Нэнси Фармер

Земля Серебряных Яблок

Посвящается Рут Фармер

(1916–2006)

Да удержит тебя жизненная сила в горсти своей

Благодарности

Огромное-преогромное спасибо моему мужу Гарольду за то, что разделил со мною приключения на Полой дороге.

Благодарю Ричарда Джексона за его помощь и поддержку, а также доктора Уильяма Ратклиффа за то, что открыл мне доступ к библиотеке Стэнфордского университета.

Хочу также поблагодарить участников нашей писательской группы Маргарет Канн, Антуанетту Мэй, Джеймса Спенсера и Роба Суайгарта. Кому и вытаскивать тебя из логова накера, если вдруг провалишься, как не компании писателей-профессионалов!

Действующие лица

Люди (саксы)

Бард — друид из Ирландии, известный также под прозвищем Драконий Язык.

Брат Айден — монах со Святого острова.

Брут — раб в монастыре при источнике Святого Филиана.

Джек — тринадцать лет; ученик Барда.

Люси — сестра Джека; семь лет.

Мать Джека и Люси — Алдита, ведунья.

Орешинка — ребенок, похищенный хобгоблинами.

Отец Джека и Люси — Джайлз Хромоног.

Отец Север — пленник эльфов.

Отец Суэйн — аббат в монастыре при источнике Святого Филиана.

Пега — девочка-рабыня; четырнадцать лет.

Люди (скандинавы)

Олав Однобровый — прославленный воин, приемный отец Торгиль; ныне покойный.

Руна — скальд.

Скакки — сын Олава; товарищ Торгиль по плаванию.

Торгиль — дочь Олава; в прошлом берсерк; тринадцать лет.

Хейнрик Хищный — племянник короля Ивара Бескостного.

Эрик Безрассудный — товарищ Торгиль по плаванию.

Эрик Красавчик — товарищ Торгиль по плаванию.

Пикты

Брюд — вождь древних.

Хобгоблины

Бука — король хобгоблинов. Мамуся — мать Буки.

Мистер и миссис Опенки — приемные родители Орешинки.

Немезида — правая рука короля.

Эльфы

Гоури — знатный эльф.

Нимуэ — Владычица Озера; водяной эльф.

Партолис — королева Эльфландии.

Партолон — супруг Партолис.

Этне — эльфийская дева; дочь Партолис и неизвестного смертного.

Прочие

Владыка Леса — древнее божество; правитель Зеленого мира.

Изгородь — одна из ипостасей Владыки Леса.

Король Иффи — правитель Дин-Гуарди и Беббанбурга, наполовину келпи.

Накеры — принимают обличье ваших худших кошмаров.

Старик-с-Луны — древнее божество; изгнан на Луну.

Ярткины — также известны как landvaettir, духи земли. Лучше с ними не связываться.

Песня скитальца Энгуса

Жар в голове моей пылал,

Я встал и вышел за порог,

В лесу орешину сломал,

Брусникой наживил крючок.

И в час, когда светлела мгла

И гасли звезды-мотыльки,

Я серебристую форель

Поймал на быстрине реки.

Я положил ее в траву

И стал раскладывать костер,

Как вдруг услышал чей-то смех,

Невнятный тихий разговор.

Мерцала девушка во тьме,

Бела, как яблоневый цвет,

Окликнула — и скрылась прочь,

В прозрачный канула рассвет.

Пускай я стар, пускай устал

От косогоров и холмов,

Но чтоб ее поцеловать,

Я снова мир пройти готов,

И травы мять, и с неба рвать,

Плоды земные разлюбив,

Серебряный налив луны

И солнца золотой налив.[1]

Уильям Батлер Йейтс

Глава 1

Ожерелье

В полночь прокукарекал петух. Много часов назад солнце скрылось в пелене туч над западными холмами. Ветер сотрясал стены дома: должно быть, над Северным морем пронеслась гроза, догадался Джек. В небесах небось черным-черно, как на свинцовом руднике, и даже укрытую снегом землю не разглядеть. Когда взойдет солнце — если взойдет! — оно просто-напросто затеряется в серой хмари.

Петух закукарекал снова. Слышно было, как птица когтями скребет по дну корзинки, словно удивляясь, куда подевалось уютное гнездышко. И куда попрятались теплые соседи. В своем лукошке петух сидел один-одинешенек.

— Потерпи, это ненадолго, — утешил Джек птицу.

Петух буркнул что-то невразумительное и, повозившись, успокоился. Он еще закукарекает — и будет кукарекать снова и снова, пока не выйдет солнце. Петухи — они такие. Всю ночь станут кричать — чтобы уж наверняка сработало.

Джек сбросил с себя покрывала из овечьих шкур. Угли в очаге еще тлели, но вот-вот должны были погаснуть. Сердце у Джека екнуло. Нынче — Малый Йоль, самая длинная ночь года, и Бард загодя велел погасить в деревне все огни. Прошлый год выдался слишком опасным. Из-за моря явились берсерки — и лишь по чистой случайности не вырезали всю деревню.

Незадолго до того викинги уничтожили Святой остров. Кого не утопили, не сожгли и не изрубили на куски, тех увезли в рабство.

Пора начать сначала, сказал Бард. Пусть ни искры огня не останется в небольшом селеньице, что Джек привык считать домом. Новый огонь родится из земли. Бард называл его «огонь бедствия». Без него все зло минувшего перейдет в наступающий год.

Если пламя не вспыхнет, если земля откажет в огне, инеистые великаны поймут: их час пробил. Они сойдут вниз из ледяных крепостей на далеком севере, гигантский зимний волк проглотит солнце, и свет не вернется вовеки.

«Да ладно, это все суеверия старины глубокой», — подумал Джек, натягивая башмаки из телячьей кожи.

Теперь, когда в деревне живет брат Айден, люди знают, что старые поверья должно отринуть. Малорослый монашек сидел перед своей хижиной в форме пчелиного улья и говорил со всеми, кто соглашался слушать. Он мягко поправлял людские заблуждения и толковал селянам о благости Господней. Рассказчик он был отменный — почти не уступал Барду. Люди охотно его слушали.

Однако во тьме самой долгой ночи в году в Господню благость верилось с трудом. Господь не защитил Святой остров. Зимний волк рыщет на воле. Голос его слышен в ветре, и воздух звенит кличами инеистых великанов. Так что разумнее всего — следовать древним обычаям.

Джек вскарабкался по приставной лестнице на чердак.

— Мам, пап! Люси!

— Мы не спим, — откликнулся отец. Он уже закутался потеплее перед долгой дорогой. Мать тоже собралась, а вот Люси упрямо натягивала на себя одеяла.

— Отстаньте от меня все! — захныкала она.

— Сегодня же День святой Луции, — увещевал отец. — Ты будешь самой главной во всей деревне!

— Я и так самая главная.

— Да что ты говоришь! — возмутилась мать. — Главнее Барда, или брата Айдена, или самого вождя? Надо бы тебе поучиться смирению.

— Так ведь она ж похищенная принцесса, — ласково подсказал отец. — Ей так пойдет новое платьице!

— Еще как пойдет! — подтвердила Люси и соизволила наконец встать.

В этом вечном споре мать всегда проигрывала. Она изо всех сил пыталась научить Люси, как себя вести, но отец ставил ей палки в колеса.

Джайлз Хромоног воспринимал дочку как величайшее чудо, случившееся в его жизни. Сам он страдал неизлечимой хромотой. И он, и его жена Алдита, выносливые да крепко сбитые, особой красотой не отличались; от работы в полях лица их потемнели и обветрились. Никто не заподозрил бы в них благородной крови. Джек знал: вырастет он в точности похожим на родителей. Зато у Люси волосы были что полуденное солнышко, а глаза сияли фиалковой синевой вечернего неба. Двигалась она с живой грацией, едва касаясь земли. Джайлз, со своей неуклюжей, косолапой походкой, не мог не восхищаться дочкой.

Джек поворошил в очаге: пусть напоследок пыхнет жаром! Мальчуган поневоле признавал, что за последний год его сестре довелось немало пережить. Она насмотрелась на кровопролития, угодила в рабство в Скандинавии. Сам он, правда, тоже… но ему-то тринадцать, а ей — только семь. Джек был готов закрыть глаза на ее раздражающие замашки. Ну, по большей части.

Он подогрел сидр, а заодно и овсяные лепешки — на камнях у огня. Мать была занята: наряжала Люси и расчесывала ей волосы; та недовольно жаловалась. Отец спустился выпить сидра.

Петух прокукарекал снова. Джек и отец разом замерли. В древние времена говорилось, будто в ветвях Иггдрасиля живет золотой петух. Поет он в самую темную ночь года. Если ему ответит черный петух, который живет под корнями великого древа, значит, наступил Конец света.

Однако ответного крика не последовало: небеса не содрогнулись, и не отозвалась эхом земля. Лишь северный ветер порывами сотрясал стены дома. Отец с сыном успокоились. И снова принялись смаковать свой напиток.

— Почему у нас нет зеркала? — закапризничала Люси. — Отчего бы не купить зеркало у торговцев-пиктов? Джек ведь привез домой целую кучу серебра!

— Это на черный день, — терпеливо объясняла мать.

— Да ну вас! Я хочу, хочу на себя полюбоваться! Я точно знаю, я — красавица!

— С лица воду не пить, — откликнулась мать.

На самом-то деле часть серебра Джек утаил от родителей. Бард посоветовал ему закопать половину под полом древней римской виллы, где старик жил. «Твоя мама — женщина здравомыслящая, но вот у Джайлза Хромонога — ты уж меня прости, парень! — мозгов меньше, чем у совы».

Часть своей доли отец потратил на алтарь для брата Айдена и на ослика для Люси. А остальное приберег на тот счастливый день, когда Люси выйдет замуж за рыцаря или — бери выше! — за самого настоящего принца. Откуда взяться принцу в крохотной деревушке вдали от главных дорог, оставалось неразрешимой загадкой.

Девчушка сошла вниз по лестнице и закружилась на месте, похваляясь пышным нарядом. На ней было длинное белое платьице из тончайшей шерсти. Желтый пояс мать соткала собственными руками и выкрасила его добытой из улья пыльцой. Однако само платье привезли из Эдвинзтауна, с далекого севера. Произвести такую ткань матери не под силу: ее овцы давали шерсть грубую, серую.

Люсины золотые кудри венчала перистая зеленая корона из тисовых ветвей. На взгляд Джека, ничуть не хуже настоящей. Один только он понимал истинный смысл этой короны. Бард рассказывал, будто тис хранит дверь между мирами. В самую долгую ночь года эта дверь стоит открытой. Во время обряда вызывания «огня бедствия» Люси предстоит закрыть ее, и девочке нужна защита от того, что ждет по другую сторону.

— А я знаю, что пойдет к этому платью — мое серебряное ожерелье! — вспомнила Люси.

— На тебе не должно быть никакого металла, — резко оборвала ее мать. — Бард сказал, это запрещено.

— Он язычник. — Люси только что выучила новое слово.

— Он — мудрый человек, не смей отзываться о нем непочтительно!

— Язычник, язычник, язычник! — издевательски запела Люси. — Демоны сцапают его длинными когтями и утащат прямехонько в ад!

— А ну, надевай плащ, дерзкая девчонка! Нам пора.

Люси увернулась от матери и ухватила отца за руку.

— Ты мне разрешишь надеть ожерелье, правда, папочка? Ну пожалуйста! Ну пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!

Она склонила набок головку, точно озорной воробушек, и сердце у Джека упало. Сестренка такая очаровашка: сплошь улыбки да золотые локоны!

— Ожерелье ты не наденешь, — отрезал Джек.

Уголки губ Люси тут же поползли вниз.

— Оно мое!

— Пока еще нет, — возразил Джек. — Ожерелье отдано мне на хранение. И когда ты его получишь, решать мне.

— Ты вор!

— Люси! — воскликнула мать.

— Алдита, да что в том дурного-то? — впервые вмешался отец. Он обнял девочку одной рукой, а та потерлась щечкой о его куртку. — Брат Айден говорит, сегодня День святой Луции. Разве мы не почтим святую, нарядив ее тезку во все лучшее?

— Джайлз… — начала было мать.

— Уймись. Пусть наденет ожерелье.

— Это опасно, — запротестовал Джек. — Бард говорит, металл может осквернить «огонь бедствия», потому что никогда не знаешь, где он побывал. Если металл использовался в качестве оружия или еще для какой-нибудь злой цели, он отравит жизненную силу.

После возвращения Джека из земли скандинавов Джайлз обращался с мальчиком куда уважительнее, однако еще не хватало, чтобы сын отцу нотации читал!

— Это мой дом. И я здесь хозяин, — отрезал Джайлз Хромоног, направившись прямиком к сундуку со всяким ценным добром.

Люси нетерпеливо приплясывала рядом.

Отец снял с ремешка на шее железный ключ и отпер сундук. Внутри хранилось кое-что из материнского приданого: отрезы ткани, вышивки, несколько украшений. А на самом дне — груда серебряных монет и золотая монета с портретом римского императора, когда-то найденная отцом в саду. Там же, завернутое в тряпку, лежало ожерелье из серебряных листьев.

Странный блеск завораживал, притягивал взор. Джек отлично понимал, почему Люси так мечтает об этой вещице. Украшение, похищенное викингами в одном из набегов, потребовала себе Фрит Полутролльша, а со временем оно вернулось к воительнице Торгиль. Торгиль просто-таки влюбилась в ожерелье, что само по себе было странно: она презирала женские слабости, такие как любовь к блестящим побрякушкам и умыванию. Но потом Торгиль, в глазах которой страдание имело куда большую ценность, нежели серебро, подарила свое ненаглядное сокровище Люси.

С самого начала в том, что касалось ожерелья, девочка повела себя не лучшим образом. Она твердила, будто украшение подарила ей Фрит: королева-де обращалась с ней как с настоящей принцессой. А когда Джек напомнил сестренке о том, как все было на самом деле — злобная полутролльша держала ее в клетке и собиралась принести в жертву, — Люси впала в истерику. Тогда-то Джек и забрал у нее ожерелье на хранение.

— Ооох! — воскликнула Люси, надевая украшение.

— А вот теперь нам действительно пора идти, — объявил отец, запирая сундук.

Он загодя зажег в дорогу два фонаря, а мать уложила в суму несколько своих драгоценных свечей из пчелиного воска.

Джек плеснул водой в очаг; в воздухе заклубились дым и пар. Свет в комнате погас, умалился до двух буроватых точек за стенками роговых фонарей.

— Смотри, чтоб ни искры не осталось, — прошептала мать.

Джек раздробил угли кочергой и плеснул еще воды; теперь над каменными плитами очага ощущалось разве что угасающее тепло.

Отец открыл дверь; в дом ворвался порыв ледяного ветра. В корзинке закряхтел петух; по полу покатилась чашка.

— Сколько можно копаться! — рявкнул отец, как будто это мать с Джеком всех задержали.

Вокруг лежал снег, в тусклом свете фонаря видно было от силы на несколько шагов вперед. Небо затянули облака.

Отец привел для Люси ослицу. Ромашка была скотинкой послушной и терпеливой — брат Айден ее выбрал за добрый нрав, — но в ту ночь ее пришлось силком тащить из загона. Ромашка упиралась до тех пор, пока отец не шлепнул ее в сердцах и не усадил Люси ей на спину. Ослица дрожала всем телом; из ноздрей у нее шел пар.

— Милая, славная Ромашка, — проворковала Люси, обнимая скотинку за шею.

Девочка была закутана в тяжелый шерстяной плащ с капюшоном, и полы его ниспадали по бокам Ромашки. Наверное, ослице стало чуть теплее: она перестала противиться и последовала за отцом.

Джек шел вперед с фонарем. Брели путники медленно: дорога обледенела, местами навалило снега. Джек то и дело пробирался к обочине в поисках вех. Один раз семья сбилась с пути: они поняли, что зашли не туда, только когда Джек налетел на дерево.

Порывами налетал ветер, в воздухе плясали снежинки. Джек прислушался: донесся крик петуха. Нет, это не золотая птица на ветвях Иггдрасиля, а всего-навсего бойцовый петух Джона Стрельника, что не давал спуску всем прохожим. Путники добрались до скопления домов и повернули у жилища кузнеца.

— Огня нет, — прошептала мать.

Джек поежился от холода еще более жуткого, чем мороз зимней ночи. Кузня, где докрасна нагревались железные прутья, была черна, как наковальня под дубом.

Никогда на его памяти в кузне не гас огонь. Это же сердце деревни: сюда люди сходятся поговорить, здесь, после долгого пути, можно отогреть ноги. А теперь огонь погас. Скоро погаснут все огни, в том числе и две буроватые искорки света у них в руках.

Нужно будет призвать новый огонь с помощью дерева, что вобрало в себя силу земли. Ибо для того, чтобы повернулось колесо года, необходим живой огонь, «огонь бедствия». Только тогда инеистые великаны вернутся к себе в горы, и дверь между мирами затворится.

Глава 2

«Огонь бедствия»

Вождь жил в огромном доме, окруженном надворными строениями: тут и хлева для скота, тут и хранилища, тут и маслобойня. К дому примыкал яблоневый сад, в это время года темный и безлистный. С тех пор как Джек стал учеником Барда, ему часто приходилось бывать у вождя. Вечерами люди собирались послушать музыку, и обязанностью мальчугана было носить за стариком арфу. Теперь, к вящей радости Джека, ему отводили почетное место у огня. Прежде-то, когда он был всего-то-навсего мальцом Джайлза Хромонога, мальчугана оттесняли в самый холодный угол.

Джеку подарили собственную маленькую арфу, но играть на ней перед людьми он еще не решался. Пальцы, больше привычные копать брюкву, не обладали наработанной ловкостью его наставника. Бард успокаивал: мол, ничего страшного, с годами мастерство придет, а пока у Джека достаточно хороший голос, чтобы петь без музыки.

Джек постучал посохом в дверь вождя; отец с Люси на руках зашел внутрь. В зале толпились мужчины, которым предстояло участвовать в обряде. Все как на подбор силачи: ритуал был труден и мог занять немало времени. Старики, дети, большинство женщин и те, кто слаб, сидели по домам в темноте, забившись под овчину. Бард и брат Айден устроились рядом у пока еще пылающего очага.

— Можно поставить ослика к тебе в хлев? — спросил отец у вождя.

— Ты, Джайлз, садись отдыхай, — отозвался вождь. — Я-то знаю, что тебе сюда дойти было куда как непросто. Пега! А ну, пошевеливайся, займись скотиной.

Из темного угла выскочила девочка.

Джеку доводилось краем глаза видеть ее прежде. Тихое, бессловесное создание: только глянешь — и она тут же обратится в бегство. Немудрено. Пега была удручающе безобразна. Уши торчали сквозь клочковатые волосы в разные стороны. Тощенькая, как хорек, рот — широкий, как у лягушки. И, что печальнее всего, родимое пятно в пол-лица. Поговаривали, будто ее мать напугалась летучей мыши и это — отметина от крыла.

Вообще-то никто не знал, кто была мать Пеги. Девочку совсем маленькой продали в рабство, и она переходила из деревни в деревню, пока не осела здесь. Она была постарше Джека, но ростом не вышла: выглядела лет на десять. Купили ее коров доить, однако она выполняла любую работу — а приказывали ей все кому не лень.

Пега протолкалась сквозь толпу: ни дать ни взять лягушка ковыляет сквозь высокую траву.

— Я сам поставлю ослицу, — внезапно выпалил Джек. Схватил фонарь и выбежал за дверь прежде, чем его успели остановить.

Он тащил Ромашку сквозь снежные заносы; ветер трепал его плащ. Наконец мальчуган втолкнул животное в хлев, к коровам вождя.

Я — идиот, думал про себя Джек, с трудом пробираясь назад. Он вообще-то надеялся отвести Барда в сторонку и рассказать ему про ожерелье Люси, но при виде маленькой Пеги, которая ковыляла к двери, его словно ударило. Когда-то и он был рабом — и отлично знал, каково быть целиком и полностью во власти других.

Расскажу Барду про ожерелье, когда вернусь, решил Джек. Известно, что огонь должно зажечь без кремня и железа, которыми пользовались обычно. Металл — он на службе у смерти, или, как говорил Бард, Нежити. А сегодня Нежить — на вершине могущества. Если она осквернит новый огонь, обряд ни к чему не приведет.

— Торопись! — крикнул вождь, едва Джек протиснулся в дверь.

В середине зала деревянный брус лежал в пазу второго такого же, образуя гигантский крест. Несколько мужчин удерживали на месте нижний брус, а еще несколько взялись за концы верхнего — чтобы толкать его взад-вперед. Тереть две палочки, чтобы добыть огонь, и то непросто, а тут не палочки, а скорее целые бревна!

Люси уже сняла шерстяной плащ, чтобы похвастаться прелестным белым платьицем и крашенным пыльцою поясом материнской работы. Роскошные золотые волосы сияли в тусклом свете. В руке девочка держала одну из свечей.

Ожерелье Джек не увидел. Слава богу! Должно быть, мать забрала, предположил он, но тут под воротом платья что-то блеснуло. Люси спрятала украшение от чужих глаз.

— Начали! — крикнул Бард.

Кто-то выхватил у Джека фонарь и задул его. Вождь выплеснул в очаг ведро воды. Угли зашипели, затрещали, повалил пар. Джек чувствовал, как тепло уходит, а из-под двери, прямо по ногам, тянет холодом. В зале воцарилась непроглядная тьма.

Надо что-то делать, лихорадочно думал он. Не орать же про ожерелье через весь зал! Отец здорово разозлится, а все, кто здесь есть, рассердятся на отца. Чего доброго, драка завяжется. А свара испортит обряд не хуже металла. Может, серебро — это не страшно? Из серебра оружие не делают, сказал себе Джек, хотя на самом-то деле знал, что неправ. Осквернить металл способно любое зло. Ожерелье некогда носила Фрит Полутролльша, а твари гнуснее в целом свете не сыщешь.

Шух-шух-шух, слышалось в темноте: бревно елозило по бревну. Когда одна команда устанет, ее заменит следующая. Бард сказал, иногда на то, чтобы добыть пламя, уходит не один час. Шуршащий звук не умолкал: брус все ходил и ходил туда-сюда; но вот Джеку послышалось, как кто-то упал.

— Меняйтесь! — приказал Бард.

— Ну наконец-то! — простонал кто-то.

Люди наталкивались друг на друга в темноте; Джон Стрельник громко жаловался, что в ладонях у него больше заноз, чем в бревне. Снова послышалось «шух-шух-шух», и Джек почуял запах смолы. Мальчуган понял: дерево разогревается.

— Быстрее! — взревел вождь.

«Если подобраться к Люси поближе, то можно сдернуть ожерелье, не затевая драки», — подумал Джек.

Но, пробираясь через зал, мальчуган оказался в опасной близости от участников обряда. Чей-то локоть ударил его в живот: у Джека аж дыхание перехватило.

— Извиняй, кто б ты ни был, — буркнул невольный обидчик.

— Ты на моей ноге стоишь, — проворчал кто-то.

Джек, держась за живот, заковылял прочь, сам не зная куда. Правильное направление он потерял.

— Люси! — позвал он.

— Джек? — откликнулась девочка.

Ох, звезды мои! Она в противоположном конце зала! Он все напутал! Джек стал пробираться обратно и снова налетел на участников обряда.

— Прости, — буркнул кто-то.

Кажется, на сей раз Джек заполучил синяк под глазом.

— Меняйтесь! — выкрикнул Бард.

Запахло дымком; мужчины воодушевились — их уже не надо было подгонять. Вспыхнула искра, еще одна, и еще. Дерево тлело; чьи-то руки покрошили сухих грибов, что всеми использовались как трут. Заплясало пламя.

— Ураааа! — возликовали все.

Вождь пригоршнями кидал в огонь солому, по стенам плясали тени. Люси скользнула вперед и зажгла свечу.

— Стой! — взревел Бард.

Люси вздрогнула — и выронила свечу на пол.

— Это еще что такое? — закричал старик.

Бард нечасто являл свою истинную власть, и вот сейчас такой миг настал. Не приходилось удивляться, что скандинавы прозвали его Драконьим Языком и старались с ним не ссориться.

— На тебе металл! — промолвил Бард и рывком вытащил ожерелье на свет.

Люси пронзительно завизжала.

— Не обижай ее! — запротестовал отец.

— А ты, Джайлз, отлично знал про ожерелье, — упрекнул старик.

— Это в честь святой Луции, — оправдывался Джайлз.

— Не болтай ерунды! Она раскапризничалась, а ты ей уступил. Слабак и непроходимый глупец! Не ты ли должен наставлять девочку? Она же еще ребенок. Ты подверг опасности всю деревню!

Джайлз Хромоног отпрянул; сердце Джека сжалось от сочувствия к отцу, пусть тот и неправ. Над толпой мужчин поднялся глухой ропот.

— А мы-то надрывались! — заворчал кузнец.

— У меня все ладони в занозах — и чего ради? — возмутился Джон Стрельник.

Люси расплакалась и уткнулась лицом в материнскую юбку.

— Не надо спорить, — твердо объявил Бард. — Жизненной силе гнев не угоден — ни мой, ни чей бы то ни было. Мы трудились в едином порыве, вложили в обряд всю душу — и возможно, зло не пошло дальше этого ребенка.

Отец потрясенно вскинул глаза. Джек тоже оторопел: он-то думал только о том, что «огонь бедствия», чего доброго, осквернен; ему и в голову не приходило, что пострадает сама Люси.

— Нам нужна другая девочка — чтобы передать пламя всей деревне, — промолвил Бард.

— У пекаря есть дочка, а у вдовы кожевника целых две, — перечислял вождь. — Но за ними еще сходить надо.

— Нужды нет. Найдем и поближе, — мягко проговорил брат Айден. До сих пор монашек не принимал участия в происходящем: в конце концов, обряд-то — языческий. — У нас есть Пега.

— Пега? — удивился вождь. — Она всего-навсего рабыня!

— К несчастью. Она — добрая девочка с любящим сердцем.

— Она такая… такая…

— Уродина, — докончил кузнец, отец двух взрослых красавиц дочерей.

— Снаружи, но не внутри, — тихо промолвил брат Айден.

— Он прав, — кивнул Бард. — Судьба Пеге выпала нелегкая, однако жизненная сила сияет в ней ярким светом. Иди сюда, милая, — позвал он, протягивая руку перепуганной девчушке, которую вытолкнули вперед. — Нынче ночью ты спасешь деревню.

— А как же я? — зарыдала Люси, по-прежнему цепляясь за материнскую юбку. — Это я, я должна быть святой Луцией!

— Тише! — одернула ее мать и попыталась обнять и привлечь к себе.

Люси оттолкнула ее.

— Это я — в деревне самая главная! Я — красавица! Я — не чета какой-то там похожей на лягушку рабыне!

Отец подхватил Люси на руки, снял с дочки корону и золотой пояс и сконфуженно протянул их Барду. Девочка брыкалась и лягалась.

— Мне страшно жаль, — сдавленно выговорил он.

— Па! Не позволяй им! — верещала Люси. — Это я — Луция! Я — похищенная принцесса!

Джайлз унес визжащую протестующую девочку в самый дальний конец зала. Джек слышал, как тот обещает ей всевозможные лакомства, только пусть она замолчит, перестанет плакать и простит его. По лицу матери струились слезы, но она так и не отошла от очага. Даже Джек был потрясен.

— Иди же, дитя, — позвал Бард Пегу.

— А вы меня… не побьете? — отозвалась Пега.

Голос у нее оказался на диво мелодичным. Джек внезапно осознал, что слышит его в первый раз.

— Ну что ты, — покачал головой старик. — Ты ведь несешь свет в новый год.

Он возложил на ее голову тисовую корону и завязал на истрепанном платье девочки пояс цвета солнца, выкрашенный пчелиной пыльцой. Пега подняла глаза и улыбнулась.

«Рот у нее и впрямь как у лягушки, — подумал Джек, — зато глаза какие добрые».

Бард взял свечу — другую, не ту, что Люси выронила на пол, — и вручил ее Пеге.

— Что я должна делать, господин? — спросила девочка.

— Зажги свечу и держи ее, чтобы остальные взяли у тебя огонь.

Пега повиновалась. Один за другим мужчины зажигали свои светильники. И тут же уходили — затеплить собственные очаги или принести огонь тем, кто слишком болен или стар, чтобы участвовать в обряде. Последней зажгла свои два фонаря мать.

— Это для вас, — сказала она Барду и брату Айдену, вручая каждому по четыре драгоценных свечи из пчелиного воска.

Между тем Пега завороженно любовалась своей свечой.

— У меня таких никогда не было… Она такая мягкая, нежная, прямо как сливки. Ничего милее я в жизни не видела.

— Так оставь свечу себе, — разрешила мать. — А пока задуй ее. Она сослужила свою службу. А в час нужды свеча озарит твои ночи.

— Не буду я ее жечь. Я ее сохраню, — объявила Пега. — А когда я умру, пусть меня с ней похоронят.

— Не след говорить о смерти нынче ночью! — оборвал ее Бард. Девочка съежилась от страха, и Бард успокаивающе потрепал ее по плечу. — Да полно, полно, я шучу. Мы оставили смерть позади, и все благодаря тебе. Ныне — время радоваться.

Бард бережно снял с Пеги тисовую корону, развязал желтый пояс и передал его матери. Пега задула свечу. Свет погас, а вместе с ним что-то словно погасло и в самой девочке. В глазах ее вновь появилось прежнее, затравленное выражение, и она уставилась в пол, спрятав лицо.

— А с этой что делать? — Мать подтолкнула ногой брошенную свечку Люси.

— Я сам с ней разберусь, Алдита, — пообещал Бард. — Мы с братом Айденом останемся здесь до утра. Вы с нами не заночуете?

— Мы собирались, но… — Мать кивнула на отца и Люси, что забились в дальний угол, и перевела взгляд на вождя: тот сердито хмурился у двери. — Наверное, сейчас не лучшее время.

Так что Джек взял фонарь и пошел за Ромашкой. Ослица опять заартачилась: ей ох как не хотелось покидать теплое местечко между двумя коровами. Джек шлепнул ее по крупу, потянул за собою и всеми правдами и неправдами дотащил-таки до дверей. Отец вышел из дома вождя вместе с Люси, но девочка пронзительно завизжала и крепче вцепилась в отца.

Последнее, что увидел Джек, прежде чем дверь захлопнулась, — вождь, Бард и брат Айден греют руки над огнем. Пега сунула в пламя кочергу, чтобы приготовить горячий сидр.

Семья пустилась в обратный путь: отец нес Люси, а Джек тащил за веревку упрямицу Ромашку. За низкими снеговыми тучами разгорался свет. Долгая ночь минула, солнце возвращалось. Инеистые великаны отступали. Зимний волк, здоровый да упитанный, с ходом недель отощает.

Люси заворочалась у отца на руках и сонно пробормотала:

— Ты не забудешь, что мне обещал? Я ведь так хорошо себя вела!

Все заспались допоздна. Джек заставил себя выбраться из-под теплой овчины и вернуть петуха в загон. Куры сбились вместе в соломе за загородкой; когда Джек открыл дверь, они даже не закудахтали. Небо заволокли тучи, на ветру снова закружились снежинки. Из уборной Джек с трудом различал очертания дома.

Это был день отдыха, хотя на ферме совсем без работы никак. Отец плел из соломы ульи — весной пригодятся. В верхней части он закреплял поперечные палочки для пчелиных сот и накрывал сапетку плотно прилегающей крышкой. Мать пряла шерсть.

Джек принес сена Ромашке, покормил кур, голубей и гусей. Прежде семья держала только кур, однако благодаря привезенному Джеком серебру отец заметно расширил хозяйство. Овечье стадо выросло с двадцати голов до тридцати. Оно, конечно, прибыток — но и работать теперь приходилось не в пример больше.

Джек с трудом доковылял через заснеженный сад до крохотного, крытого дерном сарайчика. Здесь мать хранила зимние ульи. Большинство пчел по осени приходилось выбраковывать, ведь в холода они не выживут; но мать всегда спасала пять-шесть своих лучших производителей. То были особенные насекомые, непохожие на мелких и темных лесных пчел. Давным-давно их завезли из Рима — в те времена, когда страной правили римские легионы. Легионы ушли; осталась только вилла, где теперь жил Бард, дорога на север через лес да пчелы.

Джек протиснулся в дверцу сарая, приложил ухо к ближайшему улью — и услышал негромкое, сонное гудение. Никакого тревожного стрекота и писка — значит, пчелы не изголодались. От соломы тянуло теплом, словно в сарае спала какая-то животина. Джек улыбнулся. Ему нравилось работать с пчелами. Мальчуган переходил от улья к улью, убеждаясь, что пчелы здоровы. Ближе к весне он подкормит их хлебом, вымоченным в меду и сидре, чтобы те набрались сил для полета.

Люси проснулась только после полудня и спустилась вниз в отвратительном настроении. Мать накормила ее завтраком, отец рассказал сказку, но девочка продолжала дуться. О событиях прошлой ночи никто не упомянул ни словом.

Глава 3

Святки

— А погодка-то славная, — промолвил Джайлз Хромоног, глядя вверх, на ясное синее небо.

Сосульки под крышей искрились в солнечных бликах.

— Лучше не бывает, — согласился Джек, по примеру отца беря березовый прут и кожаный мех с сидром.

Они зашагали в деревню; ледок хрустел под ногами. Вороны катались с горки по заснеженному холмику — ни дать ни взять мальчишки на салазках. Приземлялись — плюх! — взлетали на вершину холма и скатывались снова. Бойцовый петух Джона Стрельника из сил выбивался, гоняясь за вороной, что снова и снова приземлялась на заманчивом расстоянии и тут же вспархивала, стоило разъяренному задире кинуться на нее.

— Просыпайтесь! — окликал Джек обнаженные яблоньки, проходя мимо.

— Да уж ждать недолго, скоро и впрямь проснутся, — откликнулся отец. — И мальчишкам, и деревьям порка только на пользу.

Отец вечно отпускал такого рода шуточки, но Джек запретил себе принимать слова близко к сердцу. Уж больно чист и прозрачен нынче воздух — весь пронизанный светом, так и вибрирует жизнью.

У дома вождя собралась шумная толпа взрослых мужчин и мальчишек, и все — с березовыми прутьями. Кое-кто из ребят затеял шуточный поединок, словно на мечах. Колин, сын кузнеца, вызвал на бой Джека. Они отошли в дальний конец двора и принялись самозабвенно рубиться, осыпая друг друга проклятиями.

— Подлый варвар, не сносить тебе головы! — орал Колин.

— Да я скорее твою над дверным косяком повешу! — не оставался в долгу Джек.

Колин превосходил его весом, но по части драки Джек много чему научился у скандинавов. Очень скоро Колин с визгом «Так нечестно! Так нечестно!» обратился в бегство. Но вот вождь протрубил в охотничий рог — и мальчишки застыли как вкопанные.

Вождь стоял в дверях; рядом с ним — Бард, опираясь на почерневший ясеневый посох. Один только Джек знал, что за сила заключена в этом посохе — и где ее источник. Его собственный посох, поменьше, дорогой ценой добытый в Ётунхейме, хранился в доме Барда. Там Джек мог упражняться с ним, не слыша отцовских упреков: дескать, демоны, они только и ждут, чтобы уволочь злых чародеев в самые бездны ада.

Мальчуган внезапно задохнулся от радости при мысли о том, ради чего сошлись вместе его односельчане. До чего же славно быть частью этой толпы, да в придачу еще светит солнышко и с моря дует свежий ветер.

Бард воздел руку, призывая к тишине.

— Долгая ночь минула, солнце, странствовавшее на юге, повернуло вспять, — возвестил он звенящим голосом. — Оно идет к нам и несет с собою лето, но путь долог и труден. Земля все еще погружена в зимний сон. Надо пробудить сады к новой жизни.

Старик кивнул вождю. Тот широко раскинул руки:

— Вы слышали Барда! Идем же разбудим яблони!

Над толпой поднялся ликующий гул, и все разбежались по саду вождя, нахлестывая стволы березовыми прутьями.

— Waes hael! Waes hael! — кричали и взрослые, и мальчишки по-саксонски. — Доброго здравия! Доброго здравия!

Бард шел следом, щеки его разрумянились от холода, а длинная борода и одежды были белы как снег. После того как каждое дерево получало по удару, он оставлял в развилке ветвей кусочек хлеба, размоченный в сидре, — для птиц-зарянок, которые пением пробудят яблони к жизни.

Селяне переходили от фермы к ферме, наигрывая на деревянных флейтах, и во весь голос горланили песни. Время от времени они останавливались хлебнуть сидра, так что под конец большинство мужчин едва стояли на ногах. Дом Джайлза Хромонога навестили последним: он был далее всех прочих.

— Waes hael! — дружно грянули селяне.

Мать вышла поприветствовать гостей.

— Waes hael! — заорал кузнец, хлестнув (не слишком-то метко) прутом по дереву, затенявшему сарай. И громко, зычно запел:

Яблоня, яблоня,

Дай яблок мешок!

А не то порубим

Под корешок!

— Неразумно бросать вызов силам, которых ты не понимаешь, — заметил Бард, раскладывая пропитанный сидром хлеб по ветвям.

Кузнец громогласно рыгнул и, пошатываясь, побрел прочь.

— Ну, наконец-то все закончилось, — облегченно проговорил старик Джеку. — Казалось бы, я, так долго прожив у скандинавов, должен был притерпеться к пьяницам, так нет, до сих пор раздражают. Кстати, о раздражении: мы с тобой еще не обсудили то, что произошло во время обряда «огня бедствия».

«Ой-ой», — подумал Джек.

Он так надеялся избежать наказания.

— Вижу, ты понимаешь, о чем я. Ты знал не хуже Джайлза, что на Люси надето ожерелье.

— Я пытался остановить ее, господин, правда, пытался, но отец…

— Тебе тринадцать, — сурово напомнил Бард. — В скандинавских землях ты бы считался взрослым.

— Вот только отец так не думает.

— Зато думаю я. Ты сражался плечом к плечу с Олавом Однобровым. Ты побывал во дворце Горной королевы, ты видел норн, ты пил из источника Мимира. Ты одолел Фрит Полутролльшу — совершил то, чего не сумел даже я. Ну и сколько тебе еще расти, скажи на милость?

«Много», — хотелось сказать Джеку, но он знал: не такого ответа ждет от него Бард. Мальчуган оказался, словно между молотом и наковальней, между двумя взрослыми, которым привык повиноваться. А теперь Бард требует от него сделать выбор.

— Я учу тебя мудрости, ради которой люди отдали бы целые сокровищницы, — продолжал между тем Бард. — Таких, как я, в мире немного. И с каждым годом становится меньше. Я выбрал тебя своим преемником. Это высокий жребий.

Джек готов был со стыда сгореть при мысли о том, как подвел старика. Бард поверил в него, дал ему так много.

— Скажу больше, — продолжал между тем Бард, обводя взглядом заснеженные поля и синее небо над ними, — Во время обряда «огня бедствия» случилось нечто такое, отчего колесо года повернуло в новом направлении. Я чувствую это в костях земли. Грядет перемена. Великая перемена.

— Но ведь викинги не вернутся? — Джек, втайне обмиравший от страха, от души надеялся, что голос его не дрожит.

— В сравнении с тем, что надвигается, викинги — это сущие пустяки, — отозвался старик. — Я говорю о перемене, что ниспровергнет богов, а последствия ее будут сказываться на девяти мирах еще не одно столетие.

Джек вытаращился на него во все глаза. Все это — только оттого, что Люси не к месту надела ожерелье?

— Необходимо раз и навсегда отучить тебя от привычки пялиться на собеседника разинув рот, — буркнул Бард. — Она подрывает твой авторитет.

— Но, господин, кто в силах ниспровергнуть бога? — спросил Джек.

Мальчуган, конечно же, знал, что его собственный, христианский Бог — заклятый враг Одина и Тора, да оно и к лучшему! Кому нужны задиры, приказывающие своим почитателям жечь деревни? Куда неприятнее было сознавать, что христиане отвергают те силы, которым подчинены поля и скот и в которые верит мать. А иные так даже и бардов порицают.

В сознании Джека все перемешалось. Он — добрый христианин (ну, или пытается им быть). И однако ж он побывал у подножия Иггдрасиля и видел, как все на свете в каком-то смысле является его частью. Допустим, одна ветвь принадлежит христианам, а другая — скандинавам, что в том дурного-то?

— Это я сказал, не подумав. На самом деле богов никто не ниспровергает, — тихо отозвался Бард. — О них просто забывают — и боги погружаются в сон.

— Так оно и вышло в ходе обряда «огня бедствия»?

— Не совсем. — Бард начертил в снегу концом посоха какой-то знак. Ни дать ни взять солнечные лучи, пробившиеся из-за туч, вот только каждый лучик разветвлялся во все стороны, словно расцветающее деревце. Охранная руна! — В судьбоносный час самое пустячное событие — допустим, ястреб унесет не того цыпленка, а этого, зернышко прорастет там, где не надо, — может обернуться последствиями, провидеть которые не в силах даже мудрые. Когда Люси не справилась с обрядом и ее место заняла Пега, в жизненной силе произошла грандиозная перемена. Перемена, суть которой как-то связана с вами тремя, но как — я пока что не понимаю. Прошу лишь об одном: относись к своим обязанностям со всей серьезностью.

— Я не подведу тебя, господин! — горячо заверил Джек.

— Надеюсь, что так.

Старик нахмурился, задержав взгляд на кузнеце: тот рухнул в снег, а отец склонялся над ним в пьяном раскаянии.

— Ох, почему я не монах? — рыдал Джайлз Хромоног, раскачиваясь на коленях взад-вперед. — Никакой тебе работы на ферме, никаких хлопот. Не жизнь — рай земной!

— Ну полно, полно, не плачь, — сочувственно утешал его кузнец.

— Набрось, что ли, на этих идиотов овчину, пока не замерзли насмерть, — велел Бард.

И зашагал прочь. Его белые одежды мгновенно слились с белизной снега: казалось, он просто исчез.

Глава 4

Рабыня

Мать с Джеком стряпали весь день напролет. Мальчуган загодя вычистил костровую яму у дома, наполнил ее углями, прикрыл угли камнями и влажной соломой. А сверху водрузил глиняный горшок с двумя ощипанными гусями. Под вторым слоем соломы и углей не первый час тушились гуси.

Отец закрепил над дверью ветки остролиста. Как христианин, он, конечно же, в древнюю религию не верил, однако ж остролист — штука полезная: отгоняет незваных богов, эльфов, демонов и прочих тварей, что рыщут по земле в Великий Йоль. Кое-кто из поселян вешал и омелу, но отец говорил, это опасно: омела посвящена Фрейе, богине любви.

— Мне скучно, — ныла Люси, тыкая в костровую яму палочкой.

— Займись чем-нибудь полезным. Вон вымой репу.

Люси неохотно принялась за работу, оставив столько грязи, что Джеку пришлось заново перемывать овощи.

— Расскажи сказку! — упрашивала она отца, дергая его за рукав.

— Позже, принцесса — пообещал Джайлз. — Мне еще нужно остролист развесить вокруг дымовых отверстий. Мало ли что может пробраться сквозь них в дом — в нынешнее-то время года!

— Давай я все сделаю, — вызвался Джек.

Отцу, с его хромотой, взбираться по приставной лестнице было непросто, и, хотя тот любил приносить свою боль в дар Господу, порою он с превеликим облегчением перепоручал ту или иную работу сыну.

— Ладно. Нечего тебе сидеть сложа руки. — Отец сел и подхватил дочку на колени.

«Ну и пожалуйста», — подумал Джек.

Когда-то он не на шутку обижался на такое обращение, однако теперь научился лучше понимать отца. Джайлз Хромоног на самом деле не был человеком жестоким; он просто-напросто отчаялся и разочаровался в жизни. В детстве он натерпелся с лихвой и полагал, что Джек более счастливой участи не заслуживает.

«Зато о семье отец заботится ревностнее любого другого», — преданно подумал мальчик.

Джек вскарабкался к дымовому отверстию с одной стороны крыши. Поглядев через весь потолок, он видел и противоположную дыру. Мышь, негодующе пискнув, зарылась в соломенную кровлю. Джек закрепил остролистовые ветки и спустился вниз.

Мать пекла в золе очага особые йольские лепешки. Из самой лучшей овсяной муки, смягченной медом и вкусным гусиным жиром. Края лепешек вытягивались наподобие лучей солнца, а в середине у каждой проделывалось отверстие. Получался амулет против троллей, которые в это время года, сами понимаете, кишмя кишат. Вообще-то своими глазами троллей видели только Бард да Джек, и то далеко за морем, но мать говорила, что лишняя предосторожность не помешает.

К тому времени, как солнце опустилось за западные холмы, вся семья собралась на пиршество в честь Великого Йоля. Отец нагрузил Ромашку корзинами с тушеным гусем, лепешками и репой. Люси семенила впереди, а Джек брел следом, нагруженный мехами с сидром. Длинные синие тени путников скользили по заснеженным полям. Над дорогой витал дым дюжины кухонных костров. В животе у Джека забурчало. За весь день у него маковой росинки во рту не было: чтобы побольше места осталось для праздничного угощения.

И оно того стоило. Столы на козлах, повсюду расставленные в доме вождя, просто-таки ломились от снеди. Тут и пирожки с крольчатиной и с куропатками, и расстегаи с голубятиной, и жаворонки в тесте. Тут и копченая пикша, и солонина. Несколько видов сыра и ячменные лепешки, щедро намазанные топленым салом. А на десерт — целые корзины чуть сморщенных, но по-прежнему вкусных яблок. Семьи приносили с собой, кто что может, а те, у кого нет ничего, — как, скажем, вдова кожевника с детьми, — угощались чем и сколько хотели.

Каждый дом потчевал односельчан своим особым печевом: пампушками из ячменной муки с тмином, мушмулой в соли, хлебцами с привкусом золы, в которой и выпекались. А лучшим лакомством все считали мамины лепешки благодаря подмешанному в них меду.

Самое внушительное блюдо поставлял вождь: овечью голову, расколотую надвое, так, что можно было угоститься и мозгом, и языком. Подавалась голова на огромном деревянном подносе, со всех сторон обложенная ломтями баранины. Поднос обрамлял декоративный узор из вареных яиц, репы и лука, и в каждом углу красовалось по овечьей ноге.

Селяне ели до отвала — пока щеки не залоснились от жира. Один за другим дети помладше засыпали; их переносили в соседний дом. Приглядывать за ними поставили Пегу; она же поддерживала там слабый огонь в очаге. Джек порадовался про себя, заметив, что и Пегу не обделили. Жена вождя подарила ей новое платье. Поношенное, конечно, но из хорошей шерсти и не слишком замызганное.

А до того Пеге позволили положить себе на поднос всяческой снеди. Сгорбившись, девочка проворно набивала рот, как будто боялась, что еду у нее отнимут. У Джека снова заныло сердце, как тогда, во время обряда Малого Йоля. Каково это — всю жизнь быть рабыней? Он прожил в рабстве всего-то несколько месяцев, но и это было ужасно.

А ведь Пега — не единственная рабыня в деревне. Огонь в кузнице поддерживают двое дюжих, молчаливых здоровяков. Весь день рубят дрова, а на ночлег устраиваются в хлеву, вместе со скотиной. Их отец, родом из Беббанбурга, продал сыновей на север: они-де соображали туго.

А сами они что на этот счет думают? — гадал Джек, глядя, как эти двое поглощают пищу в темном углу зала. Они ни с кем не разговаривали, даже друг с другом. Может, немые? Каково это — быть проданным в рабство собственным отцом?

Когда гости наелись до отвала, брат Айден рассказал историю про младенца Иисуса. Ужас до чего интересно, аж дух захватывает: тут тебе и ангелы, и пастухи, и животные, согревавшие божественного малыша своим дыханием. Джек попытался вообразить себе огромную звезду, что указывала путь царям с Востока. Какое, должно быть, чудесное зрелище!

Потом монах завел на латыни «Слышим ангелов с небес», приглашая остальных подпевать. Однако никто из поселян латыни не знал: они могли только подтягивать ему нестройным гулом. Зато позже все воздали должное святочным песням. Кузнец зычно ревел «Остролист и плющ», а его хорошенькие дочки в паре со своими ухажерами отплясывали между столами.

Бард, устроившись в тени, слушал. Арфу он не принес. Малый Йоль и святочные обряды принадлежали ему, а вот Великий Йоль он любезно уступил брату Айдену. Джек надивиться не мог, как сдружились эти двое. Монахи в большинстве своем осуждали и порицали древние обычаи, но брат Айден был не из таких.

Когда, после гибели Святого острова, брат Айден доковылял до деревни, он себя не помнил от горя. В ту пору Барда тоже почитали сумасшедшим; на самом же деле дух старика путешествовал в обличье птицы. Когда Бард вновь воссоединился со своим телом, он принял монаха к себе.

«Это самое меньшее, что я могу сделать, после того как доставил всем столько хлопот», — объяснял он.

Джек подобного великодушия не разделял, потому что кому, как не ему, поручили заботиться о брате Айдене. Ему полагалось приглядывать за тем, чтобы монах был накормлен и время от времени выходил из дома поразмяться. Джек прогуливался с ним по взморью и вынужден был слушать его вечное нытье. Ну да, товарищей брата Айдена постигла страшная участь, однако ж никто из скандинавов не унизил бы себя бесконечными жалобами на судьбу.

