Осташкова Татьяна

39 часов до Парижа

39 часов до Парижа.

- Послушай, я уезжаю в Париж. Я взяла бы тебя с собой, но я слишком тебя люблю, чтобы позволить видеть мою смерть, хочу попрощаться сейчас. Мои похороны будут здесь.

На меня смотрела статуя. Я подошла к нему, взяла его лицо в свои руки и поцеловала в щеки, потом в нос.

- Нос холодный, как всегда.

Он схватил меня за запястья, оторвав от себя мои руки, переложил их в правую, левой прижал меня за талию к себе и впился в мой рот. Этот последний поцелуй, замешанный на отчаянье, перешедший в последний акт любви, был одним из лучших в моей жизни, а мне есть, что вспомнить. Я оделась, и, пока он был душе, покинула его обитель, оставив на столе записку: «Дорогой, рукопись моей последней книги лежит на верхней полке над белым диваном в кабинете. Если после прочтения ты сочтешь ее достойной, издай. Люблю!»

Я спустилась по склону оврага, держась за стволы сосен, от которых исходил обалденный аромат хвои и подплавленной на солнце смолы. Вдохнув этот запах полной грудью, я подумала, что он прямо как там, откуда я родом. Там, где люди привыкли к комарам, где летним утром надевают на футболку куртку, чтобы через пару часов ее снять и носить в руках до конца дня, где рыбу едят чаще, чем что либо, вместе с жиром, кожей и головой. Там кедровые шишки просто собирают с земли в лесу и щелкают орехи, сидя на поляне и вдыхая тот самый аромат, что вдыхаю сейчас я.

Я задрала голову кверху и увидела на фоне ярко голубого неба роскошные сосновые ветки, опушенные длинными зелеными иголками. Вы когда-нибудь видели столько оттенков зеленого на десять квадратных сантиметров? Ну почему же я за всеми своими делами так редко смотрела наверх? Я, которая часами рассматривала картины, не находила в себе сил просто поднять голову и посмотреть вокруг. Это откровение меня немного опечалило. Казалось, я что-то упустила в своей жизни и поняла это только сейчас, незадолго до своей смерти.

Моя смерть. Что я оставляю после себя? Несколько изданных книг, одну неизданную, двух бывших мужей, двух сыновей, по одному от каждого брака, свою последнюю любовь и галерею. Галерею я со спокойной душой оставляю сыновьям, они знают, что делать, не хуже меня и любят ее не меньше. Последняя книга тоже в надежных руках, а то, что я пишу сейчас, отдам тому, кто будет рядом, когда почувствую, что пора, так что, то, что с этим станет, будет на его совести. Тот, кто будет рядом. Я вспомнила, что у меня есть еще дела на сегодня, и с сожалением поднялась на ноги. Надо ехать.

Я въехала в город и сбавила скорость. Оглядываясь по сторонам, я старалась запомнить его, не отдавая себе отчета, что мне вряд ли пригодятся эти воспоминания, я ведь не уезжаю, чтобы вернуться, я не вернусь. Подъехав к нужному подъезду, я поднялась на шестой этаж и позвонила в дверь. Он открыл, удивленно поднял левую бровь и сделал приглашающий жест.

- Привет! У тебя талант появляться, когда тебя меньше всего ждут и будут максимально рады. Я рад.

Он поцеловал меня в щеку, сделал попытку добраться до губ, но я увернулась.

- Слушай и не отвлекайся, у меня мало времени.

- Хорошо, - он выпрямился по струнке.

- Не паясничай, я умираю.

- Все умирают. Жизнь, как известно, смертельно опасна.

- Да, но, в отличие от тебя, я знаю, что мне осталось не больше месяца.

Он сел на диван, не отрывая глаз от моего лица и не произнося ни слова.

- Я уезжаю в Париж послезавтра, с тобой. Билет на твое имя забронирован. Я его не выкупила, оставляя за тобой право выбора, но, честно говоря, его у тебя нет.

Он молчал, но во взгляде появился вопрос.

- Я тебя любила, а тебе просто нравилось заниматься со мной сексом. Так что ты мне должен!

