали.

– Elementary, ту dear Watson,[240] – улыбнулся он.

– Я его накормила, позвонила дяде и записала в школу. Вот и все про Ясина… Что касается Недры, она попала к нам таким же контрабандным путем, но при гораздо более драматичных обстоятельствах… Мы ничего не знали о ней, кроме того, что ее нашли в каком-то сквоте с разбитым лицом. Случилось это два года назад, ей было тогда три, в общем… толком мы так ничего и не знаем… Все это тоже провернула Натали.

Сначала предполагалось, что ее к нам привезут на время… Пока ей вылечат челюсть, выбитую чересчур сильным ударом… А тем временем, может, и родственники какие никакие объявятся…

Но знаете, Шарль, даже если у вас все молочные зубы на месте, но нет ни одного документа, жизнь ваша ох как не проста… Мы нашли врача, который согласился прооперировать ее в частном порядке, но во всем остальном – полная безнадега. В школу ее не взяли, и я учу ее сама. Ну то есть… учу, как могу, потому что она не разговаривает…

– Что, совсем?

– Немного… Когда они вдвоем с Алис… А вообще-то у нее собачья жизнь… Нет. Простите. К моим собакам это не относится. Она не дура и прекрасно понимает, в каком она положении… Знает, что за ней могут приехать в любой момент и что я ничем не смогу ей помочь.

Шарль вдруг понял, почему вчера Недра убежала в лес.

– Она тоже может спрятаться в лавку…

– Нет… Это совсем другое дело… Ясин живет здесь на законных основаниях, как в пансионе. Я просто перевернула график и отправляю его к дяде и тете на каникулы. А с ней… Я не знаю… Я пытаюсь собрать документы для удочерения, но это сущий ад. Опять все упирается в правила… Надо бы мне найти приятного мужа, работающего в каком-нибудь государственном учреждении, – улыбнулась она, – что-нибудь вроде школьного учителя…

Наклонилась, протягивая руки к огню.

– Ну вооот, – зевнула она, – теперь вы все знаете.

– А первые трое?

– Что?

– Вы ведь и их могли бы усыновить…

– Да… Я думала об этом… Чтобы избавиться от моих надзирателей, к примеру, но…

– Что но?

– Такое ощущение, что тем самым я как бы снова убью их родителей…

– А они никогда не говорили с вами об этом?

– Конечно. Говорили. У них это стало излюбленным трюком: «Да, да, я уберусь в своей комнате… как только ты меня усыновишь», ну и ладно…

Долгое молчание.

– Я и не знал, что такое бывает, – прошептал Шарль.

– Что бывает?

– Такие люди, как вы…

– Вы правы. Таких не бывает. Во всяком случае, не могу сказать, что я есть…

– Я вам не верю.

– И все же… Вот уже девять лет мы живем здесь практически безвылазно. Я все пытаюсь отложить немного денег, чтобы поехать с ними куда-нибудь, но не получается. К тому же, в прошлом году я выкупила дом… Это была моя идея фикс. Я хотела, чтобы мы жили у себя дома. Хотела, чтобы в будущем у детей всегда был в запасе этот адрес. Конечно, я заставлю их уехать отсюда, но я хотела, чтоб у них была эта база, было куда вернуться… Я постоянно приставала к Рене, пока он не сдался. Как же так, – стонал он, – дом-то этот принадлежит семье аж с Первой мировой… И вдруг продать? К тому же у него есть племянники в Гере…

Я перестала по утрам, возвращаясь из школы, пить с ним кофе и через пять дней он сдался.

«Глупый, ты же знаешь, что твои племянники это мы», – ласково обругала я его.

Естественно, мне пришлось обращаться к судье и к моему дорогому надзирателю, и все они дружно принялись меня допекать. Как это? Да разумно ли это? И почему эти развалины? И как я собираюсь поддерживать их в порядке?

А, черт… Они не жили здесь зимой… В конце концов, я сказала им: все просто, либо вы разрешаете мне продать одну из квартир, чтобы купить этот дом, либо я возвращаю вам детей. У новой судьи и без меня забот хватало, а те двое оказались такими кретинами, что поверили моим угрозам.

Я пошла к нотариусу с Рене и его сестрой и поменяла дурацкий типовой домик в курортном поселке на это сказочное королевство. Какой праздник я устроила в тот вечер… Всю деревню пригласила… Даже Корин Ле Мен…

Можете себе представить, как я была счастлива…

Теперь живем, сдавая две оставшиеся квартиры, в домах с очень усердными управляющими… Все время надо что-нибудь чинить, ремонтировать, менять и прочее… Well… Может, оно и к лучшему… Кто бы так стал заниматься зверьем, если бы мы уехали?

Молчание.

– Существую, выживаю? Возможно… Но не живу. Мышцы я себе накачала, но бедная моя голова что-то сдает. Теперь вот пеку торты и продаю их на школьных праздниках…

– Я все равно вам не верю.

– Не верите?

– Нет.

– И снова вы правы… Конечно, со стороны я кажусь чуть ли не святой, да? Не надо верить в доброту великодушных людей. На самом деле они самые большие эгоисты…

Я же вам призналась, когда рассказывала про Эллен, что была девушкой амбициозной…

Амбициозной и очень гордой! Наверно, я была смешна, но в общем-то я не шутила, когда говорила вам, что хотела решить проблему голода на планете. Отец воспитывал нас на мертвых языках, а мама считала, что у Миссис Тэтчер элегантная шляпка, а вот шляпка, в которой Queen Mum появилась на приеме в Аскоте, вовсе не подходила к ее туалету. So… Любой на моем месте мечтал бы о более интересной жизни, разве нет?!

Да, я была честолюбива. Ну и что… Я бы все равно ничего не добилась, потому что своим кумирам и в подметки не годилась, зато дети дали мне все… Тихая такая жизнь, – скривилась она, – хотя… наверно, чем-то все же забавная, раз вы готовы слушать про нее до трех часов ночи…

Она повернулась и улыбалась, глядя ему в глаза.

И тут, именно в этот момент, Шарль понял.

Понял, что пропал.

– Я знаю, вы спешите, но вы же не поедете прямо сейчас? Вы можете переночевать в комнате Самюэля, если хотите…

Она скрестила руки на груди, он снова увидел ее кольцо и уже давно никуда не спешил:

– И все-таки, самое последнее… – сказал он.

– Что?

– Вы так и не рассказали мне о вашем кольце…

– Ах да, конечно! О чем только я думала?!

Посмотрел на нее:

– Ну так как же…

Она наклонилась к нему, приставив указательный палец к правой скуле:

– Видите маленькую звездочку, вот здесь? Посреди морщинок?

– Конечно, вижу, – уверил Шарль, который вообще уже ничего не видел.

– Папа влепил мне пощечину, в первый и последний раз в жизни… Мне было тогда лет шестнадцать, и это след от его кольца… Бедняга, он так переживал… Так переживал, что перестал его носить…

– И что ж вы такого натворили? – возмутился он.

– Уже и не помню… Наверное, ляпнула, что мне начхать на Плутарха!

– С чего бы это?

– Плутарх написал трактат о воспитании детей, который, представьте себе, страшно меня раздражал! Да нет, шучу, наверное, просто из-за какой-нибудь моей подростковой выходки… Не важно… У меня пошла кровь… Я, конечно, закатила истерику, и с тех пор кольца я больше не видела…

А ведь оно мне так нравилось… Я все детство мечтала, глядя на него… Этот камень такой синий… Не помню, кажется, «никколо» называется… А рисунок какой… Надо бы его почистить, но посмотрите на этого юношу, шагающего с зайцем на плече… Я его обожала… У него такая фигура… Я часто спрашивала у отца, куда девалось кольцо, но он отнекивался, что не помнит. Наверное, продал его…

А десять лет спустя, в тот день, когда мы вышли из суда, и все было решено и подписано, мы пошли выпить чаю на площадь Сен-Сюлытис. Мой старенький папа сделал вид, что ищет очки, а сам вдруг достал кольцо, завернутое в носовой платок. You make us proud, he said,[241] и подарил его мне. Here, you'll need it too when you're looking for respect[242]… Вначале оно мне было слишком велико и соскальзывало с пальца, но после того, как я нарубила столько дров, оно отлично держится – у меня теперь такая пятерня!

Он умер два года назад… Мы очень горевали… Но это несчастье более естественное…

Когда он приезжал летом, я поручала ему варить варенье… Работа вполне по нему… Он брал книгу, садился возле Аги, одной рукой переворачивал страницы, другой мешал варенье деревянной ложкой… В один из таких долгих вечеров абрикосового варенья он прочитал мне свою последнюю лекцию по древней цивилизации.

Оказывается, он долго колебался, дарить ли мне это кольцо, – признался он мне, – потому что, по мнению его друга, Джона Бордмана, изображенная на нем сценка связана с распространенным в античных геммах сюжетом «полевых жертвоприношений»…

Последовало длинное разъяснение, что такое жертвоприношение, с цитатами из элегий Тибулла и прочей братии в качестве иллюстративного материала, но я его уже не слушала. Я смотрела на его отражение в медном тазу и думала, как мне повезло, что моим отцом был такой деликатный человек…

Потому что, видишь ли, понятие жертвоприношения весьма относительно…

Take it easy, Dad, – успокоила я его, ты же знаешь, there is no sacrifice at all[243]… Ну давай… не отвлекайся, а то у тебя подгорит…

Встала, вздыхая:

– Вот. Теперь все. И делайте что хотите, но я пошла спать…

Взяла у него из рук поднос и пошла в кухню.

– Невероятно, – сказал он, – как у вас из всего получаются истории, причем, такие красивые…

– Да ведь все вокруг это сплошные истории, Шарль… Всегда и для всех… Только вот слушателей не найти…

***

Она сказала ему: последняя комната, в конце коридора. В этой маленькой мансарде, как недавно у Матильды, Шарль долго рассматривал стены. Его внимание привлекла одна фотография. Она была приколота кнопкой над кроватью, там, где обычно вешают распятие, и улыбающиеся на ней мужчина и женщина окончательно добили его.

Эллен выглядела именно такой, какой описывала Кейт: лучистой… Пьер целовал ее в щеку, держа на руке маленького спящего мальчика.

Он сел на край кровати, опустил голову и скрестил руки.

Ну и поездка…

Никогда в жизни он не чувствовал такой разницы во времени… На сей раз это его не тяготило, просто… он совсем потерялся.

Анук…

Ну что же это за чертовщина, Анук?

И почему ты ушла, ты, тогда как все эти люди, которых бы ты наверняка полюбила, выбивались из сил, чтобы выжить?

Почему ты не приходила к ней чаще? А ведь нам ты сто раз повторяла, что надо просто жить и ты обязательно встретишь свою настоящую семью…

И что же? Этот дом – он для тебя… И эта красивая девушка тоже… Она бы утешила тебя за того, другого…

И почему я тебе так и не позвонил? Столько работал все эти годы, но после меня ничего не останется… То единственно важное, что было во мне заложено, что привело меня в эту комнатушку, именно это заслуживало всего моего внимания, а я растоптал все это своим эгоизмом, да всякими тендерами… К тому же в большинстве проигранными… Нет, я не занимаюсь самобичеванием, ты это ненавидела, просто я…

Вздрогнул. Его руки коснулась кошка.

На стене туалета обнаружил текст, написанный Кейт, цитата из Э. М. Форстера на языке оригинала:

«I believe in aristocracy, though… Однако я верю в аристократию. Если, конечно, это слово соответствует своему содержанию и если демократ может им пользоваться. Я говорю не об аристократии власти, основанной на положении и влиянии в обществе, но о людях отзывчивых, скромных и отважных. В каждой нации есть такие люди, во всех классах и во всех возрастах, и когда они встречаются, чувствуется, что они заодно. В них – истинная преемственность человечества, единственная вечная победа нашей чудной расы над жестокостью и хаосом.

Тысячи из них погибают в неизвестности; лишь немногие достигают славы. Они прислушиваются к ближним, как к самим себе, они отзывчивы, но не делают из этого подвига, не щеголяют своей смелостью, а просто готовы перенести любые лишения. И кроме того… they can take a joke… Они не лишены чувства юмора»[244]

Мда, вздохнул Шарль, он и так-то стремительно падал в своих глазах по мере того, как она рассказывала ему о своей жизни, а тут еще: на тебе, получай! Несколько часов назад он просто прочитал бы этот текст, задумываясь лишь о трудностях перевода: queer race, swankiness… Но теперь он понимал эти слова по-другому. Он ел их торты, пил их виски, весь день гулял с ними и все это отражалось в ее улыбке на грани слез.

Замок разрушен, но аристократия жива.

Сгорбленный, со спущенными штанами, почувствовал себя омерзительно.

Пока искал глазами туалетную бумагу, наткнулся на томик хокку.

Открыл наугад и прочел:

Тихо-тихо ползи,

Улитка, по склону Фудзи

Вверх, до самых высот![245]

Улыбнулся, мысленно поблагодарил Кобаяси Исса за моральную поддержку и заснул в кровати подростка.

***

Встал на рассвете, выпустил собак на улицу, по дороге к машине, завернул к конюшне, чтобы застать первые лучи солнца на охристых стенах. Заглянул в окно, увидел спящих подростков, поехал в булочную и скупил там все свежие круассаны. Ну, то есть… то, что заспанная продавщица называла круассанами…

То, о чем любой парижанин сказал бы: «этих ваших изогнутых булочек».

Когда он вернулся, на кухне вкусно пахло кофе, а Кейт была в саду.

Шарль приготовил поднос и вышел к ней.

Она отложила секатор и подошла к нему босиком по росе, выглядела еще более помятой, чем булочница, призналась, что всю ночь не сомкнула глаз.

Слишком много воспоминаний…

Обхватила пальцами кружку, чтобы согреться.

Солнце встало в тишине. Ей больше нечего было сказать, а Шарлю слишком во многом надо было разобраться…

Дети, как кошки, пришли приласкаться к ней.

– Чем вы сегодня займетесь? – спросил он.

– Не знаю… – голос у нее был невеселый.

– А вы?

– У меня много работы…

– Могу себе представить… Мы совратили вас с пути истинного…

– Я бы так не сказал…

И поскольку в беседе их стали сквозить унылые нотки, добавил бодрым тоном:

– Я должен завтра лететь в Нью-Йорк, и в кои-то веке просто туристом… На вечер в честь одного старого архитектора, которого я очень люблю…

– Правда, вы летите в Нью-Йорк? – развеселилась она. – Какая удача! Если бы я могла вас попросить, но не знаю…

– Просите, Кейт, просите. Не стесняйтесь!

Она послала Недру принести что-то с ее ночного столика и, когда та вернулась, протянула Шарлю маленькую железную баночку с барсуком, нарисованным на крышке.

Badger.

Healing balm.

Relief for hardworking hands[246]

Лечит руки тех, кто занимается тяжелой работой.

– Барсучий жир? – спросил он, смеясь.

– Или бобровый, на знаю… Во всяком случае действует волшебно… Раньше мне его подруга присылала, но она переехала…

Шарль перевернул баночку и вслух перевел надпись:

– «Однажды Пол Банион сказал: дайте мне достаточное количество «Барсука», и я заделаю все щели Большого каньона». Да уж, достойная задача… А где я его найду? В аптеке?

– Вы где остановитесь, случайно не в районе Юнион Сквер?

– Именно там, – соврал он.

– Брехня…

– Вовсе нет.

– Лгунишка…

– Кейт, у меня будет несколько часов свободного времени и я буду счастлив… посвятить их вам. Это прямо на Юнион Сквер?

– Да, небольшой магазинчик, Vitamin Shoppe, если не ошибаюсь… Или в Whole Foods, тоже есть…

– Отлично. Я разберусь.

– Да?

– Чуть дальше по Бродвею есть книжный магазин «Strand». Если у вас найдется еще пара минут, не могли бы вы пробежаться по книжным полкам, ради меня? Я так давно об этом мечтаю…

– Вы хотите, чтобы я привез вам какую-нибудь книгу?

– Нет. Просто, чтобы вы там побывали… От входа идите до конца, налево, там биографии, просмотрите все хорошенько и подышите, думая обо мне…

Подышать, думая о вас? Ммм… Разве мне надо так далеко для этого ехать?

В поисках ванной наткнулся на Ясина, погруженного в какой-то словарь:

– Слушай, а какова высота горы Фудзи? – спросил Шарль.

– Эээ… погоди… «Высшая точка Японии – потухший вулкан, высота 3776 метров».

Потухший? Боже мой.

Принял душ, размышляя, как это такая большая семья живет в таких спартанских условиях. Никаких следов хоть какого-нибудь крема… Обошел комнаты, расцеловал детей и попросил передать от него привет старшим, когда те проснутся.

Повсюду искал Кейт.

– Она пошла отнести цветы Тотетт, – сообщила ему Алис. – Она просила, чтобы я попрощалась с тобой за нее.

– Да но… А когда она вернется?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Нуда, поэтому она и попросила попрощаться с тобой за нее…

Значит, и она предпочла избежать ненужной сцены…

Ему показалось, что так вот уйти это было жестоко.

Под темной аркадой дубов вновь вспомнил, как уходила Эллен, пока Балу учил Маугли петь:

Немного нужно, чтоб быть счастливым.

О да! Совсем-совсем чуть-чуть…

Выдохнул: больно, повернул направо и вновь оказался на асфальтированной дороге.

– IV -

1

«ПАРИЖ 389»

На протяжении трехсот восьмидесяти восьми километров Шарль ни о чем другом думать не мог, все еще под впечатлением от прожитого дня. Ехал «на автопилоте», его захлестывали свежие воспоминания.

Недра, как раненый птенчик, с открытым ртом, клички лошадей, улыбка Луки в зеркале машины, его сабля из позолоченного картона, церковная колокольня, следы мела на стволах каштанов, любовное письмо, которое Алексис хранит в своем портмоне, вкус «Порт Эллен», визг девицы, которую Лео вздумалось сбрызнуть спреем «Приманка для кабана, запах возбужденной самки», и запах клубничных конфет, плавящихся на кончиках прутьев, плеск воды в ночной реке, ночь под звездами, теми самыми, в которых якобы разбирался мужчина, от которого она хотела иметь ребенка, ослики в Люксембургском саду, тот Quick, куда он так часто водил Матильду, магазин игрушек на улице Кассет, у которого и они с ней не раз предавались мечтам, под названием «Давным-давно…», дохлые мухи в комнатах конюхов, этот олух Мэтью, так и не сумевший выделить ДНК счастья, округлость ее колена, когда она села рядом с ним, последовавший за этим шутливый разговор, смятение Алексиса, футляр, в котором он спрятался, грустная улыбка Большого Пса, косящие глаза ламы, мурлыканье кошки, пришедшей утешить его в печали, вид из окна у них на кухне, Корина с ее мещанством, которым она как стеной отгородила ранимого своего супруга, хохот их Марион, которая вскоре им там все в пух и прах разнесет, ее манера дуть на челку, даже когда ее волосы аккуратно причесаны, детские крики и грохот консервных банок тогда, на празднике, розовый куст Wedding Day,[247] провисший под тяжестью цветов возле беседки, развалины Помпеи, танец ласточек и неодобрительное уханье совы, когда они завели Нино Рота,[248] голос Нуну, когда он в последний раз загонял их спать, водитель грузовика, отошедший пописать, пожилой профессор, оставивший на щеке младшей дочери след прекрасного эфеба, вкус теплых, незнакомых ему фруктов, тенниска, которую он больше никогда не наденет, пророчество Рене, их дурачество с вокзальными весами, мышь на ковре, десяток детей, с которыми ужинал вчера, уроки за одним большим столом, официальное заключение социальных служб, мост, который однажды рухнет и окончательно отрежет их от мира, элегантность несущих конструкций, серо-зеленые пятна лишайника на камнях лестницы, рядом ее лодыжка, очертания замков, изысканность лепнины, останки автомобиля, две ночи в отеле по соседству с моргом, мастерская Алис, запах подгоревших кроссовок, родинка на ее затылке, от которой он не мог оторвать глаз все то время, пока она изливала ему душу, словно бы Анук подмигивала ему всякий раз, когда Кейт, смеясь или плача, закрывала лицо руками, мужество малыша Ясина, мужество их всех, запах жимолости и люкарны с волютами, коридор на втором этаже, где на стенах они написали, о чем мечтают, ее собственная мечта, соболезнования полицейского, урны с прахом в сарае, презервативы среди кусков сахара, лицо ее сестры, жизнь, от которой она отказалась, матрасы, которые она сдвинула вместе, паспорт, должно быть, давно просроченный, мечты об изобилии, которые привели ее к бесплодию, толщина стен, запах подушки Самюэля, смерть Эсхила, фары в ночи, отбрасываемые ими тени, распахнутое ею окно…

На последнем километре, в Париже, где, согласно электронному табло, воздух был «достаточно чист», осознал, что всю дорогу туда он был одержим смертью, а на обратном пути ошеломлен жизнью.

Одно лицо наложилось на другое, и буква, что соединила их имена, потрясла его окончательно.

Правила тут не работали, а вот с судьбой, и на слух понятно, попробуй поспорь-ка.

2

Поехал в офис. Чуть не взорвался, обнаружив, что свет не выключен. Смирился. В другой раз побесится. Поставил мобильник заряжаться, нашел свою дорожную сумку и наконец-то переоделся. Пока возился с одной из штанин, оглядел стопку писем, ожидавших его на столе.

Затянул ремень и сразу включил компьютер. Дурные новости позади, остальное – лишь неприятности, а неприятности ему теперь по барабану. Все их новые нормы, их «Гренель окружающей среды»,[249] их законы, их лицемерные указы во спасение обескровленной планеты, их расценки, сметы, проценты, выводы, апелляции, рекламации, прокламации – все это лишь пена, пена и ничего более. Ведь среди нас живут люди, люди иного рода, которые при встрече всегда узнают друг друга и которые посвятили его в свою тайну.

Правда, он к их числу не принадлежал. Смелости не хватило и он постарался избавить себя от каких бы то ни было страданий. Только вот оно что. Он больше не мог не знать об их существовании. Анук подкинула ему мертвую птичку, а он добрался аж до курятника…

Вернулся разбитым, зато пряностей и золота – полные трюмы.

Пусть останется без награды картограф, пусть не примут его ко двору, но пусть уж ему будет дозволено все это переплавить в свинец.[250]

Не рассказ о ее жизни так поразил его, а то, что она сказала, обращаясь к его тени.

Может быть, он никогда туда не вернется, никогда не попрощается с ней, не узнает, успел ли Самюэль натренировать осла, и не услышит голоса Недры, но совершенно очевидно одно: что и уехать оттуда он тоже уже не сможет.

Отныне, где бы он ни был и чем бы ни занимался, он будет с ними, будет идти вперед с открытыми ладонями.

Анук было глубоко наплевать, где разлагаться: здесь или там. Ей и вообще было плевать на все, кроме того, что она только что ему подарила, а у себя отобрала.

Говоря словами Кейт, ему ведь все равно ничего не добиться, потому что своим кумирам он и в подметки не годится, детей нет, умрет «в безвестности», но отныне все-таки будет жить. Да, жить.

Вот он, его главный приз, спрятанный под паштетами и колбасой.

В таком лирическо-колбасном настроении просмотрел мейлы и принялся за работу.

Через несколько минут встал и подошел к стеллажу

Отыскал словарь красок и цветов.

Одна мысль не давала ему покоя еще с того, первого костра…

Венецианский: цвет волос с оттенками «красного дерева». Краска: венецианский белый – Бледность подчеркивает красоту златокудрых венецианских красавиц.

Так он и думал…

Заодно посмотрел в словаре, что такое «шамберьер».

Ты прав, дорогой, – никуда ты оттуда не уехал…

Пожал плечами и уже всерьез взялся за работу. Сплошные проблемы. Ерунда! Теперь у него под рукой «Длинный хлыст для дрессировки лошадей в цирке и на манеже».

До семи вечера занимался делами, потом отдал машину и отправился домой пешком.

Надеялся кого-нибудь там обнаружить… Оба автоответчика, которых он об этом спросил, ответить ему ничего не смогли.

Все еще напряженный, шел по улице Патриархов.

Проголодался и мечтал услышать звон колокола вдалеке…

3

– Не целую, я сделала себе маску, – предупредила она его, едва шевеля губами. – Ты не представляешь, как я устала… Все выходные с этими истеричками-кореянками… Пожалуй, приму ванну и лягу спать…

– Ужинать не будешь?

– Нет. Пришлось тащиться в «Риц»[251] и я переела. А как ты? Все в порядке?

Не подняла головы. Растянулась на диване, листала американский Vogue.

– Ты только посмотри, какая пошлятина…

Нет, Шарлю вовсе не хотелось смотреть.

– А где Матильда?

– У подруги…

Схватился за ручку двери и неожиданно… впал в уныние.

Стоял на пороге кухни, спроектированной специально для них одним приятелем Лоранс, дизайнером, творцом пространств, криэйтером объемов, специалистом по свету и прочей ерунде.

Фасады из светлого клена, широкие хромированные пилястры, доломитовая столешница с врезанной мойкой, раздвижные дверцы, встроенный холодильник, плита, духовка, вся техника от Miele, вытяжка, кофемашина, винный бар, пароварка, ну и все, что полагается.

О да. Она была хороша…

Правильная, светлая, чистая. Красиво, как в морге.

Проблема лишь в том, что есть было нечего… Дверца холодильника забита баночками с кремами, пенками, сливками и молочком, но, увы, не с лугов Изиньи… а совсем с другого Луга, того, что с заглавной буквы…[252] Еще: Coca light, йогурты 0 %, полуфабрикаты в вакуумной упаковке и замороженные пиццы.

Правда Матильда завтра улетает… А это она задавала ритм тому немногому, что здесь все еще жарили и варили… Лоранс готовила только для гостей, но гости похоже все перевелись из-за непредсказуемого графика ее работы и его постоянных командировок…

Теперь все сводилось к оплате счетов…

Но поскольку он только что твердо решил не печалиться больше о всякой ерунде, то достал свежий номер Moniteur[253] и пошел ей сказать, что перекусит в ближайшем кафе.

– Постой… – сморщилась маска, – а что это с тобой стряслось?

Наверное, вид у него был удивленный, потому что она добавила:

– Ты подрался?

– А… Ты об этом?

Это было так давно… В другой жизни.

– Да нет, я… На дверь налетел…

– Ужас какой!

– О… Бывает и хуже…

– Я про голову!

– Аа…

– Ты уверен, что все в порядке? Вид у тебя странный…

– Я голоден… Ты идешь со мной?

– Нет. Я же тебе сказала, что с ног валюсь…

Пролистал свой еженедельный «молитвенник», смакуя антрекот, и заказал еще одно пиво, чтобы доесть картошку «фри», размокшую под беарнским соусом. Ел с удовольствием и с интересом, как-то п-новому, взглянул на страницы тендеров. Усталость как рукой сняло – то ли у Алексиса выспался, то ли в Ле Веспери.

Попросил кофе и встал, чтобы купить пачку сигарет.

Но перед кассой повернул обратно.

Из солидарности.

Больше не курить – всего лишь способ запутать самого себя в причинах своей тоски. Больше не курить, это как клин клином вышибают.

(Мысль не его.)

Сел, повертел в руке кусочек сахара, подковырнув ногтем белую обертку, подумал: что она делает в этот момент?

Без двадцати десять…

Наверное, они еще за столом? Или ужинают на улице? Так ли сегодня тепло, как было вчера? Нашли ли девчушки достойный аквариум для мсье Блопа? И в каком состоянии нынче, после ночевки старших, помещение для седел, остались бы довольны братья-аристократы, вернись они, скажем, из ссылки? Закрыт ли въезд на луг? А Большой пес – опять в изножье их nanny?