Каждую ночь Бард играл на арфе, Джек пел, а брат Айден с остекленевшим взглядом сидел у очага.

«Музыка несет в себе исцеление, — объяснял старик. — Тебе кажется, будто Айден не вслушивается, но это не так. Дух его заперт, словно в ловушке, в объятой пламенем библиотеке Святого острова. Мы поможем ему спастись».

Постепенно кошмары оставили монашка, и тот снова обрел способность самостоятельно о себе заботиться. Селяне построили ему небольшую хижину в форме улья, и он переселился туда.

Брат Айден был трогательно благодарен Барду и никогда ни словом не порицал проклятых язычников.

Пир в честь Великого Йоля постепенно сходил на нет. Жены паковали с собой остатки еды и расталкивали блаженно задремавших мужей. Кузнеца понесли домой рабы; кое-кого из фермеров пришлось бесцеремонно вытолкнуть за порог. Наконец зал опустел.

— Не пора ли нам? — спросила мать.

Она уже закутала Люси в шерстяной плащ.

— Еще нет, — возразил отец. — У меня тут одно дельце есть. Подождем, пока Бард не уйдет.

Бард тотчас насторожился, и от внимания Джека это не укрылось. Впрочем, у старика всегда ушки на макушке.

— Разговор, чего доброго, затянется, — объяснил отец. — Не хочу тебя задерживать: ты небось не чаешь поскорее до постели дойти.

— Я совершенно не тороплюсь, — заверил Бард.

— Да дело-то скучное…

— Я — не заскучаю, — сердечно откликнулся старик.

Отец нахмурился, но тут же деловито обернулся к вождю.

— Я насчет Пеги.

— Девчонка никак что-то натворила? — полюбопытствовал вождь, откидываясь на скамье назад и вытягивая ноги.

— Нет-нет, я о другом. А скажи, как там у нее со здоровьем?

Странный вопрос, удивился Джек.

— Да как у всех детей. Ну, простужается иногда, бывает.

— Работница хорошая?

— А! — Вождь внезапно оживился: сонливости как не бывало. — Работница отменная, таких еще поискать! От горшка два вершка, а вкалывает — просто диву даешься!

— Джайлз, ты чего такое задумал? — встрепенулся Бард.

Люси — сна ни в одном глазу! — нетерпеливо подталкивала отца.

— Это дела хозяйственные, — отмахнулся отец.

— К тебе каждый день мальчишки приходят помогать, — напомнил Бард. — Чего еще тебе понадобилось?

— Да вот надумал прикупить несколько коров, чтоб масло да сыр делать.

Об этих планах Джек слышал впервые. У отца и так хлопот полон рот, дополнительной работы он уже не потянет, даже с помощью деревенских ребят. Такую договоренность придумал Бард, чтобы освободить Джека и заполучить его в ученики. Отец держал кур, голубей, гусей, тридцать овец, а мать хозяйничала на пасеке и в огороде, где росли целебные травы. Летом сажали овес, бобы и репу. Куда тут еще и коровы-то?

— Пега — очень ценная рабыня, — изрек вождь.

— Пега — та еще уродина, да и ростом не вышла. Удивляюсь, как это в ее руках молоко не скисает.

— А вот и не скисает — напротив, превращается в отменные желтые сыры, — ухмыльнулся вождь.

Они еще и торгуются, как будто речь идет об овце!.. Джек был в таком возмущении, что даже язык прикусил, опасаясь наговорить лишнего. Мальчуган поднял взгляд: Бард пристально наблюдал за ним.

— И на вид — сущий заморыш. Будь я коровой, я б пинком выкинул ее из стойла, — хмыкнул Джайлз Хромоног.

— Она их одним взглядом унимает, так же как и пастушьих собак, — отвечал вождь.

— Джайлз, у нас нет места для коров, — напомнила мать.

Значит, мама об этой затее тоже ничего не знает, понял Джек.

— Молчи, — отмахнулся отец. — Даю тебе за девчонку пять серебряных пенни.

— Пять! — вознегодовал вождь. — Да умелые руки Пеги стоят по меньшей мере пятьдесят.

— Пятьдесят — за хворую малявку? Скажешь тоже!

— А ты рожу ее видел? Она же вся в оспинах! Ей теперь великий недуг не страшен. Давай я ее позову — своими глазами убедишься!

— Отец… — робко произнес Джек.

— Молчи. У доильщиц обычно с легкими неладно. Однако, поскольку мы с тобой друзья, я дам тебе десять пенни, — предложил Джайлз Хромоног.

— Отец, покупать рабов — дурно, — проговорил Джек.

В зале повисла гробовая тишина. Все глаза обратились на мальчика.

— Прошу прощения?… — холодно процедил отец.

— Он сказал: «покупать рабов — дурно», — повторила мать.

Джайлз Хромоног вскочил на ноги.

— Как ты смеешь мне прекословить?

— Ну, тихо, тихо, — поспешно вмешался вождь. — Тут у нас есть человек знающий, он нам сейчас все доподлинно обскажет, что хорошо, а что дурно. Брат Айден, ты как считаешь?

«Он же столуется в доме вождя, — подумал Джек. — Он не посмеет перечить хозяину».

Сердце мальчика неистово колотилось в груди, лицо горело. Никогда еще он не бросал вызов отцу открыто, да еще при людях. Джеку отчаянно не хотелось этого делать. Но мальчуган знал, как это ужасно: быть проданным за деньги будто кухонный горшок, чтобы тебя со временем выкинули за ненужностью.

— Рабство — зло, — произнес брат Айден мягко. — Законом рабство не запрещается, как ты сам знаешь, но ты спросил меня, что хорошо, а что дурно. Моих собратьев со Святого острова, тех, что не изрубили на куски, продали в неволю. Да твоих же собственных детей, Джайлз, забрали в рабство, и вернулись они к тебе лишь чудом. И как после этого ты хочешь владеть другим человеком?

Потрескивал огонь в очаге, ветер трепал соломенную кровлю. Отец пристыженно потупился.

— Наверное… наверное, уже не хочу, — буркнул он.

— Па, ты же обещал! — внезапно заверещала Люси. — Ты сказал, что купишь мне Пегу, если я буду хорошей девочкой! А я — была!

— Ах вот в чем, значит, дело, — обронил Бард.

— Джайлз! — охнула мать.

— Мне вправду хотелось завести сыроварню, — оправдывался отец.

— Ты обещал! — рыдала Люси.

— Тише, — промолвила мать, пытаясь оторвать дочку от отца.

Но та с громким плачем вцепилась в него. Джек видел: отцовская решимость тает с каждым мгновением.

— Я же слово дал, — промолвил он, обнимая свою любимицу.

— Вот что я тебе скажу. Я скину цену до сорока серебряных монет, — предложил вождь. Рассуждения брата Айдена его сильно удивили, однако, по всей видимости, ничуть не расстроили. Брат Айден вечно журит людей за какой-нибудь грех — монах, что с него взять!

— Тридцать, — машинально отозвался отец.

— Джайлз, это же приданое Люси! — запротестовала мать.

— Она удачно выйдет замуж без всякого приданого.

— По рукам! — воскликнул вождь.

«Кто-нибудь, вмешайтесь, пожалуйста, сделайте хоть что-нибудь», — мысленно молил Джек. Он переводил взгляд с брата Айдена на Барда, а те смотрели на него. Внимательно, не отрываясь. Дескать, его дело, не чье-нибудь. Перед мысленным взором Джека возникла картина: Люси закатила истерику во время обряда «огня бедствия», а Пега взяла свечу в свои руки. И мальчуган вдруг понял, какова его роль.

— Я покупаю Пегу за тридцать один пенни, — объявил Джек. — Чтобы дать ей свободу.

Бард и брат Айден заметно расслабились.

— Что? — взревел отец. — Откуда у тебя такие деньги?

— От викингов. Я закопал монеты под полом римской виллы.

— Ты солгал мне? Ты припрятал деньги для своих собственных корыстных целей?… Ты мне не сын больше, бессовестный щенок!

— Я тебе не лгал, — устало проговорил Джек. — Но ты мне все равно не поверишь.

Мальчик весь дрожал от нервного напряжения. Голос его срывался, сердце замирало, однако отступать он не собирался.

— Сей же миг вон из моего дома! — в ярости заорал Джайлз Хромоног. — И чтоб больше не возвращался!

— Па, ты же обещал! — заревела Люси. — А я-то так хорошо себя вела!

Глава 5

Заклинание прозрения

Древняя римская вилла сотрясалась под порывами ветра с Северного моря. Тропа к дому покрылась тонкой ледяной коркой, из всех щелей в стенах тянуло холодом. Не в первый раз Джек посетовал про себя, что Бард обосновался именно здесь. Но старик уверял, будто на утесе — мощный источник жизненной силы.

«Так всегда бывает на границе двух миров, — объяснял он. — Море пытается захватить землю, земля ему противится. А между землей и морем бьет ключом великая сила. Прямо-таки молодым себя чувствую».

«А я чувствую себя совсем старым», — с горечью подумал Джек.

Холод и тьма вгоняли в тоску, сердце ныло при мысли о том, что родной отец знать его не желает! Не проходило дня, чтобы Джек не пожалел о своем опрометчивом поступке на пиру в честь праздника Йоль. Он потерял семью и дом — и ради чего? Ради докучливой девчонки, что ходит за ним по пятам как голодная мяукающая кошка.

А глядя правде в глаза, что еще Пеге остается? Когда Джек торжественно выложил на стол тридцать одну серебряную монету и брат Айден как должно составил акт об освобождении Пеги, вождь облегченно выдохнул: «Ну вот, одним ртом меньше».

И Джек впервые осознал, что он натворил. Отнял у тщедушной некрасивой девочки единственные доступные ей средства к жизни. Никто не наймет Пегу в служанки. Собственно, никто на порог-то такую уродину не пустит. А то, чего доброго, дети родятся похожими на нее или овцы заболеют копытной гнилью. Бог весть какого вредного воздействия ждать от этого жуткого родимого пятна на ее физиономии! Даже отец платить ей не стал бы; да теперь Джек и попросить о том не дерзнет.

— Я буду служить тебе до конца жизни, — объявила Пега. — Ты подарил мне свободу, и я этого не забуду.

Так что, когда Джек пошел на римскую виллу, Пега увязалась за ним следом. Мальчуган понятия не имел, что делать. Подумал, не отогнать ли ее камнями, и тотчас же устыдился этой мысли. Он надеялся, что Бард отошлет девчонку прочь, но старик ей искренне обрадовался.

Теперь Пега, устроившись в противоположном конце комнаты, плела травяные циновки и пела-заливалась как птичка, а Бард, улыбаясь, перебирал струны арфы. Голос у Пеги замечательный. Бард был совершенно очарован девочкой; и Джек, как ни пытался он совладать с этим чувством, жестоко ревновал.

— Ты за дровами не сходишь? — окликнул его Бард. — Держу пари, инеистые великаны уже к самой двери подбираются.

«Ну да, конечно, — подумал Джек. — Тяжелая работа — это все мне. А Пега пусть себе нежится у огня, словно принцесса какая».

Впрочем, мальчуган знал, что несправедлив. Пега трудилась не покладая рук с рассвета до глубокой ночи. Она бралась за любую порученную ей работу, даже ту, что ей едва ли по силам. По правде сказать, работала она как рабыня. Но сама уверяла: это-де совсем другое, нежели быть рабыней на самом деле. Если работаешь по доброй воле, так любое дело — в радость.

Джек особой разницы не видел и считал, что девчонка глупа как пробка.

Он притащил плавника из сарая за домом и аккуратно разложил куски дерева среди углей. В очаге заплясали зеленые и синие языки пламени.

— Цвета моря, — промолвил Бард.

— Это потому, что дерево добыто из воды? — спросила Пега.

«А то, дуреха ты этакая!» — подумал Джек.

— Ах ты умница моя, — просиял Бард. — Дерево, что побывало в море, само стало частью моря. Доводилось мне видеть деревья, что, долго пролежав в земле, превратились в камень.

— Правда? — охнула Пега.

Глаза ее сияли.

— На вид — совсем как живые, но твердые — топор сломаешь.

— Скукотища, — буркнул Джек.

Бард резко вскинул глаза, и мальчишка тут же пожалел о своих словах. Отец всегда говорил, что лучшее лекарство от скуки — тяжкий труд. Так что Джек уже мысленно приготовился к какому-нибудь особенно неприятному поручению. Вот, например, в отхожем месте давно пора лед оббить.

Но Бард отложил арфу и проговорил:

— Настало время для урока.

Пега, не дожидаясь приказа, принесла кочергу и положила ее на уголья разогреваться.

— Нынче — канун Дня Бригитты, — начал старик.

— Святой Бригитты? — уточнил Джек.

Он много слышал о ней от отца. Бригитта, не желая выходить замуж, помолилась о том, чтобы стать уродиной. А после того как нареченный жених от нее отказался, сделалась святой монахиней. А еще она совершала много забавных и полезных чудес. Ее коровы, например, доились трижды в день, а однажды, когда в гости нежданно-негаданно нагрянули несколько священников, Бригитта превратила в пиво воду, оставшуюся от омовения.

— Наша Бригитта жила задолго до всяких там святых, — отмахнулся Бард. — Она из числа древних богов Ирландии и обучала искусству пения первых бардов.

Пега погрузила горячую кочергу в чаши с сидром, и комната наполнилась благоуханием лета.

— А еще она подарила нам искусство прозрения, — продолжал Бард.

Джек разом позабыл и о буре, что ревела снаружи, и о холоде, и о скуке; его даже Пега не раздражала — Пега, что устроилась у очага, словно у себя дома. Бард ведь о магии рассказывает! А магии Джек жаждал больше всего на свете.

— Прозрение — это вопрос внимания, — объяснял старик. — Нужно смотреть, сосредоточившись на своей цели, убирая преграды между собою и тем, что ты хочешь узнать. Не в моих силах рассказать тебе, как это делается. Я могу лишь описать последовательность шагов. Если способности у тебя есть (а я думаю, что так), ты сам найдешь путь. Но остерегись. Гнев и зависть сокроют тропу от глаз, точно так же, как туман застилает болото. Тогда ты забредешь во тьму и уже не вернешься.

Бард заглянул в глаза Джека. Мальчуган ни минуты не сомневался: старик видит самые потаенные уголки его сердца. И понимает, как злит Джека присутствие Пеги. И предостерегает ученика против опасности: ведь иначе он, чего доброго, никогда не станет бардом. Хорошо же! Если надо, он заставит себя полюбить настырную девчонку.

— Замечательно! — похвалил старик, смакуя сидр. — Напиток из рук твоей матери; вкуснее в целом свете не сыщешь!

Они посидели немного молча, следя за сине-зелеными проблесками в желтом пламени. Пега убрала чашки. Джек и Пега пили из дешевой, непрочной посуды работы местного горшечника. А вот у Барда была чаша, покрытая бледно-зеленой глазурью; ее привезли откуда-то с юга, и она напоминала Джеку море в пасмурную погоду.

— А мне можно тоже поучиться прозрению? — чирикнула Пега.

Джек едва не позабыл о своем твердом намерении перестать ненавидеть девочку.

— Тебе это не нужно, — мягко проговорил Бард, и Джек воспрял духом. — У тебя есть свой собственный талант — ты сама не сознаешь, насколько великий; но тропа барда опасна и одинока. А твой дух жаждет семьи и тепла.

— Мне их никогда не видать, — отозвалась Пега.

— Я думаю иначе.

— Нет, никогда! — вскричала девочка. Голос ее зазвенел гневом; Джек думать не думал, что Пега способна так рассердиться.

— За всю свою долгую жизнь я запомнил одно: никогда не говорить «никогда», — укорил Бард.

— Простите, — тотчас же извинилась Пега. — Я кажусь неблагодарной, но это не так. Я буду счастлива остаться здесь — и работать не покладая рук — незаметная, как муха на стене.

— Ты заслуживаешь гораздо большего. — Бард потрепал девочку по клочковатым волосам. Пега улыбнулась; в глазах ее стояли слезы. — А теперь мне предстоит поучить Джека кое-чему важному. Твоя задача — сидеть тихо-тихо, как мышка. Как думаешь, справишься?

— О да, господин! Как скажете!

И Пега устроилась на груде соломы в своем углу: ни дать ни взять лягушка на кочке.

— Сложи пальцы вот так, Джек, — чтобы получилась так называемая смотрящая трубка. — И Бард показал, как именно, сложив пальцы колечком вокруг глаз. — Это поможет тебе сосредоточить зрение. А теперь иди посолонь вокруг огня, повторяя про себя:

Я смотрю вдаль,

За горные кряжи,

За девять морских валов,

За круговерть ветров.

Я смотрю вдаль,

За поворот лабиринта,

За развязанный узел,

За открытую дверь.

Я — свет, я — тьма,

Я — оба в одном,

Явись, что ищу!

— Повторяй заклинание снова и снова, пока не обойдешь огонь трижды по три раза. Затем остановись, сосредоточься на огне. Вдохни поглубже и начинай сначала.

И Бард опустил руки.

— Только-то? — спросил Джек.

— Это труднее, чем ты думаешь.

— И сколько же раз мне это проделать?

— Не знаю, — отвечал старик. — Сегодня у тебя не получится; а может, не получится вообще никогда. Но если ты будешь терпелив и если ты наделен даром, то однажды дверь перед тобою откроется.

Джек очень хотел бы знать больше, но именно так учил его Бард. На протяжении месяцев он посылал Джека за холмы наблюдать за птицами и облаками и ни словом не объяснял почему. И все это время мальчуган узнавал много нового о жизненной силе.

Бард повторял заклинание до тех пор, пока Джек не запомнил его от слова до слова: ведь ошибка может обернуться настоящей катастрофой! Кому, как не Джеку, об этом знать! Он отлично помнил, что произошло, когда он попытался спеть хвалебную песню для королевы Фрит. У той все волосы выпали.

Пега, очень серьезная, сидела на своей «кочке». Тихо-тихо, не производя ни звука. Крепко сжатые губы превратились в тонкую черточку, уши словно бы оттопырились больше обычного. Из-за родимого пятна в пол-лица казалось, будто она полускрыта в тени.

— А чего мне высматривать, господин? — спросил Джек.

— Твоему взору откроется то, в чем твоя наибольшая нужда. Позже ты научишься направлять взор по своей воле. — И Бард отошел к своей низенькой кровати и улегся на нее спиной к огню.

«А в чем моя наибольшая нужда?» — спросил себя Джек.

Увидеть маму. Отец запретил ей навещать сына. Мальчуган страшно скучал по ней и остро переживал обиду. Отцу не следовало даже думать о том, чтобы покупать себе рабов, — после всего того, что Джек рассказал ему о своей жизни в плену среди викингов. Похоже, к словам сына Джайлз вообще не прислушивается, в то время как самый пустячный каприз Люси — дело жизненной важности.

Мальчуган сложил из пальцев «смотрящие трубки», поднес их к глазам. Да это магия, не иначе: сквозь них картина видна цельная, более того — стала отчего-то яснее и глубже. Джек завороженно любовался на древние изображения на стенах римской виллы. Вот нарисована пташка на камышинке; к палочке привязан розовый куст. Странно: как это он раньше не замечал, что это роза? Вот — тонюсенькие шипы, а вот — длинный блик света играет на камышинке. Откуда, интересно, этот свет падает?

Джек отвернулся, прошелся вокруг очага, глядя прямо перед собою и ощущая справа теплое дыхание огня. Обзор сместился — от птицы к полке с пучками сухих трав, затем к дальнему углу комнаты, погруженному в полумрак. Но даже тут было интересно. Прямо над кроватью Барда в стене обнаружился ряд мелких дырочек, где когда-то что-то крепилось. Раньше Джек их не замечал.

«А заклинание кто повторять будет?» — отчитал себя мальчик.

И принялся размеренно читать про себя. Трудно было отслеживать, сколько кругов он описал: Джек умел считать только то, что видел перед глазами. От непрерывно меняющегося перед глазами вида голова слегка кружилась. Один раз он даже случайно ступил в угли и обжег ногу. Обойдя очаг трижды три раза (хотелось бы надеяться, что так!), Джек остановился и уставился в огонь.

Зелено-голубые языки пламени почти все погасли. Теперь огонь горел самый обычный, желтый. Вот и все.

Джек вдохнул поглубже и начал все сначала. Он совершал обряд до тех пор, пока глаза у него не начали слипаться и он не сбился со счета. Кроме того, кажется, в последний раз его угораздило вместо «за девять морских валов» сказать «за девять морских коров». Мальчуган притушил очаг и отправился спать.

А Пега все глядела на угли своими маленькими яркими глазками; уши ее оттопыривались, как будто сторожко улавливая какой-то далекий звук.

«Небось летучих мышей слушает», — подумал Джек, уже засыпая.

Глава 6

Свет издалека

Настала пора окота, но в этом году Джека искать новорожденных ягнят не посылали. В помощь отцу приставили других деревенских мальчишек. Джек то и дело видел, как бедолаги уворачиваются от злобных черномордых овец, которые так и норовят наподдать лбом. Сам он по этой работе нисколечко не скучал — зато с тоской вспоминал, как приятно бывало прийти домой к маминому супу из ракушек и пресным лепешкам. Люси выбежала бы навстречу, повисла бы у него на шее. Он бы сел на свое любимое место, а мама негромко рассказывала бы, что натворили куры и какое растеньице развернуло первый лист.

Джек утер глаза рукавом. А ему — плевать! Он — взрослый человек, ученик барда, у него важные обязанности. Затверживать наизусть поэзию, заучивать заклинания, призывать туман. Домашней работой по большей части занималась Пега. Она таскала со взморья бревна, прыгала по скалам в поисках моллюсков, выбирала из овса долгоносиков.

При каждой возможности Джек упражнялся в заклинании прозрения. Порою ему казалось, будто огонь меркнет. Порою воздух словно покрывался рябью, как пруд под первыми каплями дождя. Но перед глазами тотчас же прояснялось, и приходилось все начинать сначала. Мальчугану не давало покоя, откуда все-таки падает свет на нарисованную камышинку. Бард его об успехах не спрашивал, а сам Джек ничего не рассказывал.

Зима ушла. Холмы оделись в зеленую дымку, облака сменили цвет с серого на белый. Застрекотали сверчки, с юга подул теплый ветер, над цветами закружились первые пчелы. Пчелы напомнили Джеку о маме, и мальчуган опять погрустнел.

Из Беббанбурга, ведя в поводу осликов, пришли пикты-коробейники и возвестили о своем прибытии звуком рога.

— У них все на свете есть! — закричал Колин, сын кузнеца, явившись с ежедневным подношением хлеба. — И горшки, и ножи, и трехзубые остроги на угря, и даже швейные иголки! А мне велено подглядеть, как они иголки делают. А то они отцу не рассказывают.

— А что еще они привезли? — поинтересовался Бард.

— Да всякую скучную ерунду, пергамент например.

Все, что не из железа, Колина совершенно не занимало.

— Пергамент? — оживился Бард.

— Целую кучу! Брат Айден как раз пытался выторговать кусок.

Колин вручил корзину с хлебом Пеге и убежал по своим делам.

— Пергамент бы и мне пригодился, — задумчиво протянул старик. — Брат Айден знает секретный рецепт для чернил, которые не выцветают с годами. Знаете что? А давайте завернем еды в дорогу и устроим себе выходной.

Но Джеку идти не хотелось. Там будет отец, и самая мысль о том, чтобы столкнуться с ним лицом к лицу, казалась невыносимой.

— Рано или поздно тебе придется с ним встретиться. Ты же не можешь провести здесь безвылазно остаток жизни, — промолвил Бард.

— А вот я Джайлза Хромонога не боюсь, — объявила Пега, приплясывая на месте. — Я — свободная, он меня и пальцем тронуть не может.

— Заткнись уже, — буркнул Джек.

Бард надел белый плащ. Пега украсилась венком из цветов («Что ее внешность нимало не улучшило», — подумал Джек) и уложила в корзинку хлеб и сыр.

— Ты точно не с нами? — переспросил старик уже от двери. — А то бы, может, поиграл в «Быка в хлеву». Тебе бы это куда как на пользу пошло.

Джек любил игру «Бык в хлеву». Одного из мальчишек выбирали «быком», он усаживался в центр, остальные вставали в круг. «Бык» по очереди спрашивал каждого: «Где ключи от хлева?» — и каждый отвечал: «Не знаю. Спроси соседа». И так до тех пор, пока кто-нибудь внезапно не крикнет: «Где вошел, там и вышел!» По этому сигналу бык пытался прорваться сквозь ограду сплетенных рук. Игра была шумная, буйная и заканчивалась обычно тем, что кто-нибудь убегал домой, громко плача. Джек охотно бы присоединился к ребятам — да только опасался встречи с отцом.

— Нет, я лучше останусь, — отозвался он.

— Ну, как знаешь. — Бард весело попрощался с ним, и Пега вприпрыжку выбежала за дверь, размахивая корзинкой с едой.

Джек слышал, как она распевает, спускаясь по тропке.

Денек выдался погожий, солнечный, но по контрасту внутри римской виллы царил полумрак. И настроение у Джека было под стать. Сперва родной отец выгнал его из дома, а теперь вот и Бард его бросил на произвол судьбы. Джек взялся за свою учебную арфу и сыграл несколько печальных мелодий, чтобы еще больше растравить себе душу. Может, сбежать в Беббанбург? Бард с Пегой вернутся, а его и нет — то-то они пожалеют! Но тут в голову закралась другая мысль: словно струйка холодной воды потекла вниз по спине. А что, если они даже скучать по мне не станут?

Спустя какое-то время Джек вышел поработать в огороде.

«Надо бы замочить бобы на ужин», — подумал он.

Но он так привык к тому, что всей стряпней занимается Пега. Пега потрясающе готовила тушеных угрей с ячменем, луком-пореем, укропом и капелькой уксуса. Джек в жизни не ел такой вкуснятины. Пегу столько раз продавали от одного хозяина к другому вдоль всего побережья, что у нее в запасе накопилось немало рецептов. При мысли об угрях Джек вспомнил про остроги, о которых с таким восторгом рассказывал Колин.

Надо было попросить Барда купить ему одну такую, посетовал мальчик. Несколько серебряных монет у него еще осталось. Очень немного, спасибо Пеге. Ну, по крайней мере, девчонка стряпает и даже еду в дом приносит. Форель, например, умеет ловить — да как! Ложится на живот у ручья и шевелит пальцем в воде, как будто это такой толстый червяк. Рано или поздно подплывает рыба, Пега щекочет ее под подбородком — а у форели вообще есть подбородок? — а как только та подпадет под ее чары, Пега ее хвать — и в мешок.

Мысли Джека снова и снова возвращались к Пеге. Эта пронырливая девчонка везде поспела, точно мышь в пору урожая. Чтобы отвлечься, Джек вздул пламя в очаге. Он поупражняется в прозрении: в том единственном, к чему Пега не причастна.

Пламя пронизывали зелено-голубые проблески, оно шумело, словно ветер в парусах. Джек начал повторять заклинание:

Я смотрю вдаль,

За горные кряжи,

За девять морских валов…

Он отчетливо различал нарисованную пташку на камышинке. Под розовым кустом белели крохотные маргаритки, позади вились ажурные виноградные лозы. Листья терялись в зеленой тьме, и на их фоне ярко сияла пташка. На грудке топорщатся кремового оттенка перышки, а крылья — ярко-коричневые. Наверное, крапивник.

Джек обошел очаг трижды три раза, помедлил немного и начал все сначала. Нахлынула скука: кажется, он по этому кругу уже не первый год ходит. Мальчуган утратил всякое ощущение движения, видел лишь, как медленно сменяются образы перед «смотрящими трубками». Комната словно померкла, и вдруг…

Джек резко остановился. Пташка сидела на камышинке, крепко вцепившись в нее коготочками. А в клюве у нее трепыхался кузнечик!

Никакого кузнечика там раньше не было, Джек точно помнил. Разве он мог упустить такую деталь? На камышинке играл длинный блик. Мальчуган обернулся посмотреть, откуда падает свет, и заметил на песчаной полосе крохотный костерок. А дальше простиралось море. Двое мальчишек сошлись в яростной схватке. У одного был в кровь разбит нос, и он выкрикивал что-то — наверняка проклятия. Вот только Джек ничего не слышал.

Второй мальчишка, похоже, побеждал. Вот он опрокинул первого на песок и наступил ему на горло.

Подбежал какой-то мужчина. Сердце Джека застыло в груди. Да это же Эрик Красавчик! Его ни с кем не спутаешь: кто еще так страшно обезображен боевыми шрамами?

Эрик Красавчик растащил драчунов, точно повздоривших щенят, и расшвырял в разные стороны. Мальчишка с разбитым носом вскочил на ноги и разревелся. Второй так и покатился со смеху.

«Обернись, ну обернись же!» — молча заклинал Джек мальчишку, который скакал на месте и дразнил противника.

И вот наконец победитель обернулся — явив взгляду торжествующую, не слишком чистую физиономию.

«Торгиль», — подумал Джек.

Джек скучал по ней — ох, боже, как же он по ней соскучился! — и однако ж осознал это только сейчас. За спиною у Торгиль простиралось серо-зеленое море, ветер ерошил ее коротко остриженные волосы. Разом вспомнилось морское путешествие на север, сердце дрогнуло от волнующего предвкушения. Мальчуган чувствовал, как под ногами у него ходуном ходит палуба, слышал, как скрипят шпангоуты. Где-то вдали от складчатой ледяной горы под ветром отломилась льдина.

— Джек! — Кто-то потянул его за рукав.

Видение разбилось вдребезги, он снова был на римской вилле. А рядом — Пега, дергает его за руку, бормочет чего-то: лягушачий рот открывается и закрывается.

В глазах у Джека потемнело от ярости. Он наконец-то добился цели — а ему все испортили, отняли его победу! Он в бешенстве ударил Пегу по губам, та отлетела в сторону. Плюхнулась на четвереньки и отбежала подальше.

— Джек! — раздался другой голос. Мальчуган резко обернулся.

— Мама? — прошептал он.

— Дурно это, очень дурно! — воскликнул Бард, кинувшись мимо гостьи к Пеге и помогая ей подняться. — Ох, бедняжка ты моя!

С подбородка девочки капала кровь. Она не плакала, просто глядела на Джека расширенными от испуга глазами.

— Мама, — повторил Джек, потрясенный только что содеянным.

— Я пришла отвести тебя домой, — проговорила мать. — Люси сошла с ума.

Глава 7

Тайна Джайлза

Джек брел по тропке следом за матерью. Его бил озноб, точно в лихорадке. Он отчетливо помнил, как рука его ударила Пегу по губам и как девочка отлетела в сторону. Ладонь ныла, напоминая, сколько силы он вложил в этот удар.

— Зачем ты это сделал? — тихо спросила мать.

Джек сам не знал, откуда взялась эта слепая ярость.

Просто было так здорово снова увидеть Торгиль. Он-то думал, этого никогда не случится, ни в этой жизни, ни на Небесах. Такие девочки, как Торгиль, на Небеса не попадают — их даже близко не подпустят. И тут Пега все испортила, встала между ним и его видением.

— Наверное, я завидую, — признался Джек.

— Пеге? — потрясенно откликнулась мать.

Она хотела позаботиться о пострадавшей, но Бард только отмахнулся. «Пега поправится куда быстрее этого мальчишки», — заверил он.

Джек внутренне сжался.

— Я знаю, что завидовать дурно, — объяснил он. — Но она так чудесно поет, и Барду она по душе. Нет, я не жалею, что освободил ее, — поспешно заверил Джек, — но я думал… думал, она куда-нибудь денется.

— Пега тебя обожает, — проговорила мать. — Всем рассказывает, какой ты замечательный.

— Ну, теперь уже не будет.

Они пошли дальше молча. Тропа уводила с утеса на луга, утопающие в цветах — в калужницах, ноготках и маргаритках. Джек с матерью перешли вброд заросший папоротниками ручей. Высоко в небе перекликались жаворонки.

Не доходя до фермы, мать остановилась.

— Дай я объясню тебе, в чем дело. Со времен обряда «огня бедствия» Люси словно умом тронулась. Нет, с другими людьми она ведет себя вполне нормально. Сама ест, разговаривает; но… она всерьез поверила, будто она — настоящая принцесса.

— В Скандинавии с ней так же было, — напомнил Джек.

Мать задержала взгляд на ферме. Из отверстия в крыше поднималась струйка дыма.

— Люси всегда была с причудами. И Джайлз тоже.

Джек видел, как непросто ей порицать мужа.

— Но Джайлз осознает разницу между правдой и выдумкой, — продолжала мать. — А Люси — нет. Она помыкает нами, точно своими слугами. Не позволяет отцу до нее дотрагиваться, говорит, он грубый крестьянин. Ему от этого больно.

— Я его обидел, — откликнулся Джек. — С чего ты взяла, что он опять не вышвырнет меня за порог?

— Твой отец сожалеет о сделанном. Он в этом не признается, но если ты попросишь прощения, он его даст.

— Только сперва выпорет.

— Пожалуй, что и так, — вздохнула мать. И не без ехидства добавила: — Ну да ты всегда сможешь принести свою боль Господу.

Джек даже опешил. Отец вечно твердил о том, сколь душеполезны страдания: дескать, должно приносить Господу свою боль. И мать никогда ни словом ему не возразила. Похоже, у нее свои мысли на этот счет.

«И почему я вечно оказываюсь виноват?» — сетовал про себя Джек, шагая дальше.

Но в глубине души он знал: он заслужил хорошую порку за то, что ударил Пегу. Да что на него такое нашло?

Вот уже много месяцев Джек не был дома, и теперь его до глубины души потрясла перемена, происшедшая с отцом. Джайлз ссутулился, словно на плечи его легло тяжкое бремя. Лицо его потемнело. Скорчившись на табуретке у очага, он выстругивал что-то из дерева. В это время дня отцу дома быть не полагалось. Весной на ферме в четырех стенах рассиживаться некогда.

— Дрянь какая! — вознегодовала Люси, швыряя неумело вырезанную фигурку в огонь. — Олаву Однобровому ты в подметки не годишься. Не годишься, не годишься, не годишься! Вот он мне красивые игрушки делал.

Девочка была по-прежнему одета в белое йольское платье, все изгвазданное в саже, а на шее у нее сверкало ожерелье из серебряных листьев.

— Отец? — окликнул Джек, сглотнув. Джайлз Хромоног поднял глаза. — Отец, я пришел попросить прощения.

— Давно пора, — отозвался тот.

Джек сдержал порыв гнева.

— С моей стороны было дурно спрятать деньги: нечестно и бессовестно. Я приму от твоей руки любое наказание.

— И ты его заслужил.

Джайлз пошарил в куче растопки и вытащил длинную березовую розгу. Джек призвал на помощь всю свою храбрость. Бил отец от души и считал, что меньше шести ударов — это пустяки, детские игрушки.

— Ты гадко себя вел, — самодовольно объявила Люси, вытирая руки о запачканное йольское платьице. — С удовольствием полюбуюсь, как тебя побьют.

Джек мысленно дал себе зарок отобрать серебряное ожерелье, как только останется с сестренкой наедине. Отец ухватил Джека за волосы и занес розгу. Мальчуган сжал зубы.

Но вместо того чтобы нанести первый удар, Джайлз Хромоног отшвырнул розгу прочь и рухнул на колени.

— Не могу! Не могу! — вскричал он и залился слезами.

Джек пришел в ужас. Он в жизни не видел отца в таком состоянии.

— Да ладно, пап, все в порядке, — неуверенно проговорил он.

— Я не должен был лгать, — плакал отец. — Во всем виноват я. Люси — это моя вина. Это все грех гордыни.

— Ты приляг, Джайлз, — увещевала мать, опустившись на колени рядом с ним. — Кажется, у тебя жар… да-да, я уж вижу. Ступай на чердак. Я сделаю тебе целебное питье.

Джек с матерью довели отца до приставной лестницы. Он медленно, с трудом поднялся наверх; Джек поддерживал его сзади, чтобы Джайлз не сорвался. Больной, все еще рыдая, рухнул на постель, и мать сварила ему снотворного из латука и ивовой коры. Очень скоро отец погрузился в сон — одному Господу ведомо какой.

Джек присел у огня, слишком потрясенный увиденным, чтобы вступать в разговоры. О чем таком солгал отец? Что за грех он совершил?

— Я не давала ему разрешения идти спать, — надула розовые губки Люси, накручивая на пальчик локон. — Я велю моим рыцарям его выпороть.

Холодея от ужаса, Джек глядел на сестру. Люси сошла с ума, и отец, по всей видимости, тоже. А после того как он, Джек, нынче утром повел себя с Пегой, впору усомниться, не утратил ли рассудок и он заодно с прочими.

День выдался долгим и унылым. Прибежал мальчишка с соседней фермы, помочь по хозяйству. Черномордых овец почти всех выгнали на пастбище, осталась лишь пара молочных овцематок. Они все пытались прорваться сквозь ограду (мальчики как раз ее чинили) к бобам и гороху. А когда затея не удалась, они по чистой злобности принялись гоняться за бедной Ромашкой, пока та не рухнула наземь от усталости. Джеку пришлось запереть ее в хлеву.

Овцы могут запрыгнуть на каменную стену выше человеческого роста, грациозно замереть наверху, сдвинув все четыре ноги вместе, и приземлиться по другую сторону. А вот забор для них — надежная преграда; он слишком узок, чтобы удержать равновесие. Джек удовлетворенно наблюдал, как овцы пытались перескочить его — и раз за разом терпели неудачу.

Настойчивые попытки Люси ему приказывать Джек оставлял без внимания. Он не верил, что девочка действительно лишилась рассудка. Она же не Полоумный Том, отец мельника, которого приходится к дереву привязывать, чтобы он не повредил себе ненароком. Люси просто-напросто скрылась, спряталась, как прежде, когда королева Фрит держала ее в плену. Джек надеялся, что терпением и настойчивостью ее удастся призвать назад.

«Можно попробовать прозрение, — думал он. — Я же нашел Торгиль. Что, если попытаться отыскать Люси?»

Но это же совсем другое. Торгиль жила в том же самом мире, что и он. А в каких нездешних пределах заплутала Люси?

Незадолго до заката на ферму явился Бард вместе с Пегой.

— Сейчас мы разберемся, в чем дело, — заверил Бард мать.

Он, нахмурившись, оглядел Люси в ее замызганном платьице и отца, что, сгорбившись, сидел у огня.

— Джек, хватит пялиться, — буркнул старик. — Пега решила простить тебя.

Джек в ужасе осознал, что рот у девочки распух, а на губе — царапина.

— Я… я не хотел тебя ударить. Мне страшно стыдно, — пробормотал он.

— Да ладно, меня куда сильнее били. Десятки раз, — похвасталась Пега.

— Ну, это… — Джек не нашелся с ответом. — Чего ж в том хорошего-то.

— Однако ж я вовсе не уверен, что тебя прощаю, — продолжал между тем Бард. — Гадко и недостойно бить того, кто тебе до плеча не доходит.

Джек покаянно промолчал. А что тут скажешь?

— Но я весь день размышлял о вашей семье. Похоже, что со времен обряда добывания огня у вас все идет наперекосяк.

В комнате повисло напряженное молчание. Последние долгие лучи солнца, перечеркнувшие порог, постепенно угасали и меркли, а огонь в очаге, напротив, разгорался все ярче. Стоял погожий, безветренный весенний вечер. В ветвях яблони у сарая пел-заливался соловей.

— Той ночью на воле разгуливали темные силы, — промолвил Бард. — Дверь между жизнью и Смертью оставалась открытой; было очень важно, чтобы пламя перешло в руки невинного дитя. К сожалению, Люси оказалась запятнана виной. — Бард пристально воззрился на девочку. Та безмятежно выдержала его взгляд; участливая забота Барда оставляла ее совершенно равнодушной. — Поначалу я подумал, что от проникшего в мир зла пострадала только Люси, но похоже, что она передала заразу дальше. Мне следовало догадаться, когда Джайлз попытался купить Пегу.

— Это я во всем виноват! Это все грех гордыни! — простонал отец, раскачиваясь взад и вперед.

Бард ожег его негодующим взглядом.

— О тебе, Алдита, я тоже тревожился, — промолвил старик. — Муж запретил тебе видеться с Джеком, но любящая мать улучила бы случай послать ему весточку-другую. А ты словно бы замкнула на замок свое сердце.

— Нет же, клянусь, что нет! — воскликнула мать. — Просто в доме времена настали трудные.

— Жестокость тебе чужда, — продолжал Бард, — однако ты позвала Джека назад, зная, что Джайлз, скорее всего, его выпорет. Нынче утром, когда я увидел, что Джек сделал с Пегой, я был готов превратить его в жабу — если не во что-нибудь похуже. О чем ты вообще думал, парень? Ты же мог ей челюсть сломать!

— Я… я вообще не думал, — отозвался Джек.

Ему отчаянно хотелось заползти под какой-нибудь камень и никогда больше не показываться на свет божий.

— Я уже занес было посох, но Пега поймала меня за руку. «Это на него непохоже, — запротестовала девочка. — Он сам не знает, что делает». И я осознал, что Пега права. Если бы не она, парень, ты бы сейчас по болоту шлепал.

— Спасибо тебе, Пега, — пристыженно вымолвил Джек.

— Это самое меньшее, что я могу сделать для человека, который вернул мне свободу, — объявила Пега. — Притом меня бивали мастера не чета тебе. Тебе до них еще расти и расти.

Джек так и не понял, оскорбление это было или комплимент.

— В ходе обряда Люси коснулось зло. Зло распространилось на Джайлза, а потом на Алдиту. И последним затронуло Джека, — объяснил Бард. — Это все равно что лихорадка, подтачивающая жизненную силу. Чего доброго, теперь заразится вся деревня.

Снаружи уже совсем стемнело, с западных холмов повеял знобкий ветерок. Мать встала закрыть дверь. Заплясали блики от огня, все тени удлинились, гигантскими фигурами легли на пол и задвигались по стенам.

— А почему мне ужинать не несут? — возмутилась Люси.

На серебряных листьях ожерелья холодно мерцали отсветы. В очаге пылало теплое желтое пламя, а вот синеватый блеск украшения наводил на мысль о ледниках и замерзших озерах.

— Мы поедим попозже, — отозвалась мать.

— А я хочу сейчас! — завопила Люси. — Я — принцесса, мне не пристало ждать! Пусть эта лягушка-рабыня пошевеливается!

Пега вскочила с места, сжав кулачки.

— А ну, возьми назад свои слова! Я не рабыня!

— Лягушка, лягушка, лягушка! — дразнилась Люси.

Пега кинулась было на нее, но Бард преградил ей путь.

— Вот так оно и начинается! — воскликнул старик, воздевая посох.

Горячая волна обдала Джеку лицо, Пега рухнула на пол. В воздухе зашумело, как будто что-то пролетело над домом на гигантских крыльях. Бард опустил посох — и ощущение развеялось.

— Вот так зараза и распространяется, — объяснил старик. — Сперва бросает в жар, затем накатывает ярость. Необходимо изгнать ее, прежде чем недуг сожрет нас всех. И первым делом следует избавиться от этого ожерелья.

— Нет! — завизжала Люси. — Оно мое! Мое! Мне его подарила моя настоящая мать! Никто из вас его и пальцем не тронет, понятно?

Тут с девочкой приключилась самая настоящая истерика, и отец поспешно встал между нею и остальными.

— Я не позволю ее обижать, — заявил он.

— Джайлз, дурень ты непроходимый, мы же ей помочь пытаемся! — возразил Бард. — В ходе обряда «огня бедствия» Люси оказалась уязвима именно из-за ожерелья. Его необходимо снять.

Мать, Джек и Пега встали рядом со стариком. Джек чувствовал, что и сам вот-вот впадет в истерику. Чего доброго, им придется силой обуздывать отца, а исход такой борьбы отнюдь не предрешен. Джайлз, конечно, хром, но долгие годы тяжкой работы на ферме закалили и укрепили его мускулы. Он же несгибаем и крепок, как старый дуб, и притом упрямее черномордого барана.

— Это не Люси, это я во всем виноват, — промолвил Джайлз Хромоног. — Все потому, что много лет назад я солгал — да, я знал, что поступаю дурно, но меня одолел грех гордыни. Я поддался искушению, я не выдержал испытания. А теперь пришла пора расплачиваться за грехи.

Бард опустился на скамью и протер глаза.

— Какую-то бессмыслицу ты несешь — прямо даже хуже, чем обычно. Держу пари, у половины деревни головы болят именно из-за тебя.

Пугающее напряжение постепенно развеивалось. Джек с Пегой устроились у ног Барда, и Джек мысленно возблагодарил судьбу, что до драки дела не дошло.

— Ну давай, Джайлз, выкладывай, что там была за ложь, — велел старик, потирая лоб. — Учитывая, что о своих грехах ты нам все уши прожужжал, этот должен быть просто-таки из ряда вон.

Глава 8

Потерянное дитя

— Люси было только два дня от роду, — начал отец, — и Алдита слегла с молочной лихорадкой. И малютку кормить не могла. По счастью, жена кожевника только что разрешилась от бремени. Я уложил Люси в корзинку и понес ее на сыромятню, что за ореховой рощицей.

Джек знал, где это, — а кто не знал? Кожевник умер два года назад, а до того вонь с его двора можно было учуять, сыромятни еще не видя. Люди приносили ему шкуры; мастер вымачивал их в огромном зольном чане. Когда же вся шерсть выпадала, он выскребал кожи, погружал их в отвар из коры, чтобы они побурели, втирал в них кашицу из гнилых плодов, любых, какие только удавалось выпросить у фермеров, и, наконец, обмазывал свиным и куриным пометом. Сказать, что во дворе разило как на задворках ада, — значит не сказать ничего.

Но Джек понимал: отнести туда Люси было вопросом жизни и смерти. Он смутно припоминал, что малышка и впрямь на время куда-то делась. В ту пору он гораздо больше волновался из-за болезни матери.

— Жена кожевника, благослови ее Господь, кормила Люси до тех пор, пока Алдита не поправилась, — продолжал между тем Джайлз. — И вот я пошел забрать дитя домой, а по пути назад вижу, что вся земля в рощице усыпана спелыми орехами. Такую удачу грех упустить. В это время года дикие свиньи обычно подъедают их все подчистую. Так вот, укрепил я корзинку с Люси в ветвях бузины на опушке леса. Надежно спрятал, стало быть. А она и спит себе, как ангелочек. Помню, я еще подумал, дочурка-то вся в меня удалась — ну прямо как две капли воды.

Джек, Бард и мать разом выпрямились. Пега, незнакомая с семьей настолько близко, завороженно слушала отца. Остальные-то хорошо знали, что Люси на Джайлза Хромонога нисколечки не похожа. Чудо, да и только! Девочка уродилась золотокудрой и синеглазой — хорошенькая, точно солнечный лучик в темной чаще.

— Я думал, ей ничего не угрожает, — простонал отец. — Думал, никто до нее не доберется. Набрал мешок орехов, возвращаюсь — а в бузине что-то как зашуршит. Я мешок бросил и бегом к корзинке. Тут раздался пронзительный вопль, аж уши заложило — хуже волчьего воя. И из бузины отовсюду повыпрыгивали… не знаю, как и назвать — твари какие-то.

С виду — люди не люди, этакие малорослые уродцы, все пятнистые да крапчатые, точно травяной ковер в лесу. Шныряют вокруг, в глазах так и зарябило: то покажутся, то сольются с листьями, то снова появятся. Разбегаются во все стороны, как пауки, и друг другу из рук в руки передают какой-то сверток… смотрю — а это Люси!

Отец сложился вдвое, едва не уткнувшись лицом в колени.

«Тошнит его, что ли?» — подумал Джек.

Мальчугана и самого едва не замутило при мысли о том, как крохотного младенца швыряют вверх-вниз. Мать побелела как полотно.

— И что же было дальше? — осведомился Бард.

Джайлз Хромоног выпрямился, лицо его исказилось от боли.

— Я кинулся вдогонку за этими тварями, а они петляют туда-сюда, перебрасывая малютку друг другу. Улепетывают во всю прыть между деревьев к холмам, прочь от деревни. Ныряют под ветви настолько низкие, что мне и не продраться, протискиваются сквозь щели настолько узкие, что мне оставалось только идти в обход. Я проклинал свою хромоту. Куда мне, с моей ногой, за ними угнаться-то! Очень скоро я безнадежно отстал, а твари убегали все дальше и дальше, вот уже только смутным пятнышком вдали маячат, а вот и совсем исчезли. А я все гнался за ними да гнался, обещал им что угодно, лишь бы они вернули мне мое дитя. Но ответа мне не было. А в лесу следов — без счету, и не счесть ручейков и долин. Я обшаривал их одну за другой, пока не сгустились сумерки. И наконец вернулся к бузине. Рухнул на колени и принялся молить Господа о милости если не ко мне, то хотя бы к Алдите. И вот молюсь я и слышу чудесный, заливистый звук — будто счастливое дитя воркует. Залез я на дерево, к корзинке, и что же? — лежит там, завернутая в одеяльце, девочка, краше которой я в жизни не видывал. Я сразу понял: мне ее сам Господь послал, — закончил Джайлз Хромоног.

Глаза его сияли от счастья. Но по мере того как шли мгновения, а тишины никто не нарушил, упоение схлынуло, и лицо его вытянулось.

— Ну, то есть я надеюсь, что Господь, — неуверенно пробормотал Джайлз.