- Я любил тебя, что ты говоришь?!

- Да ладно, брось. Это давно неважно. Ты едешь со мной, чтобы я умерла не одна, ну и привезти мое тело на Родину, естественно. И даже не думай заикаться о своей работе.

- И не думал, - на автомате ответил он, продолжая на меня таращиться.

- Что с тобой? Когда ты узнала? Почему раньше не сказала?

- Это для тебя сейчас самое важное, узнать, сколько времени я уже прощаюсь с жизнью? Собирай чемодан, вещей не бери слишком много, тебе ж еще мои тащить, - я улыбнулась.

- Сделай лицо менее трагичным и более жизнеутверждающим. Вылет в 18.50 послезавтра, завтра выкуплю твой билет. Пока.

Я вышла, захлопнула за собой дверь и прислушалась. Секунду спустя что-то с грохотом разбилось. Вздохнув, я нажала кнопку вызова лифта, войдя в который, почувствовала приступ тошноты, которые в последнее время участились. Я прижалась спиной к стенке лифта, голова закружилась так, что я сползла вниз. Когда двери открылись, в таком виде меня увидела пожилая пара, ожидавшая лифт.

- Вам плохо, милочка?

- Вам помочь? – почти в голос спросили они.

Я, опираясь руками о стены, поднялась.

- Нет, спасибо, все в порядке.

Дойдя до машины, я села на пассажирское сиденье и набрала Павла.

- Спускайся, отвези меня, а то отброшу коньки раньше времени, а я еще в Париж хочу!

Долго ждать не пришлось, он пулей вылетел с выпученными глазами, вроде бы, даже руки тряслись.

- Ты хоть квартиру закрыл?

- Не помню.

- Иди, проверь, мне уже лучше.

- Никуда я не пойду, - он вытащил у меня из рук ключи от машины и со второй попытки вставил их в замок зажигания.

- Серьезно, все нормально, сходи, проверь.

Он секунд тридцать смотрел на меня, потом шумно выдохнул, потрогал мне лоб, заглянул в глаза, проверил пульс и откинулся на спинку сиденья.

- Что же ты со мной делаешь? За что такая месть?

- Это не месть, милый! Просто из всех, кому я доверяю, ты один меня не любишь. Я тебя тоже, так что мы спокойно сможем провести вместе мои последние дни, без надрыва, без взаимных упреков, сожалений и прочей дребедени, еще больше омрачающей смерть. Чисто по-человечески, мы отличные партнеры, слишком хорошо знаем друг друга, чтобы задавать глупые вопросы, и достаточно доверяем друг другу, чтобы ответить на любой из них.

- Ясно, - он посмотрел на меня с грустью и добавил, - я все-таки поднимусь, покидаю вещи в сумку и буду с тобой. До конца.

- Спасибо!

Он кивнул и вышел. Мне показалось, или это, правда, слезы?

Мы приехали ко мне, в квартиру, которая будет моим домом еще два дня, я продала ее с правом пользования в течение месяца со дня продажи. Оставив себе достаточную сумму для поездки, остальное я перечислила в детский дом, в котором выросла. Сыновей своих я обеспечила всем необходимым, да они и сами у меня молодцы, самостоятельные и самодостаточные, я в них верю и горжусь ими. Это мой лучший проект.

Весна, май, стоит отличная погода. Если все пойдет «по плану», то с моими похоронами трудностей не возникнет. Помню, как в конце ноября хоронили мою бабушку, промерзший грунт пришлось долбить ломами, на градуснике было минус 33. Она заслуживала, чтобы ее хоронили с меньшей торопливостью.

- Как ты себя чувствуешь? – голос Павла прервал поток воспоминаний.

- Отлично. Хочешь перекусить? Лично я напилась бы чаю.

- Поддерживаю, где у тебя кухня?

- Точно, ты же здесь ни разу не был! По коридору налево, там нет двери.

Он отправился на поиски кухни, а я пошла переодеться. Переодевшись, я обнаружила своего друга заваривающим чай одной рукой и помешивающим что-то на сковороде другой.

- Что это?