А что она?

Сидит у камина? Читает? Мечтает? Если да, то о чем? Думает ли она о…

Последний вопрос оставил незаконченным. Больше полугода сражался с призраками, только что смолотил гору картошки, чтобы наверстать время и отпустить ремень, и больше не хотел терять из виду свой главный приз.

Он не чувствовал усталости. Обвел карандашом два-три проекта, которые показались ему интересными, вспомнил о деле чрезвычайной важности: должен найти барсука в Нью-Йорке, ее фамилии он не знает, но уверен, что если напишет «Мадмуазель Кейт, Ле Веспери», почтальон найдет и вручит ей ее крем.

Позвонил Клер, рассказал об Алексисе, позабавил. Ему нужно столько всего ей рассказать… Завтра утром у меня очень важное слушание, я обязательно должна перечитать дело, – сокрушалась она, – может, пообедаем на днях?

В тот момент, когда она уже собиралась повесить трубку, окликнул ее.

– Да?

– Почему мужчины такие трусы?

– Уф… А почему ты меня вдруг об этом спрашиваешь?

– Не знаю… Много встреч было в последнее время…

– Почему? – вздохнула она. – Наверное, потому что детей не рожают… Извини за банальный ответ, но ты застал меня немного врасплох, и потом в голове у меня завтрашний суд… Но… Ты сказал это из-за меня?

– Из-за всех вас…

– Ты что, головой ударился?

– Да. Подожди, сейчас покажу…

Клер в растерянности положила мобильный на стопку материалов очередного «грязного» дела. Он завибрировал. На экране обнаружила расцвеченное лицо брата, рассмеялась и вернулась к своим очистным сооружениям.

Алексис в шлепанцах и фартуке перед газовым барбекю… Как же это приятно… А у братца сегодня вечером такой веселый голос…

Значит, он ее нашел, свою Анук… – заблуждалась она, грустно улыбаясь.

***

Грустно? Это слабо сказано. Когда Кейт вернулась домой в то утро, она знала, что его машины уже нет, но… не смогла удержаться, чтобы не поискать ее глазами.

Бесцельно бродила весь день. Обошла без него все места, которые ему показывала. Сараи, курятник, конюшни, огород, холм, река, беседка, скамейка в зарослях шалфея, где они завтракали, и… «И весь мир опустел!»[254]

Не раз сказала детям, что устала.

Что никогда еще так не уставала…

Много готовила, чтобы подольше оставаться на кухне, где они провели часть ночи с Эллен.

Впервые за все эти годы приближение летних каникул ее угнетало. Два месяца здесь, одной с детьми… Боже мой…

– Что с тобой? – спросил Ясин.

– Чувстую себя старухой…

Она сидела на полу, прислонившись к своим духовкам, и держала на коленях голову Большого Пса.

– Да нет же, ты совсем не старая! И двадцать шесть тебе еще не скоро…

– Ты прав, – засмеялась она, – еще очень не скоро!

Продержалась до последних ласточек, но уже была в постели, когда Шарль в коридоре столкнулся с Матильдой:

– Ничего себе! – вздрогнула она, – И из чего только была эта дверь? – поднялась на цыпочки: – Ну и ну! Так… И куда теперь тебя прикажете целовать?

Он пошел за ней и прилег у нее на кровати, пока она собирала чемодан и рассказывала, что делала в выходные.

– Что тебе поставить?

– Что-нибудь классное…

– Только не джаз, пожалуйста! – в ужасе взмолилась она.

Она стояла к нему спиной и пересчитывала свои носки.

– А почему, интересно, ты перестала ездить верхом? – спросил он.

– А почему ты спрашиваешь?

– Потому что провел два чудесных дня среди детей, лошадей и все время думал о тебе…

– Правда? – улыбнулась она.

– Все время. Каждую минуту сокрушался, и почему только не взял тебя с собой…

– Не знаю… Наверно, потому, что это было далеко… Потому что…

– Что?

– Потому что ты все время боялся…

– Лошадей?

– Не только. Боялся, что я упаду… Проиграю… Поранюсь… Что мне холодно или жарко… Что мы застрянем в пробках… Что мама нас ждет… Что я не успею сделать уроки… Что… В обшем, мне казапось, я порчу тебе выходные…

– О Боже… – прошептал он.

– Нет, были и другие причины…

– Какие другие?

– Ну не знаю… Ладно, ты мне кровать освободишь?

Закрыл за собой дверь в ее комнату и почувствован себя изгнанным из рая.

Остальная часть квартиры его пугала.

Ну же, подбадривал он себя, это еще что за глупости? Ты ведь у себя дома! Живешь здесь не первый год! Это твоя мебель, твои книги, твоя одежда, твои счета… Come on, Чарлз.

Ну давай же, возвращайся. Прийди в себя.

Он покружил по гостиной, приготовил себе кофе, протер стол, полистан журналы, даже не глядя на картинки, поднял глаза к книжному шкафу, решил, что он выглядит слишком аккуратно, стал искать компакт-диск, но забыл, какой именно, вымыл чашку, вытер ее, поставил на место, снова протер стол, взял табуретку, потрогал свой бок, решил почистить ботинки, пошел в коридор, нагнулся, опять поморщился, открыл шкафчик и перечистил всю свою обувь.

Скинул подушки, зажег лампу, положил портфель на журнальный столик, достал очки, вынул папки, просмотрел картинки, даже не глядя на текст, начал заново, обмяк, откинулся назад и лежа на спине слушал звуки улицы. Сел, попробовал еще раз, протирая глаза, уронил очки, захлопнул папку и накрыл ее руками.

Видел только ее лицо.

И никакой усталости как назло.

Почистил зубы, осторожно толкнул дверь в спальню, в полутьме увидел спину Лоранс, положил одежду на отведенное ему кресло, затаил дыхание и приподнял свою половину одеяла.

Помнил о своем последнем «выступлении». Почувствовал запах ее духов, ее тепло. Сердце ёкнуло. Хотелось любви.

Прижался к Лоранс, вытянул руку и просунул ее между ее ног. Как всегда был сражен нежностью ее кожи, поднял ее руку и лизнул в подмышку, надеясь, что она повернется и отдастся ему. Покрыл поцелуями изгиб ее бедра, придерживая за локоть, чтобы не шевелилась…

– Чем это пахнет? – спросила она.

Он не понял вопроса, углубился под одеяло и…

– Шарль, что это за запах? – переспросила она, скидывая одеяло.

Вздохнул. Отодвинулся от нее. Ответил, что не знает.

– Это твой пиджак, да? От него воняет костром…

– Вполне возможно…

– Сними его с кресла, будь добр. Это меня отвлекает. Встал с кровати. Собрал одежду.

Кинул ее в ванную.

Если я не вернусь туда сейчас, то уже не вернусь никогда.

Вернулся и лег, повернувшись к ней спиной.

– Так что же? – говорили ее ногти, рисуя широкие восьмерки у него на плече.

Да ничего. Проблем с эрекцией у него нет, это он ей уже доказал. С остальным, пусть катится к черту.

Большие восьмерки постепенно превратились в маленькие нули и наконец исчезли вовсе.

И все равно она снова заснула первой.

Все просто.

Она же таскалась в «Риц» с этими истеричками кореянками.

А Шарль считал баранов.

А также коров, куриц, кошек, собак. И детей.

И ее beauty marks.[255]

И километры…

Встал на рассвете, сунул записку под дверь Матильды. «В одиннадцать внизу. Не забудь удостоверение личности». И три крестика вместо подписи – потому что так обозначают поцелуи в той стране, куда она улетала.

Толкнул дверь подъезда.

Вздохнул полной грудью.

4

– У нас еще почти час, ты хочешь перекусить?

– …

Его Матильда сегодня была какая-то странная,

– Эй, ты чего, – спросил он, хватая ее за шкирку, – волнуешься, нервничаешь?

– Немножко… – вздохнула она, прижавшись к его груди, – я даже не знаю, куда еду…

– Но ты же показывала мне фотографии, они выглядят очень даже kind,[256] эти Мак как их там…

– Целый месяц, это так долго…

– Да ладно тебе… Не заметишь, как пролетит… И потом, Шотландия такая красивая страна… Тебе понравится… Ну, пойдем пообедаем…

– Я не хочу есть.

– Тогда выпьем что-нибудь. Пошли…

Пробрались между чемоданами и тележками и нашли столик в самой глубине какой-то замызганной забегаловки. Только в Париже такие грязные аэропорты, подумал он. И почему так, что тому виной? Тридцатипятичасовая рабочая неделя, famous frenchy[257] пофигизм или уверенность в том, что до самого прекрасного города в мире – рукой подать и ворчливых таксистов хоть отбавляй? Ответить не мог, но все это удручало.

Она покусывала кончик трубочки, беспокойно оглядывалась, то и дело проверяла часы в мобильном и даже не нацепила наушники.

– Не волнуйся, малышка, я еще ни разу в жизни не опаздывал на самолет…

– Правда? Ты полетишь со мной? – притворилась она непонятливой.

– Нет, – покачал он головой. – Нет. Но я буду каждый вечер писать тебе SMS…

– Promise?

– I promise.[258]

– Только не по-английски, ладно?

Как же ей было сложно держаться независимо…

Шарлю тоже.

Впервые она уезжала так далеко и так надолго.

Перспектива ее каникул страшно его угнетала. Целый месяц вдвоем в квартире, один на один, без Матильды… Боже мой…

Взял у нее рюкзак и проводил до рамки металлоискателя. Шла она очень медленно, думал: разглядывает витрины. Предложил купить ей газет. Она отказалась.

– Может, жвачек?

– Шарль… – она остановилась.

Знакомая сцена. Он часто провожал ее в лагерь и знал, как эта самоуверенная девчонка теряет всякую уверенность в себе по мере приближения к пункту сбора.

Шарль взял ее за руку, чувствуя себя польщенным, что именно он и есть ее опора, и уже обдумывал, как бы ее ободрить и поддержать.

– Да?

– Мама сказала, что вы расходитесь…

Пошатнулся. Словно в голову врезался Аэробус.

– Как?

Сдавленное односложное «как» могло означать: «Как, значит, она тебе уже это сказала?» или же «Как? Я не в курсе…» Но корчить из себя крутого не было сил:

– Я не в курсе.

– Я знаю… Она ждет, когда ты оклемаешься, чтобы объявить тебе об этом.

Тяжелый аэробус. А380, что ли?

– …

– Она говорит, что ты сам не свой последнее время, но как только у тебя все наладится, вы расстанетесь…

– Вы… Странные у вас с мамой разговоры, для твоего возраста, – все, что он смог ей ответить.

Они подошли к нужному терминалу.

– Шарль?

Она обернулась.

– Да, Матильда?

– Я буду жить с тобой.

– То есть?

– Если вы и правда разойдетесь, предупреждаю: тебе придется взять меня с собой.

Поскольку последнюю тираду она умудрилась выдать точь-в-точь, как красотка в ковбойском фильме, небрежно сплевывающая табак, он ответил ей в тон:

– О! Понимаю я, к чему ты клонишь! Ты так говоришь, чтоб я и дальше делал за тебя твои задания по математике и физике!

– Damned.[259] И как ты догадался? – она заставила себя улыбнуться.

Он сбился. Удар шасси пришелся на область живота.

– Но даже если ты говоришь правду, ты прекрасно знаешь, что это невозможно… Я все время в разъездах…

– Вот именно! Это меня устраивает… – опять отшутилась она. И добавила, поскольку он уже никак не поддерживал ее игру:

– Это ваше дело, мне плевать, но я буду жить с тобой. Так и знай…

Объявили посадку.

– До этого еще не дошло, – шепнул он ей на ухо, обнимая ее. Она ничего не ответила. Видимо, сочла его слишком наивным.

Прошла контроль, обернулась и послала ему воздушный поцелуй.

Последний – из своего детства.

Ее рейс исчез с табло.

А Шарль все стоял. Не сдвинулся ни на миллиметр, собирался с силами. В кармане прозвенело: новое сообщение. «ЯТЛ»

Пальцы скользили по кнопкам и пришлось вытереть руки о грудь, чтобы ответить соответствующе: «Ml 2».[260]

Посмотрел на часы, развернулся, растолкал людей, запутался в чужих чемоданах, сдал свой в камеру хранения, добежал до стоянки такси, попытался пролезть без очереди, наорали, приметил мототаксиста с надписью «все направления» и попросил отвезти его туда, где переполнилась, наконец, чаша терпения.

Хватит: никогда больше не сядет в самолет, не расставив все точки над и.

Никогда в жизни.

5

В сотне метров от лицея, куда Матильда пойдет учиться этой осенью, зашел в агентство недвижимости, сказал, что ищет трехкомнатную квартиру, чем ближе тем лучше, ему стали показывать фотографии, добавил, что у него нет времени, выбрал самую светлую, оставил свою визитку и подписал чек на круглую сумму, чтобы его приняли всерьез.

Обещал вернуться через два дня.

Снова надел шлем и попросил шофера отвезти его на тот берег.

Оставил ему свой портфель, заверив, что он ненадолго.

Знаменитый бежевый ковролин особняка Chanel… Словно перенесся на десять лет назад, увидел свои огромные ботинки под прицелом дежурного холуя.

Попросил ее позвать. Добавил: срочно.

У него зазвонил мобильный:

– Матильда опоздала на самолет? – забеспокоилась она.

– Нет, но ты можешь спуститься?

– Я на совещании…

– Тогде не спускайся. Я только хотел тебе сказать, что мне уже лучше.

Почувствовал, как в голове под красивой прической что-то щелкнуло и механизм заработал.

– Погоди… Я думала, ты тоже улетаешь? – засмеялась она немножко

– Улетаю. Не волнуйся… Мне лучше, Лоранс, правда, лучше.

– Слушай, ясчастлива, – засмеялась он намножко нервно.

– Так что ты можешь бросить меня.

– Что… Что это еще за новости?

– Матильда рассказала мне о ваших с ней беседах…

– Чушь какая… Подожди, я сейчас…

– Я спешу.

– Я иду.

Впервые за все время их знакомства, ему показалось, что она слишком сильно накрашена. Добавить ему было нечего. Он нашел квартиру, время поджимает, у него самолет.

– Шарль, перестань. Это ерунда… Бабские разговоры… Ты же знаешь, как это бывает…

– Все в порядке, – улыбнулся он ей, – это я ухожу, я. Это я – подлец.

– Ну… Раз так…

До чего же она элегантна во всем – наверно, он никогда не перестанет этим восхищаться.

Она еще что-то добавила, но из-за шлема он не расслышал и покивал, не зная чему.

Похлопал мотоциклиста по колену, призывая его быстрее маневрировать среди машин.

На этот рейс он не мог опоздать. Ведь ему надо было добыть барсука.

***

Через несколько часов Лоранс Берн отправится в парикмахерскую, улыбнется Джессике, наденет халат, сядет перед зеркалом, пока та разводит ее краску, возьмет журнал, полистает светскую хронику, поднимет голову, посмотрит на себя в зеркале и расплачется.

Что дальше, мы не знаем.

Эта история больше ее не касается.

6

Открыл огромную папку под названием «Р.В.Tran. Tower/Exposed Structures»[261] и углубился в ее изучение, пока стюардесса не попросила его поднять откидной столик.

Перечитал свои записи, проверил название гостиницы, посмотрел в иллюминатор на контуры городов и подумал, что хорошенько выспится. Что наконец опомнился, нашел себя, восстановил гармонию.

Подумал о многом другом. О проделанной работе, об удовольствии, которое она ему доставляет, и о том, что ею он может заниматься где угодно. В своем офисе, в неизвестной ему трехкомнатной квартире, в кресле самолета или…

Закрыл глаза, улыбнулся.

Все это будет очень непросто.

Тем лучше.

Такая уж у него профессия, находить решения…

«Деталь стыка каменных модулей колонн, демонстрирующая внедрение системы стального стержня». Так было написано под последним чертежом.

Сила тяжести, землетрясения, ураганы, ветер, снег… Вся эта дрянь, которую называют издержками эксплуатации и которая, как он только что вспомнил, очень его забавляла…

Отправил сообщение в Highlands[262] и решил не переводить часы.

Хотел жить в одном времени с ней.

***

Встал очень рано, поинтересовался у консьержа, доставлен ли взятый им напрокат смокинг, выпил кофе в картонном стаканчике, спускаясь по Мэдисон-авеню, и, как всегда, когда попадал в Нью-Йорк, принялся глазеть по сторонам. Для того, кто ребенком играл в Meccano, Нью-Йорк это настоящая пытка: глаза разбегаются, того гляди шею себе свернешь.

Впервые за много лет прошелся по магазинам и накупил себе одежды. Пиджак и четыре рубашки.

Четыре!

Время от времени оборачивался. Словно чего-то боялся и вместе с тем ждал. Что кто-то схватит его за плечо, и око в треугольнике[263] явится ему, и чей-то голос с небоскреба окликнет его: «Эй ты… Ты не имеешь права быть таким счастливым… Что это ты там опять украл, что это ты прячешь, прижимая к груди?»

Да нет… у меня… думаю, просто треснуло ребро…

Подними руки, проверим.

И, подчиняясь чьей-то воле, Шарль вливается в поток passers-by.[264]

Тряс головой, обзывал себя идиотом, смотрел на часы, напоминая себе, где он находится.

Скоро четыре… Предпоследний день занятий… Дети уже, должно быть, выпотрошили содержимое своих школьных ящиков в затасканные портфели… Она рассказывала ему, что каждый вечер вместе с собаками встречает их в начале аллеи, куда их подвозит автобус, и они навьючивают все свое барахло на осла, «…когда мне удается его поймать!»

Добавила тогда, что расстояния в сотню дубов едва хватает на то, чтобы все успели выложить наболевшее и рассказать о… Чья-то рука тронула его за плечо. Он обернулся.

Другой рукой мужчина в темном костюме указывал ему на светофор: DON'T WALK.[265] Поблагодарил его, вместо «пожалуйста» в ответ услышал «добро пожаловать».[266]

Нашел витаминную лавку и скупил все шесть баночек крема, которые были у них в наличии. Столько трещин можно будет залечить… Бумажный пакет оставил на прилавке, баночки рассовал по карманам.

Ему нравилось…

Чувствовать их вес.

Зашел в «Strand». «Восемнадцать миль книг», красовалось на вывеске. Не смог одолеть все восемнадцать, но провел там несколько часов. Конечно, порылся в трудах по архитектуре, а для удовольствия прикупил себе digest[267] из переписки Оскара Уайльда, короткий роман Томаса Гарди «Fellow-Townsmen»,[268] аннотация понравилась: «Барнет и Даун, видные люди в Пор-Бреди графства Уэссекс и старые друзья. Судьба обошлась с ними по-разному. Преуспевающий Барнет оказался несчастлив в любви и теперь пожинает плоды своего такого удачного, но лишенного нежных чувств брака. Даун, адвокат без гроша за душой, светится от счастья в своем скромном домике в окружении обожающих его жены и детей. Ночное происшествие заставит их по-новому взглянуть на свою жизнь… their different lots in life… и напоследок, гениальную книжку Лайзы Кирвин «More Than Words»,[269] которую тут же радостно пролистал, закусывая сэндвичем, расположившись на солнышке, прямо на ступеньках.

Это была подборка иллюстрированных писем из Smithsonian's Archive Of American Art.[270]

Письма к женам, возлюбленным, друзьям, покровителям, клиентам и близким, от художников, совсем молодых, никому неизвестных, а среди них и Ман Рэя, и гениального Джо Понти, и Калдера, и Уорхола, и Фриды Кало…

Письма тонкие, трогательные или же просто информативные, но всегда: украшенные рисунком, наброском, карикатурой или виньеткой, уточняющей место, пейзаж, душевное состояние и даже чувство, когда автору не хватало слов.

More than words… Больше, чем слова… Эта книга, на которую наш скупой на слова Шарль наткнулся случайно, на какой-то тележке, когда уже направлялся к кассе, она воссоединила его с ним самим, с тем, которого он давно задвинул в ящике с блокнотами в полотняных обложках и коробочкой акварели.

С тем, который рисовал просто так, в свое удовольствие… Не поясняя эскизами свои решения, не парясь над стальными стержнями и прочими кабелями в предварительно напряженном бетоне…

Проникся симпатией к некоему Альфреду Фрю, впоследствии ставшему одним из главных карикатуристов газеты New Yorker, отправившему сотни потрясающих писем своей невесте. Он рассказывал ей о своих путешествиях по Европе незадолго до Первой мировой войны, подмечал повсюду местные нравы, обычаи, описывал окружающих его людей… Графитовым карандашом создавал нарочного, вкладывал ему под мышку засушенный цветок настоящего эдельвейса и отправлял его к ней из далекой Швейцарии, или наглядно демонстрировал ей, как зачитывается ее письмами, разрезав одно на маленькие кусочки размером с почтовую марку и подрисовывая к каждому себя: вот он с ее письмом в руке нежится в ванне, застыл перед мольбертом, за столом, на улице, под колесами грузовика, в кровати – пусть даже весь дом в огне, или пронзенный шпагой бессердечного негодяя. А как-то раз он послал ей настоящую art gallery собственного производства, кропотливо вырезанную из бумаги и раскрывающуюся в трехмерное пространство, чтобы поделиться впечатлениями от картин, взволновавших его в Париже, и все это – украшенное текстами, полными юмора, нежности и такого… изящества… Ему бы хотелось быть этим человеком. Веселым, доверчивым, любящим. И талантливым.

А вот еще один – Джозеф Линдон Смит, великолепно владеющий рисунком, рассказывает обеспокоенным родителям о невзгодах художника, получающего классическое образование в Старом Свете. Вот он сидит под градом монет на улице Венеции, а вот полумертвый, потому что объелся дынями.

Dear Mother and Father, Behold Jojo eating fruits![271]

Сент-Экзюпери в виде Маленького Принца приглашает на ужин Хедду Стерн… Ну ладно, хватит, потом досмотришь… прежде чем закрыть, пролистнув в последний раз, наткнулся на автопортрет какого-то заблудшего типа, сгорбленного, обхватившего голову руками, перед фотографией любимой. Oh! I wish I were with you.[272]

О, да.

Как бы мне хотелось…

Сделал крюк ради Flatiron Building, громадины, похожей на утюг, которая сильно его поразила в первый приезд… Построенное в 1902 году здание, на тот момент – одно из самых высоких в мире, а главное, одно из первых, возведенных на основе стальных конструкций. Поднял голову.

1902…

1902, черт побери!

Они гении…

Заблудившись, очутился перед витриной магазина, торгующего оборудованием для пекарен. N.Y. Cake Supplies. Подумал о ней, о них, и кучу денег потратил на формочки для печенья.

Никогда в жизни не видел их в таком количестве. Самых причудливых и удивительных…

Набрал собачек, кошек, курицу, утку, лошадку, цыпленка, козу, ламу (да, да, бывают cutters в виде ламы…), звезду, луну, облако, ласточку, мышь, трактор, сапог, рыбу, лягушку, цветок, дерево, клубничину, конуру, голубя, гитару, стрекозу, корзинку, бутылку и… и сердце.

У вас много детей, спросила продавщица. Yes, he replied.[273]

В отель вернулся совершенно разбитый, навьюченный пакетами как приезжий, которым, собственно говоря, и был, и ему это даже понравилось.

Принял душ, потом надлежащий вид: надев фрак, стал похож на пингвина и великолепно провел вечер. Хоувард сжал его в объятиях, сказав: «My son!»,[274] познакомил с замечательными людьми. С одним бразильцем долго обсуждал Ове Арупа, и тут же обнаружил какого-то инженера, работавшего над скорлупой сиднейской оперы.[275] С каждой рюмкой его английский становился все более свободным, и он даже оказался на террасе, выходшей на Central Park, в компании с симпатичной девушкой in the moonlight.[276]

В конце концов спросил у нее, не архитектор ли она.

– Nat meee…[277] – протянула она.

Она…

Он не разобрал, кто она. Но сказал, что это потрясающе, и выслушал поток всяких bullshits про Париж so romantic, сыр so good и французов so great lovers.[278]

Смотрел на ее безупречно ровные зубы, маникюр, бесцеремонный английский, худые руки, предложил принести ей бокал шампанского и по дороге потерялся.

Купил в пакистанской лавке скотч и пачку бумаги, поймал такси, содрал отстегивающийся воротничок и засиделся допоздна.

Завернул каждую по отдельности собаку, кошек, курицу, утку, лошадь, цыпленка, козу, ламу, звезду, луну, облако, ласточку, мышку, трактор, сапог, рыбку, лягушку, цветок, дерево, клубничку, конуру, голубя, гитару, стрекозу, корзинку, бутылку и сердце.

Уложил в посылку, перемешал – докопается не сразу.

Заснул, думая о ней.

О ее теле, чуть-чуть.

Но главное, о ней.

О ней, вместе с ее телом.

Кровать была необъятная – double big King Size[279] -даже для пары страдающей от ожирения, и как же такое возможно?

Чтоб эта женщина, с которой он был едва знаком, уже заняла столько места?

Еще один вопрос для Ясина…

Заказал завтрак в патио и набросал на гостиничном бланке злоключения непутевого барсука в Нью-Йорке.

В общем-то, свои собственные.

Он – с карманами, набитыми барсучьим жиром, прогуливающийся по Strand с книжкой в руке, среди бомжей и строптивых тинейджеров (Шарль очень постарался, вырисовывая надпись на майке одного из них: Keep shopping everything is under control),[280] он – прилизанный, в роскошном смокинге, распушив хвост, на террасе с такой симпатяжкой, к которой никакой симпатии не испытывал, он – ночью, среди скотча и упаковок, и он… нет… постелью пренебрег…

Нашел в Интернете почтовый индекс Ле Марзере, отправился в Post Ofice[281] и на посылке дописал: Kate and Co.

Пересекая океан, узнал о судьбе Дауна и Барнета.[282]

Ужас.

Потом прочел письма, которые Уайльд написал из тюрьмы.

Refreshing.[283]

Приземлившись, мрачно отметил, что потерял пять часов жизни. Собрал документы, подтверждающие «платежеспособность квартиросъемщика», заехал к Лоранс, сложил свою одежду, несколько дисков и книг в чемодан побольше и выложил свою связку ключей на кухонный стол, на видное место.

Нет. Тут она их не увидит.

На столик в ванной.

Полный идиотизм с его стороны. Ему еще столько всего предстоит забрать, да ладно… Видать, начитался этого денди… Того, брошенного всеми, кому хватило духа, в предсмертных муках корчась в клетушке с мерзкими, ненавистными ему обоями, прошептать им: «Либо вы, либо я. Определенно, кто-то из нас должен уйти!»[284]

Ушел.

7

Никогда столько не работал, как в этом июле.

Два их проекта прошли первый тур. Один не слишком интересный, административное здание, только ради денег, другой, гораздо привлекательнее, но и сложнее, Филипп очень им дорожил. Проектирование и строительство ZAC[285] в новом пригороде. Работа огромная, и Шарля пришлось долго уламывать.

Участок на склоне.

– Ну и что? – возражал его партнер.

– А то, возьми любое постановление, наобум… Вот, смотри, от 15 января прошлого года:

«Для выравнивания наклонного участка допускается строительство под уклоном меньше 5 %. Если он превышает 4 %, в нижней и верхней точке наклонной плоскости, через каждые десять метров, строится промежуточная площадка. Всякий перепад высоты, превышающий 40 сантиметров, должен быть снабжен парапетом на всем своем протяжении. Уклон, превышающий 5 %, допускается в случае технической неосуществимости предъявляемых требований, например, в связи с особенностями топографии или расположением уже существующих построек. Такой уклон может достигать 8 % на участке не более 2 метров включительно или…»

– Стоп.