Чары разом развеялись.

— Ты хочешь сказать, что Люси — не моя дочь? — охнула мать.

— А я тебе что говорила! — довольно подтвердила Люси. Из всех присутствующих она одна нимало не ужаснулась. Девочка по-кошачьи потянулась и изящно зевнула. — Папа всегда уверял, что я принцесса.

— Почему ты не сказал мне правды? — пронзительно закричала мать. — Я бы растила эту твою Люси как родную дочь, но я обыскала бы лес и нашла свою детку. Вся деревня мне бы помогла.

— Ну, ох, тебе ж нездоровилось… Ты много дней вообще не в себе была.

— К тому времени я уже пришла в себя! Мне уже тогда померещилось, что дитя выглядит совсем иначе, да только я ж малютку видела совсем недолго. Ох, Джайлз, как ты мог?

— Я поддался искушению, я не выдержал испытания, — глухо проговорил отец. — Я впал в грех. Думаешь, я не бичевал себя за эту слабость?

— Будь так добр, перестань уже приносить свою боль Господу, сколько можно-то! — устало промолвил Бард. — У нас тут серьезная беда, и твой обман усугубил ее еще более.

Бард подошел к Люси и заглянул девочке в глаза. Мать, не дыша, опустилась на скамью. Джеку казалось, будто он в страшном сне. То есть Люси теперь ему не сестра? Как так может быть? Но приходилось признать, что она порою и впрямь ведет себя странно.

— Кто же она такая, господин? — спросил мальчик Барда.

— В высшей степени интересный вопрос, — отозвался старик. — Мне доводилось видеть подменышей, — (Отец застонал; мать затаила дыхание.) — Но таких — никогда. Подменыши, бедняжки, в нашем мире чувствуют себя неуютно.

— А вдруг подменыш — это я? — внезапно спросила Пега. Джек вскинул глаза: лицо девочки исказилось от муки. Половину этого лица затемняло родимое пятно, а вторая половина побледнела от страха. — Мне порою кажется, что так и есть. У жены вождя хранится зеркало из полированной бронзы, и я в него однажды заглянула.

— Нет, милая, — мягко отвечал Бард. — Подменышам до смерти страшно, потому что их силой выдернули из их родного мира. Они впадают в слепую ярость и пронзительно визжат, сводя с ума тех, кто рядом. Однако ж подменыши сами не знают, что делают, потому что чужих переживаний им не понять. Ты, дитя мое, не такова.

Пега выдохнула с таким явным облегчением, что у Джека даже сердце защемило.

— А вот Люси вроде бы способна любить, — неуверенно предположил Бард, — и однако ж ее чувства непостоянны, как солнечный блик на поверхности ручья.

— Она любит меня, — решительно объявил Джайлз.

— Когда ей это удобно.

— Ну, словом, Люси — не подменыш, и дело с концом. Ее все просто обожают, — подвел итог отец.

— А это потому, что я принцесса, — подтвердила Люси, играя со своими прелестными золотыми локонами.

— Мне нужно хорошенько все обдумать, — промолвил Бард, не обращая внимания на очаровательную улыбку Люси. — Жалко портить такой чудесный весенний вечер напрасными тревогами.

И старик извлек из котомки промасленный сверток, внутри которого обнаружились четыре превосходные копченые форели, некогда пойманные Пегой. Мать загодя испекла ячменные лепешки и сготовила целый горшок пюре из пастернака с маслом.

Пега помогла накрыть на стол. Она взялась за работу так же непринужденно и весело, как и в доме Барда. Мать тепло поблагодарила гостью.

«Я ж тоже помогал, — подумал Джек. — Я весь день чинил ограды и гонялся за черномордыми овцами. Но до меня никому дела нет и не было. Господи милосердный, да я разнылся точно плаксивый трехлетка. Небось это все та самая зараза, о которой говорил Бард, дает о себе знать».

И мальчуган заставил себя глядеть на мир приветливее.

Бард поразвлек слушателей историей про ледяной остров, на котором он некогда прожил целую неделю. Он выдержал настоящую битву с тролльим медведем — хищник обосновался на том же плавучем острове — и сбросил зверюгу в море.

Мысли Джека то и дело возвращались к Люси. Она всегда была непохожа на них всех, эта златокудрая красавица. И дело не только во внешности. Она двигалась так, что поневоле залюбуешься. Улыбнется — и тотчас забываешь, как эта негодница себя вела за минуту до того. Даже Джек, отнюдь не разделяющий слепое обожание отца, обнаруживал, что смеется без всякого повода, глядя на Люси в те моменты, когда та мила и ласкова.

Бард с Пегой остались на ночь, за что Джек был им бесконечно признателен. Под одной крышей с отцом мальчуган чувствовал себя до крайности неуютно. Постелей на всех не хватило, так что Барду, разумеется, досталось самое лучшее. А Джеку с Пегой пришлось довольствоваться тощей охапкой соломы. Люси, как то и подобает потерявшейся принцессе, изволила почивать на ворохе мягких овчин.

Джек проснулся еще до рассвета, замерзший и злой. Бард уже сидел у огня. Он поманил ученика к себе, как если бы накануне ровным счетом ничего не произошло.

— Я вот все размышляю о твоей сестре, — проговорил старик, вороша угли посохом.

— Выходит, она мне и не сестра вовсе, — вздохнул Джек.

В каком-то смысле Люси для него умерла, хотя на самом-то деле девочка мирно спала себе на чердаке.

— Кровные узы тут ни при чем, парень. Всю свою жизнь ты о ней заботился и ее любил, так что в твоем сердце она все равно остается тебе сестрой. Но меня занимает другое: что она сама чувствует.

Утренний хор птиц набирал силу — посвист зарянок, воркотня вьюрков, заливистые трели дроздов. А громче всего в садах и лесах перекликались вороны, словно убеждаясь, что товарки благополучно пережили ночь. Вот Торгиль поняла бы, о чем они толкуют. Впрочем, их пустопорожняя болтовня девочку только раздражала.

— Я видел Торгиль, господин, — выпалил Джек. — Когда упражнялся в прозрении.

— У тебя получилось? Молодчина!

На душе у Джека потеплело от похвалы. Он рассказал, как разглядывал пташку на камышинке и как внезапно оказалось, что в клюве у нее кузнечик.

— Так бывает, когда видение оживает, — объяснил Бард. — Ты увидел птицу такой, какой ее когда-то нарисовал художник-римлянин.

— А еще на камышинке блик играл, я обернулся посмотреть, откуда это свет падает, и увидел костер на взморье. Торгиль дралась с каким-то незнакомым мальчишкой.

— Знакомая картина, — кивнул Бард. — А скажи мне, море лежало от них к востоку или к западу?

Джека внезапно захлестнула тоска, видение обрело четкость. Он снова смотрел на серо-зеленое море, раскинувшееся позади костра. Над водой до самого горизонта клубилась пелена тумана, и над ней вставало солнце. А значит… значит…

— Море лежит к востоку!

Бард кивнул. И Джек сразу все понял. Викинги снова переплыли море. Что они затевают? Неужели в эту самую минуту Торгиль плывет вдоль берега с отрядом берсерков?

— Мы поговорим об этом позже. — Бард предостерегающе поднес палец к губам.

С чердака послышался капризный голос Люси; отец смиренно оправдывался. Пега резко села; из ее клочковатых волос во все стороны полетела солома. Девочка тут же принялась за дело: собрала постели, расставила чашки, положила кочергу в огонь — согреть сидр. Джек ценил ее трудолюбие, но порою неиссякаемая энергия Пеги начинала его утомлять. Перед самым приходом матери Пега поставила на огонь железный котелок, купленный на серебро Джека, и уже кипятила воду для овсянки. Отец с Люси на руках неуклюже спустился по приставной лестнице.

— Где мой сидр? — потребовала девочка. — Умираю, пить хочу. И чтоб в овсянку побольше меда добавили!

— Я тебе помогу, — поспешно предложил Джек, прежде чем Пега стукнет Люси кочергой по лбу.

Мальчуган достал кожаный мех и наполнил чашки. А мать принялась за стряпню.

— Мне нужно повидать брата Айдена, — объявила она, не поднимая глаз от работы.

— Конечно, — кротко согласился отец.

— Отличная мысль! — поддержал Бард. — У меня к нему тоже вопрос-другой есть. Я почти уверен, что знаю, кто такие эти существа из ореховой рощицы, но хотелось бы услышать, что думает на этот счет брат Айден.

— Я хочу выяснить, где они живут. — Мать мешала овсянку, по-прежнему не поднимая глаз. — Я хочу, чтобы ты отыскал их, Джайлз, и вернул нашу дочь домой. Сейчас же, немедленно, — и даже не думай завернуть по пути выпить элю с кузнецом. Ты меня слышишь?

Все потрясенно уставились на мать: так нечасто случалось ей отдавать приказы. Люди даже и не вспоминали, что она — ведунья, владеет разной мелкой магией и способна управлять животными с помощью одного только голоса. А сейчас вот именно таким голосом мать и заговорила. Никто не дерзнул ей возразить, даже Бард словно язык прикусил. Джек чувствовал, как воздух неуловимо вибрирует.

— Джайлз, ты меня слышишь? — повторила мать.

— Да, родная, — отозвался отец.

Вибрация разом стихла. Все облегченно выдохнули и вновь взялись за дела.

Глава 9

Брат Айден

Над полями и лугами еще клубились струйки тумана, когда все наконец пустились в путь к хижине брата Айдена. Люси пожелала ехать на Ромашке, хотя Джеку казалось, пешая прогулка пошла бы ей больше на пользу.

Брат Айден сидел у порога, запрокинув голову, и глядел, как в небе кружит стайка ласточек. В лице его читалась такая радость, что Джек тоже посмотрел вверх: уж не пропустил ли он чего важного? Да нет, самые обычные птицы, носятся туда-сюда, щебечут… и от хижины далеко не улетают.

— Они славят Господа, — проговорил монашек, возвращаясь, так сказать, с небес на землю, и поприветствовал гостей. И как только брат Айден перестал смотреть вверх, ласточки упорхнули к ореховой рощице.

Внутри похожей на улей хижины было темно и тесно. Там стоял крохотный алтарь с небольшим оловянным крестом. Отец смастерил для брата Айдена табуретку и рабочий стол. Когда все это помещалось внутри, то для самого монаха места едва хватало. Потому Джайлз соорудил ему еще и отдельный сарайчик для стряпни. Рядом с этим аккуратно огороженным участочком раскинулся огородик, где росли лекарственные травы и овощи.

В хорошую погоду брат Айден вытаскивал стол наружу и работал, переписывая священную книгу. Именно этим он занимался и сейчас; бутылочки с чернилами выстроились рядом с гусиными перьями и кисточками из куньего меха. У монаха было всего-то-навсего три куска пергамента, но он работал так медленно, что количество значения не имело. Пергамент был покрыт прихотливыми завитушками и причудливыми рисунками вроде виноградных лоз, змей или глаз.

— Неужели птицы и вправду славят Творца? — благоговейно переспросил отец, проводив взглядом улетающих ласточек.

— Творца славит всякая тварь, — отвечал брат Айден. — Когда святой Кутберт предавался благочестивым размышлениям по шею в холодной морской воде, выдры резвились у его ног, обтирая их досуха, когда тот выходил на берег.

Джек уже собирался спросить, как это мокрая выдра способна что бы то ни было обтереть досуха, но суровый взгляд Барда заставил его прикусить язык.

— Мы пришли к тебе с вопросами, — промолвил старик.

— Помогу чем смогу, только вы ведь знаете, я человек неученый.

— Ты для нас в самый раз, — улыбнулся Бард. — Вот Джайлз только что признался, что Люси — не его дочка.

И старик пересказал историю про бузинное дерево и ораву маленьких человечков.

— Любопытно, — проговорил брат Айден. — Похоже, это пэки.

— Пэки? — переспросил Джек.

Это слово он слышал в первый раз.

— Они же хобгоблины, — кивнул Бард. — У них много имен. Я про них сразу подумал.

— И эти… эти твари забрали мое дитя! — всхлипнула мать. — Жива ли она, моя девочка?

— Бедняжка Алдита! — Брат Айден завладел ее руками. — Мы — два непроходимых дурня, разговариваем о твоей дочери так, как будто речь идет всего-навсего о занятной задачке. Я думаю, дочь твоя, скорее всего, жива. Пэки не злы, просто поозорничать любят. Иногда они заставляют молоко скиснуть или пробивают дыры в ведрах. И ничего серьезнее.

— Но зачем им понадобилась моя малютка?

Брат Айден и Бард переглянулись.

— Это единственное слабое место в нашей теории, — признался Бард. — Мы в жизни не слыхивали, чтобы пэки похищали детей.

— А если и похитили, я уверен, пэки позаботились о ней как должно, — проговорил брат Айден.

Мать осела на пол, закрыв лицо руками, и отец нерешительно, словно ожидая отпора, опустился на колени рядом с ней.

— Я их найду. И предложу им выкуп, — пообещал он.

— Ты понятия не имеешь, где они живут, — глухо возразила мать.

— А вот здесь пригожусь я, — вмешался Бард. — В их страну есть пути — если знать, где искать. А уж я-то знаю. Пэки живут в пещерах под землей; в молодости я частенько к ним в гости захаживал. Они любят темные чащи и горы со стремительными ручьями. Ближайшее такое место — это Лорнский лес.

«Лорнский лес», — повторил про себя Джек.

Что за чудесное название! Даже звучит завораживающе. Мальчуган словно наяву видел скалистые ущелья, заросшие папоротниками.

— А где это, господин? — нетерпеливо спросил он.

— В нескольких днях пути от Беббанбурга.

— Если эти существа живут так далеко, тогда что они тут позабыли? — вмешался отец.

— Ты просто не знаешь пэков, — объяснил Бард. — Они тридцать миль пробегут без устали, чтобы набрать орехов и успеть домой к ужину. Они на орехах просто помешаны.

— Если бы я только не задержался в этой рощице, — простонал отец.

— Увы, ты задержался — и это подводит нас ко второму вопросу, — отозвался Бард. — Где они раздобыли Люси?

Все глаза обратились к девочке. А та собирала себе цветы в садике брата Айдена как самый обычный ребенок. Но вот она швырнула букет Пеге и злобно потребовала:

— А ну, сплети мне из них корону, ты, лягушка!

— Плети сама, клопиха, — парировала Пега.

«Клопиха» в устах Пеги было самым страшным оскорблением. Она до дрожи ненавидела кровососущих тварей: один из ее прежних владельцев как-то раз запер рабыню в хижине, что кишмя кишела клопами.

Бард рассказал, как изменилось поведение Люси после обряда «огня бедствия» и как ярость подчинила себе сперва Джайлза, а потом Алдиту с Джеком.

— Возможно, она одержима, — заметил брат Айден. — Общеизвестно, что демонов привлекают дети, которых разбаловали родители. Души детей, изведавших лишения и нужду, для демонических зубов — слишком крепкий орешек. Демоны охотятся за ягнятками понежнее.

— Не говори так! — взмолился отец.

— Мне очень жаль. Но так уж устроен свет, — развел руками монашек. — Экзорцизм может пойти Люси на пользу.

— Люси не одержима!

— Назови это безумием, или одержимостью, или чем угодно, но во время обряда что-то произошло, отрицать не приходится, — доказывал Бард.

— Ох, прекратите, пожалуйста, — вмешалась мать, и Джек вдруг осознал, насколько усталый у нее вид. Мальчуган впервые разглядел, что волосы ее посеребрила седина, а у губ пролегли морщины. Наверное, раньше он их просто не замечал. — С каждым днем Люси все больше от нас отдаляется. Поначалу она всего лишь утверждала, что не наша дочка — вот уж я не думала, не гадала, что она окажется права! — а теперь еще и беседует с кем-то, кого я не вижу, и повторяет разговоры, которых я не слышу.

Джек оглянулся: его сестренка и впрямь разговаривала с кем-то в эту самую минуту. Сидела себе на траве, рассыпав вокруг себя собранные цветы, и неотрывно смотрела в некую точку над грядкой с пряными травами в огороде брата Айдена. Лицо ее сияло радостью; девочка восторженно прижала руки к груди, точно залюбовавшись восхитительным представлением.

— Прежде ты об этом не упоминала, Алдита, — упрекнул отец.

— Как я могла — если ты денно и нощно твердил про демонов?

А на грядке между тем не было ровным счетом ничего, кроме розмарина, и мяты, и шалфея, да еще над цветами вились две-три пчелы.

— Люси, — мягко позвал Бард. — Что ты такое видишь?

Девочка резко развернулась, лицо ее исказилось от гнева.

— Оставь нас! — рявкнула она. — Дозволения заговорить тебе никто не давал.

— Тогда я прошу о таком дозволении, — отозвался старик, и Джек подивился его терпению.

На мгновение Люси смешалась. Девочка растерянно переводила взгляд с огорода на Барда и обратно.

— Можешь говорить, — наконец разрешила она.

— Боюсь, я не вижу твоих друзей.

— Это потому, что ты — простолюдин, — фыркнула девочка.

— Люси! — воскликнула мать.

— Ничего, все в порядке. Люси, я был бы весьма признателен, если бы ты передала от меня своим друзьям привет и поклон.

Девочка вновь обернулась к грядке и взволнованно заговорила. Ее губы двигались, но совершенно беззвучно. Бард подошел ближе и внимательно оглядел садик.

— Они сказали, ты старый дурак, и из ушей у тебя волосы растут, — наконец отозвалась Люси.

Мать запротестовала было, но Бард примирительно поднял руку.

— Все правда, кроме разве «дурака», — промолвил он. — А скажи-ка мне, имена у твоих друзей есть?

— Они не любят называть свои имена.

— А что они сейчас делают?

— Танцуют… ох!

Ибо Бард ловко набросил свой плащ поверх грядки с пряными травами и наступил на него ногой.

— Джек, быстро! Хватай за другой конец! — закричал он, но не успел Джек стронуться с места, как внезапно яростный порыв ветра отшвырнул плащ назад и набросил его старику на голову. Ткань плотно прилегла к лицу. — Сними его с меня! — сдавленно потребовал Бард.

Джеку стоило немалого труда справиться со злосчастным плащом — он вдруг словно зажил своей жизнью! — а в следующее мгновение вдруг обвис и соскользнул в траву.

— А ведь я их почти поймал! — пропыхтел Бард.

— Ты их спугнул! — завизжала Люси.

Девочка бросилась наземь и принялась кататься с боку на бок, скрежеща зубами. Отец попытался ее поднять; она замолотила по нему кулаками.

— Это и впрямь были демоны! — простонал Джайлз.

— Мы в этом отнюдь не уверены, — проговорил Бард, разглаживая встрепанную бороду. — Лично я считаю, что под словом «демон» подразумевается публика самая разношерстная. Тут тебе и духи, и боггарты, и блуждающие огни, и пикси, и спригганы, и брауни, не говоря уже о ярткинах — словом, существа на любой вкус. Называть их демонами всех без разбора — все равно что именовать всех крылатых созданий птицами.

Брат Айден опустился на колени рядом с Люси и положил руку ей на голову. Монах не произнес ни слова, но каким-то непостижимым образом его прикосновение успокоило девочку — так добрый пастырь одним касанием руки успокаивает перепуганного ягненка.

— Она одержима? — спросил отец.

— Я не уверен, — отозвался монашек. — В Беббанбурге есть один аббат, он в таких вещах сведущ.

— Если хотите услышать мое мнение — и только попробуйте не захотеть, — вмешался Бард, — в Люсиной беде аббат ровным счетом ничего не смыслит.

— Но что дурного в экзорцизме? — гнул свое брат Айден.

— Экзорцизм — это все равно что валуном комара пытаться прихлопнуть. — Бард в задумчивости прошелся туда-сюда по садику. — И чего доброго, он причинит Люси столько же вреда, сколько и комару.

— Но нельзя же ее так оставить.

Монашек погладил Люси по голове; она ответила растерянным, невидящим взглядом.

— Беббанбург стоит недалеко от Святого острова, — пробормотал отец.

В глазах его появилось отсутствующее, нездешнее выражение. Джек знал: отец вспоминает свою давнюю поездку на Святой остров, когда добрые монахи попытались вылечить ему ногу.

— На Святом острове никого не осталось, — напомнил ему брат Айден. — Аббат, отец Суэйн, живет в монастыре Святого Филиана. Источник Святого Филиана славится своими чудесными исцелениями.

— Может, я и ногу там вылечу? — предположил отец.

— Милостью Господа возможно все, но источник известен скорее исцелениями душевных недугов. Как раз то, что нужно для Люси.

— Это все равно как в паломничество отправиться, — промолвил отец все с тем же отсутствующим выражением в глазах.

— В паломничество? — переспросил брат Айден.

— Мы могли бы доехать до Лорнского леса, — подхватил Джек.

Все это время в душе его нарастало и разворачивалось странное чувство — так саженец тянется к солнцу. Мальчугану грезился корабль под холодным ветром в серо-зеленом море. По берегам темнела громада леса. Давно пора бы затвердить урок, думал он, но будоражащее предвкушение приключения все набирало силу. Когда так случилось в прошлый раз, я чуть не угодил дракону в брюхо! Однако с чувством этим поди справься…

Невзирая на всю свою радость от возвращения домой из Скандинавии, Джек находил, что жизнь в деревне скучновата. Не то чтобы ему понравилось иметь дело с троллями или попадать в плен к гигантским паукам, но задним числом его путешествие казалось куда отраднее, нежели на самом деле.

«Такова природа приключений, — мудро подумал Джек. — Они неприятны, когда сталкиваешься с ними лицом к лицу, а вот впоследствии вспоминать о них забавно и весело».

— Может, тебе удастся отыскать мою потерянную дочурку, — прошептала мать.

— Ну ладно, ладно, — согласился Бард. — Пожалуй, я даже согласен прогуляться в Лорнский лес. Много лет минуло с тех пор, как я в последний раз беседовал с пэками.

В глазах у него появилось мечтательное выражение.

Все в себя не могли прийти от изумления. Еще несколько часов назад их беды казались неодолимыми. А сейчас, в ярком солнечном свете, когда в небе снуют и щебечут ласточки, внезапно стало ясно, что делать. Джайлз был в восторге; и Джек вдруг осознал, что отец никогда и никуда не ездил, если не считать того единственного путешествия на Святой остров. Бард чему-то улыбался про себя — Джеку оставалось только гадать, о чем учитель думает; а сам Джек живо представлял себе, как идет через волшебный лес, а вокруг кишмя кишат маленькие человечки.

— Если мы все едем, надо бы вещи в дорогу собрать, — практично заметила Пега, развеяв грезу.

Джек вскинул глаза. А ее-то кто, спрашивается, звал?

— Мне придется остаться и приглядеть за фермой, — промолвила мать. — Я попрошу вдову кожевника и ее двух дочек помочь мне, пока вас нет. Они только порадуются возможности перебраться из своей жалкой хижины к нам.

— Лучше бы ты поехала с нами, — проговорил Джек.

Ему было жаль бросать мать на хозяйство.

— Я — ведунья, — напомнила мать. — Мое место — в поле, со скотиной, с пчелами, а не в монастыре. Кроме того, славно будет в кои-то веки потолковать всласть о своем, о женском. Вы только смотрите надолго не задерживайтесь!

— Значит, договорились, — подвел итог Бард. — Я прихвачу с собой запас травяных снадобий, чтобы расплачиваться за жилье. Джайлз может взять свечи, а вот Айден — свои драгоценные чернила. Айден, ты ведь поедешь с нами?

— В паломничество? В монастырь Святого Филиана? — воскликнул монашек. — Да я такой возможности ни за что не упущу!

Глава 10

Паломничество

Джек взвалил на плечи ловушку для угрей, Пега запаслась мешком, и дети побрели к реке. Они устроились на травянистом берегу, где дно было глубоким, а течение — быстрым. Джек наживил ловушку моллюсками и установил ее в темной протоке — именно в таких местах обычно прячутся угри. И друзья уселись в тени зарослей ольхи — теперь им оставалось только ждать.

— Мне правда стыдно, что я тебя ударил, — проговорил Джек, виновато глядя на рассеченную губу девочки.

— Ты на время обезумел, — объяснила Пега. — Один из моих хозяев, бывало, сходил с ума раз в месяц при полной луне.

— Ну, со мной все не настолько плохо, — уязвленно возразил Джек.

— Да ладно, все в порядке. Можешь колотить меня сколько влезет. Ты вернул мне свободу, так что вполне имеешь право побить меня.

— Не нужно мне такое право! Ты странная, право слово, — промолвил Джек.

— И вполовину не такая странная, как эта твоя сестрица. Просто ей все сходит с рук, потому что она красивая.

Джек изумленно вскинул глаза на Пегу: в голосе девочки прозвучала спокойная обреченность. Блики солнечного света испещрили ее лицо узорами света и тени, сглаживая впечатление от родимого пятна. А с другой стороны покрыли ее крапинами с ног до головы. Девочка сидела на корточках — что дела нисколько не улучшало. Того и гляди квакнет — и языком поймает муху.

— А тебе неприятно… что она красивая? — промолвил он.

— Ты хочешь спросить, завидую ли я? Когда-то, наверное, завидовала. Когда-то, когда я была помладше, я, бывало, все умывалась росой в день первого мая. Люди говорят, от этого хорошеешь, да только на меня средство не подействовало.

Речушка с шумом неслась по камням, на дне мелькнула темная тень — и свернула в протоку.

— Я, конечно, уродина, но это вовсе не значит, что я ненавижу все красивое. А в ловушку угорь заплыл, — проговорила Пега.

Джек с Пегой проворно подняли ловушку со дна, пока угорь не нашел выхода, — щедро окатив водой одежду и ноги. Угорь оказался здоровущий, трех футов в длину; он вырывался и бился что есть мочи. Пега оттяпала ему голову ножом для рыбы и запихнула еще извивающуюся тушку в мешок.

— Ловко ты его, — промолвил Джек.

Смерть угря на миг всколыхнула воздух.

— Я однажды целых шесть штук за раз поймала, — похвасталась Пега.

Дети вновь закинули ловушку в воду. Добыв четырех угрей, Пега принялась их чистить: подцепляла шкурку вокруг среза и резким, сильным рывком сдергивала ее вниз — как перчатку. А потом вспарывала угрю брюхо и хорошенько выполаскивала его в реке.

Вернувшись домой, Пега подвесила угрей хвостами вниз в бочке над тлеющими углями.

— Я этому научилась от одного из своих хозяев в Эдвинзтауне, — пояснила девочка.

Трое суток угри висели себе над огнем, сочась рыбьим жиром, так что все вокруг пропитывалось этим запахом. А на четвертое утро начинали аппетитно благоухать и долго сохранялись свежими.

Всякий раз, как Пега беззаботно рассуждала «об одном из своих хозяев», Джек чувствовал себя крайне неуютно. Девочку, похоже, перепродавали из одних рук в другие вдоль всего побережья бессчетное число раз, точно безобразного пса. Эдвинзтаун, он ведь так далеко на севере, что там даже по-саксонски-то не говорят.

Когда маленький отряд выступил наконец в путь, погода стояла — лучше и желать нечего. В полях и в ветвях — повсюду распевали птицы. Брат Айден сообщал всем встречным, что они едут в паломничество; люди улыбались и желали им удачи. Паломничества ценились высоко — чем более долгие, тем выше. Можно было съездить в Кентербери, или в Рим, или даже в Иерусалим, изведав при этом увлекательные приключения. Паломника все уважали, а если по дороге и примешь мученическую смерть, так ведь отправишься прямиком в рай.

Джайлз Хромоног брел вперевалку вперед: такого воодушевления в нем давно не замечалось.

— Вот она, жизнь! — восклицал он. — Надо было мне стать странствующим монахом!

Люси восседала верхом на Ромашке, нагруженной товарами на продажу; на ней же ехала и походная арфа Барда. Бард и Джек с посохами шагали по обе стороны от ослицы. В глазах прохожих то были самые обычные палки, но с помощью своего посоха Бард, например, мог вызвать ветер, способный сбить врага с ног или усыпить медведя. Он пообещал научить Джека этому искусству, как только они доберутся до Лорнского леса. Замыкали шествие брат Айден с Пегой.

Поднявшись на вершину холма, откуда можно было в последний раз увидеть деревню, все обернулись. Глазам открылась мирная, отрадная картина. Над десятком хижин поднимались струйки дыма, а над угольной ямой, в которой кузнец пережигал древесину, дым стоял столбом.

— Налагаю заклинание защиты на эту деревню, — промолвил Бард.

И пропел заговор на неведомом Джеку языке. Брат Айден благословил деревню на латыни.

Джек, сощурившись, высматривал свой дом в противоположном конце долины. Вот же он — слегка мерцает в теплом мареве, разлитом над полями. И над крышей тоже дымок курится. Мама овсяные лепешки печет. Свобода увлекательного паломничества — это не для нее. Надо кормить кур и гусей, полоть сорняки, поливать грядки. Кто-то должен приглядывать за мальчишками, что приходят помогать по хозяйству. Жаль оставлять маму одну-одинешеньку, но то-то она порадуется, если Джек вернется с пропавшей сестренкой.

— Не хотелось бы оставлять деревню без присмотра надолго, — проговорил Бард и, затенив глаза рукой, посмотрел в сторону моря. — Говорят, драккары опять появились.

— Грязные пираты, — буркнул отец.

— Да застелет им глаза темная пелена. Да изорвут шторма в клочья их паруса. Да сядут они на мель посреди бескрайнего моря, и да не останется у них иной еды, кроме ветра, — воззвал брат Айден. Прозвучало это подозрительно похоже на Бардовы проклятия, а вовсе не на обычные распевные молитвы монаха.

Джек молчал. Он знал, что где-то там — Торгиль; небось жжет и грабит в свое удовольствие. Он уже пытался снова отыскать девочку при помощи прозрения, но видение ускользало.

— А это правда, что берсерки умеют превращаться в волков? — спросила Пега.

Джек тут же вспомнил, как Олав Однобровый, тяжело и часто дыша, стоял на обрыве над усадьбой Гицура Пальцедробителя.

— Да, — кивнул мальчик.

— Пора в путь, — позвал Бард.

Он повел маленький отряд вниз по противоположному склону холма, и очень скоро все следы человеческого жилья исчезли. Джек разом воодушевился. Он давно уже облазил все окрестности деревни, а здешние места ему были внове — и мальчуган тому радовался. Никаких тебе полей, никаких домов и зловредных овец. Куда ни глянь — вереск и утесник, да в долинах темнеет густой лес. Изрытую колеями дорогу тут и там пересекали ручьи. А кое-где она и вовсе исчезала. Предполагалось, что король поддерживает ее в хорошем состоянии, но до деревушки Джека никому дела не было, и никто не позаботился упрочить ее связь с окружающим миром.

«Подумать только! А ведь я, пожалуй, своими глазами увижу самого настоящего короля!» — возликовал Джек.

Беббанбург славился громадной древней великолепной крепостью Дин-Гуарди — равной ей во всей стране не было. Там обосновался королевский двор. Рыцари разъезжали туда-сюда на конях ничуть не хуже лошади Джона Флетчера, а порою устраивали турниры, дабы позабавить местных жителей.

«Вообще-то живого короля я уже видел, — вспомнил Джек. — Ну хорошо, пусть конунга, Ивара Бескостного. И жалким же он оказался человечишкой. Уж верно, саксонский владыка поблагороднее будет».

Двигался отряд медленно. Джайлзу Хромоногу, невзирая на весь его энтузиазм, то и дело требовался отдых, да и Бард быстро уставал. Люси требовала постоянного внимания. Она раздражалась на свою практичную дорожную одежду: достаточно свободную и притом неопределенно-бурого цвета, чтобы грязь не была так заметна.

— Тебе же нужно прятаться от врага, — объяснил отец.

Это послужило началом для длинной, запутанной истории с участием великана по имени Громила, который спал и видел, как бы обратить в рабство какую-нибудь принцессу, чтобы та стирала его одежду. Всякий раз, останавливаясь, отец указывал на какой-нибудь здоровенный валун, якобы брошенный Громилой, или на бревно, которое тот использовал как зубочистку.

Против медлительности Джек ничуть не возражал. Чем дольше продлится путешествие, тем больше впитает он новых видов и запахов. Вот путники миновали воронье гнездовье: птицы слетались на ночлег со всех сторон, по одной, по две, по три, пока не облепили гигантский дуб так густо, что листвы не стало видно. В воздухе стоял оглушительный шум: карканье, трели, грай и клекот. Бард внимательно вслушивался, хотя что ему удалось узнать, так и не рассказал.

Паломники расположились на привал под ясенем и подкрепились луком, копченым угрем и дорожными хлебцами. Хлебцы готовились необычно: Пега замесила тесто из пшеничной муки грубого помола, масла и соли. Раскатала его на ровном камне и отбила деревянным молоточком. Била и сворачивала, сворачивала и била до тех пор, пока тесто не запузырилось и не приобрело этакий шелковистый блеск. Хлебцы выпекались на сковороде с ручкой; Пега уверяла, что они не зачерствеют и не заплесневеют в течение многих недель.

Сейчас, под деревом, у весело потрескивающего костра, под мигающими звездами, дорожные хлебцы казались вкуснее йольских пирогов. Даже Люси осталась довольна. Пили сидр, а потом брат Айден достал мех с домашним элем. Джеку с Пегой тоже дали попробовать.

— Такого вы нигде больше не найдете, — заверил Бард. — Сварен по секретному рецепту. Ты, девочка, ни за что не догадаешься, что в него входит.

— А вот и догадаюсь, — улыбнулась Пега. Пригубила — и брови ее удивленно поползли вверх.

Для того чтобы описать вкус, у Джека просто не нашлось слов. Это же как ветер с вересковых пустошей, как лунный блик на поверхности озера, как развернувшийся по весне лист.

— Потрясающе, — охнул он.

Брат Айден приосанился.

— Одного из моих предков захватил в плен шотландский король. Пообещал ему жизнь, принцессу в жены и мешок золота, если тот расскажет рецепт. Мой предок предпочел умереть.

— Вот это я называю повар! — одобрительно отозвалась Пега.

— Песня из груди рвется, — возвестил отец и нежданно-негаданно запел гимн:

Ныне восславословим всевластного небодержца,

Господа всемогущество, благое премудромыслие

И созданье славоподателя, как он, государь предвечный,

Всякому чуду дал начало.

Кровлю упрочил для земнородных высокую,

Небосвод поставил святой создатель,

Мир серединный сделал всеславный народодержец.[2]

Джек был потрясен. Отец никогда не пел! За всю свою жизнь мальчуган не мог припомнить ничего подобного, и однако ж у Джайлза обнаружился звучный, выразительный голос — голос настоящего барда!

— Этот гимн в стародавние времена написал брат Кэдмон. Ты превосходно его спел, — похвалил брат Айден.

Отец покраснел как ребенок.

— Это я на Святом острове выучил. Лучшее место на свете!

— Верно, лучшее, — кивнул монашек. — Спой еще что-нибудь.

И отец спел о Сотворении мира, и о том, как Адам давал имена животным, и о Ноевом ковчеге. Оказывается, он помнил наизусть десятки гимнов. Просто удивительно, как это они все сохранились в памяти Джайлза столь долго в ожидании этой ночи.

— Ты изумляешь меня, Джайлз, — промолвил Бард. — А я-то считал, будто способности к музыке Джек унаследовал от матери.

— Я затвердил гимны Кэдмона, потому что они написаны по-саксонски и я понимаю, о чем они, — объяснил отец. — А еще потому, что сам Кэдмон был деревенским сопляком вроде меня.

— Кэдмон, помнится, все время убегал с шумных сборищ, боялся, что его спеть попросят, — рассказал брат Айден. — Спал в хлеву со скотиной. И вот однажды ночью к нему во сне явился ангел и подсказал ему этот, самый первый гимн. Вот если б нам всем так повезло!

Отец, в свою очередь, поведал, как его возили на Святой остров еще ребенком, чтобы монахи излечили его увечную ногу. Увы, монахам это оказалось не под силу, но они явили взору мальчика отблеск того мира, в котором царят порядок и красота. Джек впервые слышал, чтобы отец говорил без тени жалости к самому себе. Он был просто счастлив, заново переживая самый значимый эпизод своей жизни.

Бард ударил по струнам и завел всем известную балладу: про лукавого эльфийского рыцаря и смышленую красавицу поселянку. Бард пел за рыцаря, а Пега — за девушку. Потом пели все, кроме Люси: та задремала в сторонке. Со временем все остальные тоже устроились на покой среди корней ясеня. Звезды просвечивали сквозь ветви точно плоды на гигантском древе Иггдрасиль.

В ту ночь Джеку снилась музыка, да такая дивная, что просто сердце разрывалось. Но, проснувшись с рассветом, мальчуган понял, что ровным счетом ничего не помнит.

Глава 11

Владычица источника

Беббанбург с лихвой оправдал ожидания Джека. На рыночной площади толпились торговцы и скот. Плетельщики веревок, кожевники и кузнецы выставляли свой товар. Площадь обрамляли прилавки с шерстяными тканями, пряжками для поясов, ножами, железными сковородками и глиняной посудой, и тут же — клетки с вьюрками, зябликами, голубями и горлицами, предназначенными кому-то на ужин.

— Украшения под стать самой королеве, — зазывал ювелир, демонстрируя усеянную гранатами брошь.

Проезжая мимо на Ромашке, Люси одарила мастера улыбкой.

— Клянусь Владычицей, девчушка прехорошенькая — глаз не оторвать! — заметил ювелир помощнику, и оба проводили девочку восхищенным взглядом.

Пега брела следом, понурив голову, чтобы скрыть родимое пятно, но тощую, костлявую фигурку никуда не спрячешь. Ювелиры отвернулись; один даже сплюнул через плечо, чтобы отвести сглаз. На поросшей травою лужайке торговец варил лук в железном котле, вылавливая готовое лакомство щипцами и раскладывая рядком на столе. Бард купил целую дюжину, и паломники с аппетитом набросились на горячие, дымящиеся луковицы с солью.

— Восхитительно, — проговорил отец, облизывая пальцы. — Кто бы мог подумать, что лук такой вкусный?

— Это все весенний воздух, — промолвил Бард.

— И толпы народу, — подхватил брат Айден. — Обожаю, когда вокруг люди. А посмотрите вон туда! Видите очертания Святого острова?

Джек, сощурившись, вгляделся вдаль и различил на темно-серой глади моря смутную тень. Это там Олав, и Руна, и Свен Мстительный, и Эрик Красавчик — и да, Торгиль тоже — перебили ни в чем не повинных монахов. Трудно поверить, что его друзья совершили подобное зверство, однако ж это так. И он никогда им этого не забудет.

— Как можно прощать людей, которые творят зло? — проговорил мальчик вслух.

Если брата Айдена и удивила смена темы, он ничем этого не выказал.

— Нам должно прощать врагов наших. Если кто нас ударит, должно подставить ему другую щеку. В итоге итогов Господня благость восторжествует.

Ладно, кабы речь шла только о пощечинах, размышлял про себя Джек. Но ведь викинги не просто оплеухи отвешивают, они ж заодно и головы отрубают.

— Лучше вообще не позволять себя бить, — посоветовал Бард. — А теперь надо бы найти ночлег. Ты, Айден, толпу, может, и любишь, да только воры и карманники здесь с тобою солидарны.

— К вечеру мы доберемся до гостиницы при монастыре Святого Филиана, — отвечал монашек.

— Для вас — в самый раз, — отозвался Бард. — Но таким, как я, святые отцы обычно не рады. Я заночую в Дин-Гуарди. Там меня тоже терпеть не могут, зато боятся.

Чем дальше шли паломники, тем более жалко выглядели окрестные дома: низкие, приземистые, с просевшими соломенными крышами. За обветшалыми оградами ютились крохотные садики. Справа возделанные поля сменялись полосой песка, а еще дальше, на скалистом уступе, далеко вдающемся в море, высилась громадная крепость.

Ее башни, сложенные из темного, неровного камня, расползлись по солнечному побережью точно лоскут ночи. Особенно внушительно выглядела изгородь из древних тисовых деревьев, что воздвиглась между паломниками и крепостью. Деревья росли плотным строем — ни дать ни взять стена. У Джека по спине пробежал неуютный холодок — бог весть почему.

Бард нахмурился: похоже, этот вид ему тоже не пришелся по сердцу.

— Вот она — крепость Дин-Гуарди, — проговорил старик. — Стоит тут с незапамятных времен. Говорят, ее построил кто-то из древних богов.

— Что за древние боги? — переспросил Джек.

— Хранители полей, земли и деревьев. Те, что были здесь еще до прихода людей. Ныне они по большей части уснули, и это к лучшему.

— А кто там живет сейчас, господин? — полюбопытствовал Джек.

— Король Иффи.

— Настоящий король? — воскликнул Джек.

Воображение тут же нарисовало ему пышный двор, и рыцарей, и гордых скакунов, и стяги…

— Иффи — человек жестокий и грубый. В Дин-Гуарди детям не место, так что тебе и впрямь лучше остаться в монастыре. — Бард рассмеялся. — Зато стол у Иффи преотменный, а пощекотать королю нервы всегда приятно.

Спустя какое-то время дорога свернула в сторону от побережья на цветущий луг и пролегла вдоль быстрого ручья. Отряд сделал небольшой привал, чтобы Ромашка отдохнула, и Люси с Пегой зашли по колено в воду, смыть дорожную пыль.

— Здесь мы расстанемся, — объявил Бард. — Я буду ждать вас здесь поутру третьего дня. На изгнание демона у отца Суэйна времени вполне достанет. И, Джек…

Мальчуган вскинул глаза: в словах старика послышались непривычно строгие ноты.

— Только не натвори глупостей. Помни, откуда твой посох, и… ну, в общем, ты и сам знаешь, о чем я толкую.

Джек отлично все понял, хотя ему и казалось, что поводов для беспокойства у Барда нет. Джеков посох, точное подобие более могущественного посоха Барда, некогда призвал огонь из самого сердца Ётунхейма. Он по сей день пульсировал волшебной силой — еле уловимо, что правда, то правда, и все же осязаемо. Джек пытался проделывать с помощью посоха всякие интересные вещи: ну там камень в небо закинуть или изменить течение реки, — но удалось ему разве что выгнать мышей из закромов для зерна.

— Надо бы пойти с ним, — промолвила Пега, глядя вслед уходящему Барду.

— Он способен сам о себе позаботиться, — возразил Джек, досадуя, что не ему первому пришла в голову эта мысль. — Он сражался с Фрит Полутролльшей, а ведь она была куда опаснее этого Иффи.

— Гадюка меньше волка, а ужалит — помрешь, — парировала девочка.

— Вот он — монастырь Святого Филиала! — воскликнул брат Айден, указывая на светлый проблеск позади сосновой рощицы на холме.

За темно-зелеными ветвями сияла ослепительно белая стена. У Джека дыхание перехватило от восторга. А подойдя еще ближе, он разглядел, что на самом-то деле это целое скопление зданий и все сияют белизной.

— Красота какая! — охнул мальчик.

— Верно, красота, — довольно заулыбался брат Айден. — Братья все стены известкой выбелили.

А Джек между тем завороженно разглядывал монастырские строения. Обитель так и бурлила жизнью. Целые семьи дожидались у входа, пока их впустят; монахи бегали с распоряжениями туда-сюда, рабы таскали дрова.

«Рабы? — потрясение осознал Джек. — Здесь? Но как можно?!!»

Очень скоро брат Айден договорился о месте в гостинице: это помещение было поделено на комнатки с помощью передвижных перегородок. Кто-то из монастырских рабов позаботился о постелях для гостей: принес охапку сухого вереска.

При всей красоте внешних стен, внутри стояла вонь — надо думать, потому что отхожее место находилось как раз в дальнем конце здания. В помещении было сыро и холодно; свет проникал внутрь только через открытую дверь.

— Вот уж не знал, что монахам разрешается иметь рабов, — промолвил Джек.

— Только тех, что утратили свободу в наказание за какое-то преступление, — возразил брат Айден. — Служение церкви идет на пользу их душам.

Джек оглянулся; ощущение было такое, словно в монастыре не так давно закончилась великая битва. Все рабы несли на себе отметины прежних наказаний: кто весь покрыт шрамами от ударов плетью, у кого уши отрезаны, у кого ноздри вырваны. У двоих отсохли руки — из-за испытания огнем, как объяснил брат Айден.

— Им нужно было пронести брусок раскаленного железа на расстояние девяти шагов или погрузить руки в кипяток и достать со дна камень, — растолковал монах. — Потом рану перевязывают. Если она не загноится за три дня, человека объявляют невиновным. По всей видимости, это не их случай.

Джек посмотрел на изувеченные руки рабов, и мальчика затошнило.

— Это милосердная кара, — объяснил монашек. — Куда чаще воров предают смерти.

— Ничего милосердного тут нет, — буркнула Пега себе под нос.

Паломники встали в очередь у комнаты аббата, чтобы назначить время для экзорцизма Люси. За столом сидел молодой монах: он записывал имена, жалобы и предполагаемый способ оплаты. Недужных обычно сопровождали все домашние: кого-то — утешения и поддержки ради, а кого-то приходилось усмирять. Один все выкрикивал непристойности; дабы больной не повредил никому, его закутали в одеяло.

Чтобы Люси не испугалась буйнопомешанных, отец взял девочку на руки. Когда очередь наконец дошла до них, писец за столом заметил:

— Понимаю, зачем вы эту привели. Она ж страшна как смертный грех.

— Дело не в ней, — возразил брат Айден, заслоняя собою Пегу. — Дело в малышке. Мы опасаемся, что она одержима демоном.

Писец, улыбнувшись, погладил Люси по волосам.

— С трудом в такое верится.

— Она видит то, чего нет, и вбила себе в голову, будто она — принцесса.

— Конечно, принцесса, — надула губки Люси.

— По мне, так причуда вполне безобидная, — усмехнулся писец, — но я вас запишу на через полчаса после заутрени. А чем вы заплатите за лечение?

Брат Айден вытащил небольшой мешочек и извлек на свет тонкие кисточки из куньего меха и флаконы с яркими красками.

— Я был мастером-художником на Святом острове.

— О! Но это значит, что… Ох, неужели? Отец Суэйн будет в восторге! Это ведь секретные рецепты.

— Именно.

Джек с любопытством разглядывал брата Айдена. Мальчуган впервые слышал о том, что монах — персона настолько прославленная.

— Вас сейчас же примут — сей же миг, безотлагательно! — суетился юнец. — Вы, все! Уходите прочь! Позже вернетесь, — велел он ожидающим в очереди.

Двое монастырских рабов отошли от стены и угрожающе двинулись к недужным и их родственникам.

— Заходите же! — позвал писец, отпирая дверь.

Брат Айден, Джек, Джайлз, Люси и Пега оказались в живописном внутреннем дворике в окружении высоких белых стен и розовых кустов. В центре дворика бил фонтан; вода с шумом изливалась в каменную чашу. А уже оттуда переливалась в специальный желоб и утекала прочь через дыру в стене.

— Вот это — настоящий источник Святого Филиана, — объяснил молодой монах. — Но чтобы исцелять толпы страждущих, его недостаточно. Мы отвели воду в купель пообширнее. Во времена наибольшего наплыва паломников мы можем лечить сотни и сотни людей.

И, пригласив гостей присаживаться и полюбоваться розами, писец исчез в одной из дверей.

Отец спустил Люси с рук, и она тут же побежала к бурлящему источнику. Джайлз поспешно подхватил ее снова.

— Нельзя играть с фонтаном, родная. Фонтан принадлежит святому Филиану, — пожурил отец.

— Еще чего! Это вот ее фонтан. — И Люси указала на некую точку близ каменной чаши.

— Тише, ягненочек мой, не надо злить святого.

Люси, уютно устроившись на руках у отца, не сводила глаз с выбранной точки. Джек пожалел, что рядом нет Барда: с помощью его плаща они бы непременно словили загадочное существо. В том, что Люси действительно что-то видит, мальчуган не сомневался.

Джек осторожно подошел к источнику. Ничего; вот только вдоль края благоухают алиссум и лаванда. Над двориком разливалось густое благоухание; над цветами роились пчелы. И однако ж было там что-то еще. Джек чувствовал, как подрагивает воздух, ощущал присутствие некоего существа, проблеск, мелькнувший слишком быстро для человеческого взора.

Посох загудел в руке Джека. А еще слух его уловил не то журчание, не то бормотание — совсем тихое, слов не разобрать; но оно то нарастало, то замирало, словно человеческая речь.

— Явись, — прошептал мальчик. — Покажись, дух этого места. Оставь тень позади, выйди в свет дня. Заклинаю тебя деревом, водою и камнем.

Позади фонтана воздух словно затрепетал и поблек: так теряют четкость луга, когда с моря накатывает туман. И впрямь — сгустилось что-то вроде туманного марева, но только на небольшом пространстве. Вихревая дымка лениво плыла по кругу, понемногу обретая отчетливость, — и вот наконец Джек разглядел в ее середине смутную фигуру.

То была дама в белом платье, воплощение нездешней, утонченной красоты; ступала она легко и невесомо, не приминая цветов. Волосы — что бледное золото, кожа — светлее лунного света. Вот она шагнула к спутникам Джека, поманила их рукой. Отец даму не видел, равно как и Пега. Брат Айден неспокойно переминался на месте. Люси не сводила с дамы глаз.