- Не суй нос, а то прищемлю!

- Чем?

- Ну, значит, откушу!

- Может, я тогда пока в душ по-быстрому?

- Давай. Только пулей.

- Ну, естественно.

Я стояла под душем, когда мне снова стало плохо. Будто ударенная лопатой по голове, борясь с тошнотой, я осела и отключилась. В сознание я вернулась от страшного грохота, Павел выбил дверь в ванную.

- Что-то приступы сегодня зачастили, да? – я попыталась улыбнуться.

Бледный, как полотно, он схватил мое лицо в ладони и всматривался мне в глаза, желая, видимо, убедиться, что жизнь во мне еще теплиться. Потом взял полотенце, завернул меня в него и на руках отнес в комнату. Он сел на диван, продолжая держать меня на руках, как маленького ребенка, и произнес очень тихо, так тихо, что мне пришлось напрячь слух:

- Никогда, никогда больше не смей закрывать за собой дверь. Не смей отходить от меня дальше, чем на пять метров. В душ, и куда бы то ни было, даже в туалет, ты будешь ходить со мной, - с большим трудом ему удавалось скрывать панику и злость, злость на самого себя, на меня, на все вокруг, - обещай мне это!

- Обещаю! – я вдруг расслабилась и заплакала, впервые за эти месяцы.

Он прижал мою голову к своей груди и отвернулся к окну. Он, наверно, тоже плакал, а я почувствовала себя в безопасности и надежности, как когда-то очень-очень давно. Мы сидели так до самых сумерек, он обнимал меня и покачивался взад-вперед, о чем-то размышляя или просто уйдя в себя.

- Может, все-таки чаю попьем? – очнулась, наконец, я, - только бы одеться.

Он молча поднялся со мной на руках.

- Где твоя комната?

Когда он вернул мне право самостоятельно стоять на ногах, я попросила его отвернуться, и он со словами «чего я там не видел?» уставился в окно. Я оделась и под конвоем пошла на кухню, по пути увидев, во что превратилась моя ванная.

- Надо вставить дверь, квартира уже не моя.

- Ладно, займусь.

На кухне, естественно, все было уже холодным, пришлось греть.

- Послушай, я знаю, мы договорились без глупых вопросов, но не могу не спросить.

- Ну, раз не можешь, спрашивай, - я села на стул, по привычке поджав под себя ногу, но поняла, что больше так сидеть не смогу, и села прямо, копируя позу королевы Английской, Елизаветы.

- Что твои сыновья?

- А что с ними? Все хорошо, работают.

- Как они отпустили тебя в таком состоянии одну?

- Не одну, с тобой, а это очень много.

Он облизнул губы и закусил нижнюю.

- А во-вторых, они не знают моего истинного состояния. Последние месяцы я постепенно отходила от дел, взвалив все на них. Сказала, что устала, и хочу просто писать.

- А твой, забыл, как зовут, он что?

- С ним я попрощалась, о нем не будем, тяжело. Я подготовила тебе список дел, которые надо будет сделать, когда меня уже не будет, и все номера телефонов.

- Знаешь, когда один человек доверяет другому свою жизнь, с этим более или менее понятно. А когда доверяет свою смерть, это что значит?

- Это еще больше! Чаю дашь уже сегодня?

Он поставил передо мной чашку и продолжил допрос:

- Почему ты решила уехать? Почему Париж?

- А чтобы ты помучился, доставляя мой труп обратно, - я посмеялась, а он зло сверкнул глазами.

- Это последнее проявление эгоизма, не хочу, чтобы они видели меня умирающей, хочу остаться для них сильной и здоровой. Не хочу видеть жалости и сочувствия. Знаю, это проявление слабости, значит, я слабая, но пусть это останется между нами. Почему Париж? По-моему идеальный для этого дела город, ты так не считаешь?

Он покачал головой.

- Ты как была ненормальной, так ею и осталась.

- Ею и помру. Меняться уже поздно.

- Да и незачем.

Мы помолчали немного, потом я решила все же объясниться.