Сел за письменный стол, качая головой. За этими гротескными цифрами скрывалось указание ведомства: в среднем уклон строительной площадки не должен превышать 4 %.

Неужели?

Задумался о «великих» опасностях улиц Муфтар и Лепик, холма Фурвьер и stradine,[286] карабкающихся на римские холмы…

А Алфама и Шиаду в Лиссабоне. А Сан-Франсиско…

Ладно… За работу… Сгладим, выровняем, унифицируем, они ведь этого хотят, всю страну превратить в гигантский пригород.

И будьте любезны, подготовьте мне все расчеты в долгосрочной перспективе, хорошо?!

Конечно, конечно.

Утешался тем, что напоследок оставил себе мосты. Шарль обожал рисовать и придумывать разного рода мостики и мосты. В них, как ему казалось, особенно хорошо видна рука творца.

В вопросах перекрытий пустоты производство все еще подчинялось воле проектировщика…

Если бы он мог выбирать, то предпочел бы родиться в XIX веке, когда великие инженеры были еще и великими архитекторами. И самые яркие победы всегда связаны с использованием новых материалов: бетона у Майара, стали у Брюнеля и Эйфеля или чугуна у Телфорда…

Да, эти ребята должно быть здорово повеселились… Инженеры тогда сами были подрядчиками и собственные ошибки исправляли на месте, по ходу работ. В результате: к недоделкам не придраться.

Мосты Генриха Гербера, Амана, Фрессине, путепровод Кохерталь Леонхардта, подвесной мост Брунела в Клифтоне. А Верраццано…[287]

Так, хватит, ты опять увлекся. У тебя тут зона благоустройста, вот и благоустраивайся, доставай свой градостроительный кодекс.

…до 12 % на расстоянии до 50 сантиметров включительно».

Однако, возможно, из этих сомнений и выйдет какой-то толк… Рассчитывая на победу, всегда задумываешься и о поражении. Если хочешь любой ценой заполучить объект, действуй не спеша, без лишних новшеств. Не надо никого шокировать… В этом они с Филиппом полностью были согласны, и Шарль работал над проектом, как одержимый. Но без напряжения.

Уступчиво, уклончиво.

Жизнь, она происходила не здесь…

Почти каждый вечер они ужинали с Марком. В каких-то немыслимых закоулках находили открытые за полночь забегаловки, молча ели и дегустировали пиво со всего света.

Заканчивалось всегда тем, что, пьяные от усталости, грозились написать путеводитель. «Глотка с большим уклоном» («Зона благоустройства частного пивопровода»). И вот тогда-то, тогда человечество наконец признает их гениальность!

Потом Шарль на такси подвозил парня и валился на матрас посреди пустой комнаты.

Матрас, одеяло, мыло и бритва – это все, что у него было на данный момент. Так и слышал голос Кейт: «Эта жизнь а-ля Робинзон Крузо всех нас спасла…», засыпал нагишом, вставал на рассвете и чувствовал, что приступает к проекту главного моста своей жизни.

Часто говорил с Матильдой по телефону, объявил ей, что съехал с улицы Ломон и теперь живет на другой стороне горы Святой Женевьевы, у самого подножья.

Нет, комнату себе еще не выбрал.

Ждет ее возвращения…

Никогда раньше не разговаривал с ней так подолгу и понял вдруг, как она повзрослела за последние месяцы. Матильда говорила с ним об отце, о Лоранс, о своей младшей сводной сестре, спросила, бывал ли он на концертах «Лед Зеппелин», и почему у Клер не было детей, и правда ли вся эта история с дверью?

Впервые Шарль заговорил об Анук с кем-то, кто ее никогда не знал. Как-то ночью, хотя он давно уже поцеловал ее перед сном, вдруг счел это совершенно естественным. Поделиться с близким человеком, которому к тому же сейчас столько же лет, сколько было ему, когда…

– А ты любил ее настоящей любовью! – спросила она наконец.

Медлил с ответом, подыскивая другое слово, более верное, более точное, не столь опасное, не столь обязывающее, и получил ту самую пощечину, которой двадцать лет ждал, чтобы прийти в себя, – услышал, как она с пониманием проворчала:

– Ну конечно, какая же я дура… Как же еще можно любить?

***

Семнадцатого июля Шарль в последний раз пожал огромную лапищу своего русского шофера. Два дня рвал на себе остатки волос на этой нереальной стройке. Павлович исчез, большинство рабочих перешли на стройку Bouygues, оставшиеся требовали зарплаты siu minoutou, от двухсот пятидесяти километров кабеля осталось двенадцать, да еще требовалось какое-то разрешение, которое…

– Какое еще разрешение? – взорвался он, не потрудившись даже перейти на английский. – Сколько можно меня шантажировать? Сколько вы от меня хотите всего, в целом, черт подери? И где этот негодяй Павлович? Тоже к Bouygues сбежал?

Этот проект не заладился с самого начала. К тому же, изначально это вообще был не их проект, а одного приятеля Филиппа, итальянца, который умолил их di salvargli l’onore и 1а reputazione, и le finanze, и lo studio, и la famiglia e la Santa Vergine.[288] Разве что не перекрестился, целуя себе пальцы. Филипп согласился, Шарль промолчал.

Подозревал, что играть им придется «от трех бортов», а его неподкупный гениальный партнер владеет секретом таких ударов. Чтобы вытянуть эту стройку нужно заполучить господина X, который правая рука Y, который распоряжается 10 000 кв.м. в рамках программы децентрализации и… Короче, Шарль полистал планы, решил, что ничего сложного тут нет, достал с полки пожелтевшего Толстого, и по стопам низкорослого императора с шестьюстами тысячами солдат под мышкой отправился продемонстрировать им чудеса тактики…

Как и тот, потерпел поражение.

Впрочем, не совсем. Плевал на все это с высокой колокольни. Только долго не выпускал руку Виктора, чувствуя как похрустывают его пальцы, и тают их улыбки. В другой жизни они могли бы быть добрыми друзьями…

Протянул ему пачку остававшихся у него рублей. Тот фыркнул.

– За уроки русского…

– Nyet, nyet, – отнекивался тот, сжимая его руку.

– Детям…

А, ну тогда ладно. Отпустил его.

Обернулся в последний раз и увидел не унылую равнину, не голодных солдат с обмороженными ногами, завернутыми в тряпье или овчину, а последнюю татуировку. Колючую проволоку на высоко поднятой руке, желавшей ему много shtshastya…

Вернуться обратно оказалось куда сложнее. Жить как престарелый студент, когда завален работой, не слишком обременительно, а вот оправиться от поражения, когда у тебя и семьи уже нет, это… Еще один проигранный бой…

Побоявшись взять такси, переживал свой крах в RER.

Жалкая поездка. Грустно и грязно. Слева башни, справа – цыганские таборы… И причем тут собственно «цыгане»? К чему деликатничать: трущобы и есть трущобы. Воздадим должное глобализации: повсюду теперь можно наслаждаться одинаковыми достопримечательностями… Балласт накапливался, за окном груды мерзости, подумал о том, что где-то здесь умерла Анук.

Нуну в сортире, а она – там, откуда родом…

Вот в таком премерзком настроении он добрался до своей базы за Северным вокзалом.

Сразу пошел в кабинет к партнеру и облегчил душу.

– Terror belli, decus pads…[289]

– Что, прости? – недобро вздохнул Филипп.

– Устрашение на войне, украшение в мире. Возвращаю тебе…

– О чем ты?

– О моем маршальском жезле. Я туда больше не поеду…

Продолжение было сугубо техническим, все больше по финансовой части, и когда Шарль закрыл за собой дверь, оставив за ней доставленные непрятности, и в нарушение правил решил удрать, даже не присев в собственное кресло.

На него давили 2500 тысячи километров обратного пути, два лишних часа на его биологических часах, и, наконец, он снова устал, и ему еще надо зайти в химчистку, чтобы завтра было во что одеться.

Когда он уже был в дверях, Барбара, продолжая говорить по телефону, жестом остановила его.

Показала на посылку, лежавшую на этажерке.

Завтра посмотрит…

Хлопнул дверью, остановился, глупо улыбнулся, вернулся и узнал печать. Которой можно верить.

Сразу открывать не стал и, как несколько недель назад, пересек Париж с сюрпризом под мышкой.

Только в другом настроении.

Спустился по бульвару Себастополь, легко, с порхающим ребром, эдакий повеса, добившийся первого свидания. Улыбаясь паркоматам и еще, еще и еще раз перечитывая ее адрес на каждом светофоре, где краснел человечек.

(А бульвар-то был назван, надо ли напоминать, в честь крымской победы англичан и французов!)

Снова смотрел на посылку, переходя дорогу. Был уверен, что почерк у нее именно такой… Тонкий, извилистый… Как узор на ее платье… И заранее знал, что буквы будут выбиваться за рамки клеточек. И что марки она выберет красивые…

Ее фамилия Черрингтон.

Кейт Черрингтон…

И какой же он дурак дураком…

И гордится этим.

Что все еще на такое способен.

Окрыленный, решил закупить продуктов. Оставил на кассе супермаркета полную тележку и обещал быть дома через два часа к моменту доставки.

Вышел из магазина со шваброй и ведром, набитым бытовой химией, впервые с тех пор, как переехал, помыл всю квартиру, включил холодильник, распаковал минеральную воду, расставил по полкам матильдовы мюсли, ее любимый джем, обезжиренное молоко, экстра мягкий шампунь, достал бумажные полотенца, вкрутил лампочки и приготовил свой первый стейк в Бычьем тупике.[290]

Отодвинул тарелку, смахнул крошки и пошел за подарком.

Открыл крышку жестяной коробки и обнаружил собак, кошек, куриц, уток, лошадей, цыплят, коз, лам, звезды, луны, облака, ласточек, мышек, тракторы, сапоги, рыбок, лягушек, цветы, деревья, клубничины, конуры, голубей, гитары, стрекоз, корзинки, бутылки и…

Хм, ладно. Выложил их в ряд на столе. Как всегда аккуратно и по категориям.

Каждое печенье было представлено в нескольких экземплярах, только сердце – одно.

Это знак? Да, знак… Конечно, знак!

«Дурак дураком», кажется, мягко сказано, да?

«Dear Charles,

Я приготовила тесто, Хатти и Недра наделали cookies, Алис лепила глаза и усы, Ясин нашел ваш адрес (это ведь вы?), а Сэм отправил посылку…

Thanks.

I miss you.

We all miss you.

K.»[291]

He съел ни одного, расставил их заново, теперь уже на камине в комнате, где жил и засыпал, думая о ней.

О тесте, о формах и о том, что бы она вылепила из него, попади он сейчас в ее руки…

На следующее утро нарисовал свой камин в пустоте и подписал: «Я тоже по вас скучаю».

Порадовался неясности родного языка, как она тогда, по поводу «кухонной плиты».

Это «вы» может означать как обращение к ней, так и к ним всем вместе.

Ей выбирать…

Мог бы, должен был бы теперь расслабиться, но у него не получалось.

Расставание с Лоранс, хоть и прошло без надрыва, все же отзывалось горьким привкусом во рту.

В который раз сбежал за письменный стол к своим проектам и AutoCAD.[292] Эта программа была замечательна тем, что в ней все виртуально. Все уже кем-то спроектировано, чтобы ничего не выдумывать самому, так что, нависая над своими вертикальными смещениями, оплошать не боялся.

Считал. Снова и снова.

– Непрестанно думал о Кейт, но как-то отстранено.

Она была… Вряд ли он смог бы это объяснить… Как свет… Словно ему достаточно было просто знать, что она существует, пусть далеко от него, пусть отдельно от него, и это его утешало. Иногда приходили мысли и более… плотские, но не слишком часто… Задавался, воображая, как они вместе лепят печенья. А на самом деле, чувствовал, что… как бы это сказать… впечатлен, наверное… Ну да, impressed, пожалуй, подойдет. Хотя она и сделала все, чтобы этого не случилось: потела, рыгала, посылала его куда подальше, выставляя средний палец с кольцом, злилась, ворчала, материлась, сморкалась в рукав, пила like a fish,[293] поимела школьное образование и органы соцзащиты, высмеивала свою фигуру, руки, гордыню, часто очерняла себя и даже бросила, не сказав последнее прости…

Глупо, конечно, чертовски жаль и даже удручает, но это так. Думая о ней, он скорее представлял себе целый мир, чем женщину со шрамом в виде звездочки.

Впрочем, если задуматься, это она с самого начала распределила роли. Он – иностранец, пришелец, the explorer,[294] то ли Колумб, то ли колонист, очутившийся тут потому, что сбился с пути.

Потому что у одной девчонки криво растут зубы, а у мамы мозги набекрень.

И отпустив его в обратный путь, не попрощавшись, она намеренно испортила компас…

Похоже, мы вернулись к правилам… Тогда к чему были все эти истории про мост, монашеский образ жизни, Великое и возвышенное самоотречение? Все-таки соскучился по удобной постельке?

Да нет, дело в том…

В чем?

Что у меня чертовски болит спина… Адски болит…

Купи кровать!

Нет, дело не только в этом…

А в чем еще?

В чувстве вины…

Аааа!.. Ну тогда, счастливого пути… Для этого, знаешь ли, способов употребления не существует.

Нет?

Нет. Если поищешь, найдешь, разумеется, и храмов, и торговцев сколько угодно, но лучше не трать деньги понапрасну, а купи себе нормальную кровать. К тому же, она ведь тебе написала, что скучает.

Подумаешь… Miss you по-английски ничего не значащая фраза. Все равно что Take care или All ту love…[295]

Она написала не Miss you, a I miss you.[296]

Да, но…

Что но?

Она живет в Петаушноке,[297] с кучей детей и зверья, которое еще лет тридцать не передохнет, в доме, провонявшем мокрой псиной и…

Стоп, Шарль, перестань. Кто воняет, так это ты…

А поскольку такие споры между Шарлем Cogito и Шарлем Ergo sum[298] ни к чему не вели, а работы у него как всегда было выше крыши, предпочитал работать.

Вот дурак…

К счастью, Клер.

8

Она сказала ему, что обязательно хочет сводить его в один ресторанчик. Там не только вкусно кормят, но и парень обалденный.

– Какой парень?

– Официант…

– Опять втюрилась в официанта? Большой палец за отворотом жилета и ляжки, туго обтянутые белым передником?

– Нет, нет, вовсе нет. Увидишь, он такой… Правда… Я его обожаю… Прирожденный аристократ. Совсем не от мира сего. Словно с Луны свалился. Что-то среднее между Мсье Юло[299] и герцогом Виндзорским…

Записав дату обеда в своем ежедневнике, Шарль возвел очи горе.

Ох уж эти сестричкины увлечения…

Они созвонились в первых числах августа, как только разобрались с делами и пожелали приятного отпуска своим секретарям. У Клер был вечером поезд, собиралась на фестиваль соул-музыки в Черный Перигор.

– Подбросишь до вокзала?

– Вызовем такси, ты же знаешь, я без машины…

– Да, как раз хотела попросить тебя… Может, отвезешь меня на моей тачке, а потом оставишь ее себе, а то у меня абонемент на парковку кончился?

Шарль снова поднял глаза к небу. Ненавидел возиться с паркоматами на парижских стоянках. Ладно… Перегонит машину к родителям… Он их сто лет не видел…

– ОК.

– Адрес записал?

– Да.

– Ты в порядке? Что-то мне твой голос не нравится… Матильда вернулась?

Yes, she is,[300] но он ее еще не видел. Ее встретила Лоранс, и они сразу уехали в Биарриц.

Шарлю то ли случая удобного не представилось, то ли смелости не хватало, но своими семейными передрягами делится с сестрой он не стал.

– Я прощаюсь, у меня встреча, – ответил он.

***

Как точно она его описала: неуклюжий, поэтичный и расхлябанный, как месье Юло, но вместе с тем утонченный и с цветком в петлице, как HRH Edwarde.[301]

С распростертыми объятиями принял их в своем крохотном бистро, словно на крыльце Saint James's Palace, витиеватым комплиментом отметил новое платье Клер и, слегка заикаясь, пригласил их сесть за столик у окна.

– Что ты разглядываешь? – спросила она.

– Рисунки…

Клер опустила меню и проследила за его взглядом.

– Как ты думаешь, это мужчина или женщина?

– Ты о чем? Об этой спине?

– Нет. О руке, державшей сангвину…

– Не знаю. Спросим у него.

Тати Виндзорский безапелляционно налил им по бокалу красного и начал было комментировать «блюда дня», как вдруг из корридора донеслось сердитое:

– К телефону!

Извинился, отошел и взял протянутый ему мобильный.

Шарль с Клер увидели, как он покраснел, побледнел «и в смятенье тягостном затрепетал его дух»,[302] поднес руку ко лбу, выронил телефон, наклонился, уронил очки, кое-как нацепил их на нoc, бросился к выходу, сорвал с вешалки пиджак и хлопнул дверью, обрушив на пол эту самую вешалку вместе со скатертью, бутылкой, двумя приборами, стулом и подставкой для зонтов.

Тишина в зале. Все переглядываются в изумлении.

Град ругательств донесся из кухни. Появился повар, молодой парень, мрачный как туча, вытер руки о фартук и поднял с пола телефон.

Продолжая бурчать себе в бороду, положил трубку на барную стойку, наклонился, достал магнум шампанского[303] и принялся его неспешно откупоривать.

Пока мрак на его лице не озарило подобие улыбки…

– Ну что ж… – обратился он сразу ко всем, – похоже, мой партнер только что подарил миру наследника короны…

Пробка вылетела:

– Угощение от дядюшки… – добавил он.

Протянул бутылку Шарлю и попросил его налить остальным. Он сам очень занят.

Ушел с бокалом в руке, покачивая головой, словно все еще не мог прийти в себя – так разволновался…

Обернулся. Кивнул на блокнот, лежащий оставленный на стойке:

– Буду благодарен, если сами запишите свои заказы, оторвете листочек и передадите мне, – буркнул он. – Один экземпляр оставьте себе. Счет я тоже оставляю на вас…

Дверь затворилась, и из-за нее послышалось:

– И пишите большими буквами! Я неграмотный!

Раздался гогот.

Гомерический. Гастрономический.

– Черт возьми, Филу… Ну ты даешь!

Шарль повернулся к сестре:

– Ты права, местечко на редкость колоритное… Наполнил их бокалы и передал шампанское на соседний стол.

– Поверить не могу, – прошептала она, – я-то считала, что этот парень вообще бесполый…

– Вот! Все вы такие… Как только молодой человек мил, так сразу значит: кастрат.

– Ничего подобного, – присвистнула она.

Глотнула шампанского и добавила:

– Вот смотри. Ты… Милей тебя я никого и не встречала, и…

– И что?

– И ничего… Живешь с такой… роскошной женщиной…

– …

– Прости, – спохватилась она.

– Я случайно. Это все чепуха.

– Я ушел, Клер…

– Куда ушел?

– Из дома.

– Да нуууу??? – развеселилась она.

– Агааааа… – помрачнел он.

– Шампанского! Он не реагировал.

– Ты страдаешь?

– Пока нет.

– А Матильда?

– Не знаю… Говорит, хочет жить со мной…

– И где ты теперь живешь?

– Рядом с улицей Кармелитов…

– Ничего удивительного…

– Что я ушел?

– Да, нет. Что Матильда хочет жить с тобой…

– Почему?

– Потому что подростки любят великодушных людей. Это потом они черствеют, а в этом возрасте им все еще нужно участие… Ну и ну, а как же твоя работа?

– Не знаю… Наверное, придется что-то менять…

– Жизнь тебе придется менять, вот что…

– Тем лучше. Я так от нее, прежней, устал… Думал, это из-за разницы во времени, но оказалось, нет, дело не в том, просто… да ты сама только что сказала… не хватает участия…

– Я в шоке… И как давно?

– С месяц.

– То есть после встречи с Алексисом? Шарль улыбнулся. Ее не проведешь…

– Ну да…

Клер дождалась, когда Шарль отгородиться от нее винной картой, и тихонько высказалась:

– Спасибо Анук!

Он не ответил. По-прежнему улыбался.

– Э, приятель… – продолжала она, глядя на него исподлобья, – да ты кого-то встретил…

– Нет…

– Врешь. Весь вон порозовел.

– Это из-за шампанского…

– А, вот оно что! Шампанское… светлое, так она блондинка?

– Янтарного цвета…

– Так, ладно… Погоди… Давай сделаем заказ, пока этот неандерталец на нас не накинулся, ну и… – она посмотрела на часы, – у меня в запасе три часа, чтобы тебя расколоть… Ты что будешь? Фирменное блюдо – «телячьи нежности»? Или «сердце в пикантном соусе»? Шарль искал очки.

– Где ты это нашла?

– Да вот, напротив сидит, – забавлялась она.

– Клер?

– Ммм?

– Как они себя ведут, те, что противостоят тебе в суде?

– Хнычат… Ладно, я выбрала. Так кто она?

– Не знаю.

– Вот черт! Не мучай меня…

– Слушай, все я тебе сейчас расскажу, а уж ты, раз такая умная, мне и объяснишь, что к чему…

– Она что, мутантка?

Он отрицательно покачал головой.

– Ну и что в ней такого особенного?

– Лама.

– ?!?

– Лама, три тысячи квадратных метров крытых помещений, река, пятеро детей, десять кошек, шесть собак, три лошади, осел, куры, утки, коза, тучи ласточек, шрамы, перстень, хлысты, мобильное кладбище, четыре печки, бензопила, конусная дробилка, конюшня XVIII века, сложена так, что закачаешься, говорит на двух языках, сотни розовых кустов и потрясающий пейзаж.

– И что все это значит? – она вытаращила глаза.

– Хм! Я смотрю, от тебя толку, как от козла молока…

– Как ее зовут?

– Кейт.

Шарль отнес заказ, положив его перед пещерой неандеральца.

– А она… красивая?

– Я же тебе сказал…

***

И Шарль выложил все.

Могила с видом на помойку, граффити на надгробии, Сильви, жгут, голубь, несчастный случай на бульваре Пор-Рояль, опустошенный взгляд Алексиса, его жалкое существование без музыки и вдохновенья в качестве замещающей терапии, тени у костра, наследие Анук, «Бей, не жалей», цвет неба, голос капитана полиции, зимы в Ле Веспери, затылок Кейт, ее лицо, руки, смех, обветренные губы, которые она постоянно покусывала, их тени, Нью-Йорк, последняя фраза короткого романа Томаса Гарди, его матрас на полу, сплошные занозы и печенья, которые он пересчитывает каждый вечер.

Клер не притронулась к своей тарелке.

– У тебя все остынет, – предупредил он.

– Угу. Если ты и дальше будешь, как дурак, пересчитывать свои печенья, все точно остынет…

– И что же мне, по-твоему, делать?

– Ты же прораб.

– Да, но ты не видела эту стройку…

Она осушила бокал, напомнила, что это она его пригласила, посмотрела написанные мелом на доске цены «блюд дня» и оставила деньги на столе:

– Нам пора…

– Уже?

– Мне еще надо купить билет…

– Почему ты выбрала такую дорогу? – спросил он.

– Везу тебя к тебе домой.

– А как же машина?

– Я не успокоюсь, пока ты не кинешь на заднее сиденье дорожную сумку и свои блокноты…

– То есть?

– Ты стареешь, Шарль. Действовать надо, действовать. Ты не можешь вести себя с ней как с Анук… Годы, понимаешь, уже не те…

– …

– Я не говорю, что все получится, но… Помнишь, ты заставил меня поехать с тобой в Грецию?

– Да.

– Ну вот… Теперь моя очередь…

Он взял ее чемодан и проводил до купе.

– А ты, Клер?

– Что я?

– Ты ничего мне не рассказала о своей личной жизни… Она скривила отвратительную гримасу, чтобы не отвечать.

– Это слишком далеко, – продолжал он.

– От чего?

– От всего…

– Верно. Ты прав. Возвращайся к Лоранс, носи свечи на могилу Анук, прислуживай Филиппу и окучивай Матильду, пока она не съедет, все это не так утомительно.

Чмокнула его и добавила:

И не забывай кормить голубей хлебом…

И исчезла, не оборачиваясь.

Шарль зашел в магазинчик походного снаряжения «Vieux Campeur», потом в офис, книгами и папками набил багажник, выключил компьютер, лампу и написал длинную рабочую записку Марку. Он не знал, когда вернется, связаться с ним по мобильному будет трудно, позвонит ему сам и желает удачи.

Сделал крюк, заехав на улицу Анжу. Там был один магазин, где он наверняка сможет найти…

9

Прокрутил в голове полнометражный художественный фильм. Пятьсот километров рекламных роликов и примерно столько же версий первой сцены.

Все так красиво, действие в ритме фильма «Мужчина и женщина».[304] Он появляется, она оборачивается. Он улыбается, она замирает. Он раскрывает объятия, она бросается к нему на шею. Он зарывается в ее волосы, она приникает к его шее. Он говорит «не могу без вас жить», она слишком взволнована, чтобы ответить. Он берет ее на руки, она смеется. Он несет ее к… эээ…

Ладно, это уже вторая сцена, и на съемочной площадке, скорее всего, будет уже немало и других артистов…

Пятьсот километров, сколько кинопленки… И чего он только не навоображал, но, конечно же, все произошло совершенно не так, как он ожидал.

Было около десяти вечера, когда он перешел через мост. В доме – никого. Из сада доносился смех и звон посуды, пошел на свет свечей, и, как в тот раз, на лугу, увидел множество лиц, обернувшихся к нему, и только потом – ее.

Лица и силуэты незнакомых ему взрослых. Черт. Он был готов мотать пленку обратно…

Ясин бросился к нему навстречу. Наклонившись, чтобы поцеловать его, увидел, что она тоже встает.

Он уже забыл, что она и вправду так хороша, как в его воспоминаниях.

– Какой приятный сюрприз, – сказала она.

– Я не помешаю?

(Ах! Какой диалог! Сколько эмоций! Какое напряжение!)

– Нет, конечно же, нет… У меня гости, мои американские друзья, они пробудут у нас несколько дней… Пойдемте… Я вас познакомлю…

Вырезать! подумал Шарль, вырезать всех их к чертовой матери! Этих уродов в сценарии не было!

– Буду рад…

– Что это у вас там? – спросила она, указывая на сверток, который он нес под мышкой.

– Спальный мешок…

И тогда, прямо как в фильме Шарля Баланды, она обернулась, улыбнулась ему в полутьме, опустила голову, он увидел ее затылок, и, положив ладонь ему на спину, она повела его в темноте.

Инстинктивно наш герой-любовник замедлил шаг.

Зрителю издалека, наверное, не видно, но эта ладонь, эти пять длинных, слегка раздвинутых пальцев, один из которых был нагружен полевым жертвоприношением в камне и «такой фигурой», эти пальцы, которые он чувствовал сквозь тонкую ткань рубашки, это… это было что-то…

Сел в конце стола, ему налили вина, поставили перед ним тарелку, дали хлеба, салфетку, раздались «Hi!», «Nice to meet you»,[305] поцелуи детей, собачьи носы, улыбка Недры, Сэм дружески ему кивнул, мол, добро пожаловать, гринго, можешь писать на моей территории, места столько, что как ни целься, – все равно далеко не получится, аромат цветов и скошенной травы, светлячки, четвертинка месяца, слишком быстрый разговор, в котором он ничего не понимал, левая задняя ножка стула, не спеша углублявшаяся в гостиную крота, огромный кусок грушевого торта, новая бутылка, дорожка пунктиром из крошек между его тарелкой и тарелками остальных, наскоки, вопросы, втягивания его в споры о том, чего он толком и не расслышал. Часто попадалось слово bush, но только о чем это они: о человеке или о растениях?[306] В общем, все в приятном тумане.