Дама обернулась, увидела Джека. Резко взмахнула рукой — и грудь Джека пронзила внезапная боль, точно стрелой ударило. Посох выпал из его руки. Небо выгнулось дугой — и мальчуган рухнул навзничь.

Глава 12

Голова святого Освальда

— Парень страдает припадками? — спросил кто-то рядом.

Джек открыл глаза: прямо над ним нависали деревянные балки низкого потолка. Тут и там сохли пучки лекарственных трав.

— Нет-нет, ничего подобного, — заверил отец. — Может, лихорадку подхватил?

— Да он совсем холодный, если уж на то пошло. Вы и его собирались в купель окунуть?

— Нет, только младшенькую дочку.

— Надо думать, ему горячая пища пойдет на пользу. Я велю рабу принести супа.

Джек приподнял голову. Спину тут же скрутила боль. Какой-то монах в коричневой рясе вышел за дверь.

— А, ты очнулся! Как чувствуешь? — спросил отец.

— Как будто по мне пробежалось целое стадо овец. — Джек осознал, что любая попытка пошевелиться оборачивается невыносимой мукой. — Где мы?

— В монастырской больнице. Все к нам так добры! Из той вонючей гостиницы нас перевели в лучшие гостевые комнаты. Мы приглашены на ужин к самому аббату!

Джайлза, похоже, их новый статус занимал куда больше, нежели здоровье сына.

«Я несправедлив, — тут же упрекнул себя мальчик. — Пусть отец хоть раз в жизни почувствует себя важной персоной и порадуется».

— А почему нас так привечают? — полюбопытствовал мальчик.

— Да это все из-за чернил да красок, что брат Айден привез. Их изготавливают по секретным рецептам, известным только монахам Святого острова; они на вес золота ценятся.

Монастырский раб принес горшок с чечевичной похлебкой.

— Мне велели покормить паренька; или, может, ты сам справишься? — с надеждой спросил он у Джайлза.

Но отцу не терпелось уйти. Полюбоваться на витражное окно в часовне, объяснил он, а потом еще на стадо белых овец. А на коре старого дуба в саду молния выжгла лик святого Филиана. А еще гостям покажут пивной погреб. Вы только вообразите себе — в монастыре столько пива, что для его хранения целый погреб построили! А вечером устроят самый настоящий пир. Жаль, что Джек пойти не сможет.

— Значит, так, придурок, — объявил раб, как только за отцом захлопнулась дверь. — Знать не знаю, на чем ты там помешался, но если только попробуешь меня укусить, то на сладкое отведаешь моего кулака.

— Я не сумасшедший, — запротестовал Джек.

— Все так говорят. — Раб влил ложку супа в рот больному и зачерпнул следующую, даже не задумываясь, проглотил Джек первую порцию или нет.

— Погоди! Да погоди же! — поперхнулся Джек, уворачиваясь от ложки.

В спине вновь взорвалась боль. Мальчуган застыл неподвижно, опасаясь пошевелиться.

— А что с тобой случилось-то? Выпороли небось? — полюбопытствовал раб. — Говорят, хорошая порка — лучшее лекарство от всего на свете. Семейная жизнь не задалась? Поучи жену кулаком. Сын родился идиотом? Так вбей в него разум. Отец Суэйн уверяет, это средство всякий раз срабатывает.

— Неужели ты веришь в эту чушь? — фыркнул Джек.

— А кто я такой, чтобы судить своих хозяев? Через пять — десять лет они, чего доброго, и в меня толику добродетели вколотят, хотя лично я в этом сомневаюсь. Ну что, как насчет съесть еще ложку-другую?

— Только если не станешь в меня еду силком запихивать!

На сей раз раб был куда более осторожен. Джек осознал, что, невзирая на боль, он изрядно проголодался. Варево оказалось отменным: густая похлебка из чечевицы, лука и обрезков баранины. Вот уже несколько дней мальчугану не доводилось поесть так сытно.

— Тебя как зовут? — спросил он у раба.

— По большей части «Эй ты!», — отвечал он. — Мать называла меня Брутом.

— Брутом? Но разве это саксонское имя?

— Нет, римское. Да-да, — раб выпрямился в полный рост, — в моих жилах течет кровь победителей. Я — из рода Ланселота; но ты сам видишь, сколь низко я пал в сравнении со славными предками. Отец Суэйн уверяет, мне место в свинарнике.

Джек гадал про себя, за какое такое преступление Брут стал рабом при монастыре. Его руки до самых плеч были испещрены шрамами от плетей, нос сломан. Но в его широком умном лице и серых глазах угадывалось нечто наводящее на мысль о благородном происхождении.

— Один давний знакомый как-то сказал мне: главное — никогда не отчаиваться, даже если падаешь с утеса. До земли путь неблизкий; мало ли что может случиться, пока летишь.

Брут громко рассмеялся. Это неожиданный ликующий смех преобразил его до неузнаваемости. Джек уже не замечал ни шрамов, ни переломанного носа.

— Хотел бы я познакомиться с этим человеком! Такой образ мыслей достоин настоящего рыцаря!

— При жизни он тебе бы, пожалуй, не понравился, — возразил Джек, вспоминая, что Олав Однобровый имел пренеприятную привычку сперва наносить удар, а уже потом задавать вопросы.

— При жизни? То есть он умер? — уточнил Брут.

— Он погиб в битве с гигантским тролльим медведем. Но медведя он все-таки убил, — добавил Джек.

Брут пристально воззрился на мальчика.

— А ты не так прост, как кажешься на первый взгляд, придурок.

— Я не придурок, — запротестовал Джек, вызвав очередной взрыв смеха.

Кормление продолжалось к обоюдному удовольствию, если не считать того, что всякий раз, неудачно пошевелившись, Джек морщился от боли. Брут молол языком не переставая: возвращаться к рутинной работе он явно не торопился.

— А как с тобой эта болезнь приключилась? — полюбопытствовал он наконец.

Джек рассказал рабу о прекрасной даме, что возникла из тумана.

— Она замахнулась на меня рукой — и я рухнул без чувств и пришел в себя уже здесь, — докончил мальчуган. — Я не сумасшедший. Я вправду ее видел.

Раб застыл неподвижно, словно к чему-то прислушиваясь. Снаружи просачивались звуки монастырской жизни: удары топора о дерево, громогласные распоряжения, топот ног. Наконец Брут встряхнулся — и вернулся в настоящее.

— Тебе это все не приснилось. Это была «эльфийская стрела».

Дверь распахнулась, и вошел тот самый монах, что пытался лечить Джека.

— Ах ты, свинья ленивая! — заорал монах. — Повар дров уже заждался. Ты заслуживаешь двойной порки!

На глазах у Джека Брут преобразился до неузнаваемости. Он ссутулился; на лице его застыла придурковатая гримаса.

— Прощения прошу, добрый господин, — заныл он. — Не сердись на беднягу Брута! Что взять с жалкого человечишки?

— Ох, да убирайся уже! — в сердцах рявкнул монах.

Раб выбежал за дверь.

А монах между тем суетился вокруг Джека: принес потрепанное одеяло и хорошенько укутал мальчика.

— Я все ждал, когда ты проснешься, чтобы дать тебе лекарство. Тебе повезло. У меня на полке, по счастью, есть немного земли с могилы святого Освальда. Ну, с одной из его могил.

И монах гордо продемонстрировал Джеку горшок, доверху полный чернозема — такого, казалось бы, везде полно.

— Эта земля с того места, где зарыли голову святого Освальда. Язычники предали его мученической смерти, а затем расчленили тело и закопали по частям в разных местах. Голову захоронили на Святом острове, так что она дважды благословенна. Я всегда говорил: та земля, что с примесью головы, — самая лучшая.

Монах вскипятил воду, добавил в нее лекарственных трав, отщипнув по листку-другому с пучков, подвешенных к стропилам. И наконец, бросил в чашу щепотку земли.

— Вот! Если это снадобье тебя не исцелит, то пиши пропало!

Монах поднес чашу к губам Джека. В ромашковом настое ощущался странный минеральный привкус. Голова Освальда, не иначе.

— А как Брут угодил в рабство? — полюбопытствовал Джек, с трудом проглотив последние крупинки песчаной взвеси.

— А он тебе никак голову забивал байками о своем благородном происхождении? — изогнул брови монах. — Мамаша его была мерзкой ведьмой. Умирая от лихорадки, она велела сыну прогнать священника, закидав его камнями. Отказалась от отпевания, вот оно как. Брут положил ее тело в ладью и пустил по воле вод, надеясь, что ладья увезет умершую на Острова блаженных. Он был осужден за колдовство.

— За то, что исполнил предсмертное желание матери? — еле слышно выдохнул Джек.

Мальчугану казалось, что люди имеют полное право сами выбрать себе посмертие. Не всякий годится для рая — вот взять, например, Торгиль! — да и Бард всегда уверял, что отправится прямиком на Острова блаженных.

— Нет-нет. На свете немало глупцов, что верят в Острова блаженных. Брута осудили за то, что он наводил чары на женщин. Женщины в его руках — что воск: все до единой, молодые, старые, замужние и девицы; да за ним даже овцы по пятам бегают. Мы много лет пытались выбить из него магию, но он неисправим.

Монах ушел, а Джек еще долго лежал не смыкая глаз и размышлял про себя. Комнату освещал только неверный отблеск угольев в очаге, а пучки трав, подвешенные на стропилах, напоминали летучих мышей. В дальнем конце комнаты, в полумраке, Джек различил свой посох. Мальчуган отлично представлял себе, как вознегодовал бы монах, узнай он, сколько магии заключено в этой палке.

«Надо бы поосторожнее, — подумал Джек. — Вот уж неудивительно, что Бард предпочел остановиться у короля Иффи».

В животе у больного забурчало. Наверное, голове Освальда неуютно в его кишках. Очень скоро мальчуган осознал, что ему придется встать с постели — или его стошнит прямо на одеяло.

В спине взорвалась боль; мальчик скатился с кровати на пол. Двинуться он не мог.

«Чтоб ей провалиться, этой белой даме, — подумал он. — Какое она право имеет околачиваться у источника? И я-то ей чего сделал?»

Может, она — эльф? Бледно-золотые волосы, кожа — что лунный свет. Глаза — как незабудки в темной чаще. Мир вокруг нее казался приглушенно-неярким; наверное, потому, что даму одевала пелена тумана.

Когда боль затихла, Джек осторожно, дюйм за дюймом, пополз к посоху: он сам не знал зачем, просто посох — это своего рода связь с Бардом. А сейчас бедняга так нуждался в дружеской поддержке. Пучки трав под потолком выглядели зловеще: того и гляди сорвутся со стропил и взовьются в воздух. В животе неспокойно бурчала голова Освальда.

Наконец Джек добрался до стены и схватился за посох. Какой теплый — словно не в темноте стоял, а под ярким солнцем!

— Ut, lytel spere, gif her inne sy, — прошептал мальчуган на саксонском. — Выйди, копьецо, если застряло внутри. — Он все знал об «эльфийских стрелках»: мать научила Джека особому заговору. — Gif her inne sy, hit sceal gemyltan. Если оно внутри, пусть растает.

Джек повторил заговор еще раз; постепенно тепло посоха передалось руке, хлынуло вверх и растеклось по телу. Боль ушла; осталось лишь слабое, мерцающее эхо. А затем угасло и оно; и Джек уснул мертвым сном — прямо на холодном полу, без одеяла.

— Ох, благословенные святители, он мертв!

Пронзительный вопль вторгся в мирный сон Джека.

Мальчуган вскочил на ноги и, заморгав, уставился на смятенного монаха. Монах отпрянул назад.

— Восславим Господа и Его ангелов! Мальчик жив! Прости мне, святой Освальд, что я усомнился в твоем чуде!

— В каком таком чуде? — недовольно буркнул Джек.

Его бессовестно разбудили — а ведь так сладко он не спал с самого начала паломничества!

— Чудо свершилось с тобой! — воскликнул монах. — На колени, мальчик. Должно поблагодарить Небеса.

Он рывком дернул Джека на пол, и оба вознесли молитвы. Джек охотно произносил слова благодарности: уж кто бы там ему ни помог, но боль-то ушла! В окно струился солнечный свет. Сквозь дверной проем тянулся аппетитный аромат: на огне жарилась ветчина. До чего же славно жить на свете!

— Посмотрим, что аббат на это скажет, — довольно проговорил монах, поднимаясь на ноги. — А то он вечно твердит, что святой Филиан-де посильнее святого Освальда будет.

Тараторя без умолку, он провел Джека по коридору и отпер одну из комнат. Внутри пахло затхлостью, стены были из серого камня, а в дальнем конце обозначилась слабо подсвеченная ниша. Джек явственно ощутил чье-то незримое присутствие — как тогда, у источника. Казалось, сам воздух дышал враждебностью.

«Ох, только не это, — подумал мальчуган. — Хватит с меня эльфийских стрел».

Он покрепче ухватился за посох и мысленно повелел невидимому существу держаться на расстоянии.

— Тут ведь нет привидений, я надеюсь?

— Разумеется, нет! Мы здешнего демона экзорцировали давным-давно, — заверил монах, увлекая Джека дальше. — Простецам к святым мощам допуск закрыт, но раз уж святой Освальд явил тебе милость, думаю, он возражать не будет, если ты посмотришь на его собственные.

«Что еще за мощи такие?» — недоумевал Джек.

Ниша была доверху заставлена ларцами, покрытыми резными узорами. На одном какой-то человек боролся с двумя змеями, а те грозили откусить ему голову. На другом была изображена женщина с чешуйчатыми ногами и плавниками вместо ступней.

В нише обнаружилось маленькое оконце. Осколки цветного стекла — алого, яблочно-зеленого и желтого — скреплялись свинцовыми полосками. Утреннее солнце подсвечивало их сзади, и мозаика вспыхивала огненными искрами.

— Ох! — восхищенно выдохнул Джек.

— Мило, — кивнул монах. — Это — все, что нам удалось спасти со Святого острова. Окно в часовне больше, но цвета не такие яркие. Второго такого витража, как был на Святом острове, уже не создать. А вот здесь, — гордо произнес монах, постучав по одному из резных ларцов, — сандалии святого Чеда. Отправляясь в паломничество, он отказывался ехать верхом и предпочитал идти пешим, как смиренный простолюдин.

— Может, просто лошадей боялся, — предположил Джек.

— Чушь. Святые ничего не боятся. А вот — прядь волос святого Кутберта. У одного из наших монахов на глазу была чудовищная опухоль, размером с куриное яйцо, никак не меньше. Брат приложил волосы Кутберта к веку, и с этой самой минуты опухоль пошла на спад.

Монах демонстрировал одну реликвию за другой, рассказывая про их чудесные свойства. Джек сказал бы, «магические свойства», да только магию в монастыре не жаловали. Наконец очередь дошла до ларца из китового уса. Крышка была заляпана чем-то темным.

«Кровь, что ли?» — брезгливо подумал мальчуган, рассматривая резное изображение.

На ложе из листьев, раскинув руки, лежал человек. Вьющиеся лозы оплели его, как змеи; растения словно пожирали свою жертву: еще немного — и поглотят совсем.

— А вот здесь, — благоговейно промолвил монах, — хранятся кисти святого Освальда.

— Он был живописцем? — простодушно спросил Джек.

— Нет, что ты. Кисти рук, в смысле. Когда язычники изрубили его на куски, ручной ворон святого унес кисти рук и спрятал их в кроне дерева. Это было одно из первых чудес святого Освальда.

— Вы храните здесь останки мертвого тела?

— Святые мощи, мальчик мой, — поправил монах. — Святые мощи. Короли приезжают к нам издалека, чтобы поклониться им, — и платят чистым золотом.

— Как мило, — отозвался Джек.

Думая про себя: пожалуйста, ну пожалуйста, только не надо открывать ларец!

— Я отнесу мощи в часовню; позже мы зажжем свечу, дабы поблагодарить святого Освальда за чудесное исцеление.

По пути монах оставил Джека в небольшой трапезной. Отец, брат Айден, Пега и Люси сидели за столом, который просто-таки ломился от овсяных лепешек и всяких вкусностей.

— Ты поправился! — закричала Пега и кинулась обнимать мальчика.

— Я так рад, — промолвил брат Айден.

И подвинулся, освобождая Джеку место.

— Жаль, тебя здесь вчера не было, — подхватил отец, явно забывая, что на тот момент Джек был обездвижен. — Нас угощали бараньими отбивными и курятиной.

— И медовыми лепешками, — добавила Люси.

— Они приправляют мясо пряностями, о которых я прежде даже не слыхивал, — восторженно рассказывал отец. — У них есть такой черный порошок, «перец» называется; и коричневый порошок, под названием «корица», — их из-за моря привозят.

— Да уж, кормят в монастыре отменно, — заметил Джек, поддевая ножом ломоть ветчины.

«По крайней мере, в трапезной отца Суэйна», — мысленно добавил он.

Интересно, а что достается простым паломникам? Или рабам, если на то пошло?

Монахи приходили и уходили. Все — куда более рослые и упитанные, нежели брат Айден, и куда лучше одеты; в своей истрепанной рясе тот смахивал на невзрачного воробьишку. Монастырская братия с верхом накладывала на тарелки ломти ветчины, грудинки, устрицы и сардины и окунала в подливку ломти отменного белого хлеба с толстым слоем масла.

— А на Святом острове ели так же вкусно? — полюбопытствовал мальчуган.

— О нет, — отозвался брат Айден. — Мы принимали обет бедности. Жили простой жизнью. Таскали воду, рубили дрова, возделывали поля. В свободное время молились. Я заведовал библиотекой. Боюсь, здесь библиотека в небрежении: рукописи свалены на пол, чернильницы пусты. Не хотелось бы мне, чтобы мои чернила высохли за ненадобностью.

Джек подумал, что чернила, скорее всего, продадут, чтобы купить еще ветчины, сала, устриц и сардин. Но вслух этого не сказал.

— А рабы у вас были?

— Нет, конечно, — заверил монашек. — Наш аббат считал, что рабство — это зло; и я с ним согласен. Но отец Суэйн радеет о спасении душ тех несчастных, которых иначе казнили бы. Я не могу его осуждать.

Вдалеке звякнул колокол. Все монахи разом встали от стола — кое-кто поспешно запихивал в рот последнюю устрицу или кусок лепешки — и толпой хлынули за дверь. Кухонные рабы принялись убирать со столов.

— Сдается мне, пора на экзорцизм, — промолвил брат Айден.

Глава 13

Одержимость мелким бесом

Отец суетливо приглаживал Люсины волосы. На девочке было ее белое йольское платьице, выстиранное и вычищенное, а на шейке сияло серебряное ожерелье.

— Может быть, ожерелье лучше снять? — предположил Джек.

— Не прикасайся к нему! — завизжала девочка. — Ты просто хочешь его украсть!

— Дитя мое, это же твой брат, — увещевал брат Айден.

— Он вор!

Отец пожал плечами, подобрал плащ и подхватил Люси на руки.

— Я могу сдернуть с нее ожерелье — она и оглянуться не успеет, — прошептала Пега Джеку. — Один из моих хозяев учил меня карманы обшаривать.

— Бесполезно; она только раскричится, — возразил Джек.

Все побрели за братом Айденом через монастырские владения. Перед дверью в монастырской стене уже змеилась очередь. Джеку в первый раз представилась возможность поближе рассмотреть тех, кто пришел к святому Филиану за благословением.

Один мальчишка безудержно пускал слюни — аж рубашка промокла; другой судорожно подергивался, как будто по его рукам и ногам стаей ползали муравьи. Изможденная женщина с испуганным лицом тихо плакала, а муж поглаживал ее по плечу и бормотал: «Ну полно, полно». Внезапно кто-то пронзительно завопил, и вся очередь словно очнулась — со всех сторон послышались стоны и крики. Родные невозмутимо успокаивали либо силой унимали недужных — смотря что требовалось в каждом случае.

Люси прижалась к отцу.

— Мне не нравятся эти люди!

— Тебя будут лечить не с ними, — заверил отец. — Аббат обещал принять нас отдельно от всех.

Очередь медленно продвигалась, один за другим люди проходили в дверь. У входа стоял монах со списком.

— «Джоселин. Ночные страхи. Способ оплаты: пара кроликов. Уплачено».

И монах поставил напротив имени аккуратную галочку.

Джоселин взвизгивала всякий раз, когда кто-нибудь оказывался от нее слишком близко; мать твердо держала ее за плечи.

— «Эркберт. Падучая болезнь и одержимость мелким бесом. Способ оплаты: две курицы-несушки. Уплачено».

Эркберт кротко прошел мимо писца, в сопровождении столь же кроткой жены.

— «Гутлак. Одержимость крупным бесом. Способ оплаты: одна молочная корова. Уплачено».

Гутлака — который и сам был человеком дюжим, не говоря уж о бесе, — втащили внутрь отец и братья.

— Я хочу домой, — заплакала Люси.

— Как только тебя полечат, так мы сей же миг домой и поедем, — заверил отец.

— А как именно изгоняют бесов? — вдруг забеспокоился Джек.

— Кропят недужных святой водой, надо думать, — отозвался брат Айден. — На Святом острове мы так и делали.

К этому времени они уже приблизились к двери.

— «Люси. Предположительно одержимость мелким бесом. Способ оплаты: пять флаконов чернил со Святого острова». А! Это ты! — воскликнул писец, улыбаясь брату Айдену. И подал знак дюжему рабу, что ждал, прислонившись к стене. — Будь добр, проводи нашего почтенного гостя в хранилище святых мощей. Там в вашу честь устраивают небольшой прием.

— Но я хотел своими глазами посмотреть, как из девочки изгонят беса!

— Аббат сам распорядился насчет торжества. Не каждый день мы принимаем в гостях высокоученого библиотекаря со Святого острова! Если ты останешься в монастыре, аббат будет просто счастлив, поверь!

— Но… — запротестовал брат Айден, однако его твердой рукой направили прочь от двери.

Джек проводил его тоскливым взглядом. Он не доверял монахам, а Айден, при всем его смирении и невысоком росте, был какая-никакая, а защита.

— Так, о чем это я? — вернулся к делам насущным писец, — «Способ оплаты: пять флаконов чернил со Святого острова. Уплачено». Проходите.

По другую сторону двери уже теснилась целая толпа; тут и там слышались стоны. Чуть дальше разверзся глубокий колодец; в черной бездне смутно поблескивала вода. Вниз уводила приставная лестница. Сторожили яму два головореза вида самого что ни на есть разбойничьего: таких Джек даже среди викингов не видел.

— Нас должны принять в частном порядке, — запротестовал отец.

Он повернулся к двери, но дверь уже закрылась. Перед нею выстроились несколько рабов.

— А ну марш назад к остальным полудуркам! — рявкнул один из них.

— Это не место для ребенка! — закричал отец, прижимая Люси к груди.

— Уйдем отсюда! — заплакала девочка.

— У тебя есть выбор, дядя, — проговорил предводитель рабов. — Либо ты тихо-мирно встаешь в очередь вместе с другими чокнутыми, либо отведаешь моего особого лекарства от головной боли.

И он многозначительно взвесил в мясистой руке дубинку.

Отец пробрался сквозь толпу; Джек с Пегой не отставали ни на шаг. В дальнем углу двора у самой стены росла ива. Некогда дерево обрубили, и теперь вокруг основного ствола буйно разросся целый лес тонких молодых побегов. А внутри образовалось дупло — в самый раз для Люси.

— Помнишь, как мы прятались от викингов? — прошептал Джек, когда девочка втиснулась внутрь. — Нужно сидеть тихо-тихо, как мышка.

Девочка кивнула, стараясь стать как можно более незаметной. Да, она отлично помнила, как ее ухватили за волосы и приставили к горлу нож.

— Можешь влезть на дерево? — спросил отец у Джека.

— Я?

— Лезь на самый верх, а я передам тебе Люси.

Ивовые ветви были усыпаны пушистыми желтыми сережками; пыльца полетела прямо в лицо Джеку. Мальчуган чихнул.

— Тише, — шепнул отец.

Джек сглотнул; в носу неудержимо защекотало. Надо перетерпеть! Мальчуган кое-как пробирался между ивой и стеной, тщетно высматривая, куда бы поставить ногу. Но все щели между камнями зашпаклевали штукатуркой. Ветки прогибались под его весом и, выпрямляясь со свистом, поднимали в воздух облако пыльцы. Того и гляди кто-нибудь из рабов заметит неладное. На полпути вверх Джек задержался, чтобы отдышаться.

— Да быстрее же, — подгонял отец.

Наконец мальчуган преодолел последний отрезок стены и с облегчением убедился: наверху вполне хватит места, чтобы улечься ничком. Сквозь завесу сережек он видел: приближается еще одна группа рабов. Отец с Пегой затаились между деревом и стеной, а Люси свернулась клубочком в дупле. Рабы прошли мимо, по направлению к лестнице при колодце. Вот они по очереди спустились вниз. Раздался плеск, кто-то громко закашлялся; видимо, в заводи было глубже, нежели показалось на первый взгляд.

— Возьми. Бард говорил, тебе нужно всегда иметь его при себе, — прошептала Пега.

И осторожно подала мальчугану сквозь ветви ясеневый посох.

— Да он дрожит мелкой дрожью! — охнула девочка, едва Джек ухватился за другой конец.

И действительно так! От удивления мальчуган едва не выронил посох. Столь мощного ощущения силы он не испытывал с тех пор, как покинул Ётунхейм. Внезапно появились несколько монахов — и уселись на траву под ивой.

Вот ведь незадача! Теперь поднять Люси наверх не удастся.

«Уходите», — мысленно приказывал Джек.

Но монахи явно расположились здесь надолго.

Джек лежал на стене и ломал голову, пытаясь измыслить хоть какой-нибудь план. По другую сторону он различал настоящий источник Святого Филиана, в окружении розовых кустов и аккуратных цветочных клумб. По счастью, никакой дамы в белом там не было.

«Наверняка она эльф», — подумал Джек, вспоминая слова Брута касательно «эльфийской стрелы».

Джек был наслышан об эльфах, об их красоте и сверхъестественном могуществе. Христианам в них верить не полагалось, но ведь и в троллей христиане не верили, а вот Джек видел троллей собственными глазами. Жаль, что здесь нет Барда! Старик уверял, что ничто так не завораживает, как эльфийская песнь в сумерках. Ни одному барду не дано ее превзойти!

Источник Святого Филиана бил ключом из-под земли — и вода по трубе через дыру в стене отводилась к черной яме по другую сторону. Изначально, как предполагал Джек, ручеек тек через поля. Или, может, впадал в озеро.

«По нраву ли эльфийской госпоже, что монахи воруют ее воду? — думал Джек. — Наверное, поэтому она и не в духе?»

Рабы между тем согнали недужных к краю ямы, а семьи выдворили за дверь.

«Если бы мы только подождали, — посетовал про себя Джек. — Мы могли бы увести Люси с собой».

Но, чего доброго, рабы задержали бы ее силой, и осталась бы она одна-одинешенька в толпе безумцев, без всякой защиты.

Монахи между тем пустили по кругу мех с вином.

— Отменный напиток, — похвалил один.

— Испанское, — откликнулся другой. — От того самого графа, который просил святого Освальда помочь ему ограбить соседа.

— И что, помог?

— А как же! Сосед-то был язычником!

К вящему удивлению Джека, больным завязывали глаза. Все покорно подчинялись, кроме Гутлака, одержимого крупным бесом. Его пришлось повалить на землю и связать веревкой. Он извивался, ревел, клацал зубами, но рабы быстро с ним совладали — скрутили как гусеницу в коконе. А сторожем приставили к нему Брута.

Уж этот Брут… Для Джека он по-прежнему представлял неразрешимую загадку. Мальчуган не мог не восхищаться Брутом за то, что тот свято исполнил последнюю волю матери. С другой стороны, он хнычет и пресмыкается как жалкий червяк. Как например сейчас, перед статным монахом в безупречно белой рясе.

— Недужные! — воззвал монах, и во дворе разом воцарилась тишина. — Исцеление близко! Святой Филиан осенит вас благодатью и изгонит прочь бесов, что терзают ваш разум. Бесы просто так не уйдут. Они станут визжать вам в уши и царапать вас своими мерзкими когтями, дабы завладеть вашей душой. Но укрепитесь в вере. Мы одержим победу. Брут, сядь-ка вот на этого, — добавил монах, понизив голос. — Готов поклясться, тут угнездился сам Вельзевул.

— Да, возлюбленный господин, — отозвался Брут, усаживаясь на грудь Гутлака.

«Это, видать, сам аббат, отец Суэйн», — подумал Джек.

К краю колодца рабы подвели Джоселин, девочку, что мучилась ночными страхами. Она жалобно постанывала. Ее поставили спиной к воде.

— Нет, нет, нет, нет, — причитала она.

— Это бес в ней говорит, — заверил отец Суэйн прочих страдальцев.

Глаза у всех были завязаны, и люди не видели, что происходит.

— Пожалуйста, не надо, ну пожалуйста, — молила девочка.

Раб грубо толкнул ее, и Джоселин с визгом опрокинулась в яму. Джек вскочил на ноги. Крик девочки потонул в громком плеске, и сей же миг снизу послышались громкие вопли и завывания. Казалось, все дьяволы ада восстали из бездн и теперь пытались отбить бедняжку.

С высоты Джек отчетливо видел, что происходит в воде. Рабы швыряли Джоселин туда-сюда, как мешок с тряпьем. Окунали ее в воду, щипали, дергали за волосы, хлестали по лицу. Джек покрепче вцепился в ясеневый посох. Он ничем не мог помочь девочке.

— Не обращайте внимания, — нараспев увещевал аббат. — Сатана упрям, но святой Филиан одержит верх.

Должно быть, Джоселин потеряла сознание: крики смолкли. Насквозь мокрую девочку подняли вверх по лестнице и уложили на траву. Некоторое время она лежала как мертвая, но вот по телу ее прошла судорога и бедняжку вырвало прямо на землю.

— Отнесите ее в сад и привяжите к дереву, — распорядился аббат Суэйн. — Мать заберет ее утром.

В голосе святого отца не слышалось ни тени жалости — как будто речь шла о шелудивой собаке!

Глава 14

Землетрясение

Одного за другим недужных ставили спиной к колодцу и сталкивали вниз, на потеху мучителям-рабам. Джек ненавидел их лютой ненавистью, но, однако ж, сознавал, что эти люди — приговоренные преступники, милосердию чуждые. Другое дело — монахи. Они то и дело разражались одобрительными возгласами, словно при игре в мяч, и заключали пари, кто из больных продержится дольше прочих, не теряя сознания. Джеку они внушали глубокое омерзение.

Последним был Гутлак в веревочном коконе. Глаза ему не завязывали: никто не хотел оказаться в опасной близости от лязгающих челюстей. Двое рабов отволокли его к яме и спихнули вниз.

— Byyyyуyyx! — ревел Гутлак, точно разъяренный медведь, летя вниз.

Боевого задора он отнюдь не растерял. К вящему удовольствию Джека, он вонзил зубы в первого же раба, что протянул к нему руку.

А затем случилось страшное. Рабы погрузили его в воду и, не давая бедняге подняться на поверхность, продолжали демонически завывать и вопить как ни в чем не бывало. Джек похолодел от ужаса. На его глазах хладнокровно убивали человека! Даже монахи и те возмутились.

— Отец Суэйн! Он слишком долго пробыл под водой! — крикнул один.

Аббат неспешно подошел к краю колодца. Посмотрел вниз, поразмыслил над тем, что видит.

— Вытащите его, — наконец приказал он.

Рабы послушно расступились. Гутлак всплыл на поверхность, как дохлый тюлень. Лестница не выдержала бы такую тушу, поэтому наверх его втянули с помощью веревки. Брут наклонился развязать его путы.

— Нет нужды, — остановил его отец Суэйн.

— Господин, он умирает, — промолвил Брут, продолжая свое дело. — Я могу спасти его, если выкачаю из него воду.

— Отойди.

— Нет, господин, — возразил Брут. Перевернул Гутлака на живот и принялся размеренно давить на ребра.

— Отойди, я сказал. — Аббат дал знак другим рабам, и те оттащили Брута в сторону. — С крупными бесами так иногда случается: только смерть и способна их изгнать. Зато мы спасли бессмертную душу этого человека.

Брут, как прежде, в больнице, в мгновение ока преобразился из героя в шута.

— Прощения просим, возлюбленный господин. Брут — он же полоумный, уж таким уродился. Навоза от росинки и то не отличит.

— Именно, — кивнул отец Суэйн.

А раб между тем чуть ли на животе перед ним не ползал — что за отвратительное зрелище!

У Джека даже голова закружилась от ярости. Эти монахи — такие же, как викинги. Да нет, хуже, потому что не знают понятия «честь». Они грабят тех, кто верит в их праведность, и живут по-королевски, набивая животы жареными устрицами и запивая испанским вином.

— А кто это там на стене стоит? — поинтересовался аббат.

Джек слишком поздно осознал свою оплошность. Пытаясь заглянуть на дно ямы, он неосторожно привстал — и его заметили.

— Это ж тот самый паренек, которого исцелил святой Освальд! — закричал монах, ходивший за недужным в больнице. — Отец, ты зришь перед собою чудо. Вчера вечером он пошевелиться не мог. А я всегда говорил, сколь святой Освальд велик и могуч…

— Уймись, — оборвал его отец Суэйн. — Помнится, у него еще сестренка была. Одержимая мелким бесом, или что-то в этом роде. Я ее еще не видел.

— Она ушла вместе с семьями недужных. Отец передумал, — соврал Джек.

— Ты лжешь, — нахмурился аббат. — Вон он, твой отец: прячется за ивой.

Джайлз Хромоног вышел на свет.

— Да, я передумал, — объявил он. — Можете оставить чернила со Святого острова себе. Я забираю Люси домой.

— Нет-нет-нет, ни в коем случае, — возразил отец Суэйн, улыбаясь, но в глазах его читалась угроза. — Нельзя же допустить, чтобы среди нас рыскал бес, пусть даже совсем мелкий и такой хорошенький.

— Прошу прощения, но ваше лечение маленькому ребенку не подходит.

— Еще как подходит, — заверил аббат. Его тонкие губы изогнулись в улыбке. — Как только из нее изгонят гадкого бесенка, девочка почувствует себя куда лучше.

— Простите, но я не допущу этого.

Отец Суэйн дал знак рабам. Отец решительно встал у них на дороге. Хромоног там или нет, но от битвы за правое дело он не отступится, неважно, сколько уж там противников ему противостоит. Джек в жизни так не гордился отцом, как сейчас.

— И я этого не допущу! — закричал Джек, выпрямляясь во весь рост и сжимая в руке ясеневый посох. Рабы грубо захохотали, и даже отец Суэйн позволил себе улыбнуться.

Из дупла выпрыгнула Пега, таща за собою Люси.

— Джек, я подам ее тебе. Хватай ее за руки.

Но Люси, неисправимая упрямица, завопила в голос:

— А ну, не трогай меня, лягушка! Ненавижу, когда ко мне рабы прикасаются!

Пега тут же выпустила девочку.

— Пега… — взмолился Джек.

Но помощь пришла оттуда, откуда никто не ждал.

В числе тех, кого послали усмирять отца, был и Брут. Едва завидев Люси, он потрясенно застыл на месте.

— Назад! Назад! — приказал он остальным. — Она — из дивного народа.

— Дивный народ — проклятые демоны! — взревел аббат. — Повинуйся мне, или я отдам тебя королю Иффи!

Брут встал плечом к плечу с отцом.

— Я и на дюйм с места не стронусь! — воскликнул он, вновь преображаясь из шута в героя. — Моя мать служила дивному народу, и я иду ее стопами!

Рабы уставились на него, открыв рты.

— Шевелитесь, подонки, а не то я велю вас сжечь заживо! — завопил отец Суэйн.

Рабы ринулись вперед, и завязалась драка.

Джек знал: отец и Брут против столь многих долго не выстоят. А со дна ямы по приставной лестнице уже карабкались новые рабы. От подлости аббата мальчугана просто в дрожь бросило.

«Явись, — мысленно приказал он, сжимая посох так крепко, что костяшки пальцев побелели. — Сокруши стены. Очисти от скверны это гнусное место».

Джек сам не знал, что за силы призывает, чувствовал лишь, что зов его раскатился в глубинных недрах, эхом отозвался в обширных подземных пещерах, которые вовеки не видели солнца. Посох завибрировал в его руке. От волос полетели искры.

Прогрохотал гром. Под ногами у Джека застонали камни, земля содрогнулась; все, кто был во дворе, зашатались, а Джек рухнул на колени. При втором толчке обрушились камни; осыпалась штукатурка, в воздух поднялось облако белой пыли. На глазах у Джека источник Святого Филиана раскололся надвое. Мощной струей забила вода — и ударила в стену. Джека отшвырнуло к иве. Падая, мальчуган отчаянно цеплялся за ветви.

Джек приподнялся с земли и сел. Сквозь пролом в стене, бурля и пенясь, потоком хлынула река. Рабы визжали от ужаса. Мальчуган видел, как открываются и закрываются их рты. Вода водопадом устремилась на дно ямы, не заполняя ее, но уходя в разверзшуюся на дне брешь. Могучий поток подхватил беднягу Гутлака и унес его прочь. Струя воды стрельнула в сторону и подцепила отца Суэйна, точно и аккуратно, — вот так лягушка выхватывает одну-единственную муху из целой стаи. Миг — и вопящего аббата тоже уволокло неведомо куда. А потом, неведомо почему, поток слегка поутих, и бурлящая пена превратилась в хрустальную водяную арку. В проломе стены стояла эльфийская леди — прямо на водяной дуге, словно весу в ней не было вовсе. Брут бросился на колени. Люси ликующе захлопала в ладошки.

Леди протянула руки; Люси побежала к ней. Джек попытался перехватить сестру, а вслед за ним и отец, да только бедняга и на ногах еле стоял, так сильно ему досталось в драке. Эльфийская леди подхватила Люси на руки и с торжествующим криком прыгнула в воду. Убегающий поток скользнул за край, точно змеиный хвост, и исчез.

Джек подбежал к яме и заглянул внутрь. В черной бездонной пустоте не просматривалось ни признака жизни. А еще — там было абсолютно сухо.

— Она погибла. Утонула. Она мертва. Бедная моя деточка, — стонал отец, лежа на земле.

У края колодца столпилось несколько монахов и рабов; двоих невольников спустили на веревках вниз, осмотреть место. Все прочие либо сильно пострадали во время землетрясения, либо неприкаянно бродили туда-сюда среди развалин, словно не в себе. От стен внутреннего двора мало что осталось. А за ними Джек различал сорванные крыши и клубы дыма тут и там.

— Чего стоит твоя потеря в сравнении с нашей? — прорыдал один из монахов. — Мы аббата потеряли! Что нам теперь делать? Он был нам путеводным светом!

— Черт бы побрал отца Суэйна, — буркнул Джайлз Хромоног сквозь зубы.

— Точно, Джайлз, — подхватила Пега. — Этот их аббат любому ворюге дал бы сто очков вперед.

— Где же брат-целитель? — закричал Джек.

Мальчуган беспокоился за отца: рабы жестоко избили беднягу, а его искривленная нога согнулась под непривычным углом. Должно быть, отец мучается сильнейшей болью.

— Кто-нибудь кости вправлять умеет? — воззвал Джек.

Но вокруг царил самый настоящий хаос. Снаружи и внутри двора повсюду слышались стоны и проклятия.

— Я могу попробовать, — вызвалась Пега. — Один из моих бывших хозяев…

— Дайте мне, — велел Брут. Он отломал несколько ивовых ветвей и присел на корточки рядом с отцом. — Будет больно, господин.

— Мне все равно. Она мертва. Бедная, бедная моя деточка! — бушевал отец.

— Господин, я не думаю, что она погибла. Я своими глазами видел: ее забрала Владычица.

— Люси утонула. Нужно молиться за ее душу. Поставь меня на колени.

— Да ты не в том состоянии, чтобы на колени вставать. А ну, подержите его, — приказал Брут двоим рабам, что волею судеб остались целы и невредимы.

К вящему удивлению Джека, они послушались. Было в Бруте нечто такое, что заставляло беспрекословно ему подчиняться, — в те моменты, когда сам он не лебезил перед сильными мира сего. Джек, стиснув зубы, наблюдал за происходящим. Если бы он только перенял у Барда целительные заклинания, вместо умения призывать неведомо что! Брут вправил кость на место; отец пронзительно вскрикнул.

— Тут бы маковый сок не помешал, — пробурчал раб. — Да времени нет.

— Боль — благо! Я заслужил ее! Это все моя вина! — прокричал отец и рухнул без сознания.

А Брут, похоже, прекрасно знал свое дело. Нога Джайлза сделалась прямее и выглядела куда лучше, нежели когда-либо. Брут надежно примотал веревкой шину из веток.

— Ну вот, готово, — промолвил он, выпрямляясь. — Прости, что причинил ему боль.

— А он… а он выздоровеет? — спросил Джек.

— Я надеюсь.

— Ты отлично справился, — похвалила Пега, разглядывая шину. — Где ты этому научился?

— От матери, — отвечал Брут.

— Хей, там! — позвали рабы со дна ямы. Их тут же подняли на поверхность.

— Внизу темно, как в брюхе у Сатаны, — сообщил один из них. — Дальше уже не пройдешь — факел нужен. Много факелов.

— А провал уходит прямо вниз? — уточнил монах.

— Нет, сворачивает в сторону, — рассказал раб. — Здоровенный такой: целая армия пройти сможет.

— Там совсем сухо, — добавил второй.

Воцарилось долгое молчание. От мысли о проломе настолько широком, что сквозь него целая армия пройдет, всем сделалось неуютно.

«Почему там сухо — после такого-то наводнения?» — гадал Джек.

— Ох, нет! Здесь люди пострадали еще сильнее! — Пробираясь через завалы щебня, к месту событий спешил брат Айден. А за ним — брат-целитель из больницы с несколькими помощниками. — Перенесите раненых в поле, — распорядился монашек. — Сегодня ночью никто не должен спать под крышей. Землетрясение может повториться. Джайлз! — Брат Айден нагнулся и пощупал у пострадавшего пульс. — Хвала Небесам, он жив. А кость-то как умело вправлена!

— Это Брут постарался, — промолвил Джек.

— Правда? Твоя помощь, юноша, придется весьма кстати. Тут всяк и каждый страждет с переломами. Кто-нибудь погиб?

— Вода забрала Люси, отца Суэйна и того недужного, что был уже мертв, — сообщила Пега.

— Люси? Ох, нет! — закричал брат Айден. — Про аббата я уже слышал, а про бедную девочку знать не знал. Что за страшная участь!

Пострадавших между тем укладывали на широкие доски и уносили прочь. Джек стоял на страже рядом с отцом, приглядывая, чтобы с ним обошлись как можно осторожнее.

— Люси не утонула, — промолвил Брут.

— Ну, заладил одно и то же! Я видела, как ее унесла вода, и, поверь, живым из такого потока никто не выберется, — возразила Пега. — И вот что странно, брат Айден! Люси сама побежала к воде!

— Ее позвала Владычица, — объяснил Брут. — И Владычица забрала ее.

— Я тоже это видел, — подтвердил Джек.

Не успел брат Айден что-либо на это ответить, как раздался грохот копыт и во внутренний двор галопом влетели всадники.

— Отряд, стой! — гаркнул предводитель в шлеме. Кони застыли как вкопанные; гривы развевались по ветру, бока блестели от пота. — Дин-Гуарди тряхнуло точно крысу в зубах у пса, но замок выстоял. Мы заметили, что над монастырем клубится дым. Где отец Суэйн? Господи милосердный! Должно быть, очаг землетрясения был именно здесь.

— Аббат мертв, — промолвил брат Айден. Рядом с дюжими воинами он еще больше походил на крохотного бурого воробышка. — Я — мастер-художник со Святого острова.

— Ах, вот как! — отозвался предводитель отряда. Услышанное явно произвело на него впечатление. — Повезло, что ты здесь и сможешь заступить место аббата. А что же вызвало эту катавасию? Уж не демоны ли?

— Вот он, он вызвал! — завопил брат-целитель, указывая пальцем на Джека. — Рабы видели, как он бормотал какие-то заклятия да размахивал магическим посохом, а в следующий момент земля содрогнулась. И подумать только, что я потратил на тебя останки головы святого Освальда, — посетовал монах, грозя кулаком Джеку.

Глава 15

Дин-Гуарди

— Могло выйти и хуже, — изрек Бард, откидываясь в кресле, что король Иффи заботливо велел поставить в его комнате.

Старик вытянул ноги к полной углей жаровне под узким окном в нише. Снаружи бушевала весенняя гроза. Внутрь то и дело залетали брызги дождя и шипели на угольях.

— Нет, не то чтобы сильно хуже, но — хуже.

Старик задумчиво прихлебывал ромашковый чай, заваренный Пегой.

— Я не виноват, — запротестовал Джек.

Прошлую ночь и почти весь день он провел в темнице короля Иффи. Выпустили его лишь по просьбе брата Айдена. Темная, страшная камера, куда бросили Джека, была вырублена в скале. Откуда-то доносились завывания неведомых тварей, и где-то совсем рядом рокотал прибой.

— Не я ли предупреждал тебя перед уходом: только не натвори глупостей?

— Да, господин, именно так ты и сказал. Я все помню, — подхватила Пега.

— Ох, да заткнись ты, — с досадой оборвал ее Джек.

— Никогда не используй гнев, чтобы дотянуться до жизненной силы, парень, — отчитал его Бард. — Результат обратится против тебя же самого, когда ты меньше всего этого ожидаешь.

Джек готов был сквозь землю провалиться от стыда. Это его вина, что источник Святого Филиана разрушен и десятки людей серьезно пострадали. Пройдет не один месяц, прежде чем отец вновь встанет на ноги. А в придачу бедняга обезумел от горя. И как рассказать матери о Люси?

— Король Иффи подумывал зажарить тебя на медленном огне — монастырь Святого Филиана щедро платит ему за покровительство и защиту, — но я угрозами заставил его передумать.

Бард как ни в чем не бывало попивал себе чай. Солнце село, длинное прямоугольное окно поблекло от серебряного до свинцового блеска. В узкий проем протиснулась ласточка и устроилась на камне — сушить крылышки. Старик заулыбался.

— Спасибо, господин, — пробормотал Джек.

То, что король передумал его жарить, еще не значит, что провинившегося не ждет участь еще более кошмарная. У дверей дежурила стража: чтобы никто ненароком не отлучился в неизвестном направлении.

— Иффи предстоит принять непростое решение, — обронил Бард. — Хотя, сдается мне, сам король об этом еще не знает.

«Не иначе, будет решать, какие пытки я способен выдержать», — поежился про себя мальчик.

Хлопотливая Пега уже накрыла небольшой столик, расставив хлеб и тушеное мясо из замковой кухни. Джек заметил, что деревянных подносов — четыре, и теперь гадал про себя, кто еще ожидается к ужину. Отца разместили в больнице при Дин-Гуарди; Бард сказал, его напоили маковым соком, чтобы бедолага успокоился хоть немного.

— На поправку Джайлзу идти ох долго, — вздохнул старик. — Боюсь, нога — это самая ничтожная из его проблем.

— А почему тебя принимают так радушно, господин, если король Иффи — христианин? — спросил Джек, отмечая, как богато обставлена комната. — Я думал, они ненавидят язычников.

— Иффи — он что стена, покрытая свежим слоем штукатурки, — объяснил Бард. — Он изображает из себя христианина, поскольку это приносит доход. Но изнутри он — тот же самый грубый дикарь, который убил законного правителя Дин-Гуарди и поработил его жену и сына. Большинство живых созданий отзываются на доброту, но иногда встречаются такие, как Иффи: они признают только страх. По счастью, с этим у меня недостатка нет.

— Но… — пробормотал Джек, пытаясь привести в порядок мысли. — Я думал, он король.

Во всех сказках короли с рождения блистали благородством.

— Ну ты прям словно вчера родился или с неба упал, — громко рассмеялась Пега. — Короли — это ж просто-напросто удачливые ворюги.

— Неправда! — возмутился Джек.

— Ну полно вам, полно, — покачал головой Бард. — Не все правители насквозь порочны, Пега, пусть твой опыт и свидетельствует об обратном. А! Вот и Айден. Теперь можно и к столу.

Монашек кутался в отсыревший плащ; в тепле комнаты от волглой ткани шел пар.

— Ну и денек! Я попросил монахов Святого Филиана расчистить каменные завалы, а они мне: «Это рабья работа». Похоже, тут все — «рабья работа». Чем эти люди вообще занимаются целые дни напролет? Явно не в библиотеке над книгами корпят! Я заглянул в часовню, так и там — ни души!

Брат Айден сбросил с себя плащ, разом превратившись из откормленной куропатки в тощенького воробышка. Пега повесила плащ над угольями — на просушку.

Монашек вручил Джеку ясеневый посох.

— Сдается мне, паренек, скоро он тебе понадобится. — Брат Айден многозначительно переглянулся с Бардом. — Королевские стражники тебя арестовали, а к посоху побоялись притрагиваться. Горячая чечевичная похлебка! Пега, ты просто чудо! — воскликнул он, прежде чем Джек успел спросить, зачем ему посох.

Все приступили к трапезе. Суп был приправлен луком и новой пряностью, что, по словам отца, называлась «перец». Вкуснющая штука! Джек был готов есть перец каждый день, а по воскресеньям — двойную порцию. Бард приберег ломтик хлеба для ласточки у окна. Птичка не выказывала ни малейшего страха: она запрыгала к Барду и принялась клевать у него из рук.