- Я понимаю, ты в шоке, все это не укладывается у тебя в голове, не насилуй мозг, постарайся просто принять, - я сглотнула, воздуха не хватало, - говорю и сама не верю, что это возможно. Давай попробуем просто прожить эти дни. Ты не случайный человек в моей жизни, мне всегда было с тобой легко, не надо было ломать комедии, кого-то изображать.

- Да уж, комедии ты не ломала, - первая улыбка за весь день.

- Нам есть, о чем говорить, мы понимаем друг друга с полуслова, можем и не говорить вовсе, я с тобой могу расслабиться, отпустить ситуацию и не переживать, если меня вырвет на твои ботинки.

Наконец, он засмеялся, или почти засмеялся.

- Давай есть, мне, правда, не хочется совсем, а ты ешь.

- Я тебе все-таки немного положу.

Я поковыряла для виду вилкой в тарелке, с трудом проглотив пару кусков. Павел убрал со стола, налил себе чаю и выставил конфеты. Быстро он здесь освоился. Отправив задумчивый взгляд куда-то за окно, он засовывал в рот конфеты одну за другой, укладывая фантики в аккуратную стопочку, совсем на нее не глядя, большой, наверно, опыт в этом деле. Повысив уровень сахара в организме до требуемой высоты, он изрек:

- Я сейчас займусь дверью, а ты рядом посиди.

- Просто посидеть?

- Можешь почитать мне свою последнюю книгу, я ее еще не читал.

- А остальные что, читал?

- Конечно.

- Ну, ты даешь! – я была удивлена.

- Что?

- Не ожидала, что ты интересуешься моими творениями.

- Значит, не так уж хорошо ты меня знаешь, - ухмыльнулся он.

- Значит.

- Где у тебя инструменты?

- Идем, - я повела его к шкафу в прихожей, где на антресоли стоял большой ящик.

- Вот это да!

- Ага, времен Царской России, хочешь, я его тебе завещаю?

Он ухмыльнулся в ответ.

- Договорились, завтра поедем твой билет выкупать и завезем его к тебе. Чего молчишь? Надобно в благодарностях рассыпаться!

- Считай, что рассыпался! Табурет есть?

- На балконе.

Он взял с балкона табурет и достал ящик, покрытый пылью веков, потому как я туда заглядывала раз в столетие.

- Подожди, хоть тряпку принесу, - я протерла крышку, и мы ее открыли, чего там только не было. Молотки всех размеров, набор стамесок, топорик, складной метр, рулеток несколько штук, масса баночек с болтиками-гаечками, куски провода, моток веревки, изолента, лента ФУМ, в общем, все, чему положено лежать в приличном ящике для инструментов.

- Молодец, еще бы пользовался кто! – расплылся он в улыбке.

- Просто у моих мужчин всегда было свое добро, вот мое и лежит мертвым капиталом, чтоб было.

- Понятно, - Павел уже вовсю орудовал отверткой, кряхтя от напряжения, - похоже, эти шурупы со времен постройки.

- Да, так и есть. Так тебе читать?

- Конечно, я же сказал!

- Тебе последнюю или последнюю из изданных?

- Ух ты! Давай последнюю, ту потом прочитаю.

Я сходила к себе в комнату и принесла ноутбук.

- Слушай, а почему ты так и не женился больше?

- Не знаю, может, потому, что трех браков итак более чем достаточно?!

- Надо было на мне жениться.

- Надо было, кто же знал?

- Сейчас бы готовился вдовцом стать, - шутка опять была неудачной, - извини, я, видимо, на другую тему шутить разучилась.

- Видимо, читай лучше!

Я начала читать, медленно, периодически останавливаясь, так как изо всех сил старалась не задохнуться, он слушал все время молча, только иногда бросая на меня обеспокоенный взгляд.

Я очнулась, снова очнулась, а могла бы уже и нет.

- Может, поменяем билеты? А то, боюсь, не успеем такими темпами, - я чувствовала, что слова даются мне не без труда.

- Такими темпами ты, даже если и сядешь в самолет, перелет не перенесешь, - ответил мне мой мрачный друг, чьи слова похоже прорывались сквозь рвущуюся на части душу.