Но еще и руки Кейт, обхватившие ее колени, ее голые ступни, ее внезапное веселье, ее голос, менявшийся, когда она говорила на родном языке, ее взгляды украдкой, которые он ловил, отпивая из стакана, и которые словно бы всякий раз говорили ему: So… Так это правда? Вы вернулись…

Он улыбался в ответ и был по-прежнему немногословен, однако ему казалось, что еще никогда в жизни он не бывал столь болтлив с женщиной.

Потом были кофе, представления, дижестивы, пантомимы, бурбон, снова смех, private jokes[307] и даже немножко архитектуры, потому что гости были людьми образованными…

Том и Дебби, семейная пара, преподавали в Корнелле, Кен, высокий косматый парень, ученый. Ему показалось, он слишком много крутится возле Кейт… Well,[308] с этими американцами пойди разберись, они по любому поводу ластятся друг к дружке. Все эти их sweeties, honeys, hugs, gimme a kiss[309] в самых разных контекстах…

Шарлю было все равно. По-настоящему впервые в решил позволить себе просто жить.

Позволить. Себе. Жить.

И даже не был уверен в том, что это у него получится…

Он здесь отдыхал. Счастливый и чуточку пьяный. Из кусочков сахара возводил храм для погибших в огне ради всеобщего освещения-просвещения эфемерид, которых Недра приносила ему в крышечках от пивных бутылок. Отвечал «Yes» or «Sure»,[310] когда того требовалось, иногда «No» подходило лучше, сосредоточенно глядя на кончик ножа, обтачивал сахар, придавая своим колоннам дорический вид.

Все эти ZAC, PLU, PAZ, POS и прочие строительные абракадабры могли наброситься на него в любую минуту.

Занятый погребением эфемерид, все же не терял из вида соперника…

Еще и длинные волосы, в таком возрасте… это pathetic.[311]

И солидный именной браслет на случай, если забудет, как его зовут. А уж имя-то само! Все равно, что Барби.

Не хватает только автофургона…

Но главное, и волосатик в гавайской рубахе об этом даже не подозревал, Шарль выбрал себе сегодня модель Himalaya light.

Да, бешеные деньги, пусть так, зато на утином пуху и обработано тефлоном.

Понял, ты, Самсон несчастный?

Тефлоном, парень, тефлоном.

Так что не беспокойся, я продержусь…

Да, Гималаи, но light обещает и легкий, и светлый путь. И такова его программа на лето.

Когда он удалялся во двор со свечой в руке, Кейт постаралась было разбудить спавшую в ней французскую perfect housewife[312] и предложила ему капа… канап…

Глупости… Все они слишком набрались, чтобы следовать правилам этикета.

– Hey, – крикнула она, – don't… Осторожней с огнем, ладно.

Шарль махнул рукой, имея в виду, что он все-таки не такой stupid.[313]

– Поздно, baby, поздно, – посмеивался он, загребая ногами гравий.

О да. Он был, что называется, в дым, «готовенький», как тот еще кекс…

Устроился в конюшне, с великим трудом сообразил, как открывается этот чертов спальный мешок, и заснул на ложе из дохлых мух.

Какая прелесть…

10

Естественно, на этот раз за круассанами сходил Кен… Вернее, сбегал…

В своих красивых кроссовках Nike, закрутив волосы в хвост (?) и закатав рукава майки, на плечи. (Блестящие). (От пота).

Ну-ну…

Шарль закашлялся и отмел свой слишком знойный сценарий.

Если бы еще этот парень был идиотом. Так нет. Совсем неглуп, голова на месте. Обаятельный. Увлеченный, увлекающий, заводной. И соотечественники его, as well.[314]

Тон задан. В доме заявлена дружеская атмосфера, give me five,[315] Бейден-Пауэл[316] и скаутские песни. Что ж, тем хуже. Тем лучше. Дети счастливы, что у них в распоряжении оказалось вдруг столько взрослых, а Кейт счастлива, что счастливы дети.

Никогда еще не была так красива… Даже наутро, когда прятала похмелье под большими солнечными очками…

Красива, как женщина, которая знает цену одиночеству и, наконец, может сложить оружие.

Словно несколько дней отпуска получила и, little by little,[317] отдалилась от них. Больше ничего не затевала, оставила на их попечение дом, детей, зверье, бесконечные метеопрогнозы Рене, и на их усмотрение – время приема пищи.

Читала, загорала, дрыхла на солнышке и даже не пыталась делать вид, что хочет им помочь.

Но и это еще не все… Больше ни разу не положила руку Шарлю на спину. Ни мимолетных улыбок, ни многозначительных взглядов. Никаких тебе kidding me or teasing you.[318] Ни сокровищ, скрытых в соломе, ни миссионерских мечтаний.

Поначалу страдал от этого явного охлаждения и тягостного для него перехода на такую форму общения.

Вот, значит, как? Получается, что его, ненаглядного, отныне перевели на роль статиста? Она вообще перестала называть его по имени, а говорила «you guys»,[319] не обращаясь ни к кому конкретно.

Shit.[320]

Неужели она влюбилась в этого верзилу? Непохоже…

Кажется, влюбилась в саму себя.

Играла, дурачилась, исчезала куда-то с детьми и вместе с ними потом с удовольствием получала по шапке.

На равных.

Рассыпалась в благодарностях перед своими гостями, десятками произносила тосты в их честь за обедами и ужинами, которые становились все длиннее, и воспользовалась их присутствием, чтобы сложить с себя обязанности опекуна.

Чувствовала себя совершенно счастливой.

На подсознательном уровне Шарля могли бы, должны были бы… как сказать… отпугнуть, смутить эти ее лопатки, выпиравшие из-под лямок лифчика, словно обрубленные крылышки, но такой она нравилась ему еще больше.

Ну и ладно. Старался ничем себя не выдавать… Получил немало ударов за последнее время, да и его ребро, с опорой на хребет прикрывавшее сердце, только-только начало подживать. Так что не время всем подряд распахивать свои объятия.

Нет. Она не святая… Большая лентяйка и пофигистка, выпить не дура, выращивает марихуану (это и есть ее «щадящая фармацевтика»…), к тому же безбожница!

Абсолютно аморальная женщина.

Да уж.

Пожалуй, к такой стоило отнестись поспокойнее.

Терпение, улитка-малютка, терпение…

И чем же он, собственно говоря, занимался, раз у него было время морочить себе голову этим вздором, точно он – влюбленный юноша-переросток?

Мух подметал.

Не один, конечно. Втянул в это дело Ясина и Харриет, которые уступили свои комнаты звездно-полосатым и переселились к нему.

Комнаты распределили по жребию и два дня напролет, задыхаясь в паутине, шарили по амбарам, словно по складам списанной мебели. Обсуждали, чинили, чистили и заново красили столы, стулья, зеркальные рамы и прочую рухлядь, изъеденную термитами и жуками-древоточцами. (Ясин, которого сердила их неразборчивость в червоточинах, прочитал им краткую лекцию: от жуков – только дырки, а вот гниловато-слоистая рыхлость – это работа термитов.)

Устроили небольшое party, чтобы отметить новоселье, и Кейт, зайдя в его комнату – опустевшую, отдраянную, отбеленную жавелевой водой, строгую, словно монашеская келья, у подножья кровати сложены папки, ноутбук и книги – на хитроумном бюро, который Шарль смастерил в алькове, – какое-то время стояла молча.

– Вы приехали сюда работать? – прошептала она.

– Нет. Просто хотелось произвести на вас впечатление…

– Да?

Все остальные были у Харриет.

– Я должна вам кое-что сказать, – добавила она, выглядывая в окно.

– Что?

– Я… Вы… В общем… Если я…

Шарль судорожно сжимал в руке пригоршню арахиса.

– Нет. Ничего, – сказала она, оборачиваясь, – тут стало очень уютно, да?

За те три дня, что он здесь был, впервые они оказались наедине, и он на пару минут снял с себя маску примерного бой-скаута:

– Кейт… поговорите со мной…

– Я… Я, как Ясин, – заявила она ни с того ни с сего.

– …

– Не знаю, как вам это сказать, но я… я ни за что на свете больше не хочу рисковать, я боюсь страданий.

– …

– Вы меня понимаете?

– Мне об этом Натали рассказывала… Что дети, живущие в приемных семьях, часто болезненно реагируют на любые перемены, ни с того ни с сего делаются несносными и страшно мучают тех, кто их к себе принял. И знаете, почему они так поступают? Инстинкт самосохранения. Чтобы физически и морально подготовиться к новой разлуке. Они нарочно ведут себя отвратительно, чтобы их отъезд всеми был принят, как облегчение. Чтобы убить любовь… Эту… эту дурацкую ловушку, в которую их опять заманили…

Ее палец скользил по зеркалу.

– Вот и я, представьте себе, такая же, как они. Я не хочу больше страдать.

Шарль искал слова. Одно, два, три. Можно и больше, раз уж без них не обойтись, но, ради бога, хоть какие-нибудь…

– Вы все время молчите, – вздохнула она. И добавила, уходя в соседнюю комнату:

– Я о вас ничего не знаю. Даже не знаю, кто вы, зачем вернулись сюда, но я должна вас предупредить: я всегда рада гостям, and, действительно, there is a Welcome on the mat but…[321] но…

– Что, но?

– Вам не представится случай бросить меня…

Ее голова снова появилась в дверях, заметила, что ее легковес в состоянии грогги и решила этот раунд завершить:

– А если серьезно, darling,[322] знаете, кого здесь не хватает? А поскольку он действительно бьш совершенно оглушен, ответила сама:

– Некой Матильды.

Выплюнул капу, вместе с несколькими зубами, и улыбнулся в ответ, а потом пошел за ней следом, огибая буфет.

И глядя, как она смеется, поднимает бокал, играет с другими в дартс, подумал, черт, значит, меня она насиловать не будет…

Вспомнил анекдот от той самой, кого здесь не хватало:

– Знаешь, почему улитки ползают медленно?

– Гм…

– Потому что они липкие.

В общем, перестал пускать липкие слюни.

11

То, что было потом, называется счастьем, а со счастьем сложно.

Не расскажешь.

Так считается.

Так говорят.

Счастье пусто, слашаво, boring[323]и всегда утомительно.

Счастье надоедает читателю.

Убийца любви.

Если бы автор обладал хоть крупицей здравого смысла, он бы прибег к эллипсису.

Как раз об этом подумал. Залез в свой Gradus:[324]

«Эллипсис. Пропуск слова или предложения, необходимого для грамматической полноты, когда высказывание не содержит неясности и неуверенности относительно содержания».

???

Только вот зачем опускать слова, необходимые для полноты повествования, когда именно их-то и не хватало?

Зачем отказывать себе в этом удовольствии?

Из стилистических соображений написать «Три недели в Ле Веспери были самыми счастливыми в его жизни» и отправить героя обратно в Париж?

И правда. Пять слов: самыми, счастливыми, в, его, жизни – и никакой неясности и неуверенности…

«И жил он счастливо, и было у него много детей».

Но автор артачится.

Хватит с него таксистов, семейных ужинов, писем-ловушек, разниц во времени, бессонниц, разочарований, проигранных конкурсов, грязных строек, инъекций валия/калия/морфия, кладбищ, моргов, праха, закрытых кабаре, разрушенных аббатств, отказов, отречений, разрывов, передозировок, абортов, ушибов, бесконечных расчетов, судебных решений и даже истеричных кореянок.

Хотелось бы тоже немножко травки…

То есть, простите, природы.

Что делать?

А что там дальше, в путеводителе по литературным приемам?

«Другие определения: 1. Эллиптическое повествование строго следует единству действия, опуская праздные эпизоды и концентрируя значимое в нескольких сценах».

Так, хоть на несколько сцен у нас право будет…

Спасибо.

Академия так добра.

Но какие предпочесть?

Ведь все вокруг это сплошные истории…

Автор не берет на себя такую ответственность. Отделять «праздное» от того, что им не является.

Чтобы не судить самому, полагается на восприятие своего героя.

Он доказал, что на него можно положиться…

Открывает свой блокнот.

В нем эллипсис мог бы быть римским амфитеатром, колоннадой площади святого Петра или пекинской оперой Поля Андрё, но уж никак не пропуском.

На левой странице чек из магазина стройтоваров, который они вместе с Кеном и Самюэлем посетили накануне. Чеки надо хранить обязательно. Это всем известно.

Что-нибудь да обязательно не заладится. Гайка не подойдет, гвозди не те… Что-то вообще забыли купить, а наждачки явно не хватит. Девчонки сердились, вытаскивали занозы…

На правой – наброски, расчеты. Ничего особенного. Проще простого. Детские игрушки.

И как раз для детей. И для Кейт.

Кейт, которая никогда не купалась с ними в реке…

– Тины много, – морщилась она.

Шарль – мозговой центр, Кен – исполнитель, Том – группа поддержки, на лодке охлаждал в воде бутылки пива, привязанные веревкой к уключине.

Втроем они смастерили замечательные мостки.

И даже трамплин на сваях.

Притащили с ближайшей свалки гигантские бочки из-под масла, на них положили сосновые доски.

Шарль предусмотрел даже ступеньки и перила в стиле «datcha russe», чтобы сушить на них полотенца и облокачиваться во время будущих соревнований по прыжкам в воду…

Соображал потом всю ночь и весь следующий день, забрался с Сэмом на дерево, и они перетянули с берега на берег стальной трос.

Что и отображено на третьей странице.

Странного вида скоба из перевернутого велосипедного руля скользит по тросу: так называемая «тирольская канатка» для детей.

В третий раз (!) съездил в СтройТовары и купил две лестницы понадежнее. Остаток дня провалялся со «старшими» на их шикарном деревянном пляже, подбадривая мартышек, которые пролетали у них над головами с криками «банзай!» и падали в воду.

– Сколько их тут? – изумился он.

– Вся деревня, – улыбнулась Кейт. Даже Лука с сестрой появились…

Не умевшие плавать были в отчаянии.

Правда, недолго.

Кейт не выносила детей в отчаянии. Пошла за веревкой.

Теперь не умевшие плавать тонули лишь отчасти. Их вытягивали на берег и, когда они очухивались и отфыркивались, разрешали вернуться обратно.

Собаки гавкали, лама жевала свою жвачку, водомерки переселялись куда подальше.

У кого не оказалось с собой плавок – купались в трусах, а трусы, намокнув, просвечивали.

Самые стеснительные тут же прыгали обратно на велосипед. Чаще всего возвращались уже в плавках и со спальными мешками на багажниках.

Дебби отвечала за полдники. She loved[325] плиту Агу.

На следующих страницах сплошь фигурки тарзанчиков, между небом и водой, подвешенные к велосипедному рулю. Двумя руками, одной, двумя пальцами, одним, головой вверх, головой вниз, шиворот-навыворот. Навсегда.

А еще, Том на лодке, вылавливающий оглоушенных, десятки сандалий и кед, расставленные на берегу, искры солнечного света на водной ряби, сквозь ветви тополя, Марион, сидящая на первой ступеньке, протягивает брату кусок пирога, сзади ухмыляется какой-то здоровенный дуралей: вот-вот столкнет ее в реку.

Ее профиль – для Анук, профиль Кейт – для него.

Набросок небрежный. Не решался рисовать ее слишком долго.

Боялся теорий социальных работников.

За своими чадами приехал Алексис.

– Шарль?! Ты как тут оказался?

– Оффшорный инжиниринг…

– Но ты… Ты тут надолго?

– Посмотрим… Если нефть в этой речке найдем, думаю, на какое-то время еще задержусь…

– Так приходи к нам на ужин!

И тут Шарль, любезный Шарль, ответил: нет. Нет у него такого желания.

И пока тот уводил детей, вымещая на них свою обиду, мол, что это еще за ссадины на ляжках? Что скажет мама? И купальник у тебя весь в дырках, и куда подевались носки, и ах, вы такие, сякие, нехорошие, повернулся и понял, что Кейт все слышала.

Вы так и не рассказали мне про себя… говорил ее взгляд.

– У меня в портфеле бутылка «Порт Эллен», – ответил он.

– …

– Нет?

– Yes.

Она надела очки и улыбнулась.

Она так и не искупалась, и купальник тоже не надела. Обвела их вокруг пальца…

Ходила в длинных белых хлопчатобумажных балахонах с разрезами и вечно не достающими пуговицами… Шарль рисовал не ее, но то, что за ней, и заодно спокойно ее разглядывал. Поэтому на многих рисунках на этих страницах вся композиция строится от ее тела. Присмотритесь как следует и обязательно увидите верх колена, уголок плеча, руку на перилах…

А это что за красавчик?

Нет, это не Кен. Это ее античный дружок.

Две следующие страницы вырваны.

На них были все те же мостки и «тирольская канатка», но начисто, с детальным описанием.

Для Ясина. Который послал их в редакцию молодежного журнала «Науки и жизнь», в рубрику «Конкурс изобретений».

– Смотри… – однажды вечером сказал Ясин, забираясь Шарлю на колени.

– О нет, – застонал Самюэль, – опять он за свое… Уже два года нас этим достает…

Поскольку Шарль, как обычно, ничего не понимал, вмешалась Кейт:

– Каждый месяц первым делом он кидается на эту страницу, чтобы узнать, что за новый маленький гений, естественно, не такой гениальный, как он, выиграл в этот раз тысячу евро…

– Тысяча евро… – изнывало эхо, – и все их изобретения – полная мура… Смотри, Шарль, надо послать, – Ясин забрал у него из рук журнал, – «образец оригинального, полезного, хитроумного и забавного изобретения. К заявке должны быть приложены схемы и подробное описание…» Это же как раз то, что ты сделал, разве нет? Ну так что? Давай пошлем, ну давай, а?

Страницы были отправлены: со следующего же дня и до самого конца каникул Ясин с Идиосом бросались навстречу почтальону.

Все остальное время пытались придумать как бы потратить все эти деньги…

– Оплатишь лифтинг своему псу! – насмехались завистники.

Несколько строк…

«Моя дорогая, радость моя, солнышко, моя большая кроха и любимая аудио-пиратка…

Где ты? Чем занимаешься? Серфингом или серфингистами?

Часто думаю о…»

Здесь черновик обрывается. Зазвонил колокол, и Шарль, еще полный мыслей о ней, пошел к остальным через холм. Только здесь телефон еле-еле ловил сигнал, но для этого надо было удерживаться на одной ноге, задрав руку вверх и вытягиваясь на запад.

Услышал ее голос, смех, эхо волн и Pina Colada.

Спросила, когда он к ним приедет, но не стала слушать бормотание отчима. Ее ждут.

«Целую-обнимаю» и добавила:

– Маме дать трубку?

Шарль опустил руки.

«Только экстренные вызовы», замигало на экране. Чего она не хотела слышать, эта дочь разведенных родителей?

Что он себе гарсоньерку на лето снял?

В этот вечер Шарль пил мало и ушел к себе в мансарду задолго до объявления комендантского часа. Написал ей длинное письмо.

«Матильда, эти песни, которые ты слушаешь дни напролет…»

Нашел еще один конверт. Шансов мало. Ничего оригинального не придумал и впервые в жизни не смог предложить точного плана.

Бабка, постав головы, ганаш, крестец, маклок, путовой сустав, надглазная впадина, всех этих терминов Шарль не знал, и все же именно эти рисунки, наверное, лучшие в его блокноте.

Кейт увела туристов на экскурсию, и он все утро работал.

Пообедал, как его тут научили, теплыми помидорами с огорода и куском сыра, и пошел гулять вдоль опушек с книжкой, которую она ему выдала со словами «Замечательный трактат об архитектуре…».

«Жизнь пчел» Мориса Метерлинка.

Искал красивый пейзаж, чтобы разогнать ханрду.

На самом деле все чаще размышлял по ночам, принимался за прежние расчеты и ломал голову над своими четырехпроцентными уклонами.

Жил в семье, но семьей не обзавелся. Ему сорок семь, но у него никак не получалось найти свое место, вписаться в поворот…

Так половина пути уже пройдена?

Нет.

Разве?

Боже мой…

Может быть, он напрасно теряет здесь свое время, которого и так ведь немного осталось?

Уезжать, что ли?

Куда?

В пустую квартиру к заколоченному камину?

И как такое возможно? В его возрасте, после стольких трудов, оказаться ни с чем?

Получается, эта кретинка была права…

А он притащился за ней к реке, как крыса за флейтистом. И что теперь?

Хоть в петлю лезь!

А ночью небось тешится с мистером Барби, пока он обсчитывает свои дурацкие участки. Да еще между ног зудит… (Неужели клеща подхватил?)

Шарль сел в тени дерева, прислонившись к стволу.

Первая фраза:

«Я не намерен писать трактат по пчеловодству или руководство по уходу за пчелами».

Вопреки ожиданиям, проглотил книгу в один присест. Настоящий детектив про это лето. Полный набор составляющих: жизнь, смерть, необходимость жить, необходимость умирать, преданность, убийства, безумие, жертвоприношения, закладка фундамента, юные царицы, брачный полет, уничтожение самцов, гениальные строители. И эта удивительная, «совершенная со всех точек зрения» шестиугольная coma, «которую все гении мира вместе взятые улучшить бы не смогли».

Покачал головой. Отыскал глазами три улья Рене и перечитал один из последних абзацев:

«И подобно тому, как у пчел начертано на языке, во рту и в желудке, что они должны собирать мед, так и в наших глазах, ушах, мозгу, во всех впадинах нашего черепа, во всей нервной системе нашего тела было начертано, что мы созданы для того, чтобы трансформировать все потребляемое нами в особую энергию, свойства которой – единственные в своем роде на земном шаре. Насколько мне известно, ни одному существу, кроме нас, не было назначено производить ту странную субстанцию, которую мы называем мыслью, интеллектом, разумом, рассудком, душой, духом, мозговой силой, добродетелью, добротой, справедливостью, знанием; хотя она имеет тысячу названий, но сущность у нее одна и та же. Все внутри нас пожертвовано ей. Наши мускулы, наше здоровье, подвижность наших членов, уравновешенность наших функций, спокойствие нашей жизни – носят видимый след преобладания над ними высшей силы. Она представляет то драгоценнейшее и высочайшее состояние, которого только может достичь материя. Пламя, тепло, свет, сама жизнь, инстинкт равно как и большинство неуловимых сил, увенчавших мир еще до нашего в нем появления, бледнели при соприкосновении с этой новой субстанцией. Мы не знаем, куда она нас ведет, что с нами сделает или что сделаем мы с нею».[326]

Хм-хм… – подумал Шарль, – значит, все не так уж хреново…

Разулыбался и прикорнул. Почувствовал готовность произвести эту странную субстанцию, пожертвовав мышцами, подвижностью членов и уравновешенностью своих жизненных функций.

Вот кретин.

Проснулся в совершенно другом расположении духа. В метре от него огромная, страшная, жирная лошадь щипала траву. Чуть не потерял сознание и впал в такую панику, какой давно не испытывал.

Замер на месте, боясь шевельнуться, и только моргал, когда капелька пота скатывалась на ресницы.

Приступ тахикардии длился несколько минут, потом он потихоньку взял блокнот, вытер ладонь о сухую траву и нарисовал точку.

«Если вы чего-то не понимаете, – повторял он без конца своим молодым сотрудникам, – если что-то от вас ускользает или просто выше вашего разумения, нарисуйте это. Пусть плохо, вчерне. Когда ты начинаешь рисовать, ты вынужден замереть и пристально всмотреться, а это уже, вот увидите, значит понять…»

Бабка, постав головы, ганаш, крестец, маклок – слов этих он не знал, и подписи под этими акварельными набросками сделаны мелким круглым почерком Харриет.

– Классно! Ты здорово рисуешь! Подаришь мне вот этот?

Еще одна вырванная страница.

Свернул к речке, окунулся, вытерся потной рубашкой и решил, что уедет вместе с остальными гостями.

И работать тут по-человечески не получалось, и лучше бы она его действительно утопила, как крысу.

От всей этой неопределенности совсем отупел.

Решил приготовить для всех ужин и отправился в поселок за покупками.

Вернувшись в цивилизованный мир, воспользовался этим, чтобы прослушать сообщения на автоответчике.

Марк кратко сообщал о куче проблем и просил перезвонить как можно быстрее, мать жаловалась на его неблагодарность и подробно описывала все свои летние неурядицы, Филипп интересовался, как у него дела, и рассказывал о своих переговорах с проектным бюро Сёренсена, и наконец, перед памятником неизвестному солдату, на него обрушились ругательства Клер.

Он вообще-то помнит, что у него ее машина? И когда он собирается ее вернуть?

Или он забыл, что на следующей неделе она уезжает к Поль и Жаку?

Она не в том возрасте, чтобы заниматься автостопом!

И почему до него невозможно дозвониться? Он что, теперь столько трахается, что у него нет времени думать о других? Он счастлив? Ты счастлив? Расскажи.

Сел на террасе, заказал стакан белого вина и четырежды нажал на клавишу ответного вызова.

Начал с самого неприятного, а потом с большим удовольствием послушал голоса тех, кого любил.

Задумал нечто потрясающее.

Облизал деревянную ложку, закрыл комфорки, накрыл на стол, мурлыкая себе под нос «посмотри, опять весь огнем бурлит тот вулкан, смотри, вовсе он не спит»[327] и прочее такое. Покормил собак и понес пшено курам.

Видела бы его Клер… С его «цип-цип-ципами» и царственными жестами сеятеля…

На обратном пути заметил, что Сэм и Рамон тренируются на большом лугу «при замке», лавируя между снопами сена.

Подошел к ним. Прислонился к плетню, поприветствовал подростков, которые, как и он, спали в конюшне, и с которыми он все чаще и чаще коротал ночи за игрой в покер.

Уже проиграл девяносто пять евро, но считал, что не так уж и дорого заплатил за то, чтобы больше не слоняться одному в темноте.

Ослик не слишком усердствовал, и когда Сэм с ворчанием проезжал мимо них, Микаэль крикнул ему:

– А почему бы тебе его не подстегнуть?

Его ответ привел Шарля в восторг.

Настоящим наездникам – ноги и руки, беспомощным – плеть.

Такое откровение достойно чистой страницы.

Захлопнул блокнот, встретил хозяйку и ее гостей бокалами шампанского и праздничным ужином в беседке.

– Я не знала, что вы так хорошо готовите, – изумилась Кейт.

Шарль подложил ей еще.

– На самом деле я ничего не знаю, – помрачнела она.

– Еще успеется.

– Очень надеюсь…

Ее улыбка долго скользила по скатерти, и Шарль почувствовал, что достиг последнего бастиона на пути к сексу. Как некрасиво сказал… Что осталось лишь нанести решающий удар ледорубом… Ха! Ха! Так, думаешь приличнее? Он снова был навеселе и встревал во все разговоры, не следя ни за одним из них. Не сегодня – завтра он схватит ее в охапку, протащит по двору, завалит на свой тефлоновый спальник да залижет все ее ссадины.

– О чем вы думаете? – спросила она.

– Паприки пересыпал.

Был влюблен в ее улыбку. Пока не говорил ей об этом, но потом будет говорить долго-долго.

Лет ему больше, чем дважды двадцать, а перед ним женщина, прожившая в два раза больше него. Будущее на них обоих наводило ужас.

Поскольку задуманное было действительно потрясающим, то на несколько дней забросил блокнот.