Когда все было съедено, Пега поставила на стол особое угощение, приготовленное ею собственноручно в замковой кухне: омлет, подслащенный медом.

— Ах, будь тут отец Север, — мечтательно проговорил брат Айден, когда все расселись вокруг жаровни, наслаждаясь теплом, — он бы этих лентяев в рясах заставил задницы от скамеек оторвать! Отец Север мог даже волка застращать так, чтобы тот за молитвы принялся!

— Кто такой отец Север? — полюбопытствовал Джек.

— Человек, который спас мне жизнь, — отвечал монашек. — Ребенком я заблудился в Лорнском лесу и чуть не умер от голода. Помню, кору глодал…

— А я тоже ела кору, — бодро заявила Пега. — Один из моих прежних хозяев…

— Пусть брат Айден рассказывает, — оборвал ее Джек, которому не терпелось послушать про Лорнский лес.

— Мои воспоминания довольно смутны, но, сдается мне, я от кого-то прятался. Соорудил себе гнездо в кроне дерева, как птица. А отца Севера послали в лес исполнять епитимию, и он обнаружил мое укрытие. Поначалу я его боялся. Да я в ту пору всего боялся! Но отец Север стал оставлять пищу у подножия моего дерева. Постепенно я научился доверять ему.

— Твои родители умерли? — спросила Пега.

Брат Айден, нахмурившись, откинулся назад.

— Не помню. Но я по сей день могу говорить на их языке.

И он произнес что-то свистящим шепотом: этот говор походил скорее на гул ветра в лесу, нежели на человеческую речь.

У Джека волосы встали дыбом.

— Это же пиктское наречие! — воскликнул он.

Слов он не понял, но шелестящие, шипящие звуки пробудили к жизни недобрые воспоминания. Джек слышал их на невольничьем рынке, когда викинги пытались сбыть его с рук. Мальчуган отлично помнил низкорослых раскрашенных воинов, что внезапно появились из ниоткуда в сумерках. Их кожа словно оживала в отблесках костра. Изображения на теле — волк с человечьей головой в зубах, олень, пожирающий змею, человек, смятый под копытами быка, — все они говорили о боли и муке.

«А ведь именно такие картинки брат Айден рисовал на пергаментах!»

— Да ты пикт! — охнул Джек, внезапно осознав, отчего монах такого маленького роста.

— Ну да, — подтвердил брат Айден.

— Но как же так? Они же дикари! Они людей едят!

— Ты закончил? — поинтересовался Бард.

— Кажется, да, — убито кивнул Джек.

— Тогда я вынужден сказать, что ты — несносный грубиян. Ты ровным счетом ничего не знаешь о народе Айдена, однако ж готов поверить самому худшему.

— Я их видел, господин. Викинги меняли рабов на оружие, а пикты ощупывали пленников, точно проверяя, жирны ли они. Они и меня чуть не забрали! Ужас просто!

— А жестокая резня, учиненная викингами среди монахов, — не ужас? — Глаза Барда вспыхнули гневом.

— Ужас, конечно, — согласился Джек, отчаянно пытаясь заставить старика понять. — Да только пикты еще хуже. Они… противоестественны. Их даже Олав Однобровый ненавидел.

— Список тех, кого ненавидел Олав Однобровый и кто, в свою очередь, ненавидел его, протянется отсюда и до соседней деревни.

— Я ничуть не обиделся. — Нежданно-негаданно на помощь Джеку пришел сам брат Айден. — Очень многим древние внушают ужас. Современные пикты — они ничем не отличаются от других народов. Носят одежду, живут в домах. Говорят на том же языке, что их односельчане, сочетаются браком с их сыновьями и дочерьми. А вот древние…

Голос брата Айдена прервался.

— Живут так, как жили их предки тысячу лет назад, — докончил Бард. — Ходят нагишом, расписывают тело цветными орнаментами, прячутся от чужих глаз, выходят только ночью. Люди говорят, на свету они теряют силу.

— Они так долго прожили в темноте, что привыкли бояться солнца, — согласился брат Айден.

— Пикты, которых видел я, были с ног до головы покрыты разными изображениями, — промолвил Джек.

— Парой-тройкой и я могу похвастаться.

Брат Айден обнажил грудь, открыв взглядам витиевато разукрашенный полумесяц, пронзенный сломанной стрелой. Под ним шла синяя линия, перечеркнутая под прямым углом пятью короткими штрихами.

— Да не бойся ты меня, Джек. Я давным-давно никого не ел!

— Я… прошу прощения, — пробормотал Джек.

Кроткий монах ну никак не отождествлялся с дикарями, памятными мальчику по невольничьему рынку.

— Вот по этому рисунку я и получил свое имя.

Брат Айден указал на синюю черту.

— Это руна, — объяснил Бард. — Она означает «айден», или «тис» по-пиктски. Монахи Святого острова решили, что для имени — в самый раз.

— А теперь мне должно предаться молитвам, — объявил брат Айден. И шагнул к окну попрощаться с ласточкой. — Я часто гадал про себя, а куда они деваются зимой. Иные верят, будто ласточки улетают в рай, — проговорил он, погладив птичку по голове.

— А зачем отец Север отбывал епитимью? — полюбопытствовала Пега, подавая брату Айдену просохший плащ.

— После злополучной истории с русалкой — впрочем, не хочу распространять пустые сплетни, — отозвался брат Айден. — Завтра — тяжелый день. Надо бы всем как следует выспаться.

«А что не так с пустыми сплетнями? Или ему больше нравятся полные?» — негодовала Пега, взбивая постель.

Барду как почетному гостю досталась перина из гусиного пуха, но на Джека с Пегой подобная любезность не распространялась. Жалкие охапки соломы жесткости каменного пола почти не умаляли.

— Держу пари, этот отец Север влюбился в русалку, — размышляла Пега. — Говорят, морской народ сочетается браком со смертными, чтобы заполучить душу.

— Бард рассказывал, морские девы пахнут водорослями, — отозвался Джек.

— А отец Север небось пах старыми башмаками.

— Неужто в тебе ни капли уважения ни к кому нет?

— Неправда! — запротестовала Пега. — Я просто не покупаюсь на жульничество. Короли, знать, аббаты — они, дескать, все такие святые праведники, фу-ты ну-ты, сядут в болото — так даже грязь к заднице не прилипнет! Но достойными людьми я восхищаюсь — правда, всей душой! — как вот Бард, или брат Айден… или ты, например, — тихо добавила девочка.

— Ох, да спи ты наконец, — буркнул Джек, немало смущенный столь резкой сменой тона.

Мальчуган зарылся поглубже в солому, повернувшись к Пеге спиной. Снаружи грохотала гроза. В узкое окно то и дело задувал ветер, насквозь пробирая холодом. Где бы взять еще соломы? Или овчину? Пега, похоже, совсем не зябла, ну да она-то к дурному обращению привыкла.

Спустя какое-то время Джек встал. Ласточка темным пятнышком смутно виднелась в уголке окна. Сквозь узкий проем не протиснется и ребенок. Насколько Джек мог различить сквозь узкую щель, до земли — довольно высоко. Мальчуган подошел к двери. Стражники, свернувшись клубком, задремали на пороге, точно пара волкодавов.

Джек вытащил жаровню на середину комнаты. Раз уж не спится, чего времени-то пропадать?

Я смотрю вдаль,

За горные кряжи,

За девять морских валов,

За круговерть ветров…

Он размеренно повторял про себя слова заклинания, обходя жаровню кругом. Может, удастся увидеть Люси, если, конечно, она еще жива. Еще один круг, и еще… пока наконец шум грозы не утих и угли не разгорелись ярким светом. Крепость дрогнула и завибрировала.

— Не делай этого, — резко проговорил Бард.

И он, и Пега разом сели прямо. Где-то в отдалении послышались крики.

— Силы, что ты призвал вчера, все еще рыщут на воле. Еще не хватало обрушить крепость прямо нам на головы. — Бард встал, положил кочергу на угли. — Пега, мятный чай пришелся бы весьма кстати.

Пега тут же принялась за дело: принесла из ниши еще угля, развела огонь, наполнила чашки из деревянной бадьи, положила в каждую листьев мяты.

— У меня нет меда, господин, — посетовала девочка.

— У тебя отлично получается, — заверил старик. — Более всего нам сейчас нужно тепло. Звезды мои! Поневоле подумаешь, что на дворе декабрь.

Очень скоро все уже сидели вокруг жаровни, а перед глазами их туманом клубился пахнущий мятой пар.

— А что я такое призвал, господин? — спросил Джек.

— Землетрясение, — отвечал Бард.

— А что такое землетрясение?

— Очень хороший вопрос. Пикты верят, что это Великий червь и его девять червячат роют в земле ходы. А вот я всегда считал, что это — нарушение равновесия в жизненной силе. А еще стоит спросить, почему землетрясение тебя послушалось. О чем ты думал, когда призывал его, а, мальчик мой?

— В первый раз я разозлился на отца Суэйна. Я себя не помнил от ярости, — признался Джек. — Я так крепко сжал посох, что сам не знаю, как это он не сломался. Посох просто-таки вибрировал в моих руках.

— Я тоже это почувствовала, — вмешалась Пега.

— В самом деле? — задумчиво оглядел ее Бард.

— Я призывал… сам не знаю что, — рассказывал Джек. — Велел этому чему-то сокрушить стены. И очистить здешнее место. На краткий миг я даже увидел земные недра. Там — пещеры, огромные, словно чертоги, и в них царит тьма кромешная…

— А во второй раз? — тихо спросил Бард.

— Я прибег к заклинанию прозрения. Мне просто хотелось видеть Люси.

У Джека похолодело в груди. Где же его сестренка? Ей, должно быть, страшно в темных подземных чертогах? А может, она в плену у какого-нибудь чудовища?

— Давным-давно, — промолвил Бард, обнимая ладонями чашу, — источник Святого Филиана был не родником, а самым настоящим озером. В нем правила могущественная госпожа из Эльфландии — та самая Владычица, о которой упоминал Брут, — и ее нимфы. Они жили под защитой и покровительством правителя Дин-Гуарди.

— Неужто короля Иффи? — удивился Джек.

— Нет, другого. Иффи убил законного короля и призвал сюда ораву отщепенцев-монахов. Они запрудили ручей, питавший озеро, и с помощью христианской магии заперли Владычицу в ловушке. На протяжении многих лет этот их милый маленький промысел процветал. Аббат Святого острова обращался к королю с жалобами, но ничего не делалось. А потом викинги уничтожили остров. Лучше бы Олав со своим отрядом тупых недоумков высадился здесь, а не там.

— То есть Владычица была несчастна? — переспросил Джек.

— В тесном дворике? Где нет ни птичьих стай, ни туманов, ни тростников, ни диких цветов, столь милых ее сердцу? Конечно, она была несчастна, и еще как! Хуже того: она старела. Эльфы подолгу живут в нашем мире, но они продлевают себе жизнь, возвращаясь в Эльфландию, где время не движется.

— Наверное, поэтому она и бросила в меня стрелой, — вздохнул Джек.

— Она, должно быть, вот уже много лет пребывала в печали и гневе. А когда ты сокрушил камень и образовался пролом… клянусь бровями Одина! Вот в чем дело-то! Как же я раньше не додумался?

— Что такое, господин? Что ты делаешь?

Бард отставил чашку, подошел к окну и выставил наружу руку. Ласточка недовольно чирикнула.

— Не беспокойся, друг мой. Я просто проверяю погоду, — промолвил старик. — Ха!

— Что такое? — хором воскликнули Джек и Пега.

— Снаружи совершенно сухо. Так я и думал. Это была не простая гроза.

— Но ведь раньше шел дождь, — напомнила Пега.

— Вода хлынула из заводи прямо в созданный тобою провал, Джек, причем и в яме, и в проломе впоследствии было совершенно сухо.

Бард выжидательно смотрел на Джека и Пегу.

— Но при чем тут… — начал было Джек.

— Подумай хорошенько! Всю прошлую ночь напролет и сегодня днем шел проливной дождь. А теперь весь вылился до капли! — Старик скрестил руки на груди, явно очень собою довольный.

Джек с Пегой недоуменно глядели на него во все глаза.

— Да избавит меня судьба от разинь-учеников! Владычица Озера опорожнила небо. И забрала с собою всю воду, — объяснил Бард. — Не удивлюсь, если окажется, что в округе пересохли все колодцы. А уж когда об этом прознает король Иффи, его рев в самом Ётунхейме услышат!

Глава 16

Король Иффи

Ласточка запела на заре. Она щебетала, посвистывала, пускала трели — словно вела беседу. Джек заткнул уши — не помогло. Холод пробирал до костей, охапка соломы расплющилась до тоненькой подстилки. Мальчуган сел.

— Да неужто? — пробормотал Бард.

— Чив-чив-чирик-чик-чик, — чирикала ласточка.

Пега тоже села и внимательно наблюдала за происходящим.

— Целый горный склон обрушился. Вот это землетрясение!

— Чив-чив-трррр-кууу.

— Твою пещеру не затронуло. Ну, хоть здесь повезло. Ладно, увидимся в Лорнском лесу, нам нужно еще многое обсудить.

Старик откинулся назад, ласточка запрыгала к краю окна. Распушила перышки в серебряном свете и, зашумев крылышками, взмыла в воздух.

— Доброе утро, — проговорил Бард, вставая и разглаживая одежду. — Сдается мне, день будет погожий да солнечный.

— Ты правда говорил с птичкой? — спросила Пега.

— Вообще-то это она со мной говорила. Побережье сильно пострадало от землетрясения; ласточке хотелось знать, не грядет ли новое. Я сказал, нет.

— Я знать не знала, что ласточки такие умные, — промолвила Пега. Бард молча поулыбался.

Джек знал: вопросы задавать бесполезно. Бард пересказывает только то, что считает нужным. Джек часто видел, как старик беседует с лисами, с ястребами, с воронами и барсуками — но полученными сведениями он делился крайне редко.

Позавтракали хлебом, оставшимся с ужина, обмакивая его в сидр, чтобы жевать было легче. Едва трапеза подошла к концу, явились стражники короля Иффи.

— Посох свой не забудь, — напомнил Бард Джеку.

Спускаться пришлось вниз по лестнице, что вилась спиралью вокруг центральной колонны. Значит, они ночевали в башне, догадался Джек. Вчера, когда мальчугана приволокли из темницы, он мало что соображал. Стражники тяжело шагали впереди и позади, и в глазах их не читалось ни тени дружелюбия.

Воздух в переходах стоял спертый, пол обжигал ледяным холодом. Казалось, сюда весна от века не заглядывает. Да тут даже в разгар лета наверняка и зябко, и уныло. На морозе бывает и весело, и радостно — как тогда, когда селяне будили яблони; а тут царит безысходное отчаяние. Чутко прислушиваясь, Джек различал где-то вдали отголосок рыданий. Или это воображение чересчур разыгралось?

Зал короля Иффи, просторный, пышно обставленный, оказался не менее мрачным. Даже бессчетные факелы вдоль стен не могли оживить атмосферу тоскливой подавленности, что царила в покое. Сам король сидел, развалясь, на золоченом троне, по обе стороны которого пылали жаровни. Дюжий здоровяк, он был выше и шире в плечах, чем любой из его людей. Что странно, одет он был с ног до головы в черное, а руки прятал в кожаных перчатках. Видны были только глаза, глубоко посаженные на лице, точно два камушка в тарелке с овсянкой.

Перед троном стоял на коленях какой-то человек. Джек узнал Брута — несмотря на то, что глаз у раба был подбит, а губа распухла. Надо думать, бедняге здорово досталось за то, что вступился за Люси.

— Брут сам знает, какое он жалкое ничтожество, благородный господин, — причитал раб, ударяясь головой в пол. — Мозгов-то у него — меньше, чем у мартовского зайца. Он вовсе не хотел напасть на добрых, славных монахов — как можно! — Брут их любит всем сердцем. Но Брута околдовал могущественный чародей…

«Какой еще чародей?» — удивился Джек.

И тут же все понял. Брут сваливает вину на него, Джека!

— Вот свинья! — в сердцах пробормотал мальчуган.

— Терпение, — посоветовал Бард. — Есть в мире вещи и похуже, чем сойти за могущественного врага.

— Аййййй! — взвыл Брут, падая ничком на пол. — Он здесь! Он здесь! Пожалуйста, господин чародей, не надо обрушивать крепость! Не надо давить беднягу Брута под камнями!

Он подполз ближе и поцеловал Джеку ногу. Джек не задержался с ответом.

— Уйййй! — заверещал раб. — Он меня пнул! Все видели, как он меня пнул? Он вложил в меня злую магию. Брут сейчас запачкает штаны!

И он принялся шумно пускать газы.

— Уберите его! — взревел король Иффи.

Стражники оттащили Брута в дальний угол. И только тогда Джек заметил, что в зале помимо раба присутствуют и еще посторонние. Позади трона стояли несколько монахов, в том числе и брат Айден.

Над залом повисла тишина, лишь сухо потрескивали факелы да поскуливал Брут.

— Чародеи, — произнес наконец король Иффи, переводя взгляд с Барда на Джека. По Пеге он едва скользнул взглядом, словно девочка и не существовала вовсе. — Что я такого сделал, что ко мне заявились чародеи?

— Что-нибудь хорошее, надо думать, — предположил Бард.

— Да с тех пор, как вы появились, несчастья валятся на нас одно за другим, — проворчал король. — Сперва землетрясение. Затем пересохли колодцы. Мои солдаты говорят, засуха распространилась по округе лишь в пределах одной-двух миль от Беббанбурга, но привозить нужное количество воды мы просто не сможем. А все из-за чародеев. — Иффи так и буравил глазами Джека. — Надо бы сжечь тебя заживо.

— Ну что, мальчик мой? — сердечно заулыбался Бард. — Не обрушить ли нам колонну-другую, чтоб знали, кто есть кто?

— Не-е-е-ет! — взвыл из своего угла Брут. — Не заваливайте беднягу Брута камнями!

— Пожалуй, стоит подумать об иных возможностях. — Иффи украдкой оглядел потолок над головой.

— Например, о том, как вернуть воду, — подсказал Бард.

— Именно, — кивнул король.

Они с Бардом скрестили взгляды — и Джек разом приободрился, отметив, что первым глаза опустил Иффи.

— Отлично! — подвел итог старик. — Вот что мне известно: вашу воду унесла Владычица Озера. (Вообще-то она считает, что это ее вода, но не будем играть словами). А еще она взяла в плен отца Суэйна и сестру вот этого мальчика. Я советую отыскать Владычицу и пообещать ей восстановить озеро. Я уверен, она пойдет вам навстречу — если сочтет условия выгодными.

— А где ж ее искать-то? — воскликнул кто-то из монахов. — Она ж сбежала вниз в этот грязный черный провал, что образовался на месте источника.

— Я туда точно не полезу, и не ждите! — пробурчал себе под нос один из стражников.

— Монахи говорят, это разверзлась пасть ада, — пробормотал второй.

— Пойдете, если я прикажу! — взревел король Иффи. Все аж подскочили от неожиданности. — Клянусь заплесневелыми кистями святого Освальда, мое королевство обезвожено! Если понадобится, я пошлю туда, вниз, целую армию. Я в цепях притащу эту ведьму обратно!

— Ох, боже ты мой, — послышался кроткий голос брата Айдена, — боюсь, это не сработает. Владычица Озера — водяной эльф. Ты же не можешь заковать в цепи воду.

— Да мне плевать, как это сделать! — бушевал король. — Пустите в ход цепи! Или ведро! Да посадите ее в кувшин, в конце-то концов! Но пусть вернется и займется делом! — Иффи неласково зыркнул на Джека. — Негодный чародей! Надо бы скормить тебя моим ручным крабам — я вот уж несколько недель не бросал им лакомого кусочка! — но у меня есть идея получше. Вот ты и спустишься в провал. Ты заставишь родники забить снова! А если нет, я велю запихнуть твоего отца в мешок с камнями и утопить его в море!

Джек содрогнулся от ужаса. Он-то думал, что короли — саксонские короли, по крайней мере, — благородством превосходят простых смертных. Не они ли — блюстители справедливости? Разве станут они мстить беспомощному бедолаге? Но Иффи отнюдь не благороден. Он — злобный пират, захвативший королевство с помощью жестокого убийства. Как говорит Пега, «короли — это просто-напросто удачливые ворюги».

— Я пойду с ним, — объявила Пега.

— Это слишком опасно, — возразил Джек.

Пега повернулась к нему. Ее серьезное лицо дышало достоинством, и Джек поневоле прикусил язык.

— Я — свободная девочка. Я иду туда, куда хочу.

— А вот я — несвободный, так что меня вы не заберете! — завопил Брут, ползая туда-сюда на четвереньках. — О нет-нет-нет! Брута вы с собою не заманите! Брут боится темноты. Он помрет от ужаса!

И раб бросился к ногам короля Иффи, осыпая их шумными поцелуями.

— Прекрати! — заорал король. И вскочил так резко, что врезался в одного из стражников. — В жизни не встречал такой омерзительной твари! Ты отправишься вниз, в пролом, даже и не сомневайся, и от души надеюсь, что повстречаешь на дне какое-нибудь чудовище!

Брут, свернувшись в клубок, обреченно завыл.

— Заберите их, — приказал король. — И пусть отправляются под землю еще до ночи… и выставьте у края ямы стражу, чтобы они тайком не прокрались обратно!

— Все прошло просто отлично, — похвалил Бард, пока неумолимые стражники вели гостей по коридорам.

Люди Иффи шагали след в след за братом Айденом, Пегой и Брутом, а вот Барда с Джеком предусмотрительно пропустили вперед. Рядом с чародеями солдаты явно чувствовали себя неуютно.

«Да ну? — размышлял про себя Джек. — Я бы сказал, что все прошло хуже некуда».

Их того и гляди швырнут в разверстую пасть ада. А если они не отыщут воду, отца утопят в море.

«А еще нам навязали вот это ничтожество».

Джек оглянулся на Брута: тот монотонно постанывал.

«Если там, внизу, таится какое-нибудь чудовище, нам ни за что не прокрасться мимо него незамеченными».

— Не так уж все плохо, паренек, — заметил старик, когда стражники заперли за ними двери бардовских покоев. — Брут не столь прост, как кажется на первый взгляд.

Джек пожал плечами. Вообще-то Брут и на первый взгляд так гадок, что второй раз смотреть уже и не захочется.

Как только стражники ушли, раб разом перестал стонать.

— Славный старина Иффи, — объявил он, в мгновение ока превращаясь из жалкого червяка в человека. — Предсказуем, как солнечные часы. Этот ни за что не упустит возможности помучить человека.

— Такие существа живут, чтобы умножать в мире страдания, — согласился Бард. — Но в конце концов страдания обратятся против них же.

— А вы видели, как я пускал слюни у его ног? Здорово получилось! Иффи ненавидит слюни.

— Да ты просто мастер своего дела, — отметил Джек.

— Раболепие помогало мне сохранять голову на плечах все эти годы, — весело подмигнул Брут. — Подумать только! Мы отправляемся в поход! Нас ждут приключения! Если повезет, то, глядишь, и драконов встретим.

— Вообще-то я встречал драконов, — буркнул Джек, которому Брут не нравился ни в какой его ипостаси: ни как червяк, ни как человек. — Заламывание рук на драконов впечатления не производит.

— Так я не стану заламывать руки! — вскричал Брут, выпрямляясь в полный рост. — Я убью дракона, как подобает доблестному рыцарю. Да и принцессу не откажусь спасти, признаться.

Джек ушам своим не верил. И этот человек еще недавно пресмыкался на полу точно побитый пес!

— Необходимо было заставить короля Иффи послать с вами Брута. Вам с Пегой понадобится защита, — проговорил Бард.

Джека словно окатило ледяной водой.

— А ты разве не пойдешь с нами?

— Увы, нет, мальчик. Я уже не тот, что шестьдесят лет назад. Лазать по подземным пещерам как-то разучился. Кроме того, я нужен здесь. Викинги выступили в поход — они еще далеко, а там кто их знает! Колодцы пересохли; надо научить поселян, где найти воду. Да и за отцом твоим необходимо приглядеть. Он сильно пострадал; если я не займусь его ногой, он, чего доброго, уже не сможет ходить.

Джек обернулся к брату Айдену.

— Ох, страшно жаль тебя разочаровывать, — промолвил брат Айден, понурив голову. — Но я заступаю на место отца Суэйна. Монахи Святого Филиана бродят неприкаянно, как заблудшие агнцы. Я им нужен: необходимо насадить здесь дисциплину и приставить братию к полезному делу.

У Джека было свое мнение насчет сходства здешних монахов с кроткими агнцами, но мальчуган придержал язык. Бедняга совсем пал духом. Итак, из помощников при нем — только тощая пигалица да трусоватый раб.

— Выше нос, паренек! — ободрил его Бард. — Ты, конечно, юн, порывист, недоучен, неопытен, а в каких-то вещах так и вовсе невежествен, — но я в тебя верю.

— Наверное, я должен сказать «спасибо», — пробурчал Джек.

Явились стражники: они принесли еду и прочие припасы.

— Поешьте, а что останется, возьмете с собой, — проворчал предводитель отряда. — Мы вернемся с наступлением ночи. Будет темно, да уж всяко не так, как внизу, куда вы идете! — ухмыльнулся он, открывая взгляду неровный ряд зубов.

Угощение состояло из холодной овсянки, вчерашних овсяных лепешек, прокисшей овсяной мешанки и овсяного пудинга (с нутряным салом).

— Могли бы и долгоносиков выбрать, — посетовала Пега, ковыряя пальцем вязкую студенистую массу.

Никто больше жаловаться не стал.

— Так вот, — промолвил Бард, когда все уселись вокруг жаровни, а Пега уложила остатки еды по мешкам. — Можете не тревожиться: туннель этот — никакая не адова пасть.

— Ты уверен? — уточнил брат Айден.

— Абсолютно! В свое время я неплохо изучил подземные дороги и тропы. Те, что помельче, проложили брауни, спригганы и ярткины.

«Это еще кто такие?» — подумал Джек.

Несмотря ни на что, мальчугана завораживала сама мысль о крохотных волшебных созданиях, что роют коридоры в земле под его ногами.

— Крупные туннели по большей части проложены эльфами. Владычица Озера близко дружна с королевой Эльфландии; думаю, там-то она и укрылась.

— А ты там бывал, господин? — спросил Джек.

— О да, — кивнул старик с довольно-таки несчастным видом. — Какой бард не захочет послушать тамошнюю музыку? Но…

Он замолчал. Джек себя не помнил от удивления. Это Бард-то, которому обычно самоуверенности не занимать! Он же управляет ветрами и вызывает огонь с помощью всего-навсего слов! За это скандинавы и почтили его прозвищем Драконий Язык.

— А эльфы на самом деле такие дивные, как в сказках?

— Разумеется, — раздраженно подтвердил Бард. — Они ж эльфы. Только…

— Только сердца у них нет. В них причудливо сочетаются добро и зло, так что эльфы не принадлежат ни к той стороне, ни к другой, — подхватил брат Айден.

— Они опасно прекрасны, так что даже самые мудрые с легкостью примут их красоту за благо. — Старик тяжко вздохнул. — Ради эльфийской красавицы мужчина способен бросить семью и отправиться в глушь на голодную смерть.

— Сдается мне, это вина мужчин, — фыркнула Пега. — Вот я бы ни за что не побежала за эльфийским рыцарем, сколько бы он ни щелкал пальцами.

— Ты еще дитя. Тебе не понять, — отозвался Бард.

— Сдается мне, Владычица Озера забрала Люси в Эльфландию, — предположил Джек. Странное, волнующее ощущение щекотало ему нервы. — Наверное, туда нам и надо.

— Ага, — подтвердил Бард без всякого энтузиазма.

— Уррраа! — завопил Брут. — Нас ждет удивительное, потрясающее, небывалое приключение!

Лицо его, сияющее радостью, преобразилось до неузнаваемости. И куда только подевался бесхребетный раб?

— Да, это в самом деле великий поход. — Джек вздохнул. В памяти его воскресла картина: корабль плывет на север по вскипающему пеной морю, а веселые берсерки поют: «Слава — бессмертна!» Такие подробности, как вонючие башмаки и хлюпающая на дне вода, он отмел как маловажные. В походе такие вещи — не главное.

— Прошу прощения, господин, — перебила Пега. — Ты сказал, что крупные туннели по большей части проложены эльфами. А кто же прорыл остальные?

Бард опустил взгляд на свои руки.

— Драконы.

— Драконы! — воскликнул Брут. — Я убью их и освобожу принцессу!

— Ох, да заткнись ты, — вздохнул Джек.

— Но здесь вы драконов вряд ли встретите, — твердо заверил старик. — Владычица Озера не бежала бы по туннелю, населенному драконами. Вода и огонь не смешиваются. А теперь давайте-ка собираться. Времени мало, а мне еще надо объяснить вам основные правила общения с эльфами.

Глава 17

Полупадшие ангелы

— Для начала, эльфов еще необходимо найти, — начал Бард, открывая громадный, украшенный прихотливой резьбой сундук, что стоял в углу.

До сих пор Джек не обращал на него внимания: в конце концов, сундуки есть во всех домах. Даже в самой жалкой хижине, где нет ни стульев, ни столов, есть место для хранения разного добра. Мальчуган предположил, что внутри этого сундука лежат постельные принадлежности, посуда и прочие необходимые в хозяйстве вещи.

— Эльфы гостей не жалуют — кроме как в канун летнего солнцестояния.

— И лучше вам в тот день держаться от эльфов подальше, — подтвердил брат Айден.

— Но почему? Что тогда случится-то? — спросил Джек, но вопрос его остался без ответа.

— Я научил тебя искать воду с помощью «волшебной лозы» — и ты прилежно упражнялся.

Бард достал из сундука раздвоенный на конце прут и вручил его мальчику. Тот кивнул. На самом деле искать воду в окрестностях деревни было куда как несложно. Всякий раз, как он брал в руки «волшебную лозу», прут заводил его в болото или к бочаге. Однажды, любопытства ради, он направил прут на море — и мальчишку сорвало с утеса.

— Если ты умеешь искать воду, то ты отыщешь Владычицу Озера по следам. Эльфийские туннели, кстати, просто-таки замусорены древесиной. Эльфы любят носить при себе лиственные ветки. А еще строят на ночь навесы, а поутру ничего не убирают. Все это можно использовать для костра, только не вздумайте разводить огонь рядом с такими черными комьями.

— Почему? И что это за комья? — полюбопытствовал Джек.

— Драконьи какашки. Они легко воспламеняются.

— Эльфы страшно неопрятны, — заметил брат Айден. — Думаю, потому, что медовухой злоупотребляют.

— А еще ветки и сучья можно использовать в качества факелов, — посоветовал бард. — Не забывайте проверить, в какую сторону идет дым. И никогда не ходите в туннель, где воздух неподвижен.

— Там либо тупик, либо логово накера, — пояснил брат Айден. — Если земля начинает тебя засасывать, это дурной знак.

— А что такое накер? И как земля может засосать? — воскликнул Джек.

Ему снова не ответили. Бард рылся под овчинами и запасными плащами: по-видимому, он по приходе в крепость спрятал туда что-то ценное.

«Очень на старика похоже», — подумал Джек.

Где бы тот ни оказался, он вечно собирает травы, какие-то камушки, палки и зелья. На взгляд кого другого — никчемный мусор, но в руках Барда это все вибрировало сокрытой силой. Джек пытался перенять у учителя его умение, но пока не слишком-то преуспел.

Пега между тем упаковывала овсяные лепешки и мехи с сидром в дорожные мешки. У нее самой был плетеный кошель с разными полезными сокровищами, например свечой, что мать отдала ей на обряде добывания огня. Пега не расставалась со своим добром ни днем ни ночью.

Интересно, а догадывается ли мать, что с ними происходит, размышлял Джек. Он знал: Алдита умеет узнавать о событиях, всматриваясь в миску с водой. Бард называл это искусство «ясновидением», но с его помощью якобы можно уловить разве что намеки да отголоски. Когда Джек был в Ётунхейме, мать увидела мальчика в окружении пчелиного роя. Однако место и время оставались неясны. Скажем, Хейде открылось, как Олав Однобровый умирает в темном лесу, хотя погибнуть ему суждено было в безлесной долине, в битве с тролльим медведем.

Мешки казались удручающе огромными, но Джек полагал, что в туннеле они придутся куда как кстати. От Брута помощи никакой не было. Раб мурлыкал себе под нос веселую песенку да отбивал ритм пальцами на коленях. Джек мысленно взял на заметку позже нагрузить его мешками под самую завязку.

— Думается, вы достаточно юны, чтобы не поддаться очарованию эльфов. — Бард нахмурился. — Занятно, но в этой единственной области дети сильнее взрослых. Они не так легко подпадают под власть иллюзий, а эльфы, превыше всего прочего, мастера иллюзии. Вот почему они никогда не выходят в свет дня. Тени, туман, лунный свет… вот их естественная стихия.

— Ты словно бы их недолюбливаешь, — заметил Джек.

— Отчего ж… люблю, — возразил старик.

Взгляд его блуждал где-то далеко, словно Бард вглядывался за пределы серых стен крепости в иные пределы, о которых оставалось только гадать.

— Тогда что с ними не так? Кто вообще такие эльфы?

Джек полагал, что и этот его вопрос останется без ответа, но, как ни странно, на сей раз отозвался брат Айден.

— Давным-давно, — начал он, устраиваясь поудобнее, как всегда, когда собирался рассказать длинную, увлекательную историю, — давным-давно эльфы были ангелами.

Пега резко выдохнула. Джеку же вдруг показалось, что мир пошатнулся. Эльфы были ангелами? Отец всегда причислял их к демонам — созданиям, внушающим ненависть и страх.

— Это случилось в начале мира, — рассказывал монашек. — Адама и Еву изгнали из рая за то, что они вкусили от древа познания. Тяжкая участь выпала им, бедным грешникам. Если прежде стоило лишь протянуть руку и они снимали с древес медовые соты, то теперь они трудились от зари до темна. Их мучили зимние холода и летний зной. Ветра-суховеи иссушали их урожаи, дожди поражали скотину болезнями. А самое страшное — один из их сыновей убил другого.

— Это были Каин и Авель, — сообщила Пега.

Девочка никогда не упускала возможности послушать брата Айдена.

— Да, милая, — подтвердил монах. — Однако ж Господь не вовсе позабыл Своих детей. Он давал им добрые советы и внимал их молитвам. К несчастью, у Него началась смута в собственном доме.

— На Небесах то есть, — довольно подсказала Пега.

— Помолчала бы ты: пусть брат Айден рассказывает, — одернул ее Джек.

— Самым прекрасным и славным среди ангелов был Люцифер. Его снедала зависть: он хотел единолично царить в Небесах — и восстал против Бога.

— Вот уж не думал, что такое возможно, — промолвил Джек.

— Разумеется, невозможно, — подтвердил брат Айден. — Любому дураку известно, что Господь всемогущ; ну так Люцифер был полным идиотом. Он набрал себе армию таких же идиотов и попытался захватить власть.

История совершенно заворожила Джека: мальчуган слышал ее впервые. Да эти ангелы — все равно что орда викингов. Только, конечно же, Господь — совсем не то что Один.

— И что же было дальше? — нетерпеливо спросил он.

— Битва закончилась очень быстро, — продолжал брат Айден. — Люцифера и его сторонников навечно низвергли в ад, и, полагаю, добрые ангелы закатили пир по случаю победы. Порядок был восстановлен; осталось лишь одно маленькое затрудненьице.

Пега внимательно слушала, а сама между тем упаковывала всякую всячину для путешествия. Укроп, шалфей и тимьян рядками уложила в сверточек, вместе с обломком каменной соли. А корзинку наполнила рыбой и сушеной морской капустой.

— Я в деревне как раз эту историю и записывал, — промолвил брат Айден. — Дай мне Боже вернуться и ее закончить. Так вот: были злые ангелы, последовавшие за Люцифером, и мудрые ангелы, что остались верны Господу. Но была еще и третья группа: ангелы, не примкнувшие ни к той ни к другой стороне. «Мы лучше выждем и посмотрим, чем дело закончится, — говорили они. — Мы же ангелы, мы — выше таких пустяков, как война». Они не сознавали, что прямой долг ангелов — примкнуть к стороне добра. Приспособленцам в Небесах не место.

В узкое оконце длинной алой полосой струился закатный свет. Солнце садилось. Все обернулись посмотреть. А Джеку не давала покоя мысль о провале, разверзшемся на месте источника Святого Филиана.

«Внизу темно, как в брюхе у Сатаны, — сказали те, кто осмотрел место. — Там целая армия пройти сможет».

Интересно, суждено ли им снова увидеть солнышко…

— Когда же война закончилась, — продолжал между тем брат Айден, — Господь призвал эту третью группу к Своему трону. «Прочь с Небес, вы, теплохладные трусы, — рек Он. — Через свою нерешительность вы утратили души. Однако ж, поскольку вы не восстали противу Меня с оружием, Я явлю вам милость. Вы станете жить среди Моих детей на земле и не будете низвергнуты в ад. Жизнь ваша будет долгой и великим — могущество, но ваша дорога в Небеса окажется трудна и терниста. У Моих смертных детей души есть, а вот вам придется самим создать себе душу через страдания и добрые дела». На том теплохладных ангелов сбросили вниз, и полетели они к земле, кружась, точно осенние листья. И упали они на луга, и в грязь и слякоть, и в реки. И лишились они своего пышного убранства. И крыльев у них не стало. И хотя по-прежнему были они прекраснее рассвета, они ощущали себя безобразными уродцами — в сравнении с прежним своим обликом. Скорбя и горюя, укрылись они в полых холмах, подальше от людских глаз, и там отстроили себе чертоги.

— Значит, вот откуда взялись эльфы, — промолвила Пега. Она уже покончила со сборами, но ее руки к праздности не привыкли: она деловито собирала разбросанную с ночи солому в одну аккуратную кучу. — Но ведь даже полупадшие эльфы наверняка счастливы.

— Не то чтобы, — возразил монашек. — Эльфы живут долго, предаваясь бессчетным наслаждениям, но истинная радость им недоступна. В конце концов они истаивают, как радуга с приходом ночи, и не попадают ни на Небеса, ни в ад.

— Равно как и жизненная сила не принимает их в себя, чтобы в один прекрасный день они возродились заново, — добавил Бард. — Мы, барды, знаем немало историй про эльфов, но все они утверждают, будто эльфы давным-давно вышли из животворящего потока. Они — только тени, прекрасные тени. Головокружительно прекрасные…

Старик вздохнул.

— Чтобы обрести душу, эльфам нужно испытать на себе страдания человеческие: голод, недуг, боль и смерть, — продолжал между тем брат Айден. — Причем такой выбор можно сделать не иначе как добровольно. Принудить эльфов никто не может. Но даже тогда эльф, скорее всего, потерпит неудачу: ведь ему еще следует совершать добрые дела. А доброта эльфам чужда от природы. Эльф пройдет мимо тонущего ребенка и даже не подумает подать ему руки.

— Минутку, — промолвил Джек: ему в голову только что пришла нежданная мысль. — Брут сказал, что Люси — из дивного народа. То есть это значит…

— Боюсь, что да, — кивнул брат Айден. — Я давно это подозревал. Когда я видел, как она танцует на лужайке, когда я сравнивал ее с другими деревенскими детьми, я понимал, что с происхождением ее не все так просто. А теперь я вполне уверен. Владычица Озера не забрала бы с собой смертное дитя.

Внезапно все встало на свои места. Люсино себялюбие, нежелание считаться с чувствами других, даже безумные фантазии — все это вполне объяснимо, если Люси эльф, а не человек.

— Вот, значит, почему она такая несносная, — размышляла вслух Пега.

— А как мне заставить Владычицу Озера отпустить Люси? — спросил Джек, живо представляя себе, как мать горюет на ферме одна-одинешенька. Ее родная дочь потерялась, приемное дитя ее знать не желает. А если Джек не отыщет Владычицу Озера, так и отец, чего доброго, домой не вернется.

— Здесь тебе поможет Брут, — пообещал Бард, словно читая мысли мальчика. — Он обладает редкими талантами.

— Это точно! Умеет кататься по земле и пускать газы.

— Ну полно, полно. У него просто не было возможности показать, на что он способен.

Джек с отвращением оглядел Брута: тот сидел на корточках, точно огромная, неопрятная псина. Раб просто-таки задыхался от восторга: его берут в поход!

«Если нам и впрямь повстречается дракон, надеюсь, Брут ему придется в самый раз, чтобы червячка заморить», — с неприязнью подумал мальчик.

— Что до оружия, Бруту пригодится вот это, — промолвил Бард.

Старик пошарил в сундуке с постелями и вытащил на свет длинный, перевязанный веревкой сверток. В нос Джеку ударила волна кисловатой вони. Брат Айден и Пега отшатнулись.

— Клянусь Владычицей, как тебе удалось его отыскать?

— Да порылся тут и там, вот и нашел. Не разворачивай до поры, — предостерег старик. — Иффи искал его все эти годы: стены простукивал, проверяя, нет ли где тайников, и все такое. Королева, твоя мать, была мудрой женщиной. Она знала: о свинарнике Иффи ни за что не подумает.

— Что это? — недовольно буркнул Джек.

Бард обращался к рабу с явным уважением, что мальчика несказанно злило.

— Тсс! Еще не хватало привлечь внимание стражников!

Действительно, в этот самый момент и подоспела стража. Солдаты, топоча, ворвались в комнату и грубо приказали Джеку, Пеге и Бруту выходить.

— Не обижайте их, — взмолился брат Айден.

Стражники недобро усмехнулись и бесцеремонно подтолкнули пленников к двери. Бард воздел посох — солома, служившая подстилкой, разлетелась во все стороны и закружилась в воздухе над головами солдат. Те разом перестали ухмыляться: ведь всем известно, что барды способны свести людей с ума, просто-напросто подув на пучок соломы.

— Поедешь со мной верхом, — проворчал предводитель стражи, дойдя до ворот.

Джек нахмурился. Мальчуган хорошо помнил, как ему связали руки и заставили бежать бегом за лошадьми всю дорогу до крепости. Но что толку таить обиду! По крайней мере, благодаря угрозе Барда с пленниками станут обходиться терпимо по пути до источника Святого Филиана.

Глава 18

Полая дорога

Тьма быстро сгущалась. Не приглушенные сумерки приморского вечера, нет: ведь в воздухе не висело мягкой туманной дымки. Последние лучи солнца не запутывались в высоких перистых облаках: облаков не было. Ночь обрушилась на мир как удар топора. К тому времени, как маленький отряд добрался до плотного строя тисовых деревьев между крепостью и внешним миром, воцарился непроглядный мрак.

Непролазная живая стена деревьев протянулась в обе стороны. Сквозь эту преграду пройти можно было лишь через единственные железные ворота, что открывались в протяженный лиственный коридор. По дороге в Дин-Гуарди Джек был слишком потрясен, чтобы обращать внимание на окрестности. Кроме того, стоял белый день. А теперь единственным источником света служили тусклые фонари в руках у королевских стражников, и туннель казался бесконечным.

«Назад, а ну, назад!» — мысленно приказывал Джек смыкающимся ветвям.

Неподвижный, душный воздух застревал в горле. Более того, от скопления деревьев исходила явная враждебность.

«Думаете, вы тут главные, да, непоседы? — словно говорили деревья. — Мы тут были задолго до вас».

Ветка хлестнула Джека по лицу.

— А ну, прочь! — крикнул мальчик.

— Молчать! — приказал предводитель отряда.

А в следующее мгновение они вырвались на чистый ночной воздух. В безлунном небе переливались и мерцали тысячи звезд. Солдаты вполголоса заговорили друг с другом. По лицу Джека, там, где его ударило дерево, текла кровь.

— Что, не нравится, маленький чародей? — усмехнулся предводитель.

— Что это было? — спросил Джек, стараясь, чтобы зубы не стучали так громко.

— Изгородь. Лучше любой стены.

— Она защищает крепость? — продолжал Джек. Что угодно, лишь бы не молчать!

— Уж и не знаю, защищает ли. — Предводитель хрипло расхохотался. — Она держится на почтительном расстоянии от нас, а мы — от нее. Так было с незапамятных времен.

— Она выросла, когда Владыка Леса взял в осаду Старика-с-Луны, — донесся из темноты голос Брута.

— А тебе-то откуда знать, недоносок сопливый? — рявкнул предводитель.

— Ниоткуда, благородный господин, — заныл раб. — У Брута ж не больше мозгов, чем в свином дерьме!

— Ну смотри, что ты наделал! Опять он завел свою волынку! — пожаловался один из солдат.

Всю оставшуюся часть пути Брут стонал и причитал — какая он-де отвратительная, жалкая тварь и как ему ужасно, невероятно, невыразимо стыдно. Нытье это крайне раздражало; не раз и не два Джек слышал звук пощечины: раба пытались заставить заткнуться, но ничего не помогало.

Наконец пылающие факелы высветили черный разверстый провал на месте источника Святого Филиана. Под надзором перепуганных монахов рабы возводили вокруг ограду. Джек заметил, что братья принесли с собою ларец с мощами святого Освальда — защиты ради.

«Защиты от чего?» — недоумевал мальчик.

Однако ж и он тоже ощутил неизъяснимый ужас. Если святой отгонит тех, что поджидают внизу, — так спасибо ему большое!

— Кто это? — спросила Пега, разглядывая резное изображение на заляпанной крышке из китового уса.

— Славный старина Освальд, — отозвался Брут. — Его всегда на белый свет вытаскивают, когда туго приходится. — Святой распростерся на ложе из листьев. Вьющиеся лозы оплели его, как змеи. — Здесь изображена его битва с Владыкой Леса. Похоже, что Владыка Леса побеждает.

— Замолчи, язычник! — взревел один из монахов, в сердцах замахиваясь на раба.

И тот, разумеется, снова принялся пресмыкаться и унижаться.

В яму змеей сползла длинная веревка с узлами — и исчезла в темноте.

— И долго нам там сидеть? — осведомился Джек.

— Ты слышал, что приказал король. Пока не отыщете воду, — напомнил предводитель стражи.

Джек, как любой деревенский мальчишка, отлично умел лазать по деревьям и скалам. И на высоте чувствовал себя лучше некуда. Но вот под землю Джек в жизни не спускался — и при одной этой мысли голова у него начинала кружиться. Наверное, беда в том, что там, внизу, ты заперт со всех сторон. Все равно как если бы тебя проглотили живьем.

— Я… э-э-э… я… — Джек нервно сглотнул.

— Давай помогу, — предложил Брут.

Он проворно скинул вниз все дорожные мешки. А затем перебросил мальчишку через плечо вместе с посохом и стал спускаться по раскачивающейся веревочной лестнице. Все произошло так быстро, что Джек едва сдержал крик и вцепился в плечо раба, точно кошка, которая пытается удержаться на дереве и не дать себя сдернуть. Спустившись до конца веревки, Брут разжал мальчику пальцы и стряхнул его с себя.

От неожиданности Джек завопил во весь голос. И тут же шлепнулся на мягкий песок — и почувствовал себя полным дураком. Он поглядел наверх, туда, где высвечивалось кольцо факелов. Брут уже снова спускался в яму, с Пегой на руках.

— Если мехи с сидром лопнули, в жизни тебе не прощу, — грозилась она.

— Не бойся, девонька. Там, внизу, мягко, словно на вересковой пустоши.

Брут соскочил вниз, под его ногами сухо захрустел песок — и стражники втянули веревочную лестницу наверх.

— Эй! — закричала Пега. — А как мы отсюда вылезем?

— Выплывете, когда вода потечет снова!

Пега выкрикнула что-то обидное; предводитель стражи и его солдаты грубо загоготали.

— Не обращайте внимания, — посоветовал Брут, собирая припасы. — Пусть себе сидят, точно головастики в пересохшем пруду. Скоро помрут от жажды, и только их и видели.

— А мы как же? Мы же тоже умрем от жажды, — пожаловалась Пега.

Брут чиркнул кремнем по железу и зажег факел. Смола с шипением вспыхнула, замерцало ровное красноватое пламя.

— Это правда, поход наш опасен, и мы все можем погибнуть; но в том, что мы делаем, — больше чести, нежели просто сидеть сложа руки и ждать своей участи.

Красноватый отблеск играл на его лице, высвечивая резко очерченные скулы. Куда только подевался плаксивый раб? На его место заступил суровый муж — да, чем-то похожий на косматого пса, но не лишенный своеобразного благородства.

«По крайней мере, до тех пор, пока чего-нибудь не испугается», — подумал Джек.

— Ладно, пошли, — скомандовал мальчик.

До чего же трудно заставить себя войти в протяженный черный туннель! Наверное, это был самый храбрый поступок Джека за всю его жизнь. Каждый нерв, каждая клеточка требовали бежать обратно, туда, где над ямой обозначился круг факелов, а еще выше раскинулся звездный купол. Но он ни за что не уступит в храбрости Бруту! Ну можно ли допустить, чтобы его переплюнул жалкий плакса, который хнычет да жалуется, если его мошка крылом заденет?

Так что Джек бодро зашагал вперед, как будто на душе у него было легко и весело. Ага, как же! Туннель уводил под землю все глубже, а толща камня над головой становилась все плотнее, все массивнее. Чего доброго, в любой момент обрушится и раздавит их всех как блох. А почему бы, собственно, и нет?