Я решительно отказываюсь говорить, как мне плохо и не позволяю себя жалеть, встаю, теряю равновесие, валюсь обратно на диван, снова встаю и, держась за стены, топаю в ванную. Умываюсь ледяной водой, у меня поднялась температура. Смотрю в зеркало, вижу там не себя, это не я там с впалыми щеками, синяками под потухшими глазами на желтом, когда-то красиво загорелом лице. Не я. Что мне, такой красотке, делать в Париже? Туристов пугать? Я промокнула лицо полотенцем и вернулась в комнату.

- Если мы с тобой не успеем, обещай мне, что съездишь туда один! Ты там не был, он прекрасен, особенно ночью, перед рассветом. Обещай!

- Обещаю! – сказал он еле слышно.

- Уже поздно совсем, тебе надо поспать, еще намучаешься со мной! Где тебе постелить?

- На коврике у твоей кровати, чтобы я слышал твое дыхание, а не обнаружил, что ты уже не дышишь, утром.

- Тогда ложись в кровать, спать я все равно не буду, буду сидеть рядом, думать и на тебя смотреть.

- Ха-ха.

- Хочешь в душ сходить?

- Да, а ты пойдешь со мной, посидишь за шторкой!

- Хорошо.

Я села на стиральную машинку и думала, как быть с «завтра». Сумею ли я, смогу ли, успею ли? Судя по ощущениям, осталось мне немного. Добрый дядя доктор обманул, пообещав мне месяц, еще сегодня утром я была за рулем машины, а теперь с трудом передвигаю собственные ноги. Меня, конечно, предупредили, что, расслабившись и отпустив ситуацию, я приближу свою смерть, но мне хотелось именно расслабиться, я устала печься о каждом вздохе. Что ж, наверно, так даже лучше.

- Ты чего там бормочешь? – Павел, оказывается, уже помылся и вытирал голову, а я, как всегда, когда ухожу в себя, ничего вокруг не замечаю.

- Я думаю, как нам пережить завтрашний день? Может, выкупим билет и погуляем в парке, там так хорошо, я была сегодня утром.

- Хорошо.

- Возьмем тебе еды, мне воды и проведем там время, сколько сможем.

- Ладно.

- Или поедем к озеру и там утопимся, взявшись за руки.

- Договорились.

- Паш!

- Да.

- Ты меня не слушаешь, что случилось?

- Ничего не случилось. Правда, женщина, которую я знаю больше половины своей жизни, которая была в моей жизни дольше, чем все три мои жены, вместе взятые, которая знает обо мне больше, чем я сам, единственная, от кого не ждешь подвоха, и которая не постесняется стошниться на мои ботинки, умирает на моих глазах! А так, совершенно ничего не случилось, все прекрасно! Ты, верно, думаешь, что я бесчувственный чурбан или слепой, или тупой, или не знаю, что ты там себе думаешь! Я вижу, как тебе плохо, как ты борешься сама с собой, я вижу, как ты УМИРАЕШЬ, и гораздо быстрей, чем ты мне сказала, чем я думал, чем я надеялся!

- Чем мы надеялись! Я тоже не знала. Прости меня! Я не имела права мучить тебя. Что же я наделала?! Прости! – я обняла его, наклонив и прижав голову к своему плечу и гладя другой рукой по спине. Постояв так немного, он отодвинулся и сказал:

- Это ты прости, я-то как раз не имею права на слабость. Спасибо, что позволила быть с тобой!

- Может, фильм посмотрим?

Он улыбнулся усталой благодарной улыбкой.

- Я тебя обожаю!

- Я знаю, сама себя обожаю!

P.S. Я уснул, когда мы смотрели фильм «Свадьба лучшего друга», Кире очень нравится там Руперт Эверетт. Наверно, уже надо говорить, нравился. Я проснулся, и все оказалось именно так, как я боялся. Утром я обнаружил, что она не дышит. Она не дожила до Парижа 39 часов. Ну, это, если бы самолет вылетел по расписанию. Что я несу? Ладно, все.

Content

Осташкова Татьяна 39 часов до Парижа