Потому всего один рисунок… Да еще запачканный пастисом…

В тот вечер они все собрались на деревенской площади. Накануне с большой помпой подъехали его дорогие парижане (эта идиотка Клер всю дубовую аллею проехала, бибикая…), Сэм с компанией мучали электробиллиард, а малышня резвилась у фонтана.

Шарль оказался в команде с Марком и Дебби, и они потерпели полное поражение… А ведь Кейт предупреждала:

- Вот увидите, старики дадут вам выиграть первую партию, чтобы вы потеряли бдительность, and then… they'll kick your ass!..[328]

Теперь, с надранными задницами, как и положено кретинам-парижанам и америкосам, они потягивали анисовую, чтобы утешиться, пока Клер, Кен и Кейт пытались спасти их честь.

Том подсчитывал очки.

Чем больше они проигрывали, тем больше всех угощали, и чем дальше, тем труднее становилось различить эту fucking свинку – чертов кошонет[329]

На единственном наброске, оставшемся от тех памятных выходных, – прицеливающаяся Клер с шаром в руке.

Она не слишком внимательна. Флиртует с Барби-боем на ломаном английском: «You бросаешь или не бросаешь, ту bioutifoule Chippendale? Bicose if you не бросишь correctly, мы are in big shit, you understande? Show mi, plise, what you are capable to do with your two boules…»[330]

Супергений и расщепитель атомов ничего не андестендил, кроме того, что эта девица ненормальная, что она лучше всех скручивает сигаретки с травой и что, если она так и будет виснуть у него на руке, когда он из кожи вон лезет, стараясь не промахнуться в последнем броске, он бросит ее в fountain, о'кей?

Позже, на более точном английском, Шарль расскажет ему, кто она такая и как в своей области стала одним из лучших адвокатов Франции, если не Европы.

– But… What does she do?

– She saves the world.

– No?

– Absolutely.[331]

Кен посмотрел на ту, что дурачилась в этот момент с каким-то дедулей и одновременно плевалась оливковыми косточками в Ясина, и совсем растерялся.

– Что ты ему там рассказываешь? – заволновалась она.

– О твоей профессии…

– Yes! – she said, обращаясь к ошалевшему парню, – I am very good in global warming! Globaly I can разогреть anything, you know… Do you still live с your parents?[332]

Кейт смеялась. Как и Марк, с которым Клер проделала вместе весь этот путь и который, по ее словам, был наделен от природы самой дурацкой системой навигации, какую только можно найти на рынке.

Зато музыка у него отличная… Слава богу, потому что они шесть раз сбивались с пути…

В перерыве между двумя поражениями наелись грудинки с картошкой «фри» и своим хохотом и дурачествами собрали под липами всю деревню.

У Кейт дар, подумал Шарль.

Куда ни пойдет, все вокруг наполняет жизнью…

– Чего ты ждешь? – спросит Клер вечером второго дня, оказавшись с ним вдвоем по другую сторону моста и собираясь загрузить в свою маленькую машинку килограммы фруктов и овощей.

И поскольку братец продолжал протирать ее ветровое стекло, дала ему пинка.

– Дурак ты, Баланда…

– Ай.

– Знаешь, почему ты никогда не станешь великим архитектором?

– Нет.

– Да потому что ты дурак.

Смех.

Снова появился Том, нагруженный мороженым для детей, Марк собирал укатившиеся шары, и тут Кейт объявила:

– Ну что? Утешительную и по домам…

Старики, согласно кивая, достали из карманов тряпки.

– Это что такое? – забеспокоился Шарль, – Какая-нибудь местная бормотуха? Сдула прядь со лба:

– Что? Утешительная? Вы не знаете, что это такое?

– Нет.

– Так вот… В петанке есть первая партия, вторая, решающая, реванш и утешительная. Это игра просто так… Без ставок, без соревнования, без проигравших… Ради удовольствия…

Шарль сыграл блестяще и благодаря ему команда выигра… то есть отдала должное этому замечательному слову. Утешительная.

Когда он уже собирался идти спать, пожелав всем спокойной ночи и оставив сестру на попечение ее учителя английского (подозревая, что она говорит по-английски намного лучше, и все эти ее игры с английским – лишь предлог), она вдруг объявила ему:

– И правда, иди-ка спать. Тебе завтра в одиннадцать надо быть на вокзале, в Лиможе.

– В Лиможе? Да что я там забыл?

– Для нее это оказалось удобнее всего.

– Это для кого это?

– Как бишь ее? – Клер, словно запамятав, хмурила лоб, – Матильда, кажется… Да, да… Матильда.

«Самые» «счастливые» «в» «его» «жизни». Вот почему.

Когда они подъехали, все снова, все еще, как всегда, сидели за столом.

Подвинулись, чтобы освободить им место, и достойно отпраздновали прибытие новобранца.

Остаток дня провели на берегу реки.

Впервые с тех пор, как приехал, Шарль не взял с собой блокнот. Все, кого он любил на этом свете, были рядом, так чего еще ему было желать, воображать, придумывать ирисовыватъ.

Абсолютно нечего.

***

На следующий день на рынке встретили Алексиса с мадам. Клер не сразу решилась его поцеловать. Все же поцеловала. Весело. Нежно. Жестоко.

Когда они были уже далеко, Корина спросила, что это за девушка.

– Сестра Шарля…

– Да?

Повернулась к продавцу сыра:

– Послушайте, вы не забыли положить тертый грюйер, как в прошлый раз?

Потом к мужу, превратившемуся в тень:

– А ты чего ждешь? Плати.

Ничего он не ждал, ничего. Это и было его основное занятие.

На следующий день он заедет в Ле Веспери, якобы одолжить какой-то инструмент, и кто-то из детей скажет ему, что она уже уехала.

Шарль, работавший с Марком в гостиной, даже не удосужится выйти ему навстречу.

Том, Дебби и Кен, уже не раз откладывавшие свой отъезд в Испанию, тоже, наконец, уехали.

Мама Кейт, приехавшая накануне, поселилась вместо них в комнате Хатти.

А Хатти, которая уже неплохо разбиралась в покере, другую свою комнату любезно предоставила Матильде… Всего на две ночи.

Потом и Матильда перенесла свой матрас в конюшню.

Шарль, вначале слегка опасавшийся, уживется ли «городская крыса» с «полевыми»,[333] быстро успокоился. На второй день Матильда уже сидела в седле, надела наушники и всех их сделала.

А ведь он знал, что она великая обманщица. Наверно, должен был их предупредить…

Лег спать в унынии, прислушиваясь к ее смеху, перекрывавшему всех остальных.

Как-то утром, когда они оказались вдвоем:

– Что это за дом такой? – спросила она его.

– Вот именно… именно это по-моему и называется настоящим домом…

– А Кейт?

– Что, Кейт?

– Ты in love?

– Ты думаешь?

– По уши, – ответила она, поднимая глаза к небу.

– Черт. Это плохо?

– Не знаю… А как же эта твоя квартира, которую я даже не видела?

– Ну и что? Кстати. Я бы хотел тебя кое о чем спросить…

Он задал свой вопрос и получил ответ, который хотел услышать. Вспомнил Клер и то, что она говорила ему насчет участия.

Эта малышка-адвокатесса умеет делать правильные выводы…

Да и защиту ведет прекрасно…

– Шарль, тебе письм! – закричал со двора Ясин.

Узнал почерк сестрицы и нащупал в конверте компакт-диск.

«Если коза не сжевала твой ноут, поставь себе на повтор трек № 18. Слова не очень сложные, с твоим зычным голосом, думаю, ты прекрасно справишься…

Гуд лак».

Шарль посмотрел на диск. Саундтрек мюзикла Кола Портера.

Название?

Kiss Me, Kate.[334]

– Это что? – спросила Матильда.

– Очередная шалость твоей тетушки… – глупо улыбнулся Шарль.

– Ну и ну! Вы прямо как дети малые…

Позже, читая либретто, узнал, что мюзикл написан по мотивам шекспировского «Укрощения строптивой».

Еще одно неудачно переведенное название… The Taming, да: укрощение, приручение, а вот of the Shrew[335] – тут, к сожалению, было над чем подумать…

Следующие четыре страницы – каталог деревянных домиков.

Однажды утром Шарль предложил Недре, которая часами играла одна в зарослях самшита за курятником, построить ей настоящий дом.

В ответ она долго моргала.

– Первое правило: прежде чем что-либо строить, надо найти подходящее место… Так что пошли со мной, скажешь, где тебе нравится…

Задумавшись на пару секунд, поискав глазами Алис, она встала и поправила юбочку.

– Из твоих окон ты хочешь видеть, как солнце встает или как оно садится?

Ему было неловко подвергать ее такой пытке, но по-другому не мог, это его работа…

– Восход?

Недра кивнула.

– Ты права. Юг, юго-восток, это самое разумное…

Они молча обогнули дом…

– Вот здесь по-моему неплохо, и деревья есть, тень у тебя будет, и река недалеко… Близость воды это очень важно.

Его шутливое настроение передалось и Недре, и в какой-то момент, когда пришлось продираться через кустарник, она даже забылась и дала ему руку.

Фундамент заложен.

После обеда она, как обычно, принесла ему кофе, всегда так делала с тех пор, как он появился здесь в первый раз, и прижалась к его плечу, пока он вырисовывал целую серию шале, предлагаемых компанией Balanda&Cie.

Понимал ее. Тоже считал, что рисунками можно сказать больше, чем словами, и рисовал для нее все новые варианты. Размер окон, высота двери, балконные ящики для цветов, длина террасы, цвет крыши и прорези в ставнях: ромбы или сердечки? Догадывался, что она выберет…

Шарль и правда уже собирался уезжать, но тут приехала Матильда, да и Кейт, как раз после приезда своей полоумной мамаши, вновь подала ему надежду. Вот ему и захотелось еще подурачиться.

Вдвоем с Марком проделал колоссальную работу, и Марк уехал к родителям с их самым широкомасштабным проектом в багажнике. А ему надо было срочно найти себе новое применение, занять себе руки.

И вообще… до сих пор у него вроде неплохо получались миниатюрные домики. И если как следует порыться, в сараях наверняка и мрамор найдется… Совсем недавно видел где-то куски каминной облицовки…

Кейт не понравилось, что он платит Сэму и его приятелям, но Шарль стоял на своем. За работу надо платить…

Приятели, чья лень превосходила алчность, вскоре их бросили, тем самым предоставив им возможность познакомиться поближе. И оценить друг друга по достоинству. Как это часто бывает, когда вместе вкалываешь на солнцепеке, ругаешься, пьешь пиво и натираешь мозоли.

На третий вечер, когда они раздевались на мостках, задал ему тот же вопрос, что Матильде.

Шарль понял его нерешительность лучше, чем кто бы то ни было. Сам был точно в таком же положении.

Перед следующей страницей вложена фотография. Напечатал ее не сразу, через некоторое время после своего возвращения, несколько недель она валялась на его рабочем столе, пока наконец не убрал ее в блокнот.

Контрольная съемка перед сдачей объекта.

Просто контрольная съемка.

Фотографировала Granny, и им пришлось попотеть, чтобы объяснить ей, что надо нажать одну-единственную кнопку, и все. Poor Granny абсолютно не разбиралась в плодах цифровой эволюции…

На фотографии – они все. На пороге домика Недры. Кейт, Шарль, дети, собаки, капитан Хаддок и весь птичий двор.

Все улыбающиеся, красивые, все взгляды прикованы к дрожащим рукам старой дамы, а та в своем репертуаре, в любимом амплуа «звезды», которой самой не справиться, но они смотрят доверчиво.

Они не первый день ее знают… И уж она-то попадет в конце посылки.[336]

Убранство домика Алис взяла на себя (накануне порылась в своих книжках и притащила Шарлю альбом Жефана де Вилъе…)[337] Именно это больше всего подкупало его в этих детях… Они открывали перед ним новые миры… Будь то Сэм с его приемами дрессировки осла, или эта вот рукодельница, или Харриет с ее своеобразным чувством юмора, или же Ясин, который выдавал по сто любопытных историй в минуту… В общем-то они ничем не отличались от других детей, такие же утомительные, требовательные, непослушные, хитрые, шумные, ленивые, без конца ссорившиеся, но было в них и что-то особенное…

Внутренняя свобода, нежность, живость ума (и даже, пожалуй, мужество: надо было видеть, с какой готовностью, без жалоб и споров, они брались за все работы, на которые их обрекал огромный барак, в котором они жили), жизнелюбие и удивительное чувство солидарности с миром, особенно поражавшее его.

Вспоминал, как жена Алекса сказала о них… «Эти маленькие мормоны»… только он с ней совершенно бы не согласился. Во-первых, видел, как кровожадно они сражались друг с другом за рукоятками видеоигр, днями висели в чате, вылизывали свои блоги, разбирали по косточкам You Tube (заставили его просмотреть все детские скетчи) (о чем он, впрочем, не пожалел, в жизни так не хохотал), но главное, они совсем не казалось ему спрятавшимися от людей за своим мостом.

Как раз наоборот… Все живое тянулось к ним. Приобщиться к их радости, их стойкости, их… аристократизму… По их дворам, лугам, вокруг их стола и матрасов, повсюду сновали дети, и каждый день появлялись новые лица.

Последний чек из продуктового магазина оказался больше метра в длину (провизию закупал он… потому так и вышло… похоже, подошел к вопросу, как парижанин в отпуске…), а мостки в час пик того и гляди грозились уйти под воду.

Чем же они отличались от других? У них была Кейт.

То, что эта женщина, столь неуверенная в себе, которая каждую зиму, как сама призналась, впадала в депрессию, длившуюся не один день, и была физически не способна встать с кровати, смогла вселить такую уверенность в этих детей-сирот, по отцу и по матери, как требовалось уточнять в формулярах, казалось ему… чудом.

– Приезжайте к нам в середине декабря, – усмехнулась она, чтобы вернуть его с небес на землю, – когда в гостиной плюс пять, по утрам воду курам надо рубить топором, а на завтрак, обед и ужин у нас овсянка, потому что я уже ни на что не гожусь… А еще на подходе Рождество… этот замечательный семейный праздник, на котором я одна олицетворяю всю их семью, все их генеалогическое древо, вот тогда-то и поговорим о ваших чудесах…

Но в другой раз, после на редкость тоскливого ужина, когда наши специалисты по делам планеты подвели печальный, удручающий, подтверждаемый цифрами, совершенно очевидный итог… ну… в общем, мы сами знаем… она вдруг призналась:

– Эта жизнь… не такая, как у других… возможно, варварская… жизнь, которую я выбрала для этих детей… Это единственное мое оправдание… Сегодня мир принадлежит торгашам, но завтра? Я часто думаю, что только те, кто сумеют отличить ягоду от гриба, или посеять зерно, спасутся…

И тут же, непринужденно рассмеялась и наговорила массу глупостей, чтоб ей простили ее прозорливость…

Итак, убранство дома взяла на себя Алис, и наконец Недра пригласила их всех в свой дворец.

Не совсем так. На него можно было только смотреть, входить – запрещалась. Даже веревку у двери натянула. Все возмутились, но она стояла на своем. Это ее дом. Мой дом, на этой планете, которая от меня отказывалась, так что кроме Нельсона и его хозяйки, я никого не принимаю.

Хватит с вас и того, что вы все при документах…

Шарль и Сэм поработали на славу. Волк может дуть сколько влезет, убежище не пошатнется. Стойки опирались на бетонный фундамент, доски прибивали гвоздями длиннее, чем Недрина ладошка.

Впрочем, на фото видно, что девочка нервничает… Когда Granny их наконец отпустила, Кейт повернулась к Недре:

– Недра… ты сказала Шарлю спасибо?

Девочка кивнула.

– Не слышу, – настаивала Кейт, наклоняясь.

Опустила голову.

– Ладно вам, – смутился он, – лично я слышал…

Впервые видел ее в гневе.

– Знаешь что, Недра… Одно-единственное слово за всю эту работу, наверное, язык бы не отсох, а?

Кусала губы.

«Закон и порядок», побелев, как ее балахон, добавила, прежде чем удалиться:

– И вот что я тебе скажу. Мне плевать, что меня не пустили в дом эгоистки… Но я разочарована. Страшно разочарована.

Она была неправа.

Долгожданное слово находилось на следующей странице, и прозвучит оно так, что все онемеют.

Рисунок не Шарля, занимает целый разворот, и на самом деле это и не совсем рисунок.

Это Сэм зарисовывал маршрут забега, чтобы лучше запомнить.

Квадратики, крестики, пунктирные линии да стрелки во все стороны…

Наконец-то, дождались… Знаменитые бега, из-за которых он забросил учебу…

Третьи выходные августа… Он еще не решился напомнить об этом Матильде, но дни их уже были сочтены. Автоответчик переполнился угрозами, ушлая Барбара как-то разузнала телефон Кейт. Все его ждали, уже назначил десяток встреч, из Парижа напоминали, что надо бы впрячься, раз уж заговорили о бегах…

Несколькими часами раньше, Сэм без труда выиграл отборочный тур, и они разбили лагерь за лужком.

Настоящая экспедиция…

Рамон со своим погонщиком отправились накануне, своим ходом, чтобы разогреться, и ночевали уже на месте.

– Если пройдешь первый тур, – заявила Кейт, ставя корзину под сиденье, мы присоединимся к тебе, возьмем спальные мешки и будем спать под открытым небом, чтобы выдержать вас в трудную минуту…

– To support is поддержать, not выдержать, Auntie Kay…

- Thank you sweetheart,[338] я знаю, что говорю… Мы потерпим тебя вместе с ослом, как и все эти десять лет. Согласны Шарль?

Да он-то что. Он на все согласен… У него уже голова забита штрафными санкциями за опоздания… К тому же, в кои-то веке он сможет поспать менее чем в ста метрах от нее…

Это он так, к слову пришлось. Уже давно передумал штурмовать вершины… Этой женщине нужен друг, а не мужчина. Ладно. Спасибо и на том. Все ясно. Что говорить, друзья долговечнее… Подливал себе по-тихоньку «Порт Эллена» в своей комнатушке и выпивал за здоровье этого чудесного «друга на отпуск», в которого он тут превратился.

Cheese.[339]

Дети, конечно, запрыгали от радости и помчались в свои комнаты набивать рюкзаки теплыми свитерами и пачками печенья. Алис нарисовала восхитительный транспарант «Наш Рамон идет в обгон!», но Сэм заставил ее пообещать, что она покажет его только в случае победы.

– Это может его смутить, пойми ты…

Все подняли глаза к небу. И верно, эта скотина артачится, даже если травинка поперек дороги растет или муха пукнет.

До пьедестала почета нам еще далеко…

А на этой странице все они сидят по-турецки вокруг костра, поджаривают кто сосиски, кто маршмеллоу, кто камамбер, кто кусочки хлеба, их смех и голоса тонут среди этих… многообразных запахов. Все в сборе: Боб Дилан играет свои гаммы, старшие девочки гадают младшим по рукам, Ясин объясняет Шарлю, что эту вот паутину, низко над землей, паук сплел, чтобы ловить всяких прыгающих насекомых, кузнечиков, например, а вон ту, посмотри наверх – для летающих… Логично? Логично. А Шарль очень friendly[340] со своей супер-подружкой. Сначала приготовил ей фирменный сэндвич, потом принес охапку соломы, чтобы подложить под спину…

Sigh…[341]

После приезда матери Кейт стала какой-то нервозной…

– Мы сегодня все сюда выбрались, чтобы от нее смыться? – спросил он.

– Может и так… Глупо, правда? В моем-то возрасте все еще так реагировать на капризы свой старушки… Просто, когда я ее вижу, я вспоминаю прошлое… То время, когда я была самой маленькой и самой беззаботной… И мне так грустно, Шарль… И я скучаю по Эллен… И почему она сегодня не с нами? Мне кажется, детей рожают ради таких вот моментов, разве я неправа?

– Она с нами, раз мы говорим о ней, – прошептал он.

– А у вас почему их никогда не было?

– …

– Детей…

– Наверное, потому, что я не встретил их маму…

– Когда вы уезжаете?

Он совсем не ожидал такого вопроса. «Слово», «слово», ищи «слова», – мысли в голове метались как безумные.

– Когда Сэм выиграет…

Well done,[342] мой герой. За этой улыбкой далеко же пришлось идти…

***

Было почти одиннадцать вечера, закутавшись в одеяла, они «как ковбои», сидели возле догорающего костра, пытаясь определить, кто это поет им колыбельные. Чей это крик? А это шипение? Кто скребется? Что за птица? Или зверь какой? И что это еще за рев вдали?

«Мужайтесь, друзья! Через несколько часов нам уже не надо будет развлекать этих глупых двуногих!»

А потом кто-то, кажется, Лео, робко предложил:

– А вы знаете… Сейчас самое время рассказывать страшные истории…

Несколько одобрительных воплей в ответ. Ион начал плести нечто чудовищное про окровавленные внутренности, жестоких марсиан и шмелей-мутантов. Тьфу! Так они еще быстрее уснут…

Кейт подняла планку гораздо выше:

– Про Гелиогабала слышали? Потрескивание костра.

– Среди римских императоров психов хватало, а уж этот, я вам скажу, всех переплюнул… Так вот, для начала пришел он к власти в четырнадцать лет и въехал в Рим на колеснице, запряженной голыми женщинами… Не слабо, да? Он был безумен. Настоящий маньяк. Говорят, он посыпал все свои блюда размолотыми в порошок драгоценными камнями, в рис добавлял жемчуг, имел довольно странные и страшные кулинарные пристрастия, к примеру, обожал рагу из язычков соловья, попугая и петушиных гребешков, срезанных с живьос птиц, кормил цирковых хищников гусиной и утиной печенью, однажды приказал зарезать шестьсот страусов, чтобы съесть их еще теплые мозги, обожал вульвы уж и не помню какого животного… Ладно, хватит. Это все так, детские шалости.

Даже пламя костра притихло.

– А страшилка, которой так жаждал Лео, вот она вам, извольте: Гелиогабал славился своими оргиями… И каждая новая оргия должна была быть круче предыдущей. То есть еще ужасней. Еще больше крови, жути, изнасилований, групповух, еще больше жратвы и вина… И все ему было мало. Все быстро преедалось… И вот однажды он приказал одному скульптору отлить ему быка из металла, полого внутри, с маленькой дверцей в боку и дырочкой во рту, чтобы были слышны звуки, доносящиеся изнутри… Вначале этих его nice parties[343] дверцу открывали и сажали внутрь раба. Когда тот начинал беспокоиться, другого раба просили развести огонь под брюхом и вот тогда все гости подходили к быку и улыбались. Да, да. Ведь это умора просто, когда бык… ревет.

Бррр!..

Мертвая тишина.

– Это история – правда? – спросил Ясин.

– Конечно,

Пока дети фыркали и ежились, Кейт повернулась к Шарлю и прошептала:

– Этого я им, конечно, не скажу, но, на мой взгляд, это отличная метафора рода человеческого…

Боже мой… Какой же мрак царит у нее в душе… Нужно что-то делать…

– Да, но… – заговорил он громко, чтобы привлечь к себе внимание, – этот парень не долго так развлекался, кажется, в восемнадцать уже отправился в мир иной, в отхожем месте был задушен губкой для подтирания задницы.

– Правда? – удивилась Кейт.

– Конечно.

– Откуда вы знаете?

– Из Монтеня.

Она натянула одеяло, сощурив глаза:

Вы гений… Конечно.

Гением оставался не долго. Его «страшная история» про то, как в начале строительства вечно натыкаешься на какие-то скелеты и приходится помалкивать, чтобы избежать расследования, не угробить уже разведенный бетон и не потерять кучу денег, ни на кого не произвела впечатления.

Полный провал…

Самюель вспомнил единственный урок французского, на котором он не заснул:

– История эта про одного парня, крестьянина, который не хотел служить в армии Наполеона и сдохнуть как собака… Тогда это называлось налог кровью… Забирали на пять лет, и шансов выжить было мало, но если у тебя водились деньги, ты платил, и кто-то другой шел вместо тебя…

У него не было ни гроша, и он дезертировал.

Префект вызывает отца, изголяется над ним как может, но бедняга и правда не знает, где его сын… Через какое-то время он находит его в лесу мертвого, изо рта трава торчит, видать, только ею и питался – умер с голода. Старик взваливает сына на плечи и, никому ничего не сказав, тащит его три лье до префектуры…

Негодяй префект веселился на балу. И вот он возвращается домой, в два часа ночи, и видит бедного крестьянина у своих дверей, и тот ему говорит: «Вы хотели моего сына, мсье префект, так вот он». Кладет труп у стены и уходит.

Уже лучше… Не был уверен, но эта «страшилка» напомнила ему что-то из Бальзака…

Девочки историй не знали, и настроение поддерживал Клэптон… Его стаккато звучали макабрически… Встрял Ясин:

– Ладно, предупреждаю, моя будет короткая…

– Опять что-нибудь про зверства с улитками? – забеспокоились вокруг.

– Нет, о сеньорах из Франш-Конте и Верхнего Эльзаса… Графах Монжуа и сеньорах Меше, если хотите точнее…

Ворчание среди наших ковбоев. Умничания не надо, спасибочки.

Бедный рассказчик обекуражен, не знает, продолжать ему или нет.

– Давай, – процедила Хатти, – расскажи нам еще раз про посвящение в рыцари и про налог на соль. Мы это обожаем.

– Нет, я не о налоге, а о так называемом «праве сеньора на отдых»…

– Ааа, ну да… Право вешать гамаки на зубцы стен?..

– Да не то совсем, какие же вы глупые… Холодными зимними вечерами эти сеньоры имели «право вспарывать животы паре крепостных, чтобы согреть ноги в их дымящихся внутренностях». Вот и все.

Оказалось, совсем неплохо. Их «бэээ», «фууу», «ты уверен?», «гаааадость…» согрели сердце ему.

– Ну ладно, на сегодня хватит, – объявила Кейт… Time to go to bed…[344]

Народ уже сражался с молниями своих спальников, как вдруг запротестовал чей-то тихий голос и все замерли:

– У меня тоже есть история… Они не замерли. Остолбенели.

Сэм, как всегда оказался на высоте, сострил, чтоб разрядить обстановку:

– Недра, ты уверена, что твоя история действительно ужасная?

Она кивнула.

– Потому что если она не страшная, – добавил он, – то в кои-то веки уж лучше промолчи…

Раздался смех, и ей захотелось продолжать.

Шарль смотрел на Кейт.

Как она тогда сказала?

Numb.

She was numb.[345]

Numb, напряжена, ямочки на щеках, на подбородке.

– Это история про мезяноверча…

– А?

– Чего?

– Говори громче, Недра!

Огонь, собаки, совы, даже ветер, ловили каждое ее слово. Откашлялась:

– Кхе… о дождевом червяке… Кейт встала на колени.

– Пуи… Как-то утром он вылезает и видит другого червяка. И говорит ему: хорошая погода, да? А тот не отвечает. Он повторяет: хорошая погода, а?!Опять никакого ответа…

Им было трудно, потому что она говорила все тише и тише, и никто не смел ее прервать…

– Вы местный? – продолжал он, извиваясь в смущении, но тот все молчал, тогда раздраженный земляной червяк, возвращается в свою нору и говорит: ой, тьфу, пятеразговаривасмаитом.

– Чего? – запротестовали присутствующие. – Скажи, как следует, Недра! Ничего не понятно! Что он сказал?

Подняла голову, на ее лице промелькнула смущенная улыбка, вынула изо рта прядь волос, которую жевала заодно со словами и храбро отчеканила:

– Ой тьфу! Я опять разговаривал с собственным хвостом…

Получилось очень мило, потому что остальные не знали, смеяться им или делать вид, что испуганы.