Маленький отряд устало брел вдоль стен из тусклого известняка, оставляя позади милю за милей. Факелы погасли, Брут зажег новые. Под ногами валялся всякий мусор: не только ветки и сучья, но битые черепки, огрызки яблок, рыбьи кости и ракушки мидий. Эльфы, надо думать, ходили по туннелю годами и, судя по запаху, закапывали отходы в песке как кошки. Страшно неопрятный народ, прав был брат Айден.

Со временем Джек со спутниками дошли до места, где туннель разветвлялся надвое. Один коридор уводил налево, второй, точно такой же по величине, — направо. Из обоих слабо тянуло сквозняком, так что Джек оказался в замешательстве, который из них выбрать. Однако же впервые на стенах появилось нечто новое. В правом туннеле из известняка выступали вкрапления какого-то блестящего черного вещества.

— Что это? — спросил Джек и сам поразился тому, как громко прозвучал его голос после молчания столь долгого.

— Агат, как говорят некоторые, — объяснил Брут. — Римляне делали из него украшения.

Джек выломал из стены один из камней. На ощупь он оказался до странности теплым и легким.

— А что, у него есть и другое название?

— Моя мать называла его «драконье дерьмо».

Джек поспешно бросил камень и отряхнул руки.

— То есть в правый туннель нам не надо, — заметила Пега.

Джек достал из мешка раздвоенный прут, врученный ему Бардом, и вытянул его перед собою. Ощутил, как дерево слабо дрогнуло, завибрировало, и, словно отзываясь, в ладонях запульсировала сила. Вода — там, далеко, в правом туннеле.

— И кто б удивился? — проворчал Джек.

— По моим прикидкам, прошла уже четвертая часть ночи, а мы все на ногах, — промолвил Брут. — Ты и я можем идти еще долго, а вот девонька-то приустала.

Джек был так поглощен собственными заботами, что даже не заметил, как измучена Пега.

— Ох! Пега, ну что ж ты молчала-то? Конечно, мы можем расположиться здесь на ночь.

— Я сильная, — запротестовала девочка, но идти дальше не предложила.

Брут собрал веток на растопку, и вскоре в темноте заплясало веселое пламя — насколько возможно ожидать веселья от костра в темном туннеле, испещренном «драконьим дерьмом». Всем досталось по куску овсяного пудинга.

— Пейте как можно меньше, — предупредил раб, доставая мех с сидром. — Как знать, скоро ли мы найдем воду?

— Сдается мне, вода вон там, — проговорил Джек, указывая на правый туннель. — Но не понимаю, с какой стати. Бард сказал, дракон ни за что не полезет в туннель, где есть вода.

— Это как посмотреть, — пробурчал Брут с набитым ртом.

— А ты никак знаешь о таких вещах больше Барда?

— Может, и так, — отозвался раб с невыносимым самодовольством.

— Один из моих хозяев своими глазами видел, как дракон плавал в озере, — вмешалась Пега.

Она выбирала из пудинга долгоносиков и швыряла ими в стенку.

— Не удивлюсь, если и так, — кивнул Брут. — Туннели прокладывают только огненные драконы, но, видишь ли, воспользоваться туннелями могут и другие: виверны, гиппогрифы, мантикоры, василиски, гидры, кракены и, конечно же, пиктские звери — они-то любят воду больше всего на свете. — Брут по-мальчишески усмехнулся: тема явно была ему близка. — Это вроде как барсучья нора. Барсук ее вырыл, но стоит законному владельцу переселиться куда-то еще, как норой охотно воспользуются лисы, кролики и мыши.

— То есть насчет огненных драконов нам можно не беспокоиться, — подвел итог Джек. — Нам грозят разве что виверны, гиппогрифы, мантикоры, василиски, гидры, кракены и… и… как их там?

— Пиктские звери, — охотно подсказал раб. — Мать нашла одного такого и принесла домой: приручить хотела. Он был не больше огурца: только что вылупился. Но рос не по дням, а по часам. Когда начал скотину жрать, пришлось от него избавиться.

Подземный мир, похоже, был куда более густонаселен, нежели подозревал Джек. Он понятия не имел, что такое «пиктский зверь», но — если судить по пиктам — наверняка что-то крайне неприятное.

— Надеюсь, я тебя не слишком обескуражил, — покаялся Брут. — Я-то приключениям только порадуюсь… звезды мои! Самое главное-то и позабыл!

Он бросился к своему дорожному узлу и вытащил на свет врученный Бардом сверток. Неприятный запах усилился. А Джек-то полагал, это разит от эльфийского мусора!

— Я-то думал, он навсегда утрачен, — промолвил Брут, разворачивая вонючий сверток.

Пега поспешно отодвинулась от костра подальше и прикрыла рот ладошкой.

— Извини, девонька, я и позабыл, что люди, в большинстве своем, не выносят запаха свиного навоза. — Брут прошел чуть выше по туннелю и закопал обертку в песке. — А я, вдохнув его, словно бы в детство возвращаюсь. До чего ж я любил возиться в грязи со свиньями, почесывать их щетинистые уши, кататься на скотинках верхом. Само собою, свиньи мать просто обожали. Я, понятное дело, тоже. И подумать только, вот это пролежало в свинарнике столько лет.

Брут достал загадочный предмет из ножен; в глаза Джеку полыхнул свет. Это был меч: великолепный клинок, сиявший, как закатное солнце. Ножны переливались и искрились, инкрустированные драгоценными каменьями: рубинами, изумрудами, аметистами; перевязь была из ярко-зеленой кожи.

— Обычный меч проржавел бы насквозь, но не этот, — похвалился Брут.

Действительно, на чудесном клинке не осталось ни крупицы грязи и ни пятнышка ржавчины. Что еще удивительнее, гнусная вонь к нему тоже не липла. Раб с размаху опустил меч вниз — и рассек костер надвое. В воздух слепящим облаком взвились искры.

— Се Анредден! — воскликнул он. — Его сделала Владычица Озера для Ланселота. Меч призван служить ей, как и я!

Искры переливались на земле повсюду вокруг; тень Брута воздвиглась выше и величественнее, нежели сам человек. Он сел, положил меч на колени. Тень разом уменьшилась до обычных размеров.

— Прошу прощения. Недостойно похваляться прежде, чем стяжаешь себе славу. Но… до чего же приятно!

Джек и Пега, открыв рты, глядели на раба.

— Кто же ты такой? — спросил наконец мальчик.

— Я — истинный правитель Дин-Гуарди, лишенный законного наследия предателем Иффи. Лорды Дин-Гуарди служили Владычице Озера с незапамятных времен, а Владычица покровительствовала им. Но Иффи подло втерся в замок, и отец поверил его лживым россказням. Бедный отец! Мать всегда сетовала на его простодушие.

— Иффи убил твоего отца? — догадалась Пега.

— Иффи пришел один и взмолился об убежище. Отец радушно принял гостя под своим кровом, не ведая, что предатель замышляет погубить его. Армия Иффи не могла напасть на замок с земли. В Изгороди проход только в одном месте, и такой узкий, что иначе, как по одному, гуськом, не проберешься. Да и безоговорочно доверять Изгороди не стоит. Случается, что какой-нибудь воин войдет в проход с одного конца, а с другого и не выйдет.

Джек машинально потрогал ссадины, оставленные на его лице тисовой веткой.

— Отец, разумеется, позаботился о том, чтобы замок охранялся с моря, но в Дин-Гуарди был и третий путь. Глубоко под скалой пролегает подземный ход — жуткое место, признаться. Там гнездятся кракены и рыщут келпи. И еще на этом туннеле лежит проклятие. Мало кому удалось выжить на этом пути.

— А твой папа разве не знал про подземный ход?

— Знал, конечно. Он думал, никто не отважится там пройти, но он недооценивал Иффи. Ты видел его перчатки?

Джек вспомнил массивные черные перчатки и черные одежды короля. Собственно, видны были только его глаза — и неестественно белая кожа вокруг.

— Иффи — наполовину келпи, — объяснил Брут.

— Крошки-лепешки! Вот уж не удивляюсь! — Съежившись, Пега опасливо оглянулась на темные туннели, уводящие прочь от света костра. — Мне он сразу не понравился.

— Вот отцу бы твою догадливость! — вздохнул Брут. — Понятия не имею, что за кошмарная история связана с рождением Иффи. Келпи с людьми в браки не вступают. Они людей просто жрут.

— У меня прямо мурашки по спине забегали, — пожаловалась Пега. — А что вообще такое келпи?

— Оборотень. Иногда он появляется в обличье великолепного коня, но стоит сесть на него верхом, и конь ныряет под воду и топит всадника. А иногда принимает вид огромной выдры — или красавца юноши. Говорят, келпи способен переломать женщине все кости, просто-напросто заключив ее в объятия.

— Понимаю, почему женщины их не любят, — хмыкнула Пега.

— Словом, так или иначе, но Иффи появился на свет, однако селяне бросили младенца в море. Иффи не утонул. Он, как дельфины, умел плавать с рождения. Некоторое время он жил как келпи: подстерегал в засаде добычу и уволакивал ее на дно. Он уродился заметно мельче своих соплеменников, и, полагаю, те изводили его нещадно. Матери не удалось ничего толком выяснить о детстве Иффи. Узнала она лишь то, что он имел обыкновение прокрадываться к домам людей после наступления темноты и наблюдать за хозяевами, сидящими у очага. Так Иффи перенял людские привычки и обычаи и научился носить одежду (украденную, разумеется).

Джек поневоле посочувствовал Иффи-ребенку. Он же не просил родиться чудовищем! Должно быть, это просто ужасно: смотреть на приветливый огонь очага издали и знать, что никогда не станешь в доме желанным гостем. А потом возвращаться под воду, где ты тоже никому не нужен.

— Постепенно Иффи научился быть человеком, — продолжал между тем Брут. — Ему пришлось прикрыть волосы — они у него как шерсть у выдры — и перепончатые когтистые пальцы. Зубы с прозеленью — не проблема. У многих рыцарей такие же.

Брут помолчал и подбросил еще дров в костер.

— Не то чтобы я ждал гостей, но осторожность никогда не помешает.

Пега достала свой ножик для свежевания угрей и положила его рядом.

— Короче говоря, Иффи украл челнок и сделался пиратом. Очень скоро он стал предводителем шайки, ведь даже келпи-полукровка в три раза сильнее обычного человека. Но все это время ему хотелось жить на земле — и чтобы его принимали и любили как своего.

— Любили… — прошептала Пега.

В голосе ее звучала неизбывная печаль. Джек украдкой глянул на девочку: а ведь она тоже — человек словно бы только наполовину, с ее-то пятнистым лицом, тщедушным тельцем и клочковатыми волосами! И однако ж Бард твердо объявил, что никакая она не фэйри.

— Странно, — размышлял вслух Брут. — Думаю, Иффи в самом деле хотел подружиться с отцом, но натура келпи алкала крови. В ночь вторжения он подплыл к гнезду кракенов и рассказал им, что к северу от замка якобы затонул корабль. Кракены тут же устремились туда. А люди Иффи прошли по туннелю к подземным темницам. И заполонили замок, убивая всех на своем пути. Отца зарубили прежде, чем он успел дотянуться до меча.

— Но вы с матерью выжили, — проговорил Джек.

— Иффи хотел, чтобы новые подданные его полюбили. Потому он всего лишь изгнал нас в свиной хлев. Он построил монастырь Святого Филиана, хотя на самом-то деле христианства он не понимал. Монахи-отщепенцы основали обитель ради прибыли: а чего еще ждать от пирата? Мы с матерью жили в непрестанном страхе смерти. Иффи постоянно грозился скормить меня своим ручным крабам. А теперь, пожалуй, спать пора. Возможно, завтра путь предстоит длинный.

— После этаких рассказов я ни за что не усну, — пожаловалась Пега.

— Герои обычно поют развеселые песни, чтобы укрепиться духом в походе, — напомнил Брут.

— Я слишком устала, — вздохнула Пега. И подложила под щеку свечу, подаренную матерью Джека, — словно защитный амулет.

Так что петь выпало Бруту. Он исполнил балладу о рыцаре, который гонится за людоедом по зачарованному лесу. Баллада изобиловала всяческими «хэй!», «хо!» и «тра-ля-ля-ля», по-видимому, весьма воодушевляющими, однако ж на Джека песня нагоняла тоску. Особенно когда «хэй!» и «хо!» эхом прокатывались по длинным темным туннелям.

Глава 19

Логово накера

Когда Джек проснулся, Брут заверил его, что уже утро. Раб уже хлопотал над костром, разогревая на палочках овсяные лепешки. Пега, приподнявшись, прислонилась к стене — и вид у нее был далеко не цветущий.

— Начать день с теплых лепешек — что может быть лучше? — возвестил раб.

Джеку разрешили запить их несколькими глоточками сидра.

— Мне всю ночь келпи снились, — пожаловалась Пега. — Сколько раз ни просыпалась, все Иффи в темноте мерещился.

— Мать, бывало, говорила, что дурные сны предвещают что-то хорошее, — отозвался Брут.

— Ага, например, вместо того чтобы умереть голодной смертью, мы достанемся на обед дракону.

Пега встала явно не в духе, но Джек ее не винил. Он и сам был зол на весь мир. Стены словно смыкались вокруг него, в спертом воздухе мальчуган просто-таки физически ощущал тяжесть каменных сводов над головой.

— Чем больше съедим, тем меньше нести, — оптимистично заметил Брут. — Мать всегда говорила: во всем есть светлая сторона, если только взять на себя труд поискать.

Раздражающе мурлыкая себе под нос, Брут соорудил новые факелы и сложил припасы в мешки. И в завершение застегнул на себе зеленую перевязь с мечом Анредденом.

Когда все наконец собрались, Джек повел маленький отряд в правый туннель. Пусть там полным-полно «драконьего дерьма», зато есть надежда на воду. Чем дальше путники шли, тем чаще встречались агатовые вкрапления; а спустя несколько часов уже приходилось обходить кругом целые глыбы.

— Да вы только гляньте! — восторгался Брут. — Тут на десяток драконов хватит.

— Помолчи, пожалуйста, — взмолилась Пега. — У меня голова трещит.

Так что Брут прикусил язык — и принялся насвистывать. Немелодичный, с придыханием, мотивчик действовал Джеку на нервы.

— Да заткнись ты! — наконец не выдержал мальчуган. — Ты вообще понимаешь, что такое «скрытность»? Ты что, об осторожности напрочь позабыл? Если в пределах десяти миль рыщет дракон, так он на твои дурацкие неумолчные звуки как раз прибежит!

— Кто-то не выспался, — отозвался Брут, ничуть не обидевшись. — Давайте-ка сделаем привал и поуспокоимся малость.

Джек устало привалился к глыбе «драконьего дерьма» и предался мечтам о том, как сломает посох о голову раба. Брут пустил по кругу куль с прокисшей овсяной мешанкой. Пролежав в мешке столько времени, она свежее не стала. Пега уверяла, что на вкус мешанка — ни дать ни взять крысиные какашки, однако ж путники не могли позволить себе выбрасывать еду. Джеку отчаянно хотелось пить. Услужливое воображение рисовало ему водопады и бурные реки, да так живо, что шум воды слышался чуть ли не наяву. Но стоило ему сосредоточиться, и становилось ясно: это всего лишь легкий сквозняк. Да еще, конечно, Брут.

— Придумал! Я буду загадывать загадки! — воскликнул раб. — Игра в загадки — что может быть веселее?

С волной и ветром воюю я рьяно.

В пучине покоюсь, побратимы мне — камни.

Сидя — силен я. А сдвинусь — безволен.

Скажи мое имя!

Брут выжидательно глядел на спутников, точно пес, в надежде, что ему кинут палку.

— Мне без разницы! У меня голова болит, — пожаловалась Пега.

— Погоди-ка. Кажется, я догадался, — промолвил Джек. — Ветер и волны — значит, тут же и корабли есть. А то, что лежит на дне моря, это… якорь!

— Молодец, — похвалил Брут. — Вот тебе еще загадка:

Люб я людям; лечу издалече.

С полей принесен, на полянах собран.

Под кров укромный на крыльях доставлен.

Скажи мое имя!

— Да это проще простого. Мед! — тут же ответил Джек. О пчеловодстве он знал все — благодаря матери.

— Тогда вот тебе потруднее:

Молчу как мертвая — в мятежном чертоге.

Пока я в покое, подвижен дом мой.

Вечно внутри я: выйду — погибну.

Скажи мое имя!

Джек призадумался.

— Улитка, конечно, молчит, но и в раковине у нее тихо. Может, черепаха? Или цыпленок в яйце?

— Это рыба, — вдруг объявила Пега. — Рыба в чудесном, бурлящем, звенящем, полном воды ручейке — ох, клопы клятые! Мы все здесь умрем. Н-нам н-никогда больше не увидеть руч-чейка!..

Девочка расплакалась.

Мальчуган оторопел. Он никогда не видел Пегу плачущей: даже когда он ее ударил, девочка не пролила ни слезинки. А он, Джек, настолько упивался собственными невзгодами, что даже не заметил, как Пега впала в отчаяние. Что ж теперь делать-то?

Но Брут знал, что делать.

— Ну полно, полно, девонька, — промолвил он, обнимая ее и укачивая, словно ребенка. — В середине похода всегда тяжелее всего приходится, но герои, они всегда побеждают. А мы — герои! О нас еще сложат песни, как о короле Артуре и моем предке Ланселоте. А еще в тех песнях говорилось о благородных дамах, о Фее Моргане и о Нимуэ, Владычице Озера. Кстати, это та самая Владычица Озера и есть: ее род живет долго. А остальные давно уже на Островах блаженных, где вечное лето и где не знают печали и горя. Моя мать тоже там: она ведь была госпожой Дин-Гуарди и к тому же ведуньей.

— А я — христианка. Я надеюсь попасть на Небо. — Пега уткнулась заплаканным лицом ему в грудь.

— Так там тоже здорово, девонька. Смысл в том, чтобы жить отважно и храбро — и в итоге итогов обрести заслуженную награду. Надежда всегда есть, даже в смерти.

— Мне нравится, когда ты называешь меня «девонькой», — прошептала Пега, прижимаясь к заступнику теснее.

— Тогда я стану делать это почаще. А теперь попей сидра. У тебя ж давно в горле пересохло. Надо идти вперед, но если устанешь, ты скажи мне! — В этот миг Брут выглядел благородно как никогда: истинным королем, а не хнычущим ничтожеством!

Джек мысленно дал зарок обращать больше внимания на Пегу. Он знал: девочка способна идти до тех пор на чистом упрямстве, пока не рухнет замертво. А его долг — предупреждать Брута, что Пега устала.

Маленький отряд шел все вперед и вперед. «Драконьего дерьма» заметно прибавилось: здесь агат образовывал колонны от пола до потолка. Их приходилось обходить, точно деревья в лесу. Время от времени Джек пускал в ход раздвоенный прут. Вода была по-прежнему впереди, но уже ближе (во всяком случае, хотелось бы на это надеяться). Путники часто отдыхали, однако ж Пеге этих кратких привалов не хватало: она брела, с трудом передвигая ноги. Даже посвист Брута стих; теперь раб разве что тихо шипел сквозь зубы. Джек молчал как рыба — и думал о мехах с сидром. Если всем суждено умереть, не лучше ли напоследок напиться досыта, и сесть, и ждать неизбежного?

— Я что-то слышу, — сказала вдруг Пега.

Джека так завораживало сухое похрустывание под ногами и шипящий посвист Брута, что никаких иных звуков он и не улавливал. Все остановились и насторожили уши.

Ииии, иии, иии, — звучало откуда-то сверху.

— Это мышь? — прошептал Джек.

Ииии, иии, иии, иии.

Звук нарастал, распространялся вдаль и вширь. Брут выхватил меч. Джек покрепче перехватил посох. Все опасливо двинулись вперед. Туннель вывел в просторную пещеру: этакий каменный пузырь под землей. Дальний ее конец тонул во мраке, а своды были так высоки, что и не разглядишь толком. Брут поднял факел над головой. Джек подумал было, что раб рассматривает какие-то скальные образования, но тут один из «камней» расправил крыло. Да это же летучие мыши!

Тысячи и тысячи мышей!

Мыши цеплялись за агатовые выступы, пихались, толкались, недовольно пищали, оказавшись в кругу света. Брут рассмеялся: в пустом чертоге смех этот прозвучал неожиданно жутко.

— Клянусь Владычицей, да это ж нетопыри! Эй! Нетопыри! А у вас гости.

Раб замахал факелом, мыши недовольно зашебуршились, вниз дождем что-то посыпалось.

— Ой, фуууу! Вши! — взвизгнула Пега.

— Не пугай их, — предостерег Джек, хватая Брута за руку.

— Ты прав, паренек. Я веду себя неучтиво. Это их дом, в конце концов!

Раб опустил факел и поклонился.

— Добрые создания, мы — всего лишь безобидные прохожие. Дозвольте нам встать здесь лагерем на одну только ночь. Утром мы уйдем своим путем.

— Встать лагерем? — с надеждой переспросила Пега.

— Солнце уже у горизонта, девонька.

— А ты откуда знаешь? — раздраженно буркнул Джек, вычесывая мышиных вшей из собственных волос.

— Знаю — и все, — отозвался Брут.

Все осмотрелись в поисках удобного места. Пол пещеры, по большей части песчаный, обширная колония мышей обильно замусорила отбросами: пометом и мелкими косточками. На потолке, куда ни глянь, везде лепились мыши.

— А кто, по-твоему, прочертил вот эти отметины? — спросил Джек.

Через песок пролегал извилистый след — от центральной глубокой борозды, шириной примерно в рост Джека, отходили волнообразные лучи. Мальчуган попытался представить себе, что за существо оставит такой отпечаток. Вырисовывалось этакое бесформенное тело со змеистыми щупальцами. Не самый приятный образ, чего уж там.

— Что бы это ни было, надеюсь, оно к нам не сунется, — промолвила Пега. — А грязищи-то вокруг сколько!

В дальнем конце пещеры в разные стороны расходились еще туннели, как две капли воды похожие друг на друга.

— Тьфу ты! — воскликнул Джек, скидывая наземь дорожные узлы. — И как нам понять, который из них правильный?

— Лично я думаю, что это добрый знак. Пещера явно служит местом важных сборов, — отозвался Брут.

— Сборов? И кто же здесь собирается? Уж не драконы ли?

— Смотрите! — вскрикнула Пега.

С сухим шорохом летучие мыши оторвались от потолка. Крылатый рой заполонил пещеру: мыши метались туда-сюда, однако, как ни странно, не сталкивались.

— Ох! Ой! Если летучая мышь трижды облетит вокруг твоей головы, ты непременно умрешь, примета такая! — застонала девочка, сжавшись в комочек.

— А ты ложись на землю, тогда мышь не сможет тебя облететь, — посоветовал Джек: он тоже знал это поверье.

Дети растянулись на песке, вжались в него как можно глубже. Косточки захрустели под их весом, застарелая вонь от помета защекотала ноздри. Брут расхохотался.

— Летучие мыши частенько навещали мою мать, и ни одна из них не убила никого серьезнее мошки. Солнце село, вот они и вылетели навстречу ночи. А вы посмотрите, куда они держат путь!

Джек опасливо приподнял голову. Нетопырей в воздухе поубавилось. А те, что еще остались, постепенно скрывались в туннеле по правую руку.

— Они же летят наружу! — осенило Джека.

— Я выказал им учтивость, и они показали нам дорогу, — отозвался Брут.

Но ведет ли эта дорога в Эльфландию? Как знать? Разумеется, надо бы осмотреть все туннели, но как противиться искушению поскорее оказаться снаружи? Скорее туда, на свободу, за пределы гнетущих каменных стен! А там, глядишь, и вода отыщется.

— Пега, вставай! Мыши улетели, — окликнул девочку Джек.

Он уже принял решение.

— Улетели, а всех вшей нам оставили, — проворчала Пега, вычесывая волосы.

Брут предложил разбить лагерь в туннеле. В пещере было слишком грязно, а идея заснуть в зловещем месте, откуда во все стороны ответвляются подземные ходы, не прельщала даже наследника Ланселота. На входе в коридор в лица путникам повеяло свежим ветром.

— Ух, здорово! — воскликнул Джек. — А почему бы нам не пойти дальше?

— Девоньке необходим отдых, — напомнил Брут. — Но я могу пройти вперед и поглядеть, далеко ли до выхода.

— Я не устала, — запротестовала Пега.

— Да ты же с ног валишься. — Джек заставил девочку сесть рядом.

Брут, сжимая в руке обнаженный меч, зашагал в темноту. Дети вслушивались: тяжелая поступь постепенно затихала. С уходом раба в туннеле внезапно стало как-то непривычно пусто.

— Тут ни одной ветки на земле не валяется, — заметила Пега, подавляя зевок.

Джек поднял факел повыше. А ведь девочка права!

— Если до выхода недалеко, то разводить здесь костер нам и не понадобится.

— Я не об этом. Нет мусора — значит, нет и эльфов. Это неверный путь. Ох… — Пега снова зевнула и потянулась.

— Может, ты и права, — отозвался Джек.

Ему отчаянно не хотелось отказываться от надежды выйти наружу. А какая, в сущности, разница? Как только они отыщут воду, в пещеры можно будет вернуться.

Пега, пошатываясь, поднялась на ноги.

— Мне нужно двигаться. Если я прилягу, то уже не встану. — Девочка споткнулась — и схватилась рукой за агатовую колонну. — Ух ты! Там, сзади, еще туннель.

Джек встрепенулся. Позади колонны и впрямь зиял темный проем. Мальчик посветил факелом. Пламя не дрогнуло.

— Воздух здесь неподвижен. Наверное, это пещера.

— Неплохое место для ночлега.

— Если она пуста.

— Надо бы туда заглянуть, — гнула свое Пега. — Я засну куда крепче, если не придется тревожиться, что того и гляди подкрадутся какие-нибудь чудища. Тут и земля мягкая… и… Ой! Вязкая! Я не могу ноги вытащить!

— Сейчас же уходи оттуда! — заорал Джек.

Он вдруг вспомнил, как Бард с братом Айденом предостерегали: «Никогда не ходите в туннель, где воздух неподвижен. Там либо тупик, либо логово накера».

— Не могу! Не получается! Я застряла!

Джек отложил факел и схватил девочку за пояс. Потянул изо всех сил, но Пега даже с места не сдвинулась. А в глубине пещеры послышалось какое-то сторожкое движение, чавкающий звук, как будто что-то живое вылезало из глубокой грязи.

— Тащи, ну тащи же! — завизжала Пега.

— Теперь и я увяз! — откликнулся Джек.

Мальчуган нашарил на земле факел и принялся яростно размахивать им у входа. Что-то зашипело — и отступило. Джек не мог видеть ясно, что происходит, но сгусток тьмы в дальнем конце пещеры словно бы стек вниз по стене.

— Брут! На помощь! Вернись! — кричала Пега.

— Тварь не любит огня, — выдохнул Джек, пытаясь выпрямиться во весь рост.

Пега отчаянно цеплялась за него. Мальчик лихорадочно огляделся в поисках веток или сучьев — и взгляд его упал на ясеневый посох. Джек выронил факел. А до посоха не дотянуться…

— Не бросай меня! — рыдала Пега, цепляясь за Джека.

Джеку пришлось силой разжать ее пальцы. Он упал вперед, одной рукой оперся о землю, другой — схватился за посох. Развернулся и направил посох на пещеру.

В гаснущем свете Джек видел, как по полу, извиваясь, ползет темная полоса. Нет, несколько темных полос.

— Огонь, приди! — позвал мальчик. Времени сосредоточиться и успокоить мысли, как учил Бард, у него не было. А были — лишь острая нужда и ужас. — Приди, приди, приди!

Он потянулся разумом через толщу камня, ожидая слабого отклика, как всегда, когда он вызывал огонь в деревне. Но здесь магия таилась совсем близко к поверхности земли и нетерпеливо рвалась на зов. Жаркая волна захлестнула Джека.

— Беги, — задыхаясь, приказал он.

— Не могу, — плакала Пега.

Конец посоха изверг струю пламени. Алые языки облизнули пещеру, и на краткий миг Джек отчетливо разглядел гигантскую округлую тушу — ни дать ни взять гигантский клещ, насосавшийся крови. Со всех сторон туши извивались лапы-щупальца: одни цеплялись за камни, другие шарили по полу, залитому слизью. Щупальца уже подобрались к самым ногам Пеги, когда их поглотило пламя.

Джек рывком вытащил девочку из пузырящейся слизи и, пошатываясь, отвел назад. В испепеляющем жару он боялся даже дышать.

— Потолок! — завопила Пега.

Джек поднял глаза. В десятках мест вкрапления агата вспыхнули огнем. Они горели яростно, неуемно — словно раскаленные звезды в ночном небе. Колонна перед входом в пещеру полыхнула по всей длине — пш-ш-ш-ш! От слепящего света Джек аж зажмурился. Пега настойчиво тянула его за руку. Весь туннель был объят пламенем.

Джек с Пегой бросились бежать со всех ног. Песок лип к ногам Джека, перемазанным слизью, и замедлял его поступь. В боку закололо. Колени подгибались, и все-таки он бежал и бежал вперед, волоча за собою Пегу. Когда оба наконец рухнули на землю, кашляя и задыхаясь, Джек услышал, как ревет позади пламя. На стенах мерцали зловещие отблески.

— Огонь надвигается? — в страхе спросила Пега.

Джек собрался с силами для нового рывка, но мгновения шли, а свет отнюдь не разгорался ярче, да и рев звучал ничуть не громче прежнего.

— Ветер дует навстречу пожару, — догадался мальчик.

И действительно, ток воздуха был так силен, что по коридору со стоном гулял настоящий ураган. Издали донесся грохот: что-то обрушилось.

— Здесь оставаться нельзя. Ты идти можешь?

— Еще час назад я бы сказала «нет», — призналась Пега. — Поразительно, какие чудеса свершает смертельный ужас.

Джек понимающе кивнул. И они побрели дальше — медленно, увязая ногами в песке. Свет померк, а потом и вовсе погас. Теперь детям приходилось пробираться вперед на ощупь, держась за стену.

— Еды ни крошки не осталось, — промолвила Пега.

— И сидра ни капли, — отозвался Джек.

— Я пытаюсь об этом не думать.

— Хочешь — верь, хочешь — нет, но я продрог, — заметил Джек. Леденящий ветер пробирал до костей. Плащ мальчика остался там же, где и дорожные вьюки, и ныне превратился в золу. — Если мы найдем какую-никакую древесину, я бы зажег огонь.

— Даже думать забудь!

Дети снова пустились в путь, хватаясь руками за стену. Джек опасливо прощупывал посохом землю впереди. Ноги ему опалило, Пеге, наверное, тоже. Интересно, а что станут делать летучие мыши, когда попытаются вернуться обратно в пещеру? С другой стороны (что радует), огонь наверняка очистил подземные туннели от вивернов, гиппогрифов, мантикор, василисков, гидр и кракенов. И накеров.

Особенно накеров.

— Как ты думаешь, куда Брут подевался? — спросила Пега.

— Уж и не знаю, — буркнул Джек.

Все его недобрые подозрения насчет раба воскресли с новой силой.

Глава 20

Зачарованный лес

— Мне бы свечу зажечь, — прошептала Пега, лежа на песке.

— Какую такую свечу? — откликнулся Джек; он растянулся рядом.

Изнеможение и жажда брали свое. Джек полагал, что сам он еще поборолся бы, но у Пеги силы явно закончились.

— Ту, что мне твоя мама подарила.

— Она все еще с тобой? — удивился Джек.

— Ну конечно. Мне же ее подарили в преддверии самого счастливого дня моей жизни. Того самого дня, когда ты вернул мне свободу.

Джек знал, что девочка носит свечу в плетеном кошеле на поясе. Но полагал, что кошель потерялся вместе со всеми прочими вещами.

— Твоя мама сказала: «В час нужды свеча озарит твои ночи». А я ответила: «Когда я умру, пусть меня с ней похоронят». Так и будет.

У Джека защипало глаза. Но слезы не шли: воды-то в теле почти не осталось.

— И как она только пережила пожар…

— Вот и я дивлюсь. Она разве что чуть-чуть расплющилась — и все.

Пега завозилась в темноте, а в следующий миг что-то коснулось его лица. Повеяло медово-сладким ароматом воска.

— Ну разве не чудо? — вздохнула девочка. — Прямо как снаружи, на воле…

Джек вспомнил, как мать разговаривала с пчелами, рассказывая им обо всем, что происходит в деревне. Пчелы такие любопытные, говаривала мать. Мальчугану впервые пришло в голову: а что, если мать, в свою очередь, слушала пчел? Когда собиралась гроза, мать, бывало, пела, чтобы пчелы не роились: «Sitte ge, sigewif. Sigaр to eorюan. Жены-воительницы, сажайтесь наземь».

Так она творила свою малую магию. Не такую эффектную, конечно, как великая магия Барда, — Бард умел призывать бури и сводить людей с ума, — но оттого ничуть не менее важную. Раньше Джеку это не приходило в голову. А ведь свеча Пеги, заботливо созданная маленькими тружениками полей и лугов, обладает собственной потаенной силой. И она тоже почерпнула огонь из недр земли.

Джек озадаченно заморгал. В некотором отдалении маячил бледно-голубой огонек. На руках Джека дыбом поднялись волоски. Мальчуган потянулся к посоху.

— Это призрак? — прошептала Пега.

Голубой огонек не приближался и не отдалялся. Он просто ждал.

«Неужто Брут погиб? И дух его вернулся преследовать нас?» — в ужасе думал Джек.

Но нет, будь это призрак Брута, он бы хныкал да плакался. При этой мысли мальчуган не сдержал улыбки. Огонек между тем не двигался — но разгорался все ярче. И вдруг Джека осенило, что это.

— Да это же луна! Ну не дурак ли я?

— Что? — сонно откликнулась Пега.

— Мы дошли! Это выход. Пега, пойдем! Тут всего-то несколько шагов осталось!

Джек рывком поднял девочку с земли и не то повел, не то поволок по туннелю. Приблизившись к огоньку, Джек обнаружил, что свет падает сквозь отверстие в верхней части каменного завала. Вот почему дети не видели его раньше. Луна должна была оказаться на нужной высоте, чтобы луч проник внутрь.

— Ступай один. Расскажешь мне, хорошо ли там, снаружи. — И Пега рухнула на песок.

— Еще как хорошо. Ну, пойдем!

— Сил нет, — вздохнула девочка.

Джек знал: на руках он ее не дотащит.

— Не могу же я бросить тебя тут на съедение накеру.

— Накеру?

— Ну, той твари из пещеры.

— Это был гигантский клоп, — отозвалась Пега, слегка оживляясь.

— Скорее, клещ, — возразил Джек.

Мальчуган ненавидел клещей.

— Нет, клоп. Клоп, говорю тебе! Я их тысячи и тысячи перевидала, только не таких… громадных. — В голосе Пеги звенела паника. Джек на мгновение задумался.

— Там их небось сотни.

— Ты все выдумываешь! — Пега ухватила Джека за руку.

— Послушай, ну понятно же, что он там не один. Всякой твари всегда бывает по паре, а некоторые существа производят на свет сразу целый выводок детенышей.

Пега с трудом поднялась на ноги.

— Тебе придется мне помочь, — с натугой выговорила она. — Не знаю, вскарабкаюсь ли я туда, но лучше я упаду и шею сверну, чем…

Девочка не докончила фразы, но Джек отлично ее понял.

Каменный завал устойчивостью не отличался. Не раз и не два из-под ног выскользал камень, увлекая за собою каскад грязи и гравия. Не раз и не два Джек с Пегой цеплялись за стену, выжидая, не обрушится ли под ними шаткая груда.

Но наконец дети выбрались наружу, на крутой склон холма. И рухнули наземь, тяжело дыша, в остолбенении, под звездным небом. Над головами висела полная луна, омывая камни чарующим голубым сиянием. Снизу, оттуда, где гигантские деревья раскинули ветви над невидимыми в темноте полянами и лугами, лилась журчащая музыка ручья.

Ветерок оказался неожиданно зябким, хотя свежесть его с лихвой искупала холод. Джек дышал спертым запахом мышиного помета так долго, что уже и позабыл, какое это блаженство: полной грудью вдыхать чистый воздух. Хотя воды он, конечно, не заменит.

— Уже совсем недалеко, — шепнул мальчуган Пеге.

Дети выбрались на поверхность как раз на середине оползня. Здесь обвалилась целая ската, и лавина мелких камушков и грязи докатилась до самой опушки густого леса. Джек с Пегой съехали вниз по сыпучему гравию, то и дело останавливаясь передохнуть у громадных валунов, что торчали из оползня, как сливы в пудинге. Спускаться, ясное дело, было куда проще, чем карабкаться вверх. В мерцающем лунном зареве все вокруг обретало нездешние, фантастические очертания, точно во сне, а склон холма отсвечивал ярким лучистым блеском.

Внизу, у самого леса, протянулась узкая полоса луга.

— Оххх, — выдохнула Пега, погружая обожженные ноги в прохладную траву.

Тут и там куртинками росли лютики, и нивяник, и примулы, хотя в серебристом лунном свете краски их меркли. Впереди нависала стена кромешной тьмы; в этой-то тьме и пела вода.

— Как думаешь, там волки есть? — прошептала девочка, прижимаясь к Джеку.

— Какая разница! Все равно надо идти, — отозвался тот.

Дети опасливо двинулись сквозь траву; Джек шел впереди, держа посох наготове. Никаких других звуков, кроме журчания воды, он не слышал, но в воздухе отчетливо разливалась некая настороженность.

«Жаль, ножа нет», — посетовал мальчик. Увы, нож погиб в огне вместе с прочими припасами.

— Тут так темно, — пожаловалась Пега.

Джек подумал, не покричать ли Бруту — он наверняка вышел тем же путем. Но сторожкая опасливость взяла верх.

Далее опушки леса проникал лишь тусклый отсвет лунного сияния. Вокруг мшистых кочек змеились корни, неуклюже сплетались ветви. Джеку мерещилось, что они до поры застыли на весу, а как только незваный гость отвернется, зашевелятся снова. Мальчуган пытался уловить привычные ночные звуки: кваканье лягушек, стрекотание сверчков или бормотание совы, вылетевшей на охоту. Но нет: в тишине слышалось лишь журчание воды.

— Ну что, потопали! — позвал Джек.

Джек осторожно продвигался вперед, Пега цеплялась за его руку.

— Если мы потеряем друг друга, то уже никогда не найдем, — прошептала девочка.

«Потеряем, как же», — подумал Джек.

Пега вцепилась в него мертвой хваткой; наверняка к утру синяк будет. Лунный отблеск окончательно померк; детям приходилось пробираться ощупью, на шум воды. Мальчуган споткнулся о корень, и оба полетели в заросли жгучей крапивы.

— Ой! — вскрикнул Джек, едва не падая вперед.

Цепкая хватка Пеги удержала его на месте. Ноги разъезжались в мокрой грязи.

— Здесь должна быть вода, — простонала Пега.

Джек пополз вперед на коленях. Прямо перед ним замерцал свет — и мальчуган решительно раздвинул зеленые плети вьюнов.

— Ох, слава всем святым, — благоговейно промолвила Пега.

Деревья расступились — и глазам открылась бурная речушка, тут и там испещренная лунными бликами. Она с шумом бежала по камням — и вливалась в широкое русло, что темной полосой рассекло лес надвое.

Джек с Пегой проворно скатились по береговому склону вниз и оказались по пояс в воде. Поток обжег их ледяным холодом. Но Джеку было не до того. Он пил, и пил, и пил, пока не заболела голова и не свело живот, зато боль в ногах прошла.

Наконец дети кое-как вскарабкались по илистому берегу и устроились на ночь в дупле старого дерева, свернувшись клубочком, как лисы. Они промокли, иззябли и до смерти проголодались, но шум воды усыпил их так же быстро, как потрескивание огня в очаге на вилле у Барда. Они проспали как убитые всю ночь напролет, и рассвет тоже. Когда наконец они проснулись, утро уже клонилось к полудню, а лес снаружи был насквозь пронизан солнечными лучами.

— Где мы? — спросила Пега, затеняя глаза.

— Здесь. Где бы это «здесь» ни находилось, — ответил, зевая, Джек.

Воздух подрагивал, словно живой: в свете солнца танцевали мошки. Рядом бурлила и пенилась речушка, а вокруг полого дерева расстилался ковер земляники.

— Еда! — завопил Джек. Дети жадно накинулись на ягоды.

— Ммм! Вкуснотища! Еще! Еще!

Ягодный сок стекал по Пегиному подбородку и капал на платье.

— А знаешь, — проговорил Джек, откидываясь назад, едва первые восторги насыщения поутихли, — для земляники-то еще слишком рано.

— Подумаешь, — фыркнула Пега, вытирая губы рукой.

— Еще даже не первое мая. Землянике только цвести полагается.

— Значит, нам повезло, — объявила Пега. — Брат Айден назвал бы это чудом.

И девочка снова принялась собирать ягоды.

Джек чувствовал себя крайне неуютно. Беспокоило его многое. Например, когда там, в туннеле, он призвал пламя — вспыхнуло оно мгновенно. Не то чтобы Джек тому не обрадовался. Мальчугану совсем не хотелось выяснять, что накеры едят на ужин, когда летучую мышку добыть не удастся. Но дома, в деревне, вызывать огонь было непросто. Требовалось сперва очистить разум и обратиться к жизненной силе. А не просто щелкнуть пальцами.

Опять же, и лунное сияние было какое-то странное. Вчера вечером Джек слишком устал, чтобы об этом задуматься, а вот сейчас — вспомнил. Все вокруг словно бы светилось изнутри. А теперь вот — земляника. Ягоды — как на подбор, ни одной зеленой, с червоточиной или перезрелой.

— Здесь все равно как в Ётунхейме, — промолвил мальчик.

— Судя по тому, что ты мне рассказывал, тут куда приятнее, чем в Ётунхейме.

— В Ётунхейме всякое бывало. И разные ужасы, и… — Голос Джека прервался. Как рассказать о чуде Иггдрасиля тому, кто его не видел? — Как бы то ни было, я вообще-то о магии. Здесь она лежит близко к поверхности — и очень опасна.

— Опасна?

— Ну вот, например, когда я вызвал огонь, я уже не смог погасить его.

Пега огляделась по сторонам. Деревья покрывал густой мох: ни дать ни взять овцы после холодной зимы! Под ногами кустились куртинки колокольчиков. Повсюду вокруг расстилался ковер земляники. Ближе к речушке тянулась полоса желтых ирисов.

— Ладно, согласна. Тут все как-то самую малость чересчур замечательно. И что, к нам теперь сбегутся тролли, требуя нашей крови?

— Сюда — вряд ли. Для троллей тут слишком тепло. Но что… — Джек опасливо понизил голос. — Что, если это и есть Эльфландия?

Глаза Пеги широко раскрылись.

— Крошки-лепешки! Тут и впрямь очень красиво.

«И достаточно мокро, — подумал Джек. — Владычице Озера здесь точно понравилось бы».

Вслух же сказал:

— Наверняка Брут где-то поблизости. Хотел бы я знать, отчего он нас не зовет.

— Так ведь и мы его не позвали.

— Это точно, — кивнул Джек. И с новой силой ощутил исходящую от деревьев настороженность. Она то отступала дальше, сосредоточившись на чем-то ином, а то давала о себе знать совсем рядом, в двух шагах. — Я никаких его следов не нашел, хотя он наверняка где-то здесь. Разве что он погиб. Тогда нам не позавидуешь.

— Не позавидуешь скорее ему, — уточнила Пега.

— Я не то чтобы бессердечен. Конечно, если с Брутом что-то случилось, мне будет страшно жаль, но мы же на него рассчитывали! Боюсь, он какой-нибудь дурацкий фокус выкинул, скажем бросил вызов дракону — тут-то его и сожрали.

— Как опрометчиво с его стороны.

— Ну что, как насчет облазить окрестности? — предложил Джек, пропуская ее сарказм мимо ушей. — Правда, тут неделями бродить можно. Или не спуститься ли нам обратно под землю и не выбрать ли другой туннель? Пожар, надо думать, уже погас.

— Спуститься под землю? — Пега побледнела как полотно; на мертвенно-белом лице чернильной кляксой выделялось родимое пятно. — Что угодно, лишь бы не повстречаться снова с одним из этих… ну, ты знаешь.

— Согласен.

— Ну вот.

Дети вернулись на луг. В дневном свете было видно: склон холма пострадал куда сильнее, нежели казалось в темноте. От скалы отвалилась здоровенная глыба; на ее месте теперь зиял гигантский шрам. Оползень дошел до середины склона и заканчивался непреодолимым завалом.

— Похоже, осыпь недавняя, — проговорил Джек, затеняя глаза. — Уж не землетрясение ли тому виной?

Они прошли по краю луга, перебираясь вброд через ручейки, что стекали с гор, — так, чтобы трава оставалась слева, а скалы — справа. Олени сосредоточенно следили за ними из-под деревьев; рыжие белки провожали чужаков глазами — яркими и черными, словно бусинки. Кроты, сони и землеройки копошились среди цветов, нимало не пугаясь чужаков. Даже ежи кормились себе как ни в чем не бывало.

— И снова магия как есть, — указал Джек. — Чтобы ежи да разгуливали при дневном свете!

— Хочешь — поймаю? — предложила Пега. — Если обмазать их глиной и зажарить на костре, иголки сами отвалятся.

— В местах средоточения магии охотиться нельзя, — решительно отозвался Джек.

— Но поесть-то надо! От земляники только воспоминание и осталось — с тех пор не один час прошел!

Со временем Пега отыскала заросли земляных каштанов. Она повыдергала растения и собрала круглые клубеньки.

— Я ими, бывало, все питалась, когда хозяева меня не кормили, — объяснила девочка.

Джек счел, что земляные каштаны не так уж и плохи: все равно что политые грязью орехи. Кроме того, ничего другого-то нет!

Солнце между тем опустилось за горы. По лесу расползлись синие тени; резко похолодало. Дети поспешно кинулись собирать топливо для костра, но, как ни странно, нашли разве что несколько прутиков да влажных листьев. Старые деревья явно не желали расстаться ни с одной сучковатой веткой.

— Тут что, ничего вообще не умирает? — с досадой воскликнула Пега.

— Если здесь и впрямь Эльфландия, то нет, — предположил Джек.

Быстро темнело; от холода у него зуб на зуб не попадал. Надо отыскать хоть какое-никакое пристанище, а не то они замерзнут насмерть. Наконец на пути повстречалось кольцо деревьев: стволы смыкались так тесно, что образовалось нечто вроде комнатки.

— А ты не можешь зажечь огонь с помощью посоха? — спросила Пега, притопывая на месте и растирая руки, чтобы хоть немного согреться.

— Даже магическое пламя нуждается в топливе. А мне отчего-то кажется, что жечь эти деревья небезопасно.

После долгого пути дети смертельно устали, однако сон не приходил. От земли тянуло знобким холодом; но ни Джека, ни Пегу не тянуло угнездиться поближе к корням. Джек ощущал исходящую от деревьев неприязнь, хотя описать словами это чувство вряд ли бы смог. Деревья словно решали промеж себя, что делать с незваными гостями.

— С меня хватит. — Пега резко села. — Уж эти мне шорохи да перешептывания: сколько можно-то!

— Что еще за перешептывания? — буркнул Джек.

И без того неуютно, а тут еще Пега с ее жалобами!

— Ну, подлые такие звуки. Неужто ты ничего не слышишь? Не знаю, о чем деревья болтают, да только мне их разговоры не по душе. Что там Брут нам советовал сделать, если вдруг падем духом? Спеть что-нибудь бодрое!

— Ты про его балладу — насчет рыцаря, который гонялся за людоедом в зачарованном лесу? Или не помнишь, чем она закончилась?

— Нет уж, еще чего не хватало, — отозвалась Пега. — Я про ту, что пел твой отец по дороге в Беббанбург.

И девочка запела гимн брата Кэдмона, подсказанный ему во сне ангелом:

Ныне восславословим всевластного небодержца,

Господа всемогущество, благое премудромыслие…

Отличный выбор, что и говорить, вынужден был признать Джек. Во-первых, взмывающая к небесам песнь заключала в себе такую силу, что шептуны-деревья разом примолкли. Джек, конечно, не слышал, что они там про себя говорили, зато Пега наверняка все уловила. Во-вторых, голос у девочки был и впрямь волшебный. Под кровом у Барда Джек, помнится, ей завидовал, но даже тогда понимал, что несправедлив. Пела Пега не то чтобы громко, но мелодия разливалась в ночи, заполняя собою мир. В темноте вполне можно было поверить, будто внемлешь эльфийской деве.

Потом Джек с Пегой улеглись рядышком, как накануне, в дупле старого дерева. Никакие кошмары не тревожили их снов, а проснувшись, дети обнаружили, что укрыты одеялом из тончайшей шерсти.

Глава 21

Девочка во мху

Лощинка тонула в смутном зеленом свете. На расстоянии проблескивали солнечные лучи, но здесь ветви сплетались плотной завесой. В воздухе стоял густой аромат липового цвета, а в вышине, над головами, гудел незримый рой пчел. На мгновение Джеку подумалось, что они с Пегой каким-то образом попали в долину Иггдрасиля. Но в пчелином жужжании не ощущалось яростной одержимости, как там. Пчелы просто-напросто занимались привычными трудами.