Нарушая тишину, Шарль негромко зааплодировал. Все последовали его примеру, но с таким пылом, что чуть ладони себе не отбили. Проснулись все собаки в округе и принялись лаять, а Рамон реветь, а все другие ослы в лагере стали упрашивать его замолчать. Ругательства, окрики, тявканье, свист хлыстов, переполох, шум со всех сторон – весь ночной мир отдал должное учтивости дождевого червя.

Кейт была слишком взволнована, чтобы присоединиться к этому ликованию.

Много позже Шарль откроет один глаз, проверяя, не подбираются ли к ним койоты, отыщет лицо Кейт по ту сторону потухшего костра, попытается разглядеть, закрыты ли у нее глаза, увидит, как они приоткроются и посмотрят на него с благодарностью.

Возможно, это ему только приснилось… Неважно, поглубже забился в свои гималайские перья, улыбаясь от счастья.

Когда-то наверняка верил, что построит нечто грандиозное и добьется признания коллег, но единственные строения, которые окажутся действительно значимыми в его жизни, и с этим видно пора смириться, это кукольные домишки…

***

По причине, так до сих пор и не выясненной, Рамон не захотел перейти брод прямо перед финишем. Тот самый, по которому перед этим он уже раз сто прошлепал…

Что произошло? Никто не знает. Может, ряска выплыла, может, лягушка-хохотушка нос показала… В общем за несколько метров до пьедестала осел встал, пропустил всех вперед и только тогда соблаговолил последовать за ними.

А ведь как они его обхаживали… Девочки его все утро чистили, причесывали, наводили блеск и лоск, ласкали, «ну хватит там… пробурчал Самюэль, это вам не игрушка…».

Транспарант не доставали, фотографироваться не стали, даже солнечные очки не надевали, чтобы никаких там бликов, подбадривали осторожно и болели за него до дрожи, но увы… Предпочел преподать урок хозяину… Тебе бы в школе хорошо учиться, а ты все в машинки играешь, преодолеваешь какие-то дурацкие препятствия.

Его хозяин, по случаю облачишийся в прадедушкин фрак, единственный из всех управлял без хлыста.

Он ведь самый сильный, не так ли?

Единственное, что он смог сказать, когда все, страшно расстроенные, собрались вокруг него:

– Я так и знал. Он такой впечатлительный… Да, сокровище мое? Ладно, пошли отсюда…

– А как же награда за участие? – забеспокоился Ясин.

– Ха… Сходи за ней сам… Кейт?

– Да.

– Thanks for the great support. I appreciate.

– You are welcome, darling.

– And it was a fantastic evening, right?

– Yes really fantastic. Today I feel like we're all champions, you know…

– We surely are.[346]

– Что они говорят? – спросил Ясин.

– Что мы чемпионы, – ответила ему Алис.

– Чемпионы него?

– Ну, ослов, конечно, чего же еще?

Шарль предложил ему вместе с ним вернуться домой. Очень мило, но ты ведь такой тяжелый… И потом, ему хотелось немного побыть одному…

Он обожал этого парня. Если бы у него был сын, хотел бы, чтоб он был точно таким же…

Следующий рисунок – единственный, оставшийся не завершенным.

А в сгибе блокнота застряли волоски…

Укладывая блокнот в портфель, после того как собрал свои вещи, чуть было не сдул их машинально, но передумал, оставил их там навсегда.

В качестве закладки.

Той страницы, которую он перевернул.

Накануне все утро и день провел с Ясином, носился как одержимый, собирая «Картофелемет». Пришлось в который уж раз наведаться в стройтовары, труба из ПВХ не годилась. Нужна была металлическая.

Их «Картофелемет» будет работать на химической реакции… Из него можно будет запустить картофелину прямо на Сатурн, конечно, если правильно провести реакцию «Кока-Колы» с «Ментосом» (на уксусе с содой дальше Луны не полетит, а это совсем не так интересно…).

Боже мой, ну и набегались же они с этой своей затеей… Пришлось втихоря накопать картошки в огороде Рене, стащить у Кейт уксус, моденский, и тут же его вернуть, еще и нагоняй получить за это, хотя уксусу грош цена, смотаться в булочную, потому что дуры-девчонки слопали все леденцы «Ментос», а Сэм чуть было не выпил «Колу», уговаривать Фрики выплюнуть уже малость пожеванный им затвор, производить серию опытов, снова нестись в поселок, покупать банку «Колы», потому что в большой бутылке ниже концентрация газа, отгонять любопытных, бегать на речку мыть руки, потому что липкими пальцами не получалось плотно вкрутить затычку, в четвертый раз возвращаться к бакалейщице, которая уже заподозрила что-то неладное (хотя… уже давно не сомневалась, что в этом доме живут одни психи…), потому что, мол, с «Coca light» должно сработать лучше, чем с обычной…

– Знаешь, Ясин, мне проще с Павловичем построить в России торговый центр… – со вздохом признался Шарль.

И вот они сконфуженные возвращаются домой. Эх, сколько картошки «фри» – килограммов десять, не меньше, – получилось бы из той, что ухлопали впустую… И ведь снова придется лезть в Интернет…

Кейт во дворе стригла Сэма.

– Ясин, ты следующий…

- Но… Мы еще не закончили наш «Картофелемет»…[347]

– Правильно, – ответила она, выпрямляясь, – длинный волос – короткий ум, гриву тебе подрежу, в голове-то и прояснится… И вообще, дай Шарлю передохнуть…

Он улыбнулся. Никогда бы не признался, но уже и впрямь сто раз пожалел, что ввязался в это дело… Сходил за блокнотом, принес себе стул, расположился рядом с ними, хотел их порисовать.

Ясина обкорнали, девчонкам кудри подровняли, состригли покороче и «лесенкой», по настроению и последней моде Ле Веспери, пряди разной длины и цвета падали прямо в пыль.

– Все-то вы умеете, – восхитился Шарль.

– Почти…

Когда Недра встала, парикмахерша встряхнула накидку и повернулась к рисовальщику:

– А вы?

– Что я? – спросил он, не поднимая головы.

– Хотите, я и вас постригу?

Больная тема. Изменился в лице.

– Послушайте, Шарль, – продолжала она, – в нашем грешном мире для меня не существует особых принципов и правил… Сами знаете… видели, как мы живем… А уж тем более в отношении мужчин… Но в одном я абсолютно уверена…

Нервно щелкал автоматическим карандашом.

– Если у мужчины редеют волосы, лучше ему с ними расстаться…

– Гм… что, простите? – поперхнулся он.

– Сбрейте все! – засмеялась она. – Избавьтесь вы от этой проблемы раз и навсегда!

– Вы так думаете?

– Уверена.

– Эээ… А как же это, как его, мужественность… Когда Далила остригла Самсона, он потерял свою силу…

– Come on, Charlie.[348] Вы станете в тысячу раз сексуальнее!

– Ну хорошо… Раз вы так говорите…

Кошмар… Двадцать лет он холил и лелеял свою чахлую растительность, берег ее аки зеницу ока, и вот сейчас эта девушка за пару минут собирается все это погубить…

Уже шел на плаху, когда она сказала, как отрезала:

– Сэм, машинку.

На помощь!

– Кейт, позвольте я повернусь лицом к фавну… Хоть порисую его прекрасные кудри себе в утешение…

Ее сообщник вернулся с орудием пытки, и дети отвели душу, обсуждая детали:

– Сколько ты ему оставишь? Пять миллиметров?

– Нее, это длинновато. Давай, два…

– Сдурел ты что ли, зачем нам бритоголовый! Три, Кейт.

Осужденный молчал, как рыба, но без труда воспроизвел лукавую улыбку сатира напротив.

Потом провел линию шеи, дошел до покрытых лишайником плеч… Закрыл глаза.

Ее живот касался его лопаток, как можно осторожнее прислонился к нему, склонив голову к груди, голову, которой касались ее руки, скользили по ней, щупали, гладили, дотрагивались, смахивали с нее волосы, разглаживали, сжимали. Выл так взволнован, что подтянул блокнот повыше к животу и так и сидел с закрытыми глазами, уже не обращая внимания на жужжание машинки.

Ему хотелось, чтобы голова его была необъятной, и не жалко было отдать любую мужественность на свете, лишь бы сладкое возбуждение длилось вечно.

Она отложила машинку и взяла ножницы, наводя марафет. Теперь она стояла перед ним, занимаясь его бакенбардами и, наклоняясь, обдавала своим теплом и ароматом, и его рука невольно потянулась к ее бедру…

– Я сделала вам больно? – заволновалась она, отступив на шаг.

Открыл глаза, увидел, что зрители, по крайней мере, младшие, все еще здесь, им не терпится посмотреть на его реакцию, когда он встретится с собой преображенным, решил, что настало время окончательно закрепиться, и набросил последнюю петлю:

– Кейт?

– Не волнуйтесь, я почти закончила…

– Нет. Не заканчивайте никогда. Простите, я не то хотел сказать… Знаете, мне тут пришла в голову одна идея…

Она снова стояла у него за спиной и брила затылок.

– Я вас слушаю…

– Эээ… Вы не прерветесь на пару минут?

– Боитесь, что я вас зарежу?

– Да.

– Oh God… Так что вы хотите мне сказать?

– Так вот… С начала учебного года я буду жить вдвоем с Матильдой, и я подумал, что…

– Что?

– Что если Сэму и впрямь так плохо в пансионе, я мог бы взять его к себе…

Бритва умолкла.

– Знаете, – продолжал он – мне повезло, я живу в квартале, где полным полно прекрасных лицеев…

– Почему «с начала учебного года»?

– Потому что… Это окончание той истории, что в моей бутылке «Порт Эллен»…

Бритва снова пришла в движение.

– А вы… Он вам не помешает?

– Он будет жить в очень красивой комнате с паркетом, лепниной и даже камином…

– Да?

– Да…

– Вы с ним говорили?

– Конечно.

– И что он об этом думает?

– Идея ему понравилась, но он боится оставлять вас одну… Я его понимаю… Но вы же будете видеться…

– Ну да, на каникулах?

– Нет, я… Я собирался привозить его к вам каждые выходные… Бритва вновь остановилась.

– То есть?

– Я мог бы забирать его в пятницу вечером после занятий, мы садились бы на поезд, а тут я бы купил маленький автомобиль и оставлял бы его на вокзальной стоянке…

– Но… а вы-то сами, как? – прервала она его.

– Я, что я? – он сделал вид, что раздражен, – да плевать на меня! Только вы что ли имеете право на жертвы, да? И потом, насчет Недры и ее удочерения, может вам это и не очень приятно, но все могло бы устроиться, если бы вы официально предъявили им… ну вроде мужа, хотя бы фиктивного, для проформы… Чиновники очень старомодны… да что там говорить, все они женоненавистники…

– Вы так считаете? – притворно расстроилась она.

– Увы…

– И вы готовы на это ради нее?

– Ради нее. Ради него. Ради себя…

– Что ради себя?

– Ну… Для спасения моей души что ли… Чтобы быть уверенным, что попаду в рай вместе с вами.

Кейт снова взялась за работу, а Шарль все ниже и ниже опускал голову в ожидании приговора.

Он не мог этого видеть, но на лезвии бритвы играла улыбка палача.

– Вы… – прошептала она наконец, – вы мало говорите, но уж если открываете рот…

– Лучше бы мне промолчать?

– Нет. Я бы так не сказала…

– А что бы вы сказали?

Уголком тряпки смахнула волосы с его шеи, тихо и долго дула за ворот рубашки, отчего по всему его телу побежали мурашки и куча волос попала в блокнот, потом выпрямилась и заявила:

– Идите-ка за вашей чертовой бутылкой… Встретимся у псарни.

Шарль удалился сам не свой, а она поднялась в комнату Алис. Матильда и Сэм тоже были там.

– Слушайте… Мы с Шарлем пойдем немного позанимаемся ботаникой. Дом остается на вас.

– Вы надолго?

– Пока не найдем то, что хотим.

– Пока не найдете что?

Но она уже летела вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, чтобы приготовить корзинку для подкрепления.

Пока она суетилась в кухне, тыкаясь куда попало, хлопая дверцами и громыхая ящиками, Шарль застыл в замешательстве.

Это был он, конечно, но он себя не узнавал.

Постарел, помолодел, стал мужественнее, но и женственнее, мягче что ли, а на ощупь такой колючий… Тряхнул головой, уже не беспокоясь, как лягут пряди, поднял руку к глазам, чтобы вернуться в привычное измерение, потрогал виски, глаза, губы, попробовал улыбнуться, чтобы побыстрее признать себя.

Сунул бутылку в один карман пиджака (как Богарт в «Сабрине»[349]) (но только тот не был бритый…) и блокнот в другой.

Забрал у нее корзину, уложил туда свою заветную «восемнадцатилетнюю» и проследил за ее указательным пальцем:

– Видите вон там маленькую серую точку? – спросила она.

– Вроде да…

– Это домик… Совсем маленький, для отдыха во время полевых работ… Ну вот, туда-то я вас и веду…

Поостерегся спрашивать зачем. Но она все-таки уточнила:

– На мой взгляд, идеальное место, чтобы собрать сведения, необходимые для признания отцовства…

Вот и последний рисунок. Ее затылок…

Тот самый, которого так мимолетно коснулась Анук и который он только что ласкал несколько часов подряд.

Было очень рано, она еще спала, растянувшись на животе, и в луче света, проникавшем через малюсенькое окошко, он увидел то, что, к его сожалению, оставалось скрытым в темноте.

Она оказалась еще красивее, чем он мог представить себе на ощупь…

Натянул одеяло ей на плечи и схватил блокнот. Осторожно отвел в сторону волосы, запретил себе еще раз целовать эту родинку, боясь разбудить ее, и нарисовал самую высокую вершину в мире.

Корзина валялась вверх дном, бутылка пуста. Сжимая ее в своих объятиях, рассказал ей, как добирался до нее. Начиная с детских игр в шары, вернее в разноцветные стеклянные шарики, и до Мистенгета, уцелевшего-таки в то утро, когда он, прижав его к груди, полуживой рухнул на асфальт…

Рассказывал ей об Анук, о своей семье, о Лоранс, о профессии, об Алексисе, о Нуну, признался, что полюбил ее с первой же минуты, у того огромного костра, что так и не отдал брюки, в которых был тогда, в химчистку, чтобы сохранить в карманах опилки, оставшиеся у него после ее первого рукопожатия.

Впрочем, полюбил не только ее. Но и ее детей тоже… Да, ее, потому что все эти дети – они ее, и хоть она и не хочет это признать, но какие бы они ни были разные, все они на нее похожи… Абсолютно такие же, удивительно sparky. Боялся, что будет слишком взволнован и возбужден, не сможет с ней заниматься любовью так, как представлялось ему в мечтах, но все ее ласки, признания, слова… Да и бутылка пошла впрок, и нотки меда и цитрусовых, такие же, как в той, первой…

Его жизнь, его история… Наконец он излил душу и любил ее соответственно. Честно, в хронологическом порядке. Сначала, как неуклюжий подросток, потом как прилежный студент, потом, как молодой амбициозный архитектор, потом, как перспективный инженер, и наконец, и это было лучше всего, как сорокасемилетний мужчина, отдохнувший, обритый и счастливый, покоривший высочайшую из вершин, о которой никогда и не помышлял, так что тем более не мог и мечтать, и никакого тут флага ставить не нужно, только тысячи поцелуев встык, и вот она самая ценная из его формочек.

Ее тело. Крошить. Кусать. Лакомиться. Как она захочет…

Почувствовал, что ее рука ищет его, закрыл блокнот и убедился, что не ошибся в перспективах…

– Кейт?

Он только что открыл дверь.

– Да?

– Они все здесь…

– Кто?

– Твои собаки…

– Bloody Hell[350]

… И лама тоже.

– Оооо-о-о… – стоны из-под одеяла.

– Шарль? – услышал он ее голос у себя за спиной. Он сидел на траве. Ел персик цвета утреннего неба.

– Да?

– А ведь так будет всегда…

– Нет. Будет еще лучше.

– Нам не дадут поко…

Не успела закончить фразу. Впилась в губы со вкусом персика.

12

– Ну что?.. Нашел свой клевер-четырехлистник?[351]

– Почему ты спрашиваешь?

– Просто так, – усмехнулась Матильда. Она сидела на подоконнике.

– Мы вроде завтра уезжаем…

– Мне надо ехать, но ты можешь остаться еще на несколько дней, если хочешь… Кейт подбросит тебя на вокзал…

– Нет. Я поеду с тобой.

– А ты… Ты не передумала?

– Насчет чего?

– Насчет твоих условий опеки и проживания.

– Нет. Поживем-увидим… Я приспособлюсь… Это мой отец, боюсь, окажется не у дел, но ничего… я даже не уверена, что он заметит… А мама… Нам обеим так будет лучше…

Шарль на пару минут отложил свои бумаги и повернулся к ей:

– Никогда не могу разобраться, когда ты говоришь серьезно, а когда выпендриваешься… Догадываюсь, что тебе сейчас нелегко, и твоя веселость кажется мне подозрительной…

– А что я, по-твоему, должна делать?

– Не знаю… Могла бы на нас обидеться, например…

– Да я смертельно на вас обижена, можешь не сомневаться! Вы гады, эгоисты, обманщики. Как и все взрослые… К тому же я страшно ревную… Теперь у тебя куча детей помимо меня и ты вечно будешь торчать в деревне… А некоторые вещи из интернета не скачаешь…

– А что Сэм поедет с нами, тебя это не напрягает?

– Неа. Он прикольный… И потом, мне любопытно увидеть, как этот парень будет смотреться во дворе Н4.[352]

– А если ничего не получится?

– Что ж, тогда и будешь рвать на себе волосы… Хи-хи-хи.

Всем домом пошли провожать их до вокзала, Кейт уже не нужно было исчезать, чтобы попрощаться с Шарлем: на следующей неделе он вернется за своим постояльцем.

Спровадил ребятню, снабдив их мелочью около автомата с конфетами, схватил свою возлюбленную за шкирку и поце…

«Ваааууу», раздалось со всех сторон, Шарль отпрянул, чтобы они замолчали, но Кейт снова прильнула к его губам, погрозив кольцом тем, кто видать забылся.

– Фигня, – насмешливо заявил Ясин, – американцы из книги рекордов Гинесса целовались без остановки тридцать часов пятьдесят девять минут.

– Не волнуйся, мсье Картошка. Мы еще потренируемся…

13

Своей стрижкой «под ноль» Шарль произвел сенсацию. Вернулся загорелый, располневший, поздоровевший, вставал рано, работал легко, предложил Марку взять его на постоянную работу, записал Самюэля в лицей, купил кровати, письменные столы, отдал комнаты детям, а сам разместился в гостиной.

Спал на диван-кровати 0,9 в ширину и страдал, что слишком много места.

Имел продолжительную беседу с мамой Матильды, она пожелала ему удачи и спросила, когда он заберет свои книги.

– Судя по всему, ты всерьез занялся интенсивным животноводством?

Не знал, что ответить. Повесил трубку.

Улетел в Копенгаген и вернулся через Лиссабон. Начал готовить почву для нового вида деятельности: вместо тендеров, волокит и ответственности – консалтинговые услуги. Каждый день рисовал ей письма и приучил ее подходить к телефону.

В тот вечер трубку сняла Хатти:

– Это Шарль, у вас все в порядке?

– Нет.

Еще ни разу не слышал, чтоб эта сорвиголова жаловалась.

– В чем дело?

– Большой Пес умирает…

– Кейт дома?

– Нет.

– А где она?

– He знаю.

Отменил все встречи, взял у Марка машину и посреди ночи нашел ее съежившуюся у ее плиты.

Пес мог только хрипеть.

Он подошел к ней сзади и обнял. Она дотронулась до его рук, не оборочиваясь:

– Сэм уезжает, тебя никогда не будет дома, и вот и он тоже меня бросает…

– Я здесь. Это я, у тебя за спиной.

– Знаю, прости…

– …

– Его надо отвезти к ветеринару, завтра…

– Я отвезу.

Он так сильно сжимал ее этой ночью в своих объятиях, что сделал ей больно.

Специально. Она ведь говорила, что не хочет плакать из-за собаки.

Шарль смотрел, как в шприце убывает лекарство, думая об Анук, почувствовал, как сухой нос омертвел у него в руке, и позволил Сэму донести пса до машины.

Самюэль плакал, как ребенок, и рассказывал ему, как однажды пес спас Алис, вытащив ее из реки… Как в другой раз сожрал жареную утку… А потом – всех живых уток… И как он по ночам охранял их, и как спал, растянувшись у двери в гостиной, когда они были там, чтобы прикрыть их от сквозняка…

– Кейт будет тяжело, – прошептал он.

– Мы же ее не бросим…

Молчание.

Как и Матильда, Сэм не питал особых иллюзий насчет взрослых…

Если бы не его горе, Шарль бы ему сказал. Как физическое и юридическое лицо со всей своей десятилетней ответственностью. В шутку, конечно, и добавил бы, что готов каждые десять лет латать их мост, чтобы они дрейфовали в пределах его досягаемости.

Но Сэм без конца поворачивался назад, чтобы удостовериться, что главный Тотем его детства удобно устроен на заднем сиденье, и сморкался в рубашку отца, которого едва помнил.

В общем, из приличия промолчал.

Они вместе вырыли яму, пока девочки писали эпитафии. Место выбрала Кейт.

– Давайте положим его на холме, оттуда он будет нас… простите, – плакала она, – простите…

Пришли все дети, что бывали здесь летом. Все. И Рене тоже, он даже надел пиджак.

Алис зачитала коротенький трогательный текст, что мол чего ты только ни вытворял, но ты ведь знаешь, мы никогда тебя не забудем… Потом настала очередь…

Все обернулись…

К ним на холм взбирался Алексис с детьми.

Алексис. С детьми. И с трубой.

…очередь Харриет. Которая не смогла произнести свою речь до конца. Сложила бумажку, разревелась: Ненавижу смерть.

Дети бросили в яму кусочки сахара, потом Самюэль с Шарлем принялись ее засыпать, и пока они налегали на лопаты, Алексис Ле Мен играл.

Шарль, который до сих пор просто работал могильщиком, уважая и понимая их горе, которого не мог разделить, остановился.

Прикрыл лицо рукой.

Капли… пота застили глаза.

Совсем забыл, что Алексис может так плакать.

Вот это концерт…

И только для них…

Вечером в конце лета…

Над ними кружили последние ласточки…

На холме, возвышающемся над величественным пейзажем с одной стороны и пережившей Террор фермой с другой…

Музыкант играл с закрытыми глазами и тихонько раскачивался взад-вперед, словно от дуновения звуков – порождаемые им они уносились к облакам.

Вызов. Баллада. Соло мужчины, который бросил играть с тех пор, как перестал греть на огне чайные ложки, и теперь воспользовался смертью старого пса, чтобы оплакать всех, кого потерял в жизни…

Да.

Вот это концерт…

– Что это было? – спросил Шарль, когда они друг за другом спускались с холма.

– Не знаю… «Реквием по одному негодяю, разодравшему мне пару штанин»…

– Ты хочешь сказать…

– Именно! Так трусил, что мог только импровизировать! Шарль в задумчивости прошел вслед за ним несколько метров, потом тронул его за плечо:

– Ты что?

– С возвращением, Алекс…

Тот толкнул его локтем в больное ребро. Нечего, мол, строить из себя меломана, раз тебе медведь на ухо наступил.

– Вы, все трое, будете с нами ужинать… – объявила Кейт.

– Спасибо, я не могу, мне надо…

Встретился взглядом со своим бывшим соседом, поморщился и добавил уже куда веселее:

– Мне надо… позвонить!

Шарль узнал эту улыбку, такую же, как тогда, когда одним броском он выбил драгоценный шарик Паскаля Брунье…

Вечером играл им снова, для глаз, покрасневших от слез, эту ерунду из их детства, все, чем они доводили Нуну.

– А «Дорогу»? – попросил Шарль.

– В другой раз…

Они стояли перед машинами.

– Когда уезжаешь? – поинтересовался Алексис.

– Завтра рано утром.

– Уже?

– Да, я приехал только…

Собирался сказать, по неотложному делу.

– …чтобы открыть молодой талант…

– Когда вернешься?

– В пятницу вечером.

– Может, зайдешь к нам? Я бы хотел тебе кое-что показать…

– О'кей.

– Ну, марш!

– Вот-вот…

Кейт не расслышала, что на прощание он прошептал ей в ухо.

Что тут творится? Это мне снится? А ты волшебница?

Нет. Должно быть, что-то другое. У волшебниц не бывает таких некрасивых рук…

14

И вот он снова перед домофоном по адресу Кло-дез-Орм, дом 8…

Господи, не хватало еще то недолгое время, что он мог провести в Ле Веспери, терять в этом гнусном доме…

– Иду! – ответил Алексис.

Гениально. Не придется надевать тапочки и терпеть их хозяйку.

Лука бросился Шарлю на шею.

– Куда мы идем? – спросил Шарль.

– Увидишь.

– Вот…

– Что вот?

Они втроем стояли посреди кладбища. Поскольку Алексис не отвечал, он кивнул ему, что все понял:

– Слушай, это то, что надо. Здесь она будет как раз между твоим домом и фермой Кейт. Когда ей захочется покоя, пойдет к тебе, когда развлечений – пойдет туда.

– О, я прекрасно знаю, куда она пойдет, – улыбнулся Алексис. Шарлю эта улыбка показалась грустной, и он также улыбнулся в ответ.

– Да без проблем, – снова заговорил Алексис, поднимая голову, – я свою порцию развлечений получил…

Они искали Луку, который играл в прятки с покойниками.

– Знаешь, я… То, что я тебе сказал, когда ты позвонил в первый раз, я и вправду так думаю. И по-прежнему считаю, что…

Шарль знаком прервал его, что все в порядке, не стоит оправдываться…

– Но когда я увидел, как они носятся со своей псиной, тут я…

– Баланда?

– Я бы хотел, чтоб мы съездили вместе…

Друг согласился.

***

Потом, когда они шли вдоль дороги:

– Скажи… У тебя с Кейт серьезно?

– Да что ты! Конечно, нет. Я просто женюсь на ней и усыновлю всех ее детей. А заодно и скотиной обзаведусь, раз уж так дело пошло… Лама у нас будет подружкой невесты.

Знакомый смех.

Несколько шагов прошли молча.

– Тебе не кажется, что она похожа на маму?

– Нет, – Шарль ушел в оборону.

– А по-моему, похожа… И даже очень. Она такая же. Только сильнее…

15

Шарль встретил его на вокзале, и они отправились прямо на свалку.

Оба надели белые рубашки и светлые пиджаки.

Когда они приехали, двое толстяков уже отбивали цемент.

Спрятав руки за спину, они молча смотрели, как те поднимают гроб из могилы. Алексис плакал, Шарль – нет. Вспоминал, что вычитал в Эксгумировать, перех. гл., перен. воскрешать, вспоминать.

Служащие похоронного бюро сменили могильщиков. Отнесли ее в грузовик и захлопнули его двери за ними тремя.

Оказались друг против друга, разделенные забавным столиком из ели…

– Знал бы, захватил бы карты, – пошутил Алексис.

– Только не это… С нее бы стало снова начать жульничать!

На подъемах, спусках и поворотах машинально клали руки на ту, что была затянута и перетянута – только бы не ускользнула. И положив руки, долго не убирали, исследовали прожилки дерева, украдкой лаская ее.

Говорили мало и о всякой ерунде. О работе, о проблемах со спиной, о зубах, о стоимости услуг стоматолога в столице и в провинции, о машине, которую Шарль собирался купить, о лучших местных автосалонах, торгующих подержанными авто, о ценах на парковку у вокзала, а еще о той трещине на лестничной клетке… И что об этом сказал эксперт, и об образце письма в страховое агентство, которое Шарль ему передаст.

Ни тому, ни другому, совершенно очевидно, не хотелось эксгумировать ничего, кроме тела той, которая так их любила.

И все же, в какой-то момент, конечно, не смогли без него обойтись, потому что именно он всегда веселил их и снимал напряжение, – заговорили о Нуну.

Нет. Не то, чтобы вспомнили его. Скорее ощутили его присутствие. Жизненную силу, бодрость этого маленького человечка, увешанного побрякушками, который всегда приносил им к школе булочки с шоколадом:

– Нуну… Достал ты нас с этими булочками… Принеси в следующий раз что-нибудь еще, а?

– А как же традиция, зайки мои? Традиция! – отвечал он, смахивая с них крошки. – Если я принесу вам что-нибудь другое, вы меня, в конце концов, забудете, а так, вот увидите, я оставлю вам крошки на всю оставшуюся жизнь!

Теперь они это видели.

– Надо как-нибудь съездить к нему с детьми, – оживился Алексис.

– Пфф… – фыркнул Шарль нарочито (плохой из него актер), да ты хоть знаешь, где он?

– Нет… Но можно спросить у…

– У кого? – возразил он безнадежным тоном. – В Обществе Старых Гомиков?

– Как же его звали, этого…

– Жижи Рубироза.

– Черт, именно… Ты его помнишь?

– Как раз нет. Все пытался вспомнить с тех пор, к чил твое письмо, и вот только сейчас всплыло.

– А самого-то… Ты знаешь его настоящее имя?

– Никогда не знал…

– Жижи… – задумчиво прошептал Алексис, – Жижи Рубироза…

– Да, Жижи Рубироза, добрый приятель Орланды Маршалл и Креветки Жаки…

– И как ты все это помнишь?

– Я ничего не забываю. Увы. Молчание,

– Ну… Из того, что не следует забывать… Молчание.

– Шарль… – прошептал бывший наркоман.

– Помолчи.

– И все же мы должны об этом поговорить…

– О'кей, но как-нибудь в другой раз, ладно? Каждому свой черед… Вечно вы, Ле Мены, – принял раздраженный вид, – достаете со своими психодрамами! Вот уже сорок лет терплю! Разве у живых нет права на покой?!

Потянулся за своим портфелем. Секунду на раздумье, положил его перед собой, достал папки и продемонстрировал Анук, опираясь на нее же, что вот, «как видишь, я не изменился, я все тот же молодой иностранец»,[353] который и в том же духе.

Нуну пришел бы в восторг от такой песни…

А все эти принципы, правила и инструкции «можно как мертвые листья сгрести лопатой… Воспоминания и сожаления тоже… И жизнь разлучает тех, кто… на-на-на… Потихоньку, бесшумно…»

У Коры Вокер это выходило по-другому. Нуну ее хорошо знал…[354]

– Что ты там напеваешь?

– Чепуху всякую.

***

Они приехали в Марзере около часа дня. Алексис пригласил служащих похоронного бюро пообедать в бакалею-бистро.

Те колебались. Спешат они, да и товар на солнце оставлять не любят.

– Да ладно вам… По-быстрому… – настаивал он.

– Ну, хоть червячка заморить, – усмехнулся Шарль.

И расхохотались, словно молодые оболтусы, какими они и оставались.

Допив пиво, занялись делом.

***

Когда она снова оказалась в прохладе, Алексис подошел к яме, остановился, опустил голову и…

– Мсье, пожалуйста, не могли бы вы посторониться? – прервали его,

– В чем дело?

– Слушайте, нас уже и правда время поджимает… Так что давайте сразу второго, а потом вы сможете поклониться вашим могилкам…

– Второго – это кого? – вздрогнул он.

– Ну как же… Второго…

Повернулся и обнаружил еще один гроб на треножнике перед могилой семьи Вантон-Маршанбёф, снова вздрогнул и заметил улыбку на лице своего приятеля:

– А… Это кто?

– Ну… Пораскинь мозгами… Ты что не видишь боа и розовые оборки на ручках?

Алексис сорвался, расплакался, и Шарлю пришлось долго его успокаивать.

– Как… как ты это сделал? – запинаясь, бормотал он, пока гробовых дел мастера складывали свои инструменты.

– Я его купил.

– То есть?

– Во-первых, я прекрасно помнил, как его зовут. Ну и, признаться, поразмышлял тут немного в последние месяцы… А потом поехал к его племяннику и решил дело по-простому.

– Не понимаю.

– Тут и понимать нечего. Мы сидели, выпивали, обсуждали, нормандец никак не соглашался, немыслимо, мол, на такое пойти, а мне было смешно: эти люди, которые так глумились над ним живым, теперь так дрожат над ним, мертвым… тогда я решил перестать миндальничать и грубо достал чековую книжку.

Это было потрясающе, Алекс… Грандиозно. Как в какой-нибудь новелле Мопассана… Этот кретин начал было нести какую-то околесицу о чести и достоинстве, но очень скоро встряла жена: «Знаешь, Жанно… Бойлер давно пора менять… Да и какая тебе разница, где Морису лежать, там или здесь, а? Отпеть его отпели… Нет?» Ты такое слышал, а? Его отпели… Как точно… Ну тут я спросил, сколько стоит новый бойлер. Мне назвали сумму и я, не моргнув глазом, вписал ее в чек. За такую цену, думаю, весь Кальвадос можно обогреть!

Алексис упивался.

– Подожди, самое интересное впереди… Я все аккуратно заполнил, вписал дату, место, но в тот момент, когда должен был поставить свою подпись, ручка моя повисла в воздухе:

«Знаете что… раз уж я выкладываю такие деньги, то хочу по крайней мере… Долгое молчание… шесть фотографий» – «То есть?» – «Хочу шесть фотографий. Ну… Мориса, – повторил я, – иначе никак».

Ты бы видел, как они всполошились… Нашлось только три! Звоним тетушке! У нее только одна! Авось, у Бернадетт найдется? Сынок помчался к Бернадетт! Они тем временем потрошили подряд все фотоальбомы, чуть не раздирая кальку. О! Это было нечто! В кои-то веки не он для нас, а я для него устроил спектакль… Ну, короче… Достал из кармана конверт:

– Вот они… Посмотри, какой милый… Конечно, самая удачная, где он младенец, нагишом, на звериной шкуре… Тут да, чувствуется, что он в своей стихии!

Алексис, перебирая их, улыбался:

– Возьмешь себе хоть одну?

– Нет… Оставь себе…

– Почему?

– Он же член твоей семьи…

– …

– И Анук, кстати, тоже… Поэтому я и поехал за ним…

– Я… – заговорил он, потирая нос, – не знаю, что тебе сказать, Шарль…

– Не говори ничего. Я сделал это для себя.

Потом вдруг резко наклонился вперед и сделал вид, что завязывает шнурок на ботинке.

Алексис обнял его за плечи, «по-братски», и это ему не понравилось.

То, что он сделал, он сделал для себя. Все остальное, их дружба – это было в другой жизни.

Удивившись, что Шарль идет к катафалку, окликнул его:

– Ты куда?

– Я уезжаю с ними.

– Но… А как же…

Шарль сбежал, не дослушав до конца. Завтра в семь утра у него производственное совещание, надо подготовиться, а осталась только ночь.

Уселся между двумя гробокопателями, и когда перечеркнутая табличка «Ле Марзере» осталась позади, наконец-то почувствовал, осознал, что именно так расстроило сегодня его самого.

Быть так близко к ней и не целовать… это убивало его.

К счастью, его попутчики оказались большими шутниками.

Их скорбные физиономии мгновенно преобразились, они ослабили галстуки, скинули пиджаки, и дали себе волю. Понарассказывали своему пассажиру массу баек, одна похабнее другой.

Про пукающих мертвецов, про мобильники, трезвонящие из гроба, про спрятавшихся любовниц, которые обнаруживаются во время отпевания, а некоторые покойники – такие шутники в жизни были, и такие распоряжения оставили, что «хоть стой, хоть падай», а уж чего их психи-родственники вытворяют, обхохочешься, историй до гроба хватит, в общем тот еще кладбищенский юмор.

Анекдоты смолкли, им на смену пришли «Радио-умники».

Плоско. Глупо. Пошло.

Шарль не отказался от предложенной ему сигареты, выкурил и, выбрасывая окурок в окно, выкинул заодно и траурную повязку.

Усмехнулся, попросил Жан-Клода сделать погромче, вернулся к жизни и сосредоточился над вопросом какой-то мадам Попе.

Из города Жопе.

16

Середина сентября. В прошлые выходные он собрал два килограмма ежевики, обернул двадцать четыре учебника (двадцать четыре!) и помог Кейт подточить козе копыта. Клер приехала с ним, заняла место Dad у медных тазов с вареньем и часами болтала с Ясином.

Накануне на нее сильное впечатление произвел кузнец, и она уже собиралась переквалифицироваться и заделаться Леди Чаттерли.[355]

– Вы видели, какой у него торс под кожаным фартуком? – томно восклицала она весь день.

– А Кейт? Ты видела?

– Брось. Да он чокнутый…

– Откуда ты знаешь? Ты что, его тестировала? Подождала, пока ее брат вышел в соседнюю комнату, и подмигнула ей, что, да, однажды этот молоточек ударил по ее наковальне…

– И все же, все же, – вздыхала адвокатша, – такой торс…

Через несколько часов, блаженствуя на подушках, Кейт спросит у Шарля, выдержит ли он зиму.

– Я не понимаю, о чем ты спрашиваешь…

– Тогда забудь, – шепнула она, поворачиваясь и отстраняя его руку, чтобы улечься на живот.

– Кейт?

– Да?

– Твой вопрос можно понимать по-разному…

– …

– Чего ты боишься, любимая? Меня? Холода? Или что зима будет слишком долгой?

Всего.

Вместо ответа долго ласкал ее.

Волосы, спину, bottom.[356]

Перестал сражаться со словами.

Они больше не нужны.

Снова услышать ее стоны.

И пусть спит.

Сейчас он сидит в кабинете и пытается разобраться в результатах испытаний арок на сопротивление неравномерным нагрузкам…

– Это что за бредятина? – Филипп выскочил из своего кабинета, потрясая пачкой бумаг.

– Не знаю, – ответил Шарль, не отрывая глаз от монитора, – а в чем дело…

– Подтверждение участия в каком-то дурацком тендере на строительство идиотского банкетного зала в Петаушноке-Мухосранском! Вот что!

– Вовсе он не идиотский, этот мой банкетный зал, – спокойно ответил Шарль, склоняясь над графическим планшетом.

– Шарль… Что это за бред? Я узнаю, что на проошлой неделе ты летал в Данию, что ты собрался снова работать на старика Сизу, а теперь этот…

Поняв, что за монитором не отсидишься, он выключил компьютер, откатился назад, схватил пиджак и спросил:

– У тебя есть минутка выпить со мной чашечку кофе?

– Нет.

– Придется найти.

Тот пошел было в их офисную кухонку:

– Нет, не здесь. Давай спустимся. Мне надо сказать тебе пару слов…

– И о чем же ты хочешь со мной поговорить? – вздохнул партнер, уже на лестнице.

– О нашем с тобой брачном контракте.

***

Между ними стояло уже пять пустых чашек.

Конечно, Шарль не стал с ним делиться, как трудно удержать за рога напуганную козу, когда ей делают педикюр, но все же рассказал достаточно для того, чтобы напарник понял, на каком ковчеге он отправился в плавание.

Молчание.

– Но… Как это… Кой черт понес тебя на эту галеру?[357]

– Чтобы пристать к берегу, – засмеялся Шарль.

Молчание.

– Знаешь поговорку про деревню?

– Валяй…

– «Днем скучно, ночью страшно».

Улыбался. Решительно не понимал, как в этом доме может быть хоть мгновение скучно и чего можно бояться, если тебе повезло спать в объятиях такой героической женщины…

Да еще с такой красивой грудью…

– Что ты все молчишь да улыбаешься, как идиот… – продолжал он удрученно.

– …

– Тебе очень скоро все это осточертеет.

– Нет.

– А я уверен… Это сейчас ты в облаках витаешь, влюблен, но… черт! Мы ведь уже с тобой знаем, что такое жизнь, разве нет?

(Филипп как раз находился в процессе развода с третьей женой).

– Да нет… Я-то как раз не знаю…

Молчание.

– Эй! – продолжал Шарль, хлопая его по плечу, – я не собираюсь оставлять дело, я просто хотел тебя предупредить, что теперь буду работать по-другому…

Молчание.

– И такая заварушка из-за женщины, с которой ты едва знаком, которая живет в пятистах километрах отсюда, у которой уже пятеро своих шалопаев и которая носит носки из козьей шерсти?

– Именно…

Опять молчание, очень долгое.

– Знаешь, что я тебе скажу, Баланда…

(Ох уж этот снисходительно-благожелательный тон знатока мух и колбасных обрезков… Тьфу!)

Компаньон повернулся, подзывая официанта, и закончил фразу:

– Это замечательный проект.

И еще, придерживая дверь:

– Слушай… Мне кажется, или ты уже попахиваешь навозом?..

17

В первый раз отец не вышел встречать их к ограде.

Шарль обнаружил его в подвале, в полной растерянности, он не понимал, зачем он сюда спустился.

Поцеловал его и помог подняться в квартиру.

Еще больше расстроился, рассмотрев его при свете. Как изменилось его лицо.

Кожа огрубела. Пожелтела.

К тому же… Он весь порезался, бреясь к их приезду…

– Папа, в следующий раз я подарю тебе электробритву…

– Брось, сынок… Не траться…

Довел его до кресла, сел напротив и долго вглядывался в его поцарапанное лицо, надеясь найти в нем что-нибудь более ободряющее.

Анри Баланда, этот величественный старик, почувствовал это и сделал все, чтобы отвлечь внимание единственного сына.

Но пока он пудрил сыну мозги своим садом и кухней, тот невольно погружался в раздумья о ближайшем будущем.

Значит, он тоже скоро умрет… И так без конца?

Не завтра. И, будем надеяться, не послезавтра, но… Анук была совершенно права, когда говорила. Мистенгета отдал Алексису, а в память о ней останется только одно: жизнь.

Как дар.

Закудахтала мать, и отвлекла его от глубокой философии на мелких местах:

– А как же я? Ты что, меня даже не поцелуешь? Ты только стариков в этом доме замечаешь, да? – она тряхнула своим париком. – Господи помилуй… Что это за прическа… Никогда с этим не смирюсь… У тебя же были такие замечательные волосы… Что ты смеешься, как дурачок?

– Потому что твое наблюдение стоит всех тестов ДНК! Такие замечательные волосы… Только родная мама могла сморозить эдакую глупость!

– Если бы ты действительно был моим сыном, – процедила она сквозь зубы, – в твоем возрасте ты бы был полюбезнее, можешь мне поверить…

Дал ей прижаться к своей шее, так гладко выбритой…

Едва ужин закончился, оба оболтуса убежали наверх досматривать фильм, а Шарль сначала помог матери убрать со стола, потом отцу – разбирать бумаги.

Пообещал ему, что на следующей неделе заедет вечерком и поможет заполнить налоговую декларацию.

Пообещал это ему, а себе, что будет приезжать к ним каждую неделю этого финансового года…

– Рюмочку коньяка?

– Спасибо, папа, но ты же знаешь, мне сегодня ехать… Кстати, а где ключи от твоей машины?

– На консоли…

– Шарль, это глупо – так поздно выезжать в такую давнюю дорогу… – вздохнула Мадо.

– Не беспокойся. Я же не один, со мной два таких трепача…

Кстати… Пошел в коридор и, ступив ногой на первую ступеньку лестницы, крикнул им, что пора ехать.

– Эй! Вы слышали?

Ключи… Консоль…

– Как же так? – удивился он. – А что вы сделали с зеркалом?

– Мы его отдали твоей старшей сестре, – отозвалась мать, откуда-то из глубин посудомоечной машины. – Да, она очень его хотела… В наследство, авансом…

Шарль смотрел на пятно, оставшееся на стене от зеркала. Ведь именно здесь, подумал он, подумал я, почти год назад я потерялся.

Здесь на подносе его ждало письмо Алексиса.

Я смотрел перед собой и видел не отсутствующий взгляд человека, сраженного двумя словами, а лишь большой белый прямоугольник, как-то вызывающе выделяющийся на грязно-сером фоне.

Никогда еще не чувствовал себя столь похожим на свое отражение.

– Сэм! Матильда! – крикнул я, – вы как хотите, а я уезжаю! Я расцеловал родителей и сбежал с крыльца резво, точно в шестнадцать лет, когда сматывался к Алексису Ле Мену.

Чтобы знакомиться с би-бопом,[358] сигаретами и алкоголем, оставшимся на дне бутылок от той, что опять дежурила в ночь, с девчонками, которые никогда не оставались надолго, потому что джаз мол «фигня», а не музыка, и потом утешаться Чарли Паркером…[359]

Я сигналю.

Соседи…

Мама, наверное, меня проклинает…

Жду еще две минуты, а потом – тем хуже для них.

Ну в самом деле! Это уже перебор: вдвое больше заданий по математике, втрое больше по физике, по всей кухне развешаны фотографии Рамона, все ножи измазанны Nutella, а в прошлый четверг в четверть первого пиши им развернутый комментарий по «Племяннику Рамо»!

Каждый вечер я приношу им свежий багет, стараюсь обеспечить сбалансированный рацион питания, всякий раз, стирая их джинсы, выворачиваю их карманы и спасаю кучу всякого хлама, терплю, когда они хлопают дверьми и перестают друг с другом разговаривать, терплю, когда они запираются и хихикают до утра, плюю на их дебильную музыку, не реагирую на их попреки: мне, мол, не понять все тонкости техно и тектоники, я… На самом деле, все это меня не напрягает, но они не смеют отнимать у меня ни секунды, когда я еду к Кейт.

Ни одной.

У них-то вся жизнь впереди…

Я все-таки дал слабину и ехал очень медленно, и на ближайшем светофоре, запыхавшиеся и взбешенные, они меня догнали.

Опять та же песня: дерутся за право сесть впереди.

Сейчас моя очередь.

Неа, моя.

Я проезжаю еще несколько сантиметров, чтобы они побыстрей определились. Стучат по кузову, плевать им уже на то, кто где сидит, осыпают меня ругательствами и оставляют сидеть впереди одного.

– Черт, ты замучал, Шарль!

– Точно, ага… Достал…

– Ты что, влюбился что ли?

Я улыбаюсь. Размышляю, что бы им такого сказать, этим недотепам, чтобы утереть им нос, а потом думаю: ладно тебе… это же молодость…

Вот она – позади…

[1] Нуну (Nounou) – няня (франц.).

[2] Наслаждайся (англ.).

[3] Сьюзан вниз тебя ведет

К себе, а там река течет.

Слышишь, лодки проплывают,

Хочешь с ней остаться,

Пусть и знаешь, что безумна…

(слова из песни канадского поэта и певца Леонарда Коэна «Сьюзан»)

[4] Потому ты здесь и хочешь быть.

[5] Имеются в виду могилы великих французов в Пантеоне.

[6] For he's touched our perfect bodies with his mind.

Перефразировка последней строки каждого куплета песни Леонарда Коэна «Сьюзан».

[7] «Знаменитый синий плащ».

[8] Питер Селлерс (1925-1980) – псевдоним популярнейшего комика британского кино (испектор Клузо в «Розовой пантере»).

[9] Знаменитый книжный магазин «Жибер Жозеф» на бульваре Сен-Мишель.

[10] Имеется в виду, скорее всего, Le Bon marché, старейший супермаркет Парижа, построенный Гюставом Эффелем и открытый в 1852 г.

[11] Не волнуйся, моя радость, все будет хорошо (англ.).

[12] «Eau precieuse» – французская марка косметических средств для подростковой кожи.

[13] Хохмач из комикса про Тентена.

[14] Champion – сеть супермаркетов среднего уровня.

[15] Бернар Арно (р. 1949), совладелец LVMH – крупнейшей в мире компании по производству предметов роскоши.

[16] Сеть супермаркетов, конкурирующая с сетью «Чемпион».

[17] Taittinger – фамильная марка шампанского.

[18] Себастьян Ле Престр маркиз де Вобан (1633-1707), маршал Франции, крупнейший реформатор, считающийся предтечей эпохи Просвещения.

[19] Это важнейшая составляющая кухни (англ.).

[20] колоссальный (англ.).

[21] Музей традиционного искусства Африки, Азии, Океании, Южной и Северной Америки (не европейских цивилизаций), построенный на набережной Бранли в Париже по проекту Жана Нувеля, при поддержке Жака Ширака, возглавившего церемонию открытия музея в июне 2006 года.

[22] Два громких проекта 90-х гг., реализованных при поддержке Франсуа Миттерана.

[23] SOS Pathos – ночная радиопередача, которую на протяжении двадцати лет вела диктор «Маша». Ей звонили слушатели и в прямом эфире обсуждались их психологические и сентиментальные проблемы.

[24] Caterpillar – известная марка строительной техники.

[25] Телевизионная передача «La dramatique du samedi soir», где представляется какой-нибудь спектакль, выходит на французском телевидении каждый вечер в субботу.

[26] Белое или розовое греческое вино со смоляным привкусом.

[27] Легко отклеивающийся, не оставляющий следов «пластилин», которым удобно крепить к стене постеры, фотографии и т. п.

[28] Стань звездой немедленно (англ.).

[29] Корто Мальтезе – главный герой знаменитого итальянского комикса, созданного Уго Праттом, переведенного на многие языки и легшего в основу анимационного сериала.

[30] Ski-pass (англ.) – билет, дающий право пользования горнолыжным подъемником.

[31] Чесни Генри Бейкер (1929-1988), легендарный джазовый музыкант (труба, фортепиано, вокал).

[32] Джеймс Байрон Дин (1931-1955), актер. Фильмы «Бунтовщик без причины» и «К востоку от рая» сделали его кумиром американской молодёжи 50-х годов.

[33] Джерри Маллиген (1927-1996), американский джазовый саксофонист, композитор, аранжировщик, один из основателей стиля «кул». В 50-е годы играл в одном квартете с Бейкером, это был один из известнейших джаз-бандов своего времени.

[34] Шлягеры Чета Бейкера.

[35] В сентиментальном настроении. Старая любовь. Эти сумасшедшие вещи. Мое сумасшедшее сердце. Загулявшая леди. Я никогда раньше не любил. Только ты и никто другой. Если бы тебе довелось увидеть меня сейчас. Я ждал тебя. Возможно, я ошибаюсь, (англ.).

[36] Гулящая женщина (англ.).

[37] Сентябрьская песня (англ.).

[38] Концертный зал в Париже.

[39] «Как прежде» – популярная итальянская песня (слова Марио Панцери, музыка Винченцо ди Паола и Сандро Таккани) 1958 года, исполнялась также на французском (Далида) и английском (Воэн, Босуэл, Эрл и др.)

[40] Война и мир. Том 3. Часть 2. Глава XXXIII. Толстой Л. Н. Собрание сочинений в 22 тт. Т. 6. М., 1980. С. 247.

[41] Имеются в виду фильмы Marx Brothers (Groucho, Harpo&Co).

[42] Вы…вы имеете в виду… мзр? (англ.).

[43] HLM – социальное жилье во Франции.

[44] Здесь: Простите, сэр (англ.)

[45] Резиденция французского Посла на Большой Якиманке в Москве.

[46] Марка виски.

[47] Марка сигарет.

[48] Мультфильм о диком Западе, режиссеры Моррис и Рене Госинни.

[49] Персонажи вселенной «Звездных войн».

[50] Вопросы экологии в строительной индустрии, (англ.).

[51] Самый западный департамент материковой Франции, выдающийся в Атлантический океан, область Бретань. Название переводится как «край света».

[52] Главный герой популярного мультсериала про бродячего моряка Попейе, с неизменной трубкой во рту, разговаривал он исключительно своими мускулами, а в трудную минуту, чтобы обрести недюжинную силу и победить злого верзилу-моряка, наедался шпинату.

[53] Сеть хозяйственных супермаркетов.

[54] Гипермаркет.

[55] Скоростное метро, связывающее Париж с пригородами.

[56] Космический корабль героического повстанца Хана Соло, героя «Звездных войн».

[57] Достижения в области строительных технологий, (англ.)

[58] Алваро Сиза (р. 1933), знаменитый португальский архитектор. Альбер Лапрад (1883-1978), французский архитектор. Ле Торонэ – цистерцианское аббатство в Провансе, характерный образец цистерцианского зодчества XII в.

[59] С вами все в порядке? (англ.).

[60] Среда – выходной день в школе.

[61] Легкая ткань из шерсти парнокопытного животного семейства верблюдовых.

[62] На набережной Круазетт в Каннах находится Дворец Фестивалей.

[63] Аллюзия на стихотворение «Разбитая ваза» (или «Разбитый сосуд») Рене Сюлли-Прюдома (1839-1907), первого лауреата Нобелевской премии по литературе.

[64] Шарль Трене (1913-2001) – легендарный французский шансонье (певец и сочинитель песен).

[65] Тино Росси (1906-1983). Певец и актер, корсиканец по происхождению. Автор популярной песни «Маленький Дед Мороз».

[66] Парнокопытное семейства верблюдовых.

[67] Tais-toi-mon-Cœur, духи образца 1925 г., от дома Дреколь, с 1944 года выпускались под маркой Герлен.

[68] Цистерцианское аббатство, основанное королем Людовиком IX Святым в XIII веке.

[69] В XII-XIII вв. послушники и монахи ордена цистерцианцев считались лучшими архитекторами, каменщиками и инженерами Западной Европы.

[70] Фернан Пуйон (1912-1986) – видный французский архитектор, урбанист, автор романа «Дикие камни», посвященного истории аббатства Ле Торонэ и написанного от лица основавшего его монаха.

[71] Миллионер-скряга из мультсериала Уолта Диснея «Утиные истории».

[72] Железобетон (англ.).

[73] Окруженный крытой галереей внутренний двор монастыря.

[74] Перефразированная строчка из известной песни Шарля Трене.

[75] Названия парижских кабаре.

[76] Парижское кабаре.

[77] Псевдоним французской певицы, актрисы, урожденной Маргерит Буль (1891-1951), блиставшей на парижской сцене в 20-30-х годах XX века.

[78] Перефразированная строчка из шлягера знаменитой французской певицы и актрисы Барбары (1930-1997).

[79] Лео Ферре (1916-1993) – поэт, певец, композитор, автор и исполнитель знаменитого шлягера «Все отлично» (C'est extra).

[80] Лурд – знаменитый центр паломничества во Франции

[81] День Гнева (лат.) – начальные слова второй части католического реквиема.

[82] Фильбер Морис д'Окань (1862-1938), французский математик, преподавал, в частности, в Институте мостов и дорог, где написал «Курс начертательной геометрии и геометрии бесконечно малых величин» (1896).

[83] «Живой» или «движущийся» сад (jardin en mouvement) – концепция современного французского садовода, ботаника, пейзажиста, энтомолога и писателя Жиля Клемана (р. 1943), профессора Высшей школы ландшафтного дизайна в Версале. Во имя единения человека с природой растения в таком саду не огораживаются, им оставляется свободное пространство для распространения, в результате чего «живой сад» каждый год меняет свой облик согласно естественному ходу развития растений.

[84] Пиф-паф, мой малыш застрелил меня (англ.). Слова из песни Нэнси Синатра (р.1940).