— Откуда взялось одеяло? — прошептала Пега.

— Может, эльфы? — предположил Джек.

— Брат Айден говорил, эльфы не думают ни о ком, кроме себя. Это кто-то другой нам помог; но что за существа такие подкрадываются к тебе под покровом ночи?

— Может, это Брут отыскал деревню и одолжил нужные вещи? — с сомнением проговорил Джек. — Я бы покричал ему, но…

— Но это небезопасно, — докончила Пега.

— Ну где-то же он должен быть? Может, спустился к реке наполнить пустые мехи из-под сидра? — рассуждал Джек. — Он бы непременно вернулся к нам, если только…

«Если только выбрался из пещер живым», — докончил мальчик про себя.

Но нет, случись с Брутом что-нибудь дурное, они бы услышали крики. Раб — не из тех, кто тихо-мирно провалится в логово накера.

Деревья казались не такими уж и пугающими, как накануне ночью, но Джек все равно чувствовал себя неуютно.

— Странный тут лес, — промолвил он, ощупывая тонкую, мягкую ткань. — Посмотришь с нижней стороны — все видно, а расстелишь на траве — и глядь, она исчезла!

— Это магия, — подвела итог Пега. — Я слышала про плащи-невидимки: про них в сказках говорится. Надо бы с ним поосторожнее, а то того и гляди потеряется.

Девочка аккуратно свернула одеяло и положила его на камень, на видное место.

— Ой, смотри! — вдруг закричала она. Между корнями торчал здоровенный гриб: к нему-то Пега и бросилась. Шляпка откинулась; над лощинкой поплыл восхитительный аромат. — Да это же горшочек такой, а в нем полно хлеба, и хлеб еще теплый!

Джек тут же оказался рядом.

— Смотри, а вот еще! — изумленно воскликнул он.

В прочих горшочках в форме грибов обнаружились золотистые ломтики сыра, масло и мед. Добрые невидимки даже деревянные лопаточки для масла положить не забыли.

— Ох, спасибо вам, спасибо, кто бы вы ни были! — закричала Пега. — Клянусь, я сделаю вам что-нибудь хорошее, только скажите…

— Тсс! — зажал ей рот Джек.

Из сказок он знал: опасно обещать что-то существам, которых ты не видишь.

— Мы оба бесконечно вам признательны, — промолвил мальчик церемонно, кланяясь деревьям. — Мы были бы счастливы разделить эту трапезу с вами.

Но лес молчал: лишь легкий ветерок шелестел в кронах, да повсюду вокруг гудели пчелы. Где-то вдалеке выводила трели неведомая птица.

Пега разломила хлеб, густо намазала его маслом и медом, передала половину Джеку.

— Как думаешь, эта еда не заколдована? — спросил он, не решаясь протянуть руку.

— А мне плевать! — Пега жадно вгрызлась в свой ломоть и с полным ртом добавила: — А ты подожди да посмотри, не превращусь ли я в кузнечика. По крайней мере, это будет сытый кузнечик.

Не в силах устоять перед ароматом тающего масла, Джек набросился на теплый хлеб — еще более вкусный, чем обещал восхитительный запах. Мед благоухал как клеверное поле, сыр оказался пряным на вкус и на диво сытным. Пару ломтей Джек затолкал в карманы — на потом.

Покончив с трапезой, дети откинулись назад в блаженной отрешенности, слишком довольные, чтобы заговорить или пошевелиться.

— Надо бы вымыть руки и умыться, — со временем напомнила Пега.

— Хмм, — протянул Джек.

Дети посидели так еще немного, пока журчание бурной речушки не пробудило их к действительности.

— Пить хочется, — пробормотал Джек.

— Вот и мне тоже, — поддержала Пега.

А время между тем все шло да шло.

— Надо бы встать, — проговорил Джек, заставляя себя подняться на ноги.

Зеленая неподвижность лощинки разливалась по всему телу неодолимой тяжестью, вынуждала снова прилечь.

«Что за уютная постель — земля, — нашептывал голос в сознании Джека. — Укройся мхом да засыпай на сто лет».

— А ну, вставай! — вскричал Джек, внезапно встревожившись.

Он рывком поднял Пегу на ноги и едва ли не силой заставил пройтись туда-сюда. Едва выйдя из лощинки, Джек затоптался на месте, разминая затекшие ноги. Пега похлопала себя по рукам.

— Что это было? — спросила она.

Глаза ее в страхе расширились.

— Не знаю. Может, деревья. Мне они сразу не понравились.

Дети дошли до речушки, умылись и сполоснули руки. Холодная вода разом их оживила.

— Нам никак нельзя расслабляться, — промолвил Джек. — Когда я был в долине Иггдрасиля, я всякий счет времени потерял. — Он остановился, припомнив дремотную зачарованность того места. Джек застрял бы там до сего дня, если бы не Торгиль. — Нельзя забывать о нашей цели. Все зависит от нас. Надо отыскать Владычицу Озера и вернуть в Беббанбург воду. Король Иффи не станет ждать до бесконечности.

— Занятно. Про Иффи я напрочь позабыла. — Пега поводила рукой у самого лица, точно стряхивая паутину.

— Это все магия. Необходимо постоянно напоминать себе, зачем мы здесь, и повторять имена тех, кого мы знаем. Если я забуду, ты мне подскажи.

Пега достала плетеный кошель и извлекла на свет подаренную свечу.

— Нюхай! — приказала девочка.

Джек послушался — и в голове тотчас же прояснилось. Вспомнилась деревня, ее поля и домики. Он живо представил себе, как кузнец мастерит на наковальне какой-нибудь полезный инструмент, пекарь достает хлеб из печи, мать сидит за ткацким станком.

— Понимаешь, — объяснила Пега, в свой черед нюхая ароматный воск, — через эту свечу к нам пришел «огонь бедствия». Она осветит нам путь домой.

— Ты постигла больше, чем я думал, — серьезно похвалил Джек.

— Так я ж внимательно слушаю. Рабы, они такие.

Дети вернулись к лощинке, чтобы забрать одеяло, но одеяло исчезло, а с ним и горшочки.

— Наверное, хозяева забрали, — предположила Пега. — Дело понятное. А что будем делать теперь?

Джек уставился в землю, пытаясь измыслить хоть какой-нибудь план.

— Знать бы, куда мы попали, — посетовал он. — Может, Владычица Озера здесь, а может, и нет. Не удивлюсь, если Брут ее отыскал — или, наоборот, угодил в пасть дракону. Одно понятно: возвращаться обратно в туннель ни в коем случае нельзя.

В конце концов Джек с Пегой зашагали дальше: деревья оставались у них по левую руку, а горы — по правую. Позади остались призрачные березы, осины с подрагивающими на ветру листьями, чудовищные тисы и гигантские дубы, обросшие мхом, что свешивался со стволов будто волосы. Луг, по которому дети шли, просто-таки кишел мелкими зверушками. Рысь следила за чужаками круглыми желтыми глазищами; а над ручейком, берега которого густо заросли валерианой, порхали зеленые бабочки.

Эти потрясающе красивые земли в конечном счете разочаровывали. Джек с Пегой так и не нашли никаких следов, не увидели ни домика, ни даже струйки дыма, что поднимался бы над печной трубой.

— Где же люди? — удивлялась Пега.

Ближе к вечеру дети добрались до просвета между деревьями, где от горы отходил каменный отрог, и прошли поверху.

— Неплохое место для ночевки, — заметил Джек.

— Тут слишком холодно, — возразила Пега. — На открытом месте ветер пробирает до костей.

— Все лучше, чем спать в лесу.

После утренних приключений Джек проникся к деревьям глубокой неприязнью. Корни, змеясь, подползали к самому краю скалы, словно пытаясь вскарабкаться вверх по камню. Тут и там бугрился мох, наводя на мысль о могилах, хотя наверняка под ним покоились всего-навсего те же корни. Внезапно среди мха блеснуло что-то белое.

— Смотри-ка! — воскликнул он.

— Что такое? — Пега, сощурившись, вгляделась в темную тень леса.

— Это заяц или кот: ишь свернулся клубком. Нет, ничуть не бывало! Это лицо! — И Джек поспешно заскользил по крутому каменному склону вниз.

— Подожди меня! — задохнулась Пега, кубарем скатываясь следом. — Это человек! Кто-то уснул в лесу, и его затянуло мхом. Ох, ужас какой!

Джек заметил следы борьбы: тут и там дерн был рассечен и взрыт. Кто бы ни был этот незнакомец, сопротивлялся он изо всех сил. Мальчуган подошел поближе и оборвал сплетения вьюнов, что исподтишка затягивали мох. И потрясенно воскликнул:

— Торгиль! Ох ты, господи! Торгиль! Просыпайся! Я спасу тебя!

Мох полностью поглотил тело девочки, но лицо и шея еще просматривались. Джек попытался содрать мох руками, но с такой густой и упрямой растительностью он в жизни не сталкивался. Пальцы не причиняли мху ровным счетом никакого ущерба: как если бы мальчуган камень процарапать пытался.

— Чем бы этот мох раскопать-то! — простонала Пега, тщетно дергая корни и нагибая ветки. — Они все равно что железные — никак не ломаются!

— Я могу попробовать применить магию, — промолвил Джек, — но это может быть опасным. Пега, отойди. Я сам не вполне уверен, чего ждать.

Пега отступила к краю отрога. Мальчик уперся посохом в мох и попытался успокоить мысли.

«Чего бы попросить? Что сказать-то?» — в отчаянии размышлял он.

Огонь вызвать — страшно. Чего доброго, пламя вырвется из-под контроля и испепелит их всех. Пока Джек ломал голову, на его глазах мох тихонько пополз вверх к шее Торгиль — и отпрянул!

Не просто отпрянул — скрутился спиралью; легкий ветерок подхватил и развеял чешуйки пепла. Глаза воительницы были закрыты, по лицу разливалась смертельная бледность, однако же мох на груди слегка колебался. Девочка еще дышала. Между нею и лесом стояла некая сила.

«Охранная руна!» — вспомнил Джек.

Руна была незрима — она становилась видимой только на краткий миг, переходя из рук в руки, — но мальчуган ощущал ее присутствие. Руну имел на себе Бард, когда проходил через Долину Безумцев. Джек носил ее в Ётунхейме и отдал только затем, чтобы удержать Торгиль от самоубийства. В руне воплотилась сама жизненная сила.

Джеку отчаянно хотелось прикоснуться к руне. Но он не смел. Руну можно передать только добровольно. Того, кто попытается отнять ее силой, руна обжигает — как опалила мох, помешав ему подступиться к лицу Торгиль.

Джек тщетно ломал голову в поисках решения. Он знал, как вызвать туман и ветер, как отыскать воду, как зажечь пламя и как устроить землетрясение (ну, по крайней мере, один-то раз ему это удалось!). Ничего из этого сейчас ему не пригодится.

«Если бы я только мог разбудить ее, — думал Джек. — Тогда руна придала бы ей новых сил».

Мальчуган погладил ее лоб, позвал по имени, но Торгиль спала.

— Я могу тебе чем-то помочь? — спросила Пега от каменного отрога.

— Ты же магией не владеешь, — нетерпеливо оборвал ее Джек. Как тут прикажете сосредоточиться, когда тебя отвлекают?

— Я спеть могу.

Джек резко поднял голову. Спеть! Ну конечно же! Что скорее всего приведет Торгиль в чувство? Не вдаваясь в объяснения, мальчуган затянул:

Гибнут стада, родня умирает,[3]

Дворы сгорают дотла,

Но знаю одно, что вечно бессмертно:

Храброго воина слава.

— Как можно петь такое человеку на пороге смерти? — промолвила Пега.

— Заткнись! — цыкнул на нее Джек. И продолжил:

Гибнет корабль в пучине морской,

В прах обращаются царства,

Но знаю одно, что вечно бессмертно:

Храброго воина слава.

Слава бессмертна!

Слава бессмертна!

Слава бессмертна!

Джек пел, и в душе его оживали воспоминания о викингах. Вот — корабль Олава Однобрового; полосатый ало-кремовый парус полощется по ветру. Морские разбойники жили бурной, полной приключений жизнью, эти головорезы худшего толка — грязные, полусумасшедшие, тупые, и все же… им было присуще своеобразное благородство.

Мальчуган снова затянул ту же песню, и на сей раз Пега принялась подпевать — она быстро уловила мелодию, с ее-то музыкальным слухом! «Слава бессмертна! Слава бессмертна! Слава бессмертна!» Лицо Торгиль утратило смертельную бледность, губы дрогнули — словно и она пыталась подхватить напев. Глаза распахнулись.

— Джек? — прошептала она.

— Ты непременно выживешь!

Джек с трудом сдерживал переполняющую его радость. А глаза Торгиль вновь помутнели и сами собою начали закрываться.

— Да что ты за малодушная клятвопреступница! — заорал мальчуган. — Разве это достойная смерть? Уснуть на мягкой постельке, под стать последней рабыне! Пфа! Ты заслуживаешь того, чтобы попасть в Хель!

— Джек! — возмущенно вскрикнула Пега.

— Молчи. Я знаю, что делаю. Торгиль Мокрая Курица — вот как тебя станут звать! — объявил он воительнице. — Торгиль Brjуstabarn! Сосунок, вот ты кто!

— Я не Brjуstabarn! — прорычала Торгиль.

Щеки ее ярко заалели, по телу прошла крупная дрожь.

— Тогда живи, жалкая ты падаль!

Губы воительницы задергались, как если бы на ум ей пришло столько гнусных ругательств сразу, что одновременно и не выговоришь. Мох на ее груди побурел и стал отслаиваться. Вдоль ее рук и ног во мху зазмеились трещины. Девочка рывком поднялась на ноги и пошарила вокруг в поисках ножа. Но тут вновь накатила слабость, и она рухнула на колени, дрожа всем телом.

— Так-то лучше, — похвалил Джек.

— Дай я помогу тебе, — воскликнула Пега, кидаясь к Торгиль.

— Никакая… — Измученная воительница хватала ртом воздух. — Никакая… помощь… мне… не нужна.

— Да ты посмотри на себя. Ты даже говоришь с трудом. Конечно, ты нуждаешься в помощи.

Пега попыталась приподнять ее; Торгиль слабо ударила девочку по руке.

— Оставь ее, — посоветовал Джек. — Торгиль Brjуstabarn может ползти на четвереньках, раз ходить разучилась.

— Ненавижу… тебя, — тяжело дыша, проговорила Торгиль.

Джек отошел к скале и присел на камень. На душе сделалось легко-легко: так невесомый солнечный луч дрожит в воздухе.

— На твоем месте я бы убрался с этого мха. Выбор за тобой, конечно.

Пега в ужасе глядела на него.

— Понимаю, Пега, в твоих глазах я выгляжу сущим чудовищем. Но манеру эту я перенял у самих викингов. У них без десятка оскорблений да хотя бы одной смертельной угрозы день, считай, даром прожит.

Получив еще несколько ударов — совсем, впрочем, слабеньких, — Пега наконец-то отошла к скале и уселась рядом с Джеком.

Вместе они смотрели, как воительница с трудом отползает от мха на четвереньках. Несмотря на все резкие слова, сердце Джека ныло при виде того, как мучается Торгиль; но мальчуган хорошо знал: вмешиваться бесполезно. Торгиль должна спасти себя сама. Иначе она станет считать себя униженной — и сделается совершенно невыносимой. Но вот наконец воительница вскарабкалась на нижний скальный уровень, за пределы досягаемости алчных древесных корней.

— Я… выбралась, — прохрипела она. — Сама, без вас.

Джек тут же подсел к ней поближе.

— Тебе нужно попить, — заметил он. — Подожди здесь.

Он сбегал к ручейку, что стекал с горы неподалеку, и набрал в горсть воды. Часть ее просочилась сквозь пальцы по пути, но Джеку удалось-таки влить немного в рот Торгиль. Они с Пегой сходили туда-сюда не один раз, но вот наконец воительница вздохнула и покачала головой.

— Довольно, — проговорила она.

Джек достал из кармана ломтик сыра, и изголодавшаяся Торгиль от нетерпения едва не укусила протянутую руку.

— Откусывай понемножку, — посоветовал Джек. — После долгого истощения есть надо с осторожностью.

Торгиль пропустила его слова мимо ушей. Доев сыр, она откинулась к скале и закрыла глаза.

— Она опять сознание теряет? — прошептала Пега.

— Думаю, ей нужно время, чтобы прийти в себя, — отозвался Джек. — Не знаю, сколько она тут пролежала.

Мальчуган отметил про себя, что одежда Торгиль была вся в темно-зеленых пятнах, а башмаки приобрели оттенок древесной коры. Казалось, воительница постепенно становилась частью леса. Возможно, так оно и было.

— Один из моих хозяев три недели не кормил меня за то, что я испортила ему рубаху, — заметила Пега. Девочка съежилась в углублении между камнями, обхватив колени руками, чтобы согреться. Солнце уже село за горы, и в воздухе резко похолодало. — Я ела то, что находила в мусорной куче. Ты просто не поверишь, как вкусны рыбьи головы после того, как три недели поголодаешь.

Торгиль открыла глаза и уставилась на девочку.

— Ты — трэль,[4]

— проговорила она.

— Что такое «трэль»? — не поняла Пега.

Джек выругался сквозь зубы.

— Не обращай внимания. Скандинавы обожают задираться — больше, чем медведи любят мед. Даже их боги оскорбляют друг друга.

— «Трэль» означает «раб», — произнесла Торгиль на чистом саксонском языке.

— Я не рабыня! Джек освободил меня!

— Я тоже когда-то был рабом, — проговорил Джек. — И не стыжусь этого.

— А зря, — по-волчьи ухмыльнулась Торгиль.

«Ты тоже была рабыней», — подумал Джек, но вслух этого не сказал.

Дразнить Торгиль следовало с большой осторожностью.

— Не поискать ли нам места для ночлега? — предложил мальчуган. — Кто-нибудь не прочь устроиться на мягком мху?

— Нет! — воскликнула Торгиль.

И Джек осознал, насколько та напугана. Воительница не привыкла сознаваться, что ей страшно.

— Ничего не понимаю. Мы провели в лесу целых две ночи, и ровным счетом ничего с нами не происходило вплоть до сегодняшнего утра, — проговорила Пега. — Как будто деревья взяли и разом проснулись.

— Или мы повстречали неправильные деревья, — предположил Джек. — Наверное, среди деревьев тоже есть добрые и злые, точно так же, как у людей. Как бы то ни было, надо бы нам найти укрытие, пока окончательно не стемнело. Я тут заметил в скалах подходящую расселину.

Глава 22

Сага Торгиль

Расселина, как оказалось, выходила в крохотную лощинку, спрятанную в склоне горы. По одну сторону ручейка поднимался каменный уступ, достаточно широкий, чтобы там можно было расположиться на ночь. В верхнем его конце росла старая яблоня, так плотно затянутая лишайником, что казалась почти серебряной. Белые цветы, густо усыпавшие ветки, еще больше усиливали призрачное ощущение. И, о чудо, на тех же ветвях в изобилии покачивались бледно-желтые плоды. По крайней мере, Джеку показалось, что яблоки — желтые. Темнело быстро, а во мраке поди разбери.

— Думаешь, их можно есть? — прошептала Пега.

Джек вскарабкался к подножию дерева. В воздухе вокруг разливалась будоражащая сладость, ничуть не похожая на аромат липового цвета накануне ночью. Липовый цвет убаюкивал, а от этого благоухания перехватывало дух, словно вот-вот случится что-то увлекательное.

— Думаю, это дерево — доброе, — предположил Джек.

Пега подобрала с земли несколько упавших яблок.

— Покорно благодарю, — произнесла она, кланяясь дереву.

Торгиль фыркнула. Небось считает, что сказать «спасибо» дереву — это ниже ее достоинства, догадался Джек. Развести костер, как и прежде, было не из чего, но ветра в крохотной лощинке не было, и никто особенно не мерз. На ужин пошли яблоки и оставшийся ломтик сыра; вода из ручья утолила жажду. Пега спела песенку про лисицу и курицу, которая ловко одурачила хищника и не позволила себя съесть. Куплетов было много; а Джек с Торгиль дружно подхватывали припев.

— Мне ее мама пела, когда я была совсем маленькой, — объяснила Торгиль.

— И мне тоже, — отозвался Джек, до глубины души растроганный. Торгиль почитай что никогда не упоминала о матери, которую принесли в жертву в земле скандинавов.

— Наверное, и моя тоже — только я ее не помню, — отозвалась Пега.

Дети устроились поудобнее, прижавшись друг к другу, чтобы не замерзнуть, и уснули как убитые, несмотря на жесткое ложе. В ночи Джек пробудился: полная луна заливала сиянием узкую лощинку. Яблоня сияла по-нездешнему ярко и казалась в самом деле серебряной.

«Вот странно, — подумал Джек, снова укладываясь рядом с Пегой и Торгиль. — Я мог бы поклясться, что полнолуние было две ночи назад».

Джек с Пегой проснулись от крика Торгиль. Они вскочили на ноги: воительница, обнажив нож, не сводила глаз с яблони.

— Здесь кто-то был, — сообщила она. — Существо какое-то. Я его увидела, чуть открыла глаза, а в следующее мгновение оно исчезло.

Вдвоем с Джеком они осмотрели окрестности.

— А как оно выглядело?

— Сложно сказать. Уж больно шустрое. В зелено-бурую крапинку, пониже человека, но с человеческим лицом.

— С человеческим лицом?

Торгиль улыбнулась, как всегда, когда собиралась сказать какую-нибудь гадость.

— С виду — вроде жабы или тритона: широкая физиономия, плоские ноздри, безгубый рот. И я забыла уточнить, что это существо склонялось над Пегой.

— Клопы клятые! — взвизгнула девочка.

— А еще оно гладило тебя по волосам.

— Перестань ее пугать, — оборвал рассказчицу Джек.

Он вскарабкался по скале к яблоне и осмотрел все вокруг. Никаких следов. Спуститься по камню труда не составляло: позади дерева взгляд различал тут и там удобные точки опоры. Загадочный гость, кем бы он ни был, наверняка давным-давно сбежал.

— Я клянусь Одином, что видела это существо своими глазами, — настаивала Торгиль.

Джек ни на минуту не усомнился в ее правоте. Воительница находила злобное удовольствие в том, чтобы испугать кого-нибудь до полусмерти, что правда, то правда, но лгать она не лгала. На самом деле мальчуган даже порадовался, что Торгиль кого-то увидела. Даже гигантская жаба лучше, чем то, что Джек себе навоображал.

— Существо принесло нам еще горшочков, — сообщил мальчик, опускаясь на колени рядом с гигантскими грибами, что словно бы выросли за ночь у подножия дерева.

Пега и Торгиль поспешили к нему. Как и прежде, в горшочках обнаружился теплый хлеб, масло, мед и сыр.

— Это чудо, — промолвила Торгиль, жадно вдыхая аппетитный аромат хлеба, от которого просто-таки слюнки текли. — Что за магия доставила все это сюда?

— Наверное, это наш гость оставил, — предположила Пега.

— Я слышала, что есть на свете существа, которые наводят такие особые чары, чтобы грязь выглядела точно еда, — небрежно заметила воительница. — Вот только в желудке снедь снова превращается в грязь.

— А ты только гадости говорить и умеешь! — рявкнул Джек.

Торгиль усмехнулась в ответ.

Дети забрали еду, спустились на каменный уступ у ручья и с удовольствием позавтракали. Яблоки послужили отличным десертом.

— А теперь расскажи, как ты здесь оказалась и как застряла во мху, точно в ловушке, — обратился Джек к Торгиль. — Вчера я не стал тебя расспрашивать — ты выглядела такой… усталой.

Вообще-то он собирался сказать «напуганной», но вовремя удержался: ему совсем не хотелось злить воительницу!

— Мы отправились в поход, — начала Торгиль.

— Мы — это кто? — уточнил Джек.

— Ну, Скакки, Свен Мстительный, Эрик Безрассудный — словом, все наши.

— И еще какой-то незнакомый мне мальчишка.

Потрясенная Торгиль резко выпрямилась.

— А ты откуда знаешь?

— Ну так я же скальд, — небрежно обронил Джек. — Мне полагается знать такие вещи.

— Тогда ты и все остальное без труда вычислишь, — не осталась в долгу Торгиль.

— А я как же? Я-то ничего не смыслю, — вмешалась Пега. — А мне бы так хотелось узнать, что привело прославленную воительницу на наше побережье.

Джек мысленно поздравил Пегу: девочка совершенно случайно нашла ту единственную похвалу, от которой Торгиль сразу сделалась сговорчивее.

— Мы, как водится, собирали урожай с трусливых саксонских деревень, — продолжила воительница. И помолчала, давая собеседникам возможность осмыслить оскорбление. Джек героически молчал. — Однако ж нам случилось прознать про тайный путь в Эльфландию. Руна случайно услышал про него на невольничьем рынке — тебе, Джек, это место должно быть памятно.

— Продолжай, — стиснув зубы, велел Джек.

— Скакки торговался с пиктами, а у тех не хватило оружия, чтобы обменять его на наш товар. Так что они предложили принести недостающее на пустынный берег. Само собою, такие обещания стоят не больше, чем горсть грязи. Но не успел Скакки сказать «нет», как Руна отвел его в сторонку. Сам-то он помалкивал да слушал, как пикты спорят промеж себя. Они очень не хотели показывать нужное место на берегу, потому что там якобы находится пещера, через которую можно попасть в Эльфландию. Услышав про такое, Скакки решил попытать счастья.

— А зачем вам в Эльфландию? — спросила Пега.

— Как это зачем? Пограбить, конечно! У эльфов полным-полно серебра и драгоценностей, и кони у них отличные. Словом, высадились мы на берег в нужном месте, и, хочешь — верь, хочешь — нет, оружие лежало там, поджидая нас. Мы обыскали окрестности, и Эрик Красавчик нашел-таки пещеру…

— Эрик Красавчик? — переспросила Пега.

— Это викингская шутка такая, — объяснил Джек. — Лицо его обезображено ужасными боевыми шрамами. А ногу чуть тролль не оттяпал.

Глаза Пеги изумленно расширились.

— Но Руна кое-что знал про Эльфландию. По всей видимости, для взрослых забрести туда небезопасно, а вот дети могут свободно ходить туда-сюда, — продолжала между тем воительница.

Джек тут же вспомнил, что нечто похожее слышал от Барда.

«Думается, вы достаточно юны, чтобы не поддаться очарованию эльфов, — говаривал старик. — Занятно, но в этой единственной области дети сильнее взрослых. Они не так легко подпадают под власть иллюзий, а эльфы, превыше всего прочего, мастера иллюзии».

— Так что в пещеру отправили нас с Хейнриком.

— Это и есть незнакомый мне мальчишка, — догадался Джек.

— Он приходился племянником Ивару Бескостному, — пояснила Торгиль. — Ему только-только исполнилось двенадцать, и Ивар настоял, чтобы мы взяли его с собой. Ну, знаешь, как один человек способен испортить другим развеселую прогулку? Мамочка избаловала Хейнрика так, что мало не покажется. Он все время ныл и капризничал. Стоило нам причалить к берегу в расчете пограбить, и он требовал, чтобы его пустили первым. Он набивал брюхо восковником и хватал себе лучшую добычу. А еще велел, чтобы мы называли его «Хейнрик Хищный». Причем такого прозвища ни разу не заслуживал. Чего в нем хищного-то? Не больше чем в любом другом двенадцатилетке, несмотря на то, что он своими руками пытал трэлей…

— Ну довольно, — оборвал ее Джек. Слушать, как пытают рабов, да тем более в присутствии Пеги, ему совсем не улыбалось. Девочка глядела на Торгиль с неприкрытым ужасом. — Ты лучше про поход рассказывай.

— Хейнрик, как всегда, настоял, чтобы идти первым — оружием похвастаться хотел. Представляете? Взял с собой меч, копье, щит, и в придачу еще запасной щит — собираясь, в сущности, лезть под землю! Вот дурак-то! Как бы то ни было, на второй день Хейнрику втемяшилось в голову осмотреть отходящий в сторону коридор. «Ты что, не помнишь, что сказал Руна? — возмутилась я. — Никаких ответвлений!» Хейнрик обозвал меня трусихой и свернул в сторону.

Торгиль сглотнула и перевела дух. Джек уже заподозрил страшную правду.

— Он… он крикнул мне, что застрял, — рассказывала воительница. — Я слегка отстала: я же тащила на себе все припасы. Слышу: Хейнрик вопит как резаный. Я подняла факел повыше, гляжу и вижу…

Голос Торгиль прервался.

Джек и Пега терпеливо ждали. Воительнице явно стоило немалого труда облечь в слова, что именно она видела. Солнце наконец-то проникло в тесную лощинку и разбудило семейство выдр. Звери проплыли вниз по ручью, как по команде нырнули — и вынырнули снова с серебристыми рыбешками в лапах. Люди на берегу не внушали им ни малейшего страха.

— Когда я была совсем маленькой, — давясь слезами, выговорила Торгиль, — я однажды выкапывала в лесу дикий чеснок и наткнулась на змеиное гнездо. Змеи там кишмя кишели: свивались в клубок, шипели, скалили клыки. Я побежала домой и получила хорошую взбучку за то, что не принесла чеснока. Вот что-то такое я в пещере и видела, только это гнездо было куда громаднее. Там извивались сотни и сотни змей, а в самой середине был Хейнрик. Змеи оплетали его руки и ноги, а одна прямо у меня на глазах обвилась вокруг шеи. Но не успела я ничего предпринять, как земля задрожала! Я в жизни ни с чем подобным не сталкивалась. Стены начали обваливаться, я не устояла на ногах. И тут что-то ударило меня сзади. Когда я пришла в себя, туннель, по которому мы пришли, обрушился, а в своде сверху зиял проем.

— А как же Хейнрик? — спросила Пега.

— Он погиб. Погребен под завалом камней. — Торгиль не поднимала головы.

— Он провалился в логово накера, — объяснил Джек. — Мы тоже чуть не угодили в ту же ловушку. Эта тварь похожа на гигантского клеща.

— Да нет же, на клопа! — настаивала Пега.

— Одином клянусь, это было змеиное гнездо, — уверяла Торгиль.

— Возможно, что все мы правы. Думается, накер принимает обличье наших худших кошмаров, — догадался Джек.

Глава 23

Бука

К тому времени солнце уже затопило лощинку. Рассказ Торгиль оставил по себе тягостное впечатление; Джек даже предложил дослушать окончание как-нибудь потом. Он загодя разложил по карманам недоеденный сыр и был прав: горшочки в форме грибов исчезли, словно их и не было.

— Как подумаю о том, что какое-то существо рыщет вокруг, а мы его и не видим, — так прямо мурашки по коже, — передернулась Пега.

— Но оно, похоже, вполне дружелюбно, — возразил Джек.

— Да, но на глаза-то оно не показывается! И как тут прикажете уснуть, если к тебе подкрадывается кто-то чужой? И с какой стати оно меня-то выбрало?

— Наверное, ты на вид самая вкусная, — предположила Торгиль.

— Перестань, — оборвал ее Джек.

Ему отчаянно не хотелось покидать уютную горную расселину. Она казалась такой безопасной — после шепчущихся деревьев и мха, едва не поглотившего Торгиль. Но выбора у детей не было.

Они двинулись дальше по длинной, узкой луговине между скалами и лесом. Никто не произнес ни слова. Никто, собственно, и не решал, идти ли дальше. Просто ничего другого в голову не приходило.

Позади остались тополевые, березовые, ольховые и ясеневые рощицы, где тут и там возвышались сучковатые, покрытые лишайником дубы да липы роняли жутковатую зеленую тень. Со временем Джек заметил, что солнце находится уже не позади, а с левой стороны. Они дошли до конца долины и теперь огибали горы с другой стороны. Никакого выхода по-прежнему не обнаружилось, а отвесные скалы казались непреодолимыми.

— Сдается мне, мы идем назад, — заметила Торгиль. — Я-то надеялась вернуться на корабль, вот только подземный коридор завалило.

Дети отдохнули немного у быстрого ручейка, и Джек поделил между всеми запасы сыра. С тех пор как он расстался с викингами, произошло немало всего интересного, так что он рассказал Торгиль и о своем возвращении в деревню, и о странствиях Барда в теле ворона по имени Отважное Сердце.

— Ах, Отважное Сердце? — воскликнула воительница. — Вздорная птица уверяла меня, что она на самом деле — Бард, но я подумала, она врет. Птицы вечно всякую чепуху болтают.

— А ты понимаешь птичью речь? — удивилась Пега.

Воительница коротко кивнула. Джек тут же вспомнил, что это умение Торгиль отнюдь не радует. Она, бывало, говорила, что птицы напоминают ей ораву пьяных викингов: ни на минуту не затыкаются.

— А вот он что говорит? — спросила Пега, указывая на зяблика, что пел-заливался в кустах бузины.

Торгиль прислушалась.

— «Все зудит. Все зудит. Все зудит». А вот тот отвечает: «И у меня, у меня, у меня». А тот, что на березе, высвистывает: «Птичьи вши, птичьи вши, у всех птичьи вши».

— И впрямь, если знать, о чем это они, так оно и не интересно ничуть, — фыркнула Пега.

Дети побрели дальше. Джек рассказал Торгиль о том, как Люси сошла с ума, о том, как был уничтожен монастырь Святого Филиана и как исчез Брут.

— Так это ты вызвал землетрясение? — потрясенно вскричала Торгиль.

— Я нечаянно. Я разозлился. А Бард учил меня: никогда не твори магию в гневе.

— Это же потрясающее умение! — восхитилась Торгиль. — Ты можешь обрушить на врагов лавину! Можешь играючи стереть с лица земли целую деревню!

— Да ну тебя! — буркнул Джек.

Он напрочь позабыл, как кровожадна юная воительница. Но в общем и целом день прошел вполне приятно: они с Торгиль по очереди рассказывали истории да вспоминали свои приключения в Ётунхейме. Лишь ближе к вечеру Джек заметил, что Пега давным-давно не участвует в разговоре.

Мальчуган огляделся в поисках подходящего для ночлега места, но на сей раз никакой уютной долинки поблизости не случилось. Значит, придется разбить лагерь прямо на скалах или укрыться под деревьями.

— Не пойду под деревья, — объявила Торгиль.

— Что, испугалась? — ядовито поддела ее Пега.

— Боятся только рабы, — прошипела воительница.

— Какая удача, что рабов здесь нет, — парировала Пега. — Я, например, пойду подыщу себе славную мягкую постельку среди мха. А тебе небось милее мерзнуть на камнях.

— Пега! — вскричал Джек, до глубины души пораженный.

Как это на нее непохоже: девочка никогда не задиралась первая!

Но Торгиль лишь фыркнула:

— Я сама выбираю себе битву. Не хочу проснуться и обнаружить, что надо мной склоняется невесть какое чудовище.

Пега демонстративно отошла к деревьям, хотя, как заметил Джек, расположилась не то чтобы у самых корней. Торгиль отыскала себе ровный каменный уступ.

— Слушай, ну это же просто глупо, — увещевал ее Джек. — Нам надо держаться вместе.

— Вот пусть она и идет сюда, — отрезала воительница.

— С места не сдвинусь, — тут же откликнулась Пега.

Джек переводил взгляд с одной на другую, отчаянно пытаясь придумать, как бы свести девчонок вместе. Он, хоть убей, не понимал, что послужило поводом к ссоре.

— Ну, по крайней мере, давайте истории рассказывать. У меня еще сна ни в одном глазу.

Девочки неохотно сошлись на полпути между выбранными стоянками. Место было не из лучших, сырое и топкое, ну да спасибо и на том. Да что за муха их обеих укусила? — недоумевал про себя Джек. Торгиль, конечно, язва та еще — вот когда она ни с того ни с сего мила и любезна, тогда и впрямь есть повод забеспокоиться, — но Пега-то, казалось бы, всегда кротка и услужлива!

— Я, например, вот о чем не прочь послушать, — объявила между тем Пега. — Мне бы очень хотелось узнать, как так вышло, что прославленная воительница едва не стала добычей мха.

— Хороший вопрос, — кивнула Торгиль. — И я, пожалуй, отвечу на него прежде, чем стемнеет.

Как выяснилось, после землетрясения воительница выбралась наружу сквозь пролом в своде пещеры. Оказавшись на вольном воздухе, она испытала такое облегчение, что решила сперва пойти поискать воды и только потом уже возвращаться. Торгиль нашла ручей — и задумалась о том, где бы раздобыть поесть.

— Все мои припасы, кроме одного только ножа, погибли при обвале. Я ждала, что охотиться будет непросто, но зверье оказалось на диво ручным. Прямо-таки бестолковым. Они едва ли не к руке подходили, упрашивая: ну убей меня!

— Ох, Торгиль, — вздохнул Джек. — Уже по одному этому признаку ты могла бы и понять, что оказалась в волшебном месте. Ты разве позабыла долину Иггдрасиля? Убивать этих животных не дозволено.

— Я была голодна, — не без раздражения возразила Торгиль. — По мне, так олененок, который садится рядом с изголодавшимся викингом, уже совершает самоубийство.

— Но ты ведь не… — ужаснулась Пега.

— Не нет, а да, — возразила воительница. — Но я не смогла найти дров для костра, чтобы зажарить тушу. Я попыталась отломить ветку-другую, но здешние деревья, они, должно быть, из железа сделаны. Все, что мне удалось, — это отсечь несколько жалких прутиков. Когда же я вернулась на прежнее место, олененок исчез. А мне померещилось, будто за мной наблюдают.

— Крошки-лепешки! — охнула Пега, обнимая колени.

— Не знаю, что это было: не человек, не животное, не тролль; ни с чем подобным я прежде не сталкивалась. Что-то холодное. Вроде дерева. Я ощущала его мысли. Оно не злилось. Оно просто хотело избавиться от меня: вот так же неспешно и терпеливо они каплют живицей на докучное насекомое.

Джек поежился. Он отлично помнил, как небрежно, словно играючи, Изгородь вокруг Дин-Гуарди вытянула ветку — и оцарапала ему лицо.

— Мне вдруг неодолимо захотелось прилечь. Я знала, знала, что если останусь на месте, то не найду в себе сил сопротивляться, — рассказывала Торгиль внезапно охрипшим голосом. — И я побежала. Или, если совсем уж точно, я словно обезумела.

— Как берсерк? — отозвался Джек.

— Ох, если бы! Берсеркствовать так весело — резать, рубить, грабить, что может быть лучше?… Ах, да что уж там… — Торгиль вздохнула. — Мною владела паника, а не боевое безумие.

Джек кивнул. Он знал: Торгиль утратила способность становиться берсерком после того, как выпила воды из источника Мимира.

— Я бежала… и бежала… и бежала. А когда останавливалась перевести дух, деревья смыкались вокруг меня, и я мчалась дальше, пока у меня не подкосились ноги. Я полосовала мох ножом и кричала: прочь от меня, прочь! Но оно никуда не торопилось. Наконец я уже не могла больше сражаться и рухнула наземь. Я чувствовала, как меня оплетают корни, как мох наползает на мои руки и ноги. Я слышала его мысли — похожие на лиственный перегной. Брр!

Торгиль задрожала всем телом. Джек обнял ее за плечи, ожидая хорошей оплеухи: Торгиль терпеть не могла жалости. Но воительница не противилась: видно, ей было по-настоящему плохо. Спустя какое-то время она оттолкнула его руку — и губы воительницы изогнулись в подобии свирепой улыбки.

К тому времени над долиной сгустился мрак. В бездонном темно-синем небе проглянули первые звезды, от луга потянуло влажной прохладой.

— Ну, что выберем? — спросил Джек. — Деревья или камни?

Пега сидела сгорбившись: ни дать ни взять громадная лягушка в пруду.

— После этой истории я к деревьям близко не подойду, — проговорила она, — но я подыщу себе отдельный камень.

— В толк не могу взять, что за муха тебя укусила, — резко бросил Джек. Рассказ Торгиль расстроил его куда сильнее, нежели мальчик хотел показать. — Ты хочешь побыть одна? Отлично. Вот и ищи себе отдельный камень в собственную собственность. А мы остаемся тут.

Джека слегка мучила совесть — наверное, не стоило отпускать Пегу одну, — но мальчик изрядно устал и ему меньше всего хотелось провести полночи за препирательствами. Торгиль нашла защищенную от ветра впадинку между двух валунов. Там друзья и свернулись калачиком, поболтали еще немного о Ётунхейме, а потом воительница заснула, но Джек лежал, глядя на полоску неба между камнями и пытаясь измыслить хоть какой-нибудь план. Неподалеку тихо всхлипывала Пега.

«Ох, клопы клятые, — выругался про себя Джек любимым Пегиным проклятием. — Надо бы пойти утешить ее, что ли».

Но тут вдруг послышался новый звук. Поначалу это был глухой ропот, вроде как шум реки вдалеке, но постепенно он нарастал. Сердце у Джека замерло в груди. Ропот распался на голоса — почти, хотя и не вполне, отчетливые. Пега безмолвствовала: даже рыдания стихли.

Джек опасливо поднялся на ноги. Полная луна заливала нездешним светом склон холма. Неподалеку сидела Пега, а повсюду вокруг нее между камней мельтешили тени, как если бы какие-то существа бегали туда-сюда.

— Прекрасная госпожа, — пели голоса. — Красавица из красавиц! Не плачь более, ибо мы с тобою. Мы восхищаемся твоей прелестью. Мы любим тебя.

— Джек? — хрипло позвала Пега.

Девочка была так перепугана, что голос отказывал.

— Торгиль, — прошептал Джек.

Он знал: помощь воительницы лишней не будет. Та мгновенно вскочила и выхватила нож.

— Вот что-то такое я утром и видела, только сейчас их вон сколько.

— Пега, мы уже идем! — крикнул Джек, беря посох на изготовку.

— Мы не замышляем зла, — шептали голоса. — Госпожа плачет, вот мы и пришли. Красавица из красавиц. Мы тебя любим.

— Они меня ощупывают, — пискнула Пега.

— Вы ее пугаете, — упрекнул Джек.

— Ты обидел ее, — обвиняюще зашуршали голоса. — Ты прогнал ее, и она плакала.

— Я ее не прогонял. Ей хотелось побыть одной.

— Не хотелось. Не хотелось! Ее одиночество взывало к нам. Жестокий грязевик!

— Джек, пусть они ко мне не лезут! — пожаловалась Пега.

— Вы слышали, что она сказала, — подхватил Джек. — Что бы вы там ни делали, прекратите немедленно!

— Нападем прямо сейчас? — шепнула Торгиль.

— Нет, пока не надо. Эй, послушайте, вы же в самом деле ее пугаете! — закричал Джек. — Выходите на открытое место и покажитесь нам!

— Такова твоя воля, о прелестнейшая?

Голоса звучали как шум ветра в кронах.

— Да! И перестаньте тянуть ко мне руки, — отрезала Пега.

И загадочные существа — сотни и сотни! — тут же послушно вышли из-за камней: так разом успокаивается вода и становится видно дно. Они окружили Пегу плотным кругом, но, по счастью, держались от девочки на некотором расстоянии. Джек понятия не имел, что ему делать. Ну как, ради всего святого, заставить этих созданий убраться восвояси?

То были совсем маленькие человечки; их одежды сливались с камнями, а кожа пестрела пятнами. Глаза были огромные и сонные, носы — две прорези над широкими безгубыми ртами, а волосы — точнее, жалкое их подобие — липли к влажным лбам. А еще у этих существ были длинные, приплюснутые на концах пальцы.

— Кобольды, — прошептала Торгиль.

— Тебе доводилось их видеть прежде? — тихо уточнил мальчик.

— Они заполонили корабль Олава, когда тот плавал вверх по Рейну. Пришлось даже позвать ведунью, чтобы от них избавиться.

— А они опасны?

— Нет, — помотала головой Торгиль. — Они горазды разве что на разные проказы да шалости и еще на руку нечисты.

— Нечисты на руку! — раздался возмущенный голос позади них.

Джек с Торгиль даже подпрыгнули от неожиданности. Одно из странных созданий подобралось пугающе близко.

— Нечисты на руку! Мне это нравится! И это — после всего, что мы для вас сделали: угощали вас всякими вкусностями да отвлекали Владыку Лесов в противоположном конце долины.

— А еще Олав рассказывал, они ужасно обидчивы, — добавила Торгиль.

— Я прошу прощения, — учтиво поклонился Джек. — Мы не хотели задеть ваши чувства. Мы бесконечно благодарны вам за помощь.

— Хмф! — фыркнуло существо.

— А вы не могли бы попросить своих спутников отпустить нашу подругу? Она в самом деле очень напугана.

— Мы ее не обижаем. Это вы заставили ее почувствовать себя лишней и ненужной.

— И нам очень стыдно, поверьте. Пустите нас к ней! — попросил Джек.

— Никто вас не держит, — насмешливо отвечало существо.

Джек с Торгиль подошли к тесному кругу кобольдов. Кольцо разомкнулось, пропуская их внутрь, и сомкнулось снова. Джек ощущал на себе взгляды сотен пар жабьих глаз. Бессчетные руки порхали по нему — он точно оказался в облаке мошек.

— Понимаю, почему Пега расстроилась, — буркнула Торгиль, тыкая локтем в чей-то живот.

— Ох, Джек, Джек! — зарыдала Пега, крепко обнимая мальчика, едва он наконец пробился к ней. — Зачем они все здесь? Зачем они за мной следят? Кто они вообще такие?

— Торгиль говорит, это кобольды.

— Не совсем так.

Рядом с Пегой внезапно возникло существо более крупное, в яркую крапинку. Девочка взвизгнула от неожиданности.

— Кобольдами нас называют в Германии. А здесь мы зовемся хобгоблины. Кое-кто именует нас брауни, или финодири, или просто буки — что лично мне особенно по душе.

— Так ты — бука? — еле слышно переспросила Пега.

— Возлюбленная госпожа, я не просто бука, я — самый главный Бука, правитель этого места.

— А я — его Немезида, — сообщил хобгоблин, что беседовал с Джеком и Торгиль до того.

— Да здравствует Бука и его Немезида! — закричали все прочие и закружились в ликующем танце — то появляясь, то исчезая.

— А что такое немезида? — проворчала Торгиль.

Неистребимое любопытство кобольдов воительницу отнюдь не радовало. Крохотные ручки пытались пощупать ее одежду, волосы, кожу. Торгиль в сердцах хлопала по шаловливым пальцам, но толку от шлепков не было. Маленькие существа только хихикали да снова брались за свое.

— При каждом короле непременно бывает немезида, — сообщил хобгоблин, гордо выпячивая грудь. — А кто еще скажет королю, что он неправ, или ведет себя глупо, или ленится. В противном случае король возомнит о себе невесть что. А у вас немезид разве нет?

— Боюсь, наши короли не любят, когда их порицают, — отозвался Джек.

— Разумеется, не любят! Порицания должны задевать за живое — иначе что в них толку-то?

— Наши короли убивают тех, кому случилось рассердить их, — пояснил Джек.

Над толпой повисло потрясенное молчание.

— Мне не послышалось — он правда сказал «убивают»? — прошептал кто-то из хобгоблинов.

— Мы этого не одобряем, но ничего поделать не можем, — вздохнул Джек.

— Отвратительно, просто отвратительно, — поморщился Немезида, ероша волосы длинными пальцами. — Но, надо признаться, я не удивлен. Все грязевики — дикари в лучшем случае.

— Ну полно, полно. Гостям грубить не следует, — запротестовал Бука. — Мы ужасно рады, что к нам кто-то зашел. В долине почти ничего не происходит, особенно со времен того чудовищного оползня. Вы непременно должны побывать в наших чертогах на празднике. У нас каждую ночь веселье!

— Ишь, подлизывается, — проворчал Немезида. Но вместе с прочими повел Джека, Торгиль и Пегу вдоль скал в ярком лунном свете.

Глава 24

Брачное предложение

Дети шли и шли в окружении толпы хобгоблинов: на побег надежды не оставалось. Они жались друг к другу, пытаясь согреться; дыхание срывалось с губ туманным облачком. Но вот наконец под ногами появилась тропа, вымощенная округлыми прозрачными камешками. В каждом из них играл лунный блик, так что казалось, будто в ночи мерцает дорога из дождевых капель.

— Что это за магия? — полюбопытствовала Торгиль, резко останавливаясь.

Несколько хобгоблинов от неожиданности врезались в нее.

— Это не магия, это лунные камни, — объяснил Бука.

Воительница тут же опустилась на колени и зачерпнула их горстью. Но камни растаяли в ее руках, превратившись в воду.

Джек пытался вспомнить все, что когда-либо слышал о хобгоблинах. Вот, кажется, у гоблинов (а гоблины и хобгоблины наверняка близкие родственники!) прескверная репутация в том, что касается детей.

— Вообще-то нам давно пора в путь, — убеждал мальчуган Буку. — Мы бесконечно признательны вам за любезное приглашение, но на нас возложено важное поручение, нам по гостям ходить некогда.

— Чепуха. Времени у вас сколько угодно, — возразил король хобгоблинов.

— Боюсь, что нет. Моего отца бросили в тюрьму. Если мы не вернемся в срок, его убьют.

— Посмотри на луну, — велел Бука.

Луна стояла полная и очень яркая.

«Да, но вчера ночью тоже было полнолуние», — вспомнил Джек, и по спине его пробежал холодок.

Под сонными веками темнели огромные глаза Буки. В них, как и в гальке, отражалась луна.