[85] Скульптурное украшение в виде головы человека или животного, напоминающее маску.

[86] Passage du Desir.

[87] Rue Gît-le-Coeur.

[88] Робер Дуано (1912-1994) – знаменитый французский фотограф.

[89] Дом 29 по улице Рапп в Париже, великолепный особняк в стиле ар-нуво, созданныйЖюлем Лавироттом (1864-1929), в 1903 был назван лучшим фасадом года. Женская голова, вписанная в скульптурное убранство главного входа, считается портретом его жены.

[90] Сен-Жермен-л'Оксерруа, церковь к востоку от Лувра, основанная в VII в., но дошедшая до нас после многочисленных перестроек. В скульптурном убранстве этого храма есть миниатюрное изображение земли, из которой выползают крысы, а их подстерегает кошка. Возможны различные символические толкования этого средневекового иконографического сюжета, известного и по другим памятникам (Ле Мен, Карпантрас, Шампо). В случае парижской церкви, возможно, речь идет о преступниках, которые покидают разоренную ими землю и в наказание попадают в лапы дьявола.

[91] Нина Симон (1933-2003) – знаменитая американская певица, пианистка, композитор, аранжировщица, звезда мирового джаза.

[92] Я пою просто, чтобы знать, что я живу (англ.).

[93] Мужской журнал

[94] Комикс про собаку Пифа

[95] Героиня фильма М. Паньоля «Жена булочника». Героиня фильма М. Паньоля «Жена булочника». Нина Симон (1933-2003) – знаменитая американская певица, пианистка, композитор, аранжировщица, звезда мирового джаза.

[96] Красное вино перед подачей принято «шамбрировать», т. е. доводить его до «комнатной» температуры в 16-17 градусов, идеальной для дегустации.

[97] Павильон Арсенала – постоянная архитектурная экспозиция.

[98] Знаменитая песня Саймона и Гарфанкела.

[99] Помилуй Бог, миссис Робинсон… (англ.).

[100] Поздравляю, charles.balanda, ты когда-нибудь спрашивал себя, достаточно ли длинен твой пенис? (англ.).

[101] Перефразированная строка из стихотворения Дю Белле (… -…) «Блажен, кто странствовал подобно Одиссею…» в переводе В. Левика.

[102] Во Франции архитектор несет ответственность за сданный объект в течение десяти лет после окончания строительства.

[103] Памятник французскому поэту Артюру Рембо (1854-1891) работы Жан-Робера Ипустеги. Фигура разломлена надвое, что должно символизировать трагическую судьбу поэта, его вечное стремление к бродяжничеству и бунту. Поэтому скульптор назвал памятник «путник в башмаках, взлетевших к верху» (l’Homme aux semelles devant), основываясь на созвучии со знаменитым прозвищем, которое Артюру Рембо дал его друг, поэт Поль Верлен: «Путник в башмаках, подбитых ветром» (l’Homme aux semelles de vent).

[104] Раскладной диван

[105] Здесь: высокая любовь – в куртуазном кодексе любви.

[106] Персонаж из испанского мультфильма: цыпленок со скорлупкой на голове, который постоянно жалуется: «это не честно».

[107] Престижная архитектурная премия.

[108] «Безумный Нью Йорк» – архитектурный манифест и своего рода путеводитель по Нью-Йорку, написанный знаменитым современным голландским архитектором Ремом Колхасом в 1978 году.

[109] Влиятельные лица (англ.).

[110] Покупайте американские товары, сами знаете… (англ.).

[111] Персонаж известного комикса Эрже, ловкий и изобретательный вожак скаутов.

[112] Л. Толстой. «Война и мир», т. 4.

[113] Здесь: попрактиковаться в английском (англ.).

[114] Стиль ар-нуво французские критики пренебрежительно называли «лапшей».

[115] Кольцо бульваров, носящих имена наполеоновских маршалов, так называемые бульвары Маршалов.

[116] 90 «Гольдберг-вариации», или четвертая часть «Упражнений для клавира», И.С. Бах. «Ода Шарлю Фурье», А. Бретон (1896-1966). Анри Кале (1904-1956), французский писатель (настоящее имя Раймон-Теодор Бартелмесс), большинство его романов о жизни простых парижан первой половины XX века.

[117] Le Bal des Laze, песня Мишеля Польнарефа, где говорится о несчастной любви лирического героя к аристократке Джейн, которая танцует на балу со своим женихом, лирический герой должен быть повешен на следующее утро.

[118] Искаженное название благотворительной организации «Discilples d'Emaus».

[119] Сильно изуродованный герой одноименного фильма Дэвида Линча (1980).

[120] Loaded dice – шулерская игральная кость, одну сторону которой «нагружают», добавляя немного свинца (англ.).

[121] Ecole nationale des Beaux-Arts. Одно из самых почтенных художественных учебных заведений Франции.

[122] Знаменитое кафе начала XX века напротив Северного вокзала в Париже, памятник архитектуры.

[123] Символ Барселоны, собор Святого Семейства, незавершенный шедевр Антони Гауди.

[124] Создатели соответствующей части Лувра.

[125] Питер Райс (1935-1992) – ирландский инженер, Уистан Хью Оден (1907-1973), знаменитый английский поэт, критик, драматург, среди прочего писавший замечательные стихи на шекспировские темы.

[126] В крайней растерянности (англ.).

[127] Пригород Парижа.

[128] Расслабься, не беспокойся (англ.).

[129] Жан-Филипп Ланкло, дизайнер, преподаватель колористики в Высшей школе декоративных искусств в Париже, автор известной теории «географии цвета», вместе с супругой Доминик опубликовал серию популярных книг о цветовой палитре Франции и связи архитектуры с ландшафтом.

[130] Майлз Дэвис (1926-1991), известный американский джазовый композитор и трубач.

[131] По католическому календарю 9 августа, в числе прочих, поминают святых великомучеников Амура (VIII в.) и Автора (V в.).

[132] Басня Лафонтена «Лев и крыса».

[133] Из «Соответстий» Шарля Бодлера (1821-1867) в переводе К. Бальмонта.

[134] Навесные бойницы, в средневековых крепостях располагавшиеся в верхней части стен и башен, со второй половины XIX века в качестве декоративного элемента использовались в архитектуре неоготики и неоренессанса, до сих пор воспринимаются как типичный элемент, символ, настоящего замка.

[135] Ugly, Hideous – безобразный, мерзкий, страшный (англ.).

[136] Знаменитый рыцарь-крестоносец, отвоевавший Иерусалим у мусульман в XI в.

[137] Аллюзия на ламу из комиксов про Тентена, где лама плюется в капитана Хаддока.

[138] Большие горшки, которые можно встретить в садах французских замков, распространенные с эпохи Возрождения, откуда и название.

[139] Жозеф Фердинанд Шеваль (1836-1924), более известный в истории т. н. наивного искусства как Почтальон Шеваль, тридцать лет проработал почтальоном в родном департаменте Дром, к югу от Лиона. В свободное от работы время в течение многих лет строил «идеальный дворец» из камней, которые собирал во время работы, отмеряя пешком ежедневно по двадцать километров. В конце жизни, создав это удивительное произведение зодчества и фантазии, в настоящее время памятник архитектуры под охраной государства, этот мечтатель был горячо поддержан Пикассо, Бретоном и некоторыми сюрреалистами. Андре Мальро называл «идеальный дворец» единственным памятником наивного искусства в архитектуре.

[140] Отсылка к началу романа «По направлению к Свану», где описывается дом в г. Комбре, в котором Марсель Пруст провел свое детство, к воспоминаниям, с которых начинается поиск утраченного времени.

[141] Французский вариант произношения.

[142] Увы (англ.).

[143] Арабское блюдо из зажаренного на костре барашка.

[144] Сверчок из «Пиноккио» Карло Колоди в диснеевской экранизации – мудрый и благородный сверчок, «совесть» деревянного мальчика.

[145] Да, красивая, но настоящая обезьянка. (англ.).

[146] Здесь: моего затруднительного положения (англ.).

[147] Популярнейшая разновидность игр-викторин.

[148] Анри Гийомэ (1902-1940) – один из пионеров французской авиации, друг А. де Сент-Экзюпери.

[149] Дорога (итал.). Фильм Федерико Феллини (1954).

[150] Комедия Клода Зиди.

[150_1] Фред Астер (1899-1987), известный американский актер.

[151] Жюль Ферри (1832-1883), видный французский политик, государственный деятель, за принятые им меры по лаицизации французской системы среднего и высшего образования, враги реформ прозвали его «изгнанником Бога из школы».

[152] République Francaise – обычная надпись на школьных зданиях. На старых школах и колледжах, где мальчики и девочки учились отдельно, входы в помещения тоже были отдельными и над ними делали соответствующие рельефные надписи.

[153] Главный герой первого полнометражного фильма Жака Тати «Праздничный день» (Jour de fête, 1949 год) – почтальон Франсуа, участвующий в устройстве праздника на главной площади провинциального захолустья.

[154] Джуди Гарланд (1922-1967), знаменитая американская актриса и певица.

[155] По правде сказать, сейчас я чувствую себя скорее как Железный человек. – Я так и знала, что вы говорите по-английски, (англ.) «Железный человек» (Tin Man) – американский телефильм по книге «Волшебник из страны Оз» Фрэнка Баума.

[156] Разобраться в ваших… мотивах (англ.).

[157] Родной? По папиной стороне, английский, (англ.).

[158] Эй вы, чертов лгун, зачем говорили «Очень рассчитываю», когда самому наплевать? (англ.).

[159] «Обдумать надо мысль и лишь потом писать / Пока неясно вам, что вы сказать хотите./ Простых и точных слов напрасно не ищите». Буало «Поэтическое искусство», пер. Э.Л. Линецкой.

[160] Так что же? (англ.)

[161] До свидания, пока, прощайте (англ.).

[162] «Лихорадка субботней ночью» – фильм режиссера Дж. Бедхема (1977 г.).

[163] Пансионаты коттеджного типа, расположенные в самых заповедных и живописных уголках Голландии, Франции, Бельгии и Германии.

[164] Так в старорежимной Франции назывались кварталы, служившие убежищами для бродяг и всякого сброда.

[165] Школа-интернат (англ.).

[166] Гастон Лагафф – персонаж популярных бельгийских комиксов.

[167] Звучит правильно (англ.).

[168] Привет, дорогой, видел сегодня лису? (англ.).

[169] Здесь: «девушка месяца» с центрального разворота «Плейбоя».

[170] Бог мой! (англ.).

[171] «Я покажу тебе иное,

Нежели тень твоя утром, что пред тобою шагает,

Или тень твоя вечером, что встает пред тобою,

Я покажу тебе твой страх в горсти праха»,

неточная цитата из «Похорон мертвеца» Т.С. Элиота, пер. С. Степанова).

[172] Сидеть! (англ.).

[173] «Папа» из американского сериала «Маленький домик в прериях» (1974-1983)

[174] Словно студень (англ.).

[175] Музыкальный стиль шестидесятых годов XX века.

[176] Нянечка (англ.).

[177] Спасибо, Дживс (англ.) (Отсылка к романам П. Вудхауса).

[178] Писательница, поэтесса, садовод (1892-1962). Ее сад при замке Сиссингхёрст считается одним из красивейших в Великобритании.

[179] Дура старая (англ.).

[180] Dupont и Dupond – сыщики из комиксов про Тентена.

[181] Последний по очереди, но не по значению (англ.).

[182] Очень (англ.).

[183] Жорж де Латур, знаменитый французский живописец XVII-го века.

[184] Английское «brother-in-law» буквально означает «брат по закону», французское «beau-frere» – «прекрасный брат».

[185] Роальд Даль (1916-1990), английский писатель, автор нескольких книг для детей, в том числе упоминаемой ниже «Дэнни, чемпион мира».

[186] Буквально: живой, оживленный (англ.).

[187] В замешательстве (англ.).

[188] У нас все будет в порядке (англ.).

[189] Тетя (англ.).

[190] «Эллен Черрингтон», произнесенное на французский манер.

[191] Плюшевый мишка (англ.).

[192] Точно. В оцепенении (англ.).

[193] Вечеринка в саду (англ.).

[194] Герои популярного мультсериала.

[195] Телефон доверия (англ.).

[196] Самообладание (англ.).

[197] Подозрительно (англ.).

[198] Ах, дорогая, мне так жаль тебя, но… ты когда возвращаешься? (англ.).

[199] Как обычно (англ.).

[200] Что ж… Возвращаемся в ад… (англ.).

[201] Престижная выставка цветов в Лондоне.

[202] Вирус круглых пятен (англ.).

[203] Хорошо (англ.).

[204] Абсолютно ненормальная ситуация (англ.).

[205] Абсолютно ненормальная ситуация (англ.).

[206] Здесь: приятно (англ.).

[207] Дражайшие друзья (англ.).

[208] Папа (англ.).

[209] Думаю, я никогда не говорила по-французски так хорошо, как… (англ.).

[210] Ср.: Пьер Корнель. Гораций. Действие III; явление VI.

Юлия:

Но что же должен был он сделать?

Старый Гораций:

Умереть

Иль в дерзновении предсмертном – одолеть.

Пер. Н. Рыковой.

[211] Боже правый (англ.).

[212] Помогите (англ.).

[213] брошен (лат.)

[214] «Угодно нечетное богу». Вергилий. Буколики. Экл. 8, 74 (пер. С.Шервинского).

[215] Фунтами и унциями, кружками, столовыми ложками, футами, дюймами (англ.).

[216] Это у них в крови (англ.).

[217] Искаженная латынь: простое одиночество Самообладание (англ.).

[218] Жизнь – сука

А потом

Ты умрешь (англ.).

[219] Les Vesperies, ср. лат. «vesper» – «вечер», «закат».

[220] Американское общество по изучению каштановых деревьев (англ.).

[221] Кинезитерапия считается во Франции особенно эффективной при бронхиальных заболеваниях у детей.

[222] Здесь: в довершении всего (буквально: глазурь на торт) (англ.).

[223] Здесь: никакая (англ.).

[224] Глупости (англ.).

[225] Суперженщина (англ.).

[226] Карен Бликсен (1885-1962), датская писательница, с 1914 по 1931 г. жила в Кении. Самый известный роман: «Прощай, Африка».

[227] Аллюзия на лозунг журнала: «Нас читают в каждом гнезде».

[228] Жизнь была настоящей сукой (англ.)

[229] Дерьмо (англ.).

[230] Англо-французский словарь.

[231] Игра по правилам (англ.).

[232] Художники Дункан Грант (1885-1978) и Ванесса Белл (1879-1961) входили в так называемую группу Блумсбери (по названию старинного квартала в Лондоне), объединявшую английских интеллектуалов, художников, писателей (Вирджиния Вульф), политиков и экономистов. Группа просуществовала до начала Второй мировой войны. С 1916 г. Грант и Белл с двумя ее детьми обосновались в сельском доме Чарльстон, неподалеку от Льюиса, в графстве Сассекс, украсив его живописью и разнообразным причудливым декором. Сейчас в этом доме музей группы Блумсбери.

[233] Лепешки, сливки и джем (англ.).

[234] В восхищении (англ.).

[235] Изящное английское ругательство.

[236] Имеется в виду позднесредневековая немецкая легенда, записанная, в частности, братьями Гримм. Жители Гамельна попросили одного флейтиста своей игрой выгнать из города крыс. Он вывел их из города и утопил в реке Везер. Но жители не расплатились с ним, и в отместку он выманил игрой из города детей, они последовали за ним и исчезли.

[237] Зоопарк? Что-то вроде пансионата? Лагерь хиппи? (англ.).

[238] «Титир, ты, лежа в тени широковетвистого бука». Вергилий. Буколики. Экл. I, 1 (Пер. С. Шервинского).

[239] Amaryllis belladonna (лат.) – цветок Амариллис, родом из Южной Африки, назван в честь прекрасной пастушки Амариллиды, образ которой воспевали многие античные поэты, в том числе Вергилий.

[240] Элементарно, дорогой Ватсон (англ.).

[241] Мы гордимся тобой, сказал он (англ.).

[242] Держи, оно пригодится, когда тебе нужно будет заставить себя уважать (англ.).

[243] Не волнуйся, папа, нет туг никакой жертвы (англ.).

[244] Эдвард Морган Форстер (1879-1970), некоторое время близкий группе Блумсбери, цитируется его эссе «Два тоста за демократию» (1951).

[245] Кобаяси Исса (1763-1827) – японский поэт, великий мастер хайку. Перевод В. Марковой.

[246] Барсук. Оздоровительный крем. Восстанавливает натруженные руки (англ.).

[247] Буквально. «Свадьба» (англ.). Сорт розы, до 7 м в высоту, выведен в середине XX века сэром Фредериком Стерном, в Великобритании.

[248] Автор музыки к фильмам Феллини, в частности, к «Дороге».

[249] Видимо, имеется в виду, конференция международного масштаба по вопросам охраны окружающей среды, сельского хозяйства и налогообложения, прошедшая в Париже в октябре 2007 г. На улице Гренель в Париже расположено Министерство Труда.

[250] Цель, обратная задачам алхимиков, занимавшихся получением золота из свинца.

[251] Знаменитый парижский отель на Вандомской площади.

[252] La Prairie – буквально: луг, прерия (фр.) – дорогой крем швейцарского производства.

[253] Профессиональный журнал архитекторов и строителей.

[254] Альфонс де Ламартин (1790-1869) «Одиночество»: «Нет в мире одного – и весь мир опустел» (Пер. Ф. Тютчева)

[255] Родинки (англ.).

[256] Милыми (англ.).

[257] Знаменитый французский (англ.).

[258] Обещаешь? Обещаю (англ.).

[259] Здесь: черт побери! (англ.).

[260] Здесь: Я тоже (англ.) (вариант написания me too).

[261] П. Б. Трэн. Башня. Внешние структуры (англ.).

[262] Горная Шотландия

[263] Древний религиозный символ Всеведения Божия, использовался масонами, в США встречается на каждом шагу, так как присутствует на однодолларовых банкнотах.

[264] Здесь: Приезжие (англ.).

[265] Стойте! (англ.).

[266] По-английски you're welcome значит «пожалуйста», welcome – «добро пожаловать».

[267] Здесь: Избранное (англ.).

[268] «Жители одного города» – произведение Томаса Гарди (1840-1928), классика английской литератутры. Писатель родился в семье провинциального подрядчика-строителя, потомка оскудевшего рыцарского рода. Изучал архитектуру, работал в архитектурных мастерских.

[269] «Больше чем слова». Princeton Architectural Press, 2005. Исследование современного американского искусства.

[270] Смитсониан архив американского искусства (англ.).

[271] Дорогие мама и папа, смотрите, как Джоджо лопает фрукты! (англ.)

[272] О, как бы мне хотелось быть с тобой (англ.).

[273] Да, ответил он (англ.).

[274] Сын мой (англ.).

[275] Ове Наквист Аруп (1895-1988), датско-английского происхождения, один из крупнейших инженеров XX в., создатель всемирно известной группы «Аруп и партнеры». Группа участвовала в создании сиднейской оперы в Австралии (1958-1973), одной из самых замечательных построек минувшего столетия, получившей Прицкера в 2003 и статус всемирного достояния ЮНЕСКО в 2007 г. Крыша комплекса, сделанная из белой шведской черепицы, по форме напоминает яичную скорлупу.

[276] свете луны (англ.).

[277] Я нет (англ. с амер. произношением).

[278] Bullshit – ерунда. Далее: такой романтический… такой вкусный… такие замечательные любовники, (англ.).

[279] Вдвойне большой королевский размер (англ.).

[280] Продолжай закупаться, все под контролем (англ.).

[281] Сын мой (англ.).

[282] Роман Томаса Гарди.

[283] Освежающе, (англ.).

[284] Согласно преданию, одна из последних фраз Оскара Уайльда, умершего в изгнании в 1900 году, во Франции.

[285] Зона благоустройства общественных пространств.

[286] Улочки (ит.).

[287] Генрих Гербер (1832-1912), баварский инженер, Отмар Аман (1879-1965), американский инженер швейцарского происхождения, Эжен Фрессине (1879-1962), французский инженер, – знаменитые строители мостов. Виадук Кохерталь (1976-1979) в Баварии – самый высокий виадук в Германии, спроектирован Фрицем Леонхардтом (1909-1999). Подвесной Клифтонский мост в графстве Северный Сомерсет построен в 1831-1864 гг. по проекту Изембарда Киндома Брунела (1806-1859). Мост Верраццано (1964) – один из крупнейших подвесных мостов в мире, соединяет несколько районов Нью-Йорка, назван по имени итальянца Джованни из Верраццано (1485-1528), первого европейского мореплавателя, вошедшего в бухту будущего Нью-Йорка.

[288] Спасти его честь, репутацию, финансовое положение, фирму, семью и Пресвятую Деву (иm.).

[289] Надпись на маршальском жезле во Франции.

[290] Бычий тупик, impasse de Bceufs, находится в Латинском квартале Парижа.

[291] Дорогой Чарльз… Спасибо. Я скучаю по вас. Мы все скучаем по вас. К.

[292] Дизайнерская компьютерная программа.

[293] Буквально: «как рыба» (которая, как известно, постоянно открывает рот, глотая воду. Выражение известно в английской литературе с 1640 г.

[294] Первооткрыватель (англ.)

[295] Береги себя. С любовью… (англ.).

[296] Присутствие личного местоимения первого лица делает фразу более личной.

[297] Во французском языке воображаемый город, край света. Это название появилось в 1940-х годах, как подражание названию русского города Петропавловск-Камчатский (Julien Guemec. Les Propos de Coco-Bel-Œil. 1947).

[298] Между Шарлем Думающим и Шарлем Сущим (лат.).

[299] Франт в тренкоте, шляпе, с трубкой в зубах. Персонаж серии комедий 50-60-х гг., которого придумал французский актер, режиссер, сценарист и продюсер Жак Тати (наст, фамилия – Татищев, 1908-1982) – русский граф из рода Рюриковичей. Герцог Виндзорский (1894-1972), он же Эдвард VIII, второй король Великобритании из Виндзорской династии, правил меньше года (1936), отказался от трона ради женитьбы на американке Уоллис Симпсон и получил титул герцога Виндзора.

[300] Да, вернулась (англ.).

[301] Его Королевское Высочество Эдвард (англ.).

[302] Жан Расин. Федра. «Я, глядя на него, краснела и бледнела, / То пламень, то озноб мое терзали тело, / Покинули меня и зрение и слух, / В смятенье тягостном затрепетал мой дух». Пер. В.А. Жирмунской.

[303] Полутора литровая бутылка, «двойного» объема, на 16 бокалов.

[304] Самый известный фильм Клода Лелуша (1966).

[305] «Привет!», «Рад познакомиться» (англ.).

[306] Известная американская фамилия Буш в переводе с английского означает «куст».

[307] Остроты насчет друг друга (англ.).

[308] Здесь: ну (англ.).

[309] Радость моя, дорогой, обнимаю, поцелуй меня (англ.).

[310] «Да» или «Конечно» (англ.).

[311] Трогательно, патетично (англ.).

[312] Идеальная домохозяйка (англ.).

[313] Дурак (англ.).

[314] Тоже (англ.).

[315] Буквально: «дай пять» (англ.)

[316] Роберт Бейден-Пауэл (1857-1941), генерал-лейтенант британской армии, основатель движения скаутов.

[317] Мало-помалу (англ.).

[318] Обмен шутками и колкостями (англ.).

[319] Эй, парни (англ.).

[320] Буквально: дерьмо (англ.).

[321] На коврике у входа написано «Добро пожаловать» (англ.).

[322] Дорогой (англ.).

[323] Скучно (англ.).

[324] Словарь классической просодии и поэтических фраз, которым пользуются для написания стихов на греческом и латинском языках. Называется так по словарю «Gradus ad Pamassum» («Ступень Парнаса»), известному в британских школах с XVII в.

[325] Буквально: Она полюбила (англ.).

[326] Перевод Н. Минского.

[327] Слова знаменитой песни Жака Бреля «Не покидай меня» («Ne me quitte pas»).

[328] А потом… надерут вам задницу!!! (англ.).

[329] Cochonet – 1) поросенок; 2) в петанке: деревянный шарик, который в начале игры кидают на расстояние от 6 до 10 метров, и он становится мишенью для всех последующих бросков.

[330] Мой прекрасный чиппендейл? Потому что если ты плохо бросишь, мы в полном дерьме, понимаешь? Покажи мне, пожалуйста, на что ты способен со своими двумя шарами…» (англ.)

[331] – Чем же она занимается? – Спасает планету. – Да ладно? – Точно тебе говорю, (англ.).

[332] – Да, – отвечала она, – я здорово разбираюсь в глобальном потеплении. Глобально я могу все что угодно разогреть… Ты еще с родителями живешь? (искаж. англ.).

[333] Аллюзия на басню Лафонтена «Городская и полевая Крысы»

[334] Поцелуй меня, Кейт (англ.).

[335] Сварливая женщина, змея, ведьма (англ.).

[336] Аллюзия на тираду Сирано де Бержерака, готовящегося к бою с Вольером: «Я отражаю ваш удар / И попаду в конце посылки». Эдмон Ростан. Сирано де Бержерак. Картина I, явление 4. Пер. Вл. Соловьева.

[337] Французский скульптор (р. 1940), создающий оригинальные композиции из дерева, коры, опавших листьев, желудей и прочего поделочного материала.

[338] Поддержать говорится… а не… тетя Кейт… Спасибо, солнышко (англ.). Игра слов: английский глагол support (поддерживать) похож на французский supporter (выносить, выдерживать, терпеть, мириться с чем-либо).

[339] Улыбочку! (англ.).

[340] Дружелюбен (англ.).

[341] Вздох… (англ.).

[342] Отличный ход (англ.).

[343] Милых вечеринок (англ.).

[344] Спать пора (англ.).

[345] Оцепенела. Она оцепенела (англ.).

[346] Спасибо за огромную поддержку. Я оценил. – Пожалуйста, дорогой. – Мы провели фантастический вечер, не правда ли? – Да, совершенно фантастический. Сегодня, знаешь, мне кажется, мы все чемпионы… – Так оно и есть (англ.). Про чемпионов – аллюзия на известную песню Фредди Меркьюри.

[347] Patator (фр.) – самодельное устройство, стреляющее картошкой.

[348] Давайте, Чарли! (англ.).

[349] Хамфри Богарт (1899-1957) – культовый американский киноактер

[350] Здесь: Черт возьми! (англ.).

[351] Символ удачи.

[352] Престижный лицей «Генрих IV» (Henry IV) в Латинском квартале.

[353] Слова из попсовой песни, которую на ломаном французском поет Хулио Иглесиас.

[354] Шарль напевает знаменитую песню на стихи Жака Превера «Мертвые листья», исполнявшуюся, в частности, Ивом Монтаном и Корой Вокер.

[355] Героиня нашумевшего в свое время эротического романа Дэвида Лоуренса «Любовник леди Чаттерли» (1928), по которому в 2007 г. был снят фильм.

[356] Зад (англ.).

[357] Ж.-Б. Мольер. Плутни Скарпена. Действие II.Явление XI / Мольер Ж.-Б. Собрание сочинений. Т.2., М., 1957ю С. 490. Пер. Р.Дарузес.

[358] Би-боп – джазавый стиль, сложившийся в 40-х годах XX века

[359] Чарли Паркер (1920-1955), американский джазавый саксофонист и композитор.

Content

Анна Гавальда
Утешительная партия игры в петанк

Аннотация

Анна Гавальда Утешительная партия игры в петанк

– I - 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

– II - 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

– III - 1

2

3

4

5

6

7

8

– IV - 1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17