— Она встает каждую ночь, всегда безупречно круглая и никогда — изъеденная молью, как в вашем мире. Эльфы называют ее Серебряным Яблоком.

— Но как же… — начал было Джек.

— Когда эльфов изгнали с небес, им даровали власть останавливать время. В Земле Серебряных Яблок годовое колесо не вращается.

— То есть время здесь не движется? — спросила Пега.

Она тесно жалась к Джеку, крепко-накрепко вцепившись в его руку. За все то время, что они шли, девочка ни разу не ослабила хватки.

— Именно так, моя росиночка, — подтвердил Бука, пощекотав ее под подбородком.

Пега спрятала лицо на груди у Джека.

— Меньше слов, шире шаг, — пробурчал Немезида.

И поток хобгоблинов хлынул дальше, увлекая за собою Джека, Пегу и Торгиль так же легко, играючи, как река подхватывает и несет сухие листья. Дорога огибала гигантские валуны и постепенно поднималась все выше и выше, пока не привела к двери в склоне горы.

— Не к добру это. Внутри мы окажется в их власти, — заметила Торгиль.

— Да может, ничего страшного, — предположил Джек с сомнением. — Они же нас кормили.

— Кормили — или откармливали?

Бука постучался в дверь. Слышно было, как отпирают множество замков и снимают цепочки. Наконец дверь распахнулась. На пороге стоял мрачный хобгоблин с копьем.

— Ну наконец-то! Ужин сгорел до углей, — пожаловался он.

— А это мой сынуля, — гордо объявил Немезида.

Потолок и стены внутреннего коридора поросли мягко мерцающими грибами; в воздухе разливался приятный земляной аромат.

«Интересно, а грибы — съедобные?» — гадал Джек.

К тому времени он страшно проголодался.

«Наверное, все то, что светится, есть не стоит», — решил мальчуган, но пахли грибы чрезвычайно аппетитно.

Коридор вывел ко второй двери; ее открыл хобгоблин вида еще более недоброго.

— А это мой второй сынок, — хихикнул Немезида. — От одного его вида молоко сворачивается.

При виде зрелища, что открылось по другую сторону двери, Джек потрясенно застыл на пороге.

Внутри, насколько хватало глаз, раскинулась гигантская пещера. Над головой в воздухе горели огни — точно заплутавшие звезды. Джек попытался определить, что это такое, но было слишком далеко — не разглядеть, кроме того, оттенок пламени то и дело менялся. Мальчуган вскрикнул от изумления: несколько огней вдруг спикировали вниз и, ярко пылая, пронеслись над прибывающей толпой.

— Блуждающие огоньки, — объяснил король хобгоблинов. — Они ужасно любопытны.

Торгиль погрозила им кулаком, и сгустки пламени унеслись прочь.

Тропа повела вниз, к скоплению очаровательных домиков с соломенными крышами и огороженными двориками. Хобгоблинки в длинных платьях хлопотали над горшками и котелками. Младенцы в колыбельках размахивали ручонками. Повсюду, куда ни глянь, маленькие существа пряли шерсть, возделывали сады, работали по дереву, плели корзины — как самые обычные люди в деревнях. Джек разом приободрился. Вдалеке он различал поля и скотину. Казалось, в сердце горы прятался целый мир.

Бука вышагивал вперед, величественно кивая своим подданным; те радостно приветствовали владыку. Следом за ним шел Немезида и не скупился на насмешки и колкости.

— Вот ведь дурни безмозглые, — возмущался он. — Прямо подумаешь, они Владыку Леса приветствуют. Вот он — один из древних богов, а ты — всего-навсего хобгоблин, один из многих, который спит до полудня, а все остальное время баклуши бьет.

Джек точно разозлился бы не на шутку, вздумай кто-нибудь вот так насмехаться над ним. А Бука шествовал себе как ни в чем не бывало. Подданные, похоже, искренне его любили. То и дело кто-нибудь от избытка чувств кричал:

— Давай, Немезида, давай! Брани его похлеще!

В ответ Немезида раскланивался. Вот уж странный народ, право слово!

Толпа вернувшихся постепенно рассеялась: хобгоблины расходились по домам. Наконец остались только Бука, Немезида и дети. Их путь лежал к просторному чертогу с палисадником, обнесенному земляным валом. Вал был засажен грибами, причем явно рукою мастера: грибы образовывали красные, желтые, фиолетовые и белые узоры.

В палисадник высыпала толпа хобгоблинов; все громко выкрикивали приветствия и радостно подпрыгивали вверх-вниз. Дебелая дама ухватила Немезиду и смачно расцеловала его в обе щеки.

— Что, вернулся, старый пройдоха! Небось не вспоминал обо мне ни разу? — воскликнула она.

— А с какой бы стати? В кои-то веки на свободу вырвался, — отвечал Немезида, целуя ее в ответ.

И достал из кармана прелестный букетик фиалок.

— Небось помялись, — фыркнула хобгоблинка.

— От души на это надеюсь, — отозвался ее супруг.

Хотя Джек готов был поклясться: цветы выглядели великолепно.

Дама постарше суетилась над Букой.

— Ты ведь не угодил в неприятности, правда, Бученька?

— Не беспокойся, Мамуся! Владыка Лесов предсказуем как восход луны. Он был занят: приглядывал за тем, как корни деревьев разбирают оползень.

Тем временем Мамуся заметила Пегу.

— Вот теперь понимаю, что тебя так задержало! — воскликнула она, пылко обняла Пегу и привлекла девочку к груди, невзирая на ее сопротивление. — А ты у нас малышка с характером. Пойдем со мной. Уж мы избавим тебя от этих лохмотьев и нарядим — залюбуешься!

— Джек! — заплакала Пега, отчаянно отбиваясь.

— Простите, господин, но она напугана, — воззвал Джек к королю хобгоблинов.

— А кто же у нас тут застенчив и робок, уж не моя ли лесная фиалочка? — влюбленно заворковал Бука, выхватывая девочку из материнских объятий. — А что у нас тут за милый птенчик пугливо выглядывает из родного гнездышка?

— Никакой я тебе не цветок! И никакая не дурацкая птица! Ты меня того гляди задушишь! — закричала Пега.

Король поставил ее на землю и отступил на шаг с усмешкой во все лицо — а хобгоблины усмехаться умеют шире некуда, не преминул отметить Джек. Пега опрометью кинулась к нему и обняла так крепко, что мальчик едва не задохнулся.

— Вижу, я повинен в вопиющей неучтивости, — промолвил, церемонно кланяясь. Бука. — Я не понял, что ты ей брат. Вот уж никогда не подумал бы, что такая красавица приходится родней… ну да вы, грязевики, не виноваты, что с внешностью вам не повезло. Как бы то ни было, мне следовало прежде испросить твоего дозволения. Милый мой мальчик… тебя ведь Джеком зовут? Дорогой Джек, не окажешь ли ты мне великую честь, разрешив поухаживать за твоей восхитительной сестрицей, дабы мог я добиться ее благосклонности и взять ее в жены?

— В жены? — пискнула Пега.

Джек переводил взгляд с одного лица на другое. Все улыбались, женщины обменивались негромкими одобрительными возгласами.

— Эхм… гм… — пробормотал Джек, отчаянно пытаясь собраться с мыслями.

Пега бросилась наземь и залилась слезами, словно сердце ее разрывалось. Радостные возгласы тотчас же смолкли. Блуждающие огни любопытной стайкой слетелись к месту событий.

— Я-то думала… я-то думала, я давно примирилась с тем, что есть, — бурно рыдала девочка. — Всю свою жизнь я боялась поглядеться в ручей — и увидеть там свое отражение. Сколько раз, повстречав меня на дороге, прохожие отворачивались и плевали через плечо! Ни один хозяин не соглашался держать меня в доме, если его жена была беременна: а то как бы я младенца не сглазила. Я пыталась глушить в себе обиду. Я молилась, пытаясь понять, почему я такая. Почему? За что я проклята, почему родилась уродиной? Что я такого сделала, чем это заслужила?

Девочка в отчаянии раскачивалась взад-вперед. Все застыли на месте, Джек, Торгиль, хобгоблины; даже блуждающие огни словно оцепенели перед лицом такого горя.

— Брат Айден внушал мне, будто у меня прекрасная душа и в Небесах я воссияю как утренняя звезда. А Джек вернул мне свободу, и теперь я не рабыня. — Пега подняла взгляд, ее испещренное пятнами лицо светилось обожанием. — Я поклялась служить ему всю жизнь и никогда, никогда больше не жаловаться на судьбу. Но подобную жестокость я даже представить себе не могла! Никакой я не цветок. И никакой не птенчик. Никто не захочет на мне жениться; такое можно только в шутку сказать.

Бука присел на корточки рядом с Пегой и попытался взять ее за руку. Девочка резко оттолкнула его.

— Поганочка моя, не плачь, ну пожалуйста! Я вовсе не шутил. У меня и чувства юмора-то нет!

— Он говорит правду. Своими историями он даже галку не насмешит, — заверил Немезида.

— Сперва меня очаровал твой голос, — рассказывал Бука. — Я уж подумал, это королева эльфов вторглась в наши земли, и собирался уже… ну да неважно, что я там собирался. С эльфами мы никогда не ладили. Но стоило мне увидеть твое лицо, и я влюбился с первого взгляда. «Это все обманчивый лунный свет, — внушал себе я. — В лучах солнца она станет такая же, как любая грязевичка». Но вот занялась заря — и красота твоя засияла еще ярче.

Пега вскинула голову. Лицо ее было мокро от слез. Девочка вытерла нос рукавом, дрожа от волнения.

— Так ты все это время за мной подглядывал?

— Конечно! И кто бы удержался на моем месте? — воскликнул Бука.

Пега невесело засмеялась.

— Ну да… в твоих глазах… я, наверное, выгляжу очень даже соблазнительно.

Король хобгоблинов ухмыльнулся, подвижный рот растянулся от уха до уха. Крапчатая физиономия лучилась радостью.

— Ох ты, боже мой, — вздохнула Пега, вновь повесив голову.

Джек решил, что пора вмешаться.

— Возможно, я ей и не брат, господин, — объявил он, — но я со всей определенностью ее опекун. А в наших землях ухаживание длится неспешно. Даме нужно время, чтобы попривыкнуть к своему поклоннику.

Джек, конечно же, знал, что на самом деле это не так, но слышал о чем-то подобном в сказках.

— Брак — это ловушка, — перебила Торгиль. — Угодив в нее по дурости, девушка разом теряет все. Прости-прощай, сладкие радости битвы! Ей уже не бросать вызов яростным штормам и не пограбить всласть! Бедняжка проведет всю жизнь за унизительной работой — ей придется стряпать, ткать, шить, скрести да мыть, да еще и приглядывать за вонючими младенцами. В том нет чести. Нам с тобой нужно серьезно поговорить, Пега.

Все потрясенно уставились на воительницу. Наконец молчание нарушил Бука.

— Владыка Леса ее все-таки не забрал — а жаль! Но правила ухаживания я понимаю. Прости меня, моя ненаглядная полынная веточка, за излишнюю поспешность. — Хобгоблин завладел руками Пеги, и на сей раз девочка была слишком подавлена, чтобы его оттолкнуть. — Я стану ждать, сколько скажешь. Хоть всю жизнь, если понадобится.

Все присутствующие дамы восхищенно заохали, одна-две украдкой смахнули с глаз слезинки. Пега лишь удрученно глядела в пол.

— А теперь пора и за стол! — воскликнул Бука под аплодисменты и одобрительный гомон.

— Ну наконец-то, — буркнул Немезида.

Хобгоблины засуетились, забегали туда-сюда, расставляя столы на козлах и таща деревянные тарелки, ножи и ложки. Расставили что-то вроде гигантских желудевых шляпок, приплюснутых с одного конца устойчивости ради. Джек взял в руки одну такую шляпку и внимательно рассмотрел ее со всех сторон.

— С собственного дуба самого Владыки Леса, — похвасталась Мамуся.

— О чем Владыка Леса, разумеется, и не подозревает, — добавил Бука.

— Вы все время упоминаете про Владыку Леса, — промолвил Джек. — А кто он такой?

— Один из древних богов, — объяснил король хобгоблинов. — Он пришел сюда первым, вместе со Стариком-с-Луны, Диким Охотником и ярткинами.

— Он ненавидит людей за то, что люди убивают его детей, — объяснила Мамуся.

Вид у нее был мрачно-торжественный, и Джек понял, что перед ним — совсем не нелепая, бестолковая мамаша, как показалось на первый взгляд, но существо непостижимое и мудрое.

— А кто такие его дети? — тихо переспросил мальчик.

— Деревья, трава, мох, равно как и звери и птицы. Владыка Леса правит зеленым миром. К тем, кто причиняет вред его подданным, Владыка Леса питает неизбывную ненависть. Вот поэтому он и пытался забрать твою подругу Торгиль.

— Что такое? Что вы такое говорите? — встрепенулась девочка.

— Ты убила олененка, который тебе доверился, — объяснила мать Буки, ничуть не устрашившись ее гнева. — Никто не охотится на созданий Владыки Леса в самом сердце его королевства — даже мы. Звери поступают друг с другом согласно его законам. Олененок убежал бы от волка — но не от тебя. От такого предательства содрогнулся весь лес. Обитатели его стали чуть менее доверчивы. Царству Владыки Леса нанесен тяжкий удар.

— Вы знали, что Торгиль в опасности, и бросили ее на медленную смерть? — Джек уже успел проникнуться к хобгоблинам искренней симпатией, но оставить беспомощную жертву на съедение мху… это же бесчеловечно!

— Она заслужила эту участь. — В глазах Мамуси, похожих на два темных омута, не читалось ни тени сожаления.

— Зато мы спасли второго, — напомнил Бука, вероятно, желая развеять мрачный настрой, воцарившийся на празднестве.

— Очередной пример твоей непроходимой глупости, — отрезал Немезида. — Вьющиеся лозы уже тащили его в реку — и так ему и надо, за то, что пытался сквозь них прорубиться. И чем же он отблагодарил нас? Тотчас же принялся ныть и жаловаться, что мы, дескать, были чересчур грубы.

— Погодите-ка! — воскликнул Джек: в голову ему пришла счастливая мысль. — А его, часом, не Брутом звали?

— Вижу, ты его знаешь, — откликнулся Немезида.

— Знаю? — вмешалась Пега, впервые нарушив унылое молчание. — Это мой друг!

— Вот те на! — охнул Бука. — Лучше б мы его оставили у себя!

— Что вы с ним сделали?

— Ничего дурного, — поспешно заверил король хобгоблинов, попытавшись обнять Пегу за плечи.

Та решительно отстранилась.

Немезида неприятно рассмеялся.

— Мы дали ему то, чего он заслуживал. Будьте осторожны в просьбах, я всегда это говорил. Брут ни тени благодарности к нам не испытывал. «Ни-ни-ни-ни, Бруту это не по душе, ох, нет, совсем не по душе», — передразнил хобгоблин, ловко подделываясь под голос раба.

— Вы причинили ему какой-то вред, — обвинил хобгоблинов Джек, вскакивая на ноги.

Да, его бесили вечные Брутовы жалобы да неумолчный свист, но мальчик не желал ему зла.

— Ничего подобного! Мы спасли ему жизнь! — закричал Бука.

— Это я его выпроводил восвояси, — гордо заявил Немезида. — Его королевское идиотство желали удержать Брута в гостях, но мой долг — поддерживать в этой стране порядок. Нетрудно представить, какой хаос Брут учинил бы среди нас. Он же потомок Ланселота, а все мужчины этого рода умеют наводить чары на женщин.

— Будьте так добры, скажите нам, где он. — Бука оглянулся на Немезиду, тот чуть заметно покачал головой.

От внимания Джека это не укрылось.

— Брут хотел выбраться отсюда, ну, я и показал ему дорогу. Одним Небесам ведомо, где он сейчас, — проговорил Немезида.

— Если мы не сядем наконец за стол, еда совсем остынет, — перебила Мамуся. И дала знак помощникам нести угощение.

Джек собирался было запротестовать, но он проголодался до смерти, да и бедняжка Пега едва не теряла сознание.

Ужин превзошел все ожидания Джека. Сперва подали густой чечевичный суп с толстыми ломтями хлеба, приправленный укропом. Подрумяненная на огне репа плавала в благоуханном растопленном масле. Из рук в руки передавались громадные головки сыра. Но главным блюдом, несомненно, стали грибы. Отварные, жаренные во фритюре, соленые, запеченные в тесте — разнообразию не было конца и края. Джек даже не подозревал, что на свете существует так много разновидностей грибов — и что все они годятся в пищу.

— А вы уверены?… — опасливо начал он, когда на тарелку его смачно плюхнулся лиловый древесный гриб — ни дать ни взять кус мяса.

— В чем уверены? Что это вкусно? Ну конечно! — заверил Бука, уписывая лакомство за обе щеки.

— Грязевики наших грибов всегда побаиваются, — заметил Немезида. — Нет, иногда, конечно, случается и ошибиться…

Джек пригубил неведомый напиток из желудевой шляпки. Кажется, это была вода — со слабым привкусом сосновых иголок. Вода на удивление свежая. И холодная — что не могло не радовать в палисаднике, где горело столько факелов. Питье не то чтобы навевало сон — нет, но Джек почувствовал, как замедляется ход его мыслей. Он внимательно разглядывал желудевую чашечку. Какая красивая — ярко-коричневого цвета, и взгляд в ней словно тонет, погружается все глубже и глубже, достигает самого сердца…

— Сдается мне, что с тебя достаточно, — проговорила Мамуся, отбирая у Джека чашку.

И мальчуган с изумлением осознал, что лежит лицом вниз, уткнувшись в тарелку с лиловым грибом. Он приподнялся и сел, растерянно оглядываясь. С подбородка его капал грибной сок.

— Ха! Водичка-то в голову ударила! — возликовал Немезида.

— Ну полно, полно. Грязевикам… Прошу прощения, людям этот напиток зачастую впрок не идет, — вмешался Бука и приказал снова наполнить чашку Джека. — Обычная вода из пещеры принесет тебе куда больше пользы, — добродушно заметил он.

Джек осторожно отпил глоточек. Вода отдавала мелом и на вкус оставляла желать лучшего, но зато и в транс не погружала.

— Тот, первый напиток, считается редкостным угощением, — объяснила Мамуся. — Мы черпаем его из собственной заводи Владыки Леса, когда тому случается отлучиться. Пригубив питья, начинаешь думать долгие, неспешные мысли — словно дерево. Замечательно освежает — как хороший отдых.

— В рот не возьму того, что взято у Владыки Леса, — отрезала Торгиль, отодвигая чашку.

Лицо ее побледнело; надо думать, девочка вспомнила мох.

— Делу легко помочь, — заверил король хобгоблинов.

И велел наполнить чашки Торгиль и Пеги обычной водой из пещеры. Джек заметил, что среди сотрапезников уже несколько смотрят перед собой остановившимся взглядом и отрешенно улыбаются краем губ (насколько это возможно для хобгоблинов).

— Неразумно пить то, что делает вас беззащитными, — проговорила Торгиль, в свою очередь глядя на вкусивших волшебного питья. — Могут подкрасться враги.

Бука весело пошевелил ушами.

— Батюшки мои! Так ведь у нас нет врагов.

— Враги у всех есть, — возразила Торгиль.

— Только не у нас. Нас все обожают.

— Тогда зачем вы выставляете стражу у ворот? — не отступалась воительница. — Почему запираете двери на столько замков? И зачем вам вся эта скрытность?

Смех оборвался. Ярко вспыхнули факелы по краю палисада, парочка блуждающих огней, привлеченных внезапной тишиной, метнулась к месту событий.

— Но ведь есть еще эльфы, — объяснил Бука.

Глава 25

Омлет из лягушачьей икры

— Эльфы воруют наших детей, — рассказывал король. — А надобно вам знать, что эльфы думают только о наслаждении и ни о чем другом. Они и минуты прожить не могут без развлечений, и им приходится выдумывать все новые и новые забавы, потому что прежние так быстро приедаются. Когда-то, давным-давно, эльфы придумали себе потеху: подбрасывать наших детей людям. Кажется, вы называете их подменышами.

Джек вспомнил, как о том же самом рассуждал Бард.

«Подменышам до смерти страшно, потому что их силой выдернули из их родного мира, — говаривал старик. — Они впадают в слепую ярость и пронзительно визжат, сводя с ума тех, кто рядом».

«И всякий их поймет, — подумал Джек. — Если бы человеческое дитя внезапно проснулось в окружении хобгоблинов, оно бы обезумело от ужаса. Наверняка и с хобгоблинятами все точно так же».

— А наших детей эльфы отдают вам? — спросил мальчик.

Бука глубоко вздохнул, и женщины-хобгоблинки тихо заохали в ответ: точно стая голубей заворковала.

— Человеческих детей они держат у себя как домашних зверушек. Карапуз на поводке — это так модно! Его можно наряжать в забавные одежки и учить всяким смешным трюкам. Дети умнее собак, но не столь долговечны. Со временем они впадают в отчаяние — от недостатка любви. А когда ребенок перестает быть забавным, его бросают в лесу на поживу волкам.

— Какой ужас! — задохнулась Пега.

— Мой отец тоже однажды оставил меня волкам, — сообщила Торгиль.

— Вот уж не удивлен, — буркнул Бука. — Так вот, величайшее горе нашей жизни — это когда мы теряем наших вылупков (так мы называем детей). Тут не найдется ни одной семьи, которая не лишилась бы одного-двух малышей. Мы пытаемся закупоривать туннели. Мы выставляем стражу и устраиваем ловушки, но эльфы все равно к нам пробираются.

Хобгоблинов отличала раздражающая привычка моргать то одним глазом, то другим, а не двумя сразу, как люди. А будучи в расстроенных чувствах, как Бука сейчас, моргали они не только быстро-быстро, но еще и с перебоями. У Джека при взгляде на него даже голова пошла кругом.

В глубинах памяти Джека шевельнулась какая-то смутная мысль, что-то важное, что никак нельзя было позабыть, но от тепла, сытной пищи и, возможно, напитка Владыки Леса разум его словно притупился. А еще он бесконечно устал. Пега тоже клевала носом, и даже Торгиль то и дело резко вскидывала голову, пытаясь не заснуть.

На десерт подали громадный дымящийся пудинг, завернутый в ткань. Джеку смутно помнилось, что и он отведал немножко. То, что мальчуган принял за сливы, оказалось лиловыми грибами.

После ужина хобгоблины убрали со стола. Джек наблюдал за ними как в тумане. Он понимал, что вежливость велит помочь хозяевам, но ему отчаянно хотелось спать. Очень скоро орава юных хобгоблинов позвала его с собой, а Пегу с Торгиль между тем увели в другое место.

Спальные места представляли собою углубления, выкопанные в земляном полу небольшой боковой пещерки. Одну пещеру, как выяснилось, отвели для хобгоблинов-мальчишек, а другую — для девочек. Взрослые жили в собственных домах вместе с «вылупками». Выемки были выложены мягчайшей шерстью, и хобгоблины-подростки сворачивались клубком внутри, как кролики в норе.

Джек обнаружил, что не может толком вытянуть ноги — ступни торчат из выемки; ну да эта беда — не беда. Он так устал, что заснул бы на ложе из жгучей крапивы. Под сводами пещеры звучал могучий храп: точно «мычание» бычьих лягушек в летнем пруду. Шерсть пропахла грибами — а может, и хобгоблинами.

Джек резко сел и протер глаза. Вокруг скакали гигантские лягушки, радостно побулькивая, — как всегда, когда довольны жизнью. А в следующий миг мальчуган осознал: это же хобгоблины-подростки! Под самым потолком порхала стайка блуждающих огней.

— Утро, утро пришло! — завопил хобгоблиненок, приземляясь рядом с Джековой постелью. — Пора петь, плясать и веселиться!

Джек выбрался из уютного гнездышка. Голова у него раскалывалась, плясать не хотелось. Хобгоблиненок приглашающе подскакивал вверх-вниз; Джека аж затошнило.

Он поднялся на ноги — и тут же оказался в центре внимания. Его щупали и тыкали влажными пальцами, пока Джеку не захотелось отвесить очередному любопытствующему хорошего тумака.

— Где мой посох? — спросил мальчик, оглядывая пол рядом с выемкой.

У него давно вошло в привычку всегда носить посох при себе. Ничего ценнее у Джека не было; и, устраиваясь спать, мальчуган, конечно же, положил его рядом.

— Где мой посох? — повторил он.

Вместо того чтобы ответить, хобгоблинята подхватили его под руки и под ноги и ликующими прыжками принялись носиться по пещере.

— Пой, пляши и веселись! — верещали они.

Джек пытался высвободиться, но пальцы их оказались на диво цепкими.

— А ну, пустите! — заорал Джек.

— Грязевикам полезно порезвиться, — объяснил один из «похитителей». — А то они ужасно мрачные и вечно талдычат про грех. Надо радоваться жизни!

— Петь, плясать и веселиться! — защебетали остальные.

— Поставьте меня на землю!

Издали донесся сигнал рога: не заливистая треть охотничьего рожка, в который трубил иногда Джон Флетчер, но мерзкий блеющий звук.

— Завтрак! — завизжали хобгоблинята.

И высыпали из пещеры, таща за собою и мальчика. Рог заблеял снова.

Стол был заставлен дымящимися блюдами. Торгиль и Пега были уже там — растрепанные и недовольные. На крыше чертога Буки восседал какой-то хобгоблин, раздуваясь, словно лягушка-бык. Он выпускал воздух через ноздри, то расширяя их, то сжимая: он-то и производил тот неприятный звук, что услышал Джек.

— Знаешь, что эти гаденыши учинили под покровом ночи? — возмущалась Торгиль. — Сперли мой нож! Оххх, в этой их пище было что-то не то. У меня в ушах звон стоит: точно десяток воинов бьются на мечах.

Джек тоже чувствовал себя как-то странно. Когда он пытался сосредоточиться, пещера словно раскачивалась.

— Они еще и мой посох забрали.

— Вот видишь: замышляют недоброе, как пить дать! А я ведь говорила: в этой пещере мы как в ловушке, вот уж влипли так влипли! Да они нас просто-напросто откармливают!

— Зато свечу у меня не забрали, — вступилась Пега, демонстрируя всем свой плетеный кошель.

— А свеча-то им на что? — пожала плечами Торгиль. — Свечой голову врагу не оттяпаешь.

— Я не думаю, что хобгоблины хотят причинить нам вред, — настаивала Пега. — В конце концов, Брута-то они отпустили.

— Это они так говорят. А на самом деле, может, давно косточки обглодали — нам откуда знать?

Воительница сердито зыркнула на сбежавшиеся к завтраку орды хобгоблинов. А те в ожидании еды гикали, улюлюкали и барабанили по столам. Наконец появились Бука с Немезидой.

— Какое чудесное утро, моя росиночка! — воскликнул Бука, подсаживаясь к Пеге.

— Как скажешь. — И девочка отодвинулась к Торгиль.

— Так и скажу. Более того, повторю еще раз и еще. Какое чудесное, какое совершенно восхитительное утро!

— Когда он этак соловьем разливается, можно не сомневаться: еще до заката дождь хлынет как из ведра. Словом, погоды жди не то что собачьей — крысячьей да лягушачьей.

Мамуся и супруга Немезиды внесли подносы. Хобгоблииы радостно загомонили.

— Мамуся приготовила для нас кое-что особенное — омлет из лягушачьей икры.

— Уррааа! — завопили собравшиеся хобгоблины, топоча ногами.

Торгиль зажала уши.

— Омлет из лягушачьей икры? — не поверила Пега.

— Из самой-самой свежей, — заверил король, кладя ей на тарелку подрагивающий зеленый кус.

— Попробуешь — так и сам запрыгаешь от восторга, — заверил Немезида, отрезая смачный ломоть для Джека. — Что, понял, в чем соль шутки? Ха-ха-ха! Икра-то лягушачья! Запрыгаешь — ну прямо как лягушка!

— Понял, — заверил Джек.

Перед глазами его по-прежнему все плыло.

— А чего тогда не смеешься? У вас, грязевиков, никакого чувства юмора нет!

— Мне не до смеха, — отрезал Джек, начиная терять терпение. Непрестанный шум действовал ему на нервы, к горлу подступала тошнота. — Я же сказал: нам поручена важная миссия. Владычица Озера унесла из Беббанбурга всю воду. Наша задача — одна из многих — вернуть ее.

— Вот и Брут рассказывал ту же слезливую историю. Прямо можно подумать, мне не все равно, — фыркнул Немезида.

— Ты не понимаешь! Моего отца удерживают в заложниках. Если я не верну в город воду, его убьют. Ох, ну почему вы ничего не желаете слушать?

Застольная болтовня разом стихла. Все взгляды обратились к Джеку. Бука попытался было завладеть рукой девочки, но Пега досадливо ее отдернула. Джек поднялся на ноги и отвесил хозяину поклон.

— Мы благодарны за ваше гостеприимство, господин, но нам никак нельзя задерживаться.

— Что за вздор! Вы же только что прибыли, — возразил король хобгоблинов. — Мы уже наметили для вас великое множество развлечений: тут и ярмарки грибов, тут и стрижка скрытношерстных овец, тут и состязания прыгунов, и выступления певческого клуба. Мы никак не можем вас отпустить.

— А мы никак не можем остаться. И еще одно: где мой посох и где нож Торгиль? Прошлой ночью эти вещи были при нас, и вы их отобрали! — Джек отбросил всякую вежливость.

Хобгоблины раздулись от негодования и зашипели как рассерженные кошки.

— Ты обвиняешь нас в воровстве? Нас? Ваших благодетелей? — завопил Немезида, подпрыгивая вверх-вниз на скамейке.

— Не то чтобы, — запротестовал Джек, устрашившись того, какую бурю гнева ненароком вызвал. — Возможно, вы их просто ненадолго позаимствовали?

— Я уже говорил тебе и повторю снова: время здесь стоит на месте, — прорычал Бука. — Здесь — Земля Серебряных Яблок. Мы, счастливцы, живущие в ее пределах, не стареем — разве что выбираясь в Срединный мир. Когда вы уйдете — если уйдете, — вы вступите в поток жизни в той же самой точке, в которой его покинули. И сможете продолжить свой поход. А теперь извинись перед Мамусей. Твои оскорбления не на шутку ее расстроили.

Джек не знал, что и делать. Не приходилось сомневаться: они в самом деле пленники. Чего доброго, он и девочки проведут тут месяцы, может, даже годы. Станут ли они старше? Смогут ли они повзрослеть?

— Я жду, — топнул ногой Бука.

Джек проглотил слова возмущения, что так и рвались с языка. Они в этой пещере словно в ловушке, без оружия, без союзников, и единственная их надежда бежать напрямую зависит от дружеского расположения хобгоблинов. Как-нибудь со временем («А уж времени у них хоть отбавляй», — горько подумал Джек) они отыщут выход, которым воспользовался Брут.

— Приношу свои искренние извинения, Мамуся, — проговорил Джек, в отчаянии сжимая кулаки. — Я не хотел задеть твоих чувств. Омлет из лягушачьей икры просто восхитителен.

— Ну, это уж чересчур, — буркнула Торгиль, но Мамуся расплылась в довольной улыбке, мир был восстановлен, и над столами вновь поднялся веселый гомон.

Глава 26

Мальстрем

Джек, Торгиль и Пега томились в плену, переходя от одного оттенка уныния к другому. Неделя за неделей они исследовали пещеру, причем за ними по пятам неотступно ходила орава хобгоблинят. Им дозволяли некоторую свободу, но совсем одних не оставляли. Торгиль то и дело впадала в ярость, и подростки благоразумно держались за пределами досягаемости ее кулаков.

Под сводами пещеры роились блуждающие огни, так что в недрах горы было светло как днем. Однако ж не совсем. В этом свете чего-то недоставало. Джек это чувствовал, хотя и не знал доподлинно, чего именно не хватает. Здесь не росло ни лиственных растений, ни травы, ни мха. Вместо того люди и хобгоблины проходили через обширные грибные поля. Иные грибы вымахали размером с дерево, и у подножия их озерами разливался полумрак. Даже тени вели себя непривычно: метались туда-сюда, следом за порхающими огоньками.

Грибы здесь росли всех мыслимых форм и расцветок. От них разливался сырой, затхлый запах, что действовало Джеку на нервы. Благодаря наставлениям Пеги мальчуган уже понял: не все грибы съедобны. От красных в крапинку снятся кошмары; круглые и лиловые, что Джек принял за сливы, притупляют разум.

Бука предостерегал Пегу против ядовитых грибов, когда вовремя вспоминал об опасности, а когда забывал, долго и пространно извинялся.

— Людям и хобгоблинам не всегда годится в пищу одно и то же, — объяснял он. — Мы, например, не притрагиваемся к пастернаку. От него потом во рту неделями зудит.

Внезапно что-то с размаху ударило Джека в живот. Он сложился вдвое, хватая ртом воздух.

— Что это было? — закричала Торгиль, машинально потянувшись к ножу и не находя его. — Клянусь Тором, без оружия я чувствую себя все равно что голой!

Она сорвала гриб и швырнула его в незримого противника.

— Это скрытношерстные овцы, — объяснил какой-то хобгоблиненок. — Следите за тенями, что появляются непонятно откуда.

Пега опустилась на колени рядом с Джеком.

— Сейчас все пройдет, — тихо успокаивала она. — Я-то знаю, каково это, когда тебя с ног сбивают.

— Да где же эти негодные твари? — негодовала Торгиль.

— Ненавижу… овец… — прохрипел Джек, держась за живот.

Спустя несколько минут он сумел-таки рассмотреть сгустки клякс, повисающих в воздухе.

— Ну и зачем держать невидимую скотину? — недоумевал он.

— Ради невидимой шерсти, — откликнулся хобгоблин. — Благодаря ей мы выбираемся в большой мир никем не замеченные. Видели бы вы наши плащи — или, точнее, не видели бы!

Гоблиненок от души расхохотался собственной шутке. И резво запрыгал прочь от сгустков клякс, что хищно подкрадывались к нему.

Когда Джек наконец отдышался, все двинулись дальше. Маленький отряд забрел в самые глубины пещеры; жилища хобгоблинов остались далеко позади. Во всех направлениях отсюда ответвлялись боковые коридоры. Да их за много лет не исследуешь, угрюмо размышлял Джек; и как знать, что за твари таятся во мраке?

Тут и там поднимались известняковые колонны, призрачно мерцающие в свете блуждающих огней. На переливчатых нитях раскачивались светляки. Гигантские пещерные пауки разбегались по темным углам.

— Они мне накеров напоминают, — поежилась Пега.

— Большинство накеров мы повывели, — заверил кто-то из хобгоблинят. — Есть такое правило: если блуждающий огонек замер у входа в туннель и не летит дальше, лучше и нам туда не соваться.

Наконец в самом дальнем конце пещеры глазам открылось черное озеро. Здесь не росло ни грибов, ни чего бы то ни было живого; даже блуждающие огни не отваживались порхать над темными водами. Озеро уходило вглубь, в сгущающийся мрак, и терялось в непроглядной тени. Джеку оно сразу не понравилось.

— Я бы по этим водам плавать не стала, — заметила Торгиль.

— Бука решил, тебе это понравится, — обратился хобгоблиненок к Пеге, указывая на хрустальный уступ, нависший над водой: прозрачный как стекло и не толще ледяной корки.

— Это… потрясающе, — промолвила Пега.

Джек видел: девочке по-настоящему боязно.

— Пройди по нему, — предложил кто-то из хобгоблинят.

— Нет уж, спасибочки, — замотала головой Пега.

— Это совершенно безопасно, если не прыгать вверх-вниз.

Юный хобгоблин прошел по уступу из конца в конец и вернулся обратно. При каждом его шаге хрусталь вызванивал новую ноту. Вода подрагивала в ответ. От центра расходилась мелкая зыбь, образуя прихотливый узор, точно спицы колеса.

— Какая прелесть! — восхитилась Пега.

— Если пройтись туда-сюда, узор меняется, — подсказал хобгоблиненок.

Но Пега по-прежнему робела.

Торгиль, презрев осторожность, храбро вышла на уступ — и топнула ногой.

— Нет! — завизжали хобгоблины, в беспорядке устремляясь к скалам.

Под сводами пещеры эхом отозвалась одна-единственная музыкальная нота. Она звучала все громче, все мощнее, вода всколыхнулась, в центре возникла воронка. Все озеро пришло в движение.

— Иди скорее сюда! — закричал Джек.

Торгиль стояла на хрустальном уступе, и волны вспенивались у ее башмаков.

— Да это ж мальстрем, — расхохоталась воительница.

— Убирайся оттуда! — Джек выбежал на хрустальный уступ и потащил девочку назад.

А водоворот — или мальстрем, как назвала его Торгиль — набирал силу. Он ревел как рассерженный зверь, закручивался все стремительнее, черная дыра в центре делалась все глубже. Что там внутри, Джек не видел. Да и смотреть не хотел. Он был слишком занят — карабкался по камням и помогал Пеге взобраться повыше. Хобгоблины встревоженно тараторили на своих «насестах».

Но постепенно вода успокоилась. Рев стих, зияющий провал затянулся. На месте водоворота мерцала лишь легкая рябь.

— Клянусь девятью морскими ведьмами, приключение что надо! — ликовала Торгиль. — А то эта пещера — сплошная тоска! Да здесь ровным счетом ничего не происходит! Каждый новый день похож на предыдущий, одни и те же навязшие в зубах шутки повторяются снова и снова.

Джек не мог не согласиться с ней. Слишком просто было скатиться к бесконечной рутине, которая притупляла разум точно так же, как и грибы, которых мальчик научился избегать.

Подростки-хобгоблины обступили Торгиль, заламывая руки.

— Никогда не топай по хрусталю. Ох, нет, нет, нет, только не это, — стонали они. — Мы лишь легонько по нему постукиваем, чтобы полюбоваться на чудесные волны. Топать ни в коем случае нельзя. Ни за что и никогда.

Теперь, когда озеро вновь успокоилось, хобгоблинята увлеклись игрой. Они постукивали по хрустальному уступу и легко прикасались к нему, вызывая к жизни каскады чудесной музыки. Великолепное было зрелище, но хобгоблины все испортили своим пением. Они раздувались точно тот хобгоблин, что созывал всех к завтраку, и издавали отвратительные жалобные вопли.

Джек, Торгиль и Пега отошли за известняковую гряду, пытаясь отгородиться от чудовищного шума. Пега передернулась от отвращения.

— Бука называет их музыку «волынием». По мне, так оно хуже волчьего воя, когда ты один-одинешенек в лесной чащобе.

— Хуже волчьего воя? — эхом отозвался Джек.

Слова эти прозвучали до странности знакомо. Вот уже много дней у самой грани сознания подрагивали некие воспоминания… о чем?

— Звезды мои! Именно эти звуки слышал отец, когда похитили мою сестру!

И тут Джек припомнил, в каких словах отец описывал странных человечков: все пятнистые да крапчатые, точно травяной ковер в лесу. Шныряют вокруг, в глазах так и рябит: то покажутся, то сольются с листьями, то снова появятся. Да на них же были плащи из шкуры скрытношерстных овец, внезапно догадался Джек.

— Мою сестру украли хобгоблины! — закричал он.

— Кажется, Бард сказал, что это были «пэки», — напомнила Пега.

— И хобгоблинами Бард их тоже называл. Как я мог позабыть?

— Вот и у меня в голове все смешалось. Это все треклятые грибы виноваты. Как думаешь, девочка все еще у них?

Джек лихорадочно размышлял. В этом громадном подземном мире его сестру могут прятать где угодно. А если он и отыщет пленницу — как ее отсюда вывести? Если уж на то пошло, как им самим спастись — и ему, и Пеге, и Торгиль?

— Прямо-таки не знаю, с чего начать, — промолвил он.

— А почему ты просто-напросто не спросишь хобгоблинов, где твоя сестренка? — подсказала Пега.

— Вот так вот взять и спросить? — в один голос откликнулись Торгиль и Джек.

— Они не желают нам зла.

— Не желают зла? Они всего-то навсего нас разоружили и держат в плену! — фыркнула Торгиль.

— Слушая Буку и Мамусю, я много чего узнала, — объяснила Пега. — Сдается мне, они искренне желают нам счастья. Они, конечно, прикидываются, будто смертных терпеть не могут, и называют нас «грязевиками», но в глубине души они нами восхищаются. Вы разве не заметили, как похоже это поселение на наши деревни? Хобгоблины во всем нам подражают. У них одежда такая же, как у нас, такие же дома, те же занятия и те же развлечения. У них в садах цветы расти не могут, так они и то нашли выход: сажают красные, желтые и зеленые грибы.

Джек ушам своим не верил. Он потратил столько времени на поиски выхода, а на хобгоблинов внимания почти что и не обращал. А ведь пещера и впрямь — точная копия деревни. Зачем нужны крытые соломой крыши там, где дождь не идет? Зачем носить шляпы — а мужчины-хобгоблины ходили собирать грибы не иначе как в шляпах, — если солнце здесь не светит?

— Но на что им сдались мы? — недоумевал Джек.

— Да наш приход — самое интересное, что у них приключилось за бог весть сколько времени, — объяснила Пега. — Ты же видишь, как здесь скучно. Ничего и никогда не меняется. Мамуся говорит, что это — оборотная сторона счастливой жизни в Земле Серебряных Яблок. Однообразие сберегает жизнь — и одновременно ее разъедает. Каждый день повторяется до бесконечности, пока жители не впадут в транс, от которого уже не пробудятся. Чтобы встряхнуться и взбодриться, хобгоблины то и дело выходят в Срединный мир.

Чудовищное «волыние» смолкло; Джек слышал, как хобгоблинята встревоженно зовут их по именам.

— Мы сегодня же спросим про мою сестренку, — решил он. — Но сперва пусть Пега задобрит Буку своим пением.

Глава 27

Орешинка

Тем вечером Пега спела «Веселого мельника» и «Рыцаря-обманщика», а затем — балладу «Старик-с-Луны»: этой песни Джек прежде не слышал. Старик-с-Луны спустился вниз собрать дров для своего очага и, опираясь на рогатый посох, ходил-бродил тут и там. Странная была история, в чем-то даже жутковатая. И где только Пега ее выучила, размышлял мальчик.

— Мне случалось беседовать со Стариком-с-Луны, — заметила Мамуся, когда песня отзвучала. — Он много чему может научить тех, кто готов терпеть его общество.

— Так, значит, он вправду существует? — подивился Джек.

Он-то полагал, что Старик-с-Луны — не более чем легенда.

— Он — один из древних богов. Он обречен странствовать в ночном небе один-одиненешек; быть с ним — все равно что затеряться в бескрайнем море, где ни одна звезда не укажет тебе путь. Зеленый мир он навещает лишь при лунном затмении, и речи его безрадостны и тревожны.

— Не нравятся мне эти ваши с ним беседы, — заметил Бука. — Ты потом долго плачешь и никак не можешь утешиться.

— Знание всегда приобретается дорогой ценой, — отозвалась Мамуся, невозмутимо поблескивая глазами. — Я получаю вести о широком мире от ласточек, что навещают внешний лес. У Старика-с-Луны других способов узнать о нем нет. Темными ночами летают только совы, а они глупы и угрюмы.

Глаза Джека расширились. Он вспомнил, как Бард серьезно беседовал о чем-то с ласточкой в окне Дин-Гуарди.

— Ты, наверное, бард? — опасливо спросил он.

Мамуся рассмеялась.

— Ну, это ты мне льстишь. Я, конечно, переняла кое-что по мелочи у мудрых, но я слишком ленива, чтобы посвятить подобным изысканиям всю жизнь.

Джек не поверил ни единому слову. Матушка Буки кто угодно, только не лентяйка! Похоже, она знала много такого, чем не спешила поделиться.

— Надо бы нам взбодриться после всех этих россказней о Старике-с-Луны, — вмешался король. — Пега, любовь моя, спой нам Кэдмонов гимн.

Девочка с улыбкой послушалась. Ее волшебный голос взлетал к сводам, туда, где завороженно застыл целый рой блуждающих огней. Из ближайших домов стали появляться хобгоблины. Они подходили ближе по двое, по трое, пока наконец палисад не обступило плотное кольцо. Когда же Пега умолкла, раздался дружный вздох — точно ветер пронесся по лесу.

— Душенька ты моя ненаглядная! — вскричал Бука. — Просто выразить не могу, как ты меня осчастливила. Проси чего хочешь — я все исполню!

— Вот ты и вляпался, — пробурчал Немезида. — Ей небось твое сердце подавай вместе с печенкой.

— Сперва я расскажу вам одну историю, — начала Пега. — Давным-давно мама Джека родила девочку. К несчастью, бедняжка так расхворалась, что ходить за ребенком пришлось другой женщине. Позже, когда мама Джека поправилась, его отец пошел забрать ребенка, а на обратном пути задержался пособирать орехов.

При упоминании орехов все хобгоблины резко выпрямились и насторожили уши.

— Отец Джека повесил корзинку с малышкой на дерево, для вящей безопасности, а потом случилось ужасное. Набежала целая орава крохотных человечков — и украла ребенка. Отец Джека попытался их догнать, да куда там!

— Ты опять за свое? — заворчал Немезида. — Ты смеешь обвинять нас в воровстве?

— Про вас я ни слова не сказала, — парировала Пега. — Но ты прав. Это были хобгоблины. Отец Джека чуть с ума не сошел от горя. А еще он знал, что известие это разобьет сердце его жены.

Мамуся утерла глаза краем передника. Женщины сочувственно заворковали.

— Но — удивительная вещь! — когда отец Джека вернулся к корзинке, внутри обнаружилось другое дитя. Прелестная девочка — и при этом эгоистка до мозга костей, как выяснилось впоследствии.

— Люси не такая уж плохая, — вступился Джек.

— Ей есть к чему стремиться, — заметила Торгиль. — Надо ей почаще взбучку задавать, как когда-то мне, — чтоб характер закалился.

— Я еще не закончила, — нахмурилась Пега. — Отец Джека отнес чужого ребенка домой и ни словом не обмолвился о случившемся; лишь спустя много лет он рассказал все как есть. Так вот, просьба моя такова. — Девочка подбоченилась и устремила взгляд на короля. — Я хочу, чтобы нам вернули сестренку Джека: мы заберем ее домой.

Над толпой повисло мертвое молчание. Десятки блестящих черных глаз неотрывно уставились на Пегу; никто не шевелился. Даже блуждающие огни словно застыли. Наконец Мамуся глубоко вздохнула.

— Я знала, что добром это не кончится, — промолвила она. — А я ведь тебе говорила: «Не подражай эльфам». Они ж порочны до мозга костей.

— Но, Мамуся, я всего-навсего хотел отплатить им их же монетой, — запротестовал Бука. — Я забрал у эльфов их отродье и уложил младенца в бесхозную колыбельку. Я подумал, пусть эльфы на своей шкуре испытают, каково это — потерять дитя.

— Да ничего эльфы не поняли, — возразила Мамуся. — Зато только у нас прибавилась новая забота: что делать с младенцем, которого ты забрал из корзинки.

Джек затаил дыхание. Неужто его сестренку отдали эльфам — чтобы ее водили на поводке?

Мамуся хлопнула в ладоши, и перед ней тотчас предстал молоденький хобгоблин.

— Ступай в дом к Опенкам и приведи сюда дитя человеческое, — приказала она.

Джек облегченно выдохнул. Его сестра действительно у хобгоблинов, и сейчас он ее увидит! События развивались так стремительно, что у мальчика просто голова шла кругом. Как малышка выглядит? Что за жизнь она вела? Десятки вопросов вертелись у него на языке, да только от потрясения он словно онемел. Да и все остальные молчали.

Вдалеке показалась чета хобгоблинов: они спускались по тропке с каменного уступа. А впереди них, пританцовывая, бежала девчушка. Но было еще слишком далеко — не разглядеть.

Толпа, собравшаяся перед чертогом Буки, расступилась. Хобгоблинка плакала, муж обнимал ее за плечи. Девчушка внезапно притормозила — и опрометью кинулась обратно к ним. Чета хобгоблинов крепко обняла девочку, каждый взялся за тонкую ручонку — и вывел малышку вперед. Она и впрямь казалась куда младше Люси: ей было года четыре, не больше.

— Вот твоя сестра, — обратилась Мамуся к Джеку. — Мы назвали ее Орешинкой.

Девочка недоуменно уставилась на Джека.

— Грязевик! — закричала она. — А вот и еще! Ах, как здорово! Где вы их раздобыли?

— Я так и не сказала ей правду, — зарыдала хобгоблинка.

— Мы тоже молчали, миссис Опенок, — кивнула Мамуся.

Орешинка, танцуя, перебегала от Джека к Торгиль и от Торгиль к Пеге.

— А вот эта хорошенькая, — восхитилась девчушка, указывая пухлым пальчиком на Пегу.

— Так о чем вы ей не сказали? — с трудом выговорил Джек.

Орешинка походила на отца как две капли воды: крепкая, коренастенькая, с решительным взглядом. Глаза ее были серыми, а не фиалковыми; волосы — темно-русыми, а не золотыми, как полуденное солнышко. Она не порхала, словно легкий пух. Она резвилась и прыгала, точно щенок на неуклюжих лапах. Никто и никогда не принял бы ее за потерявшуюся принцессу.

Но девчушка была по-своему мила: круглые розовые щечки сияли здоровьем, густые волосы торчали во все стороны.

— Мы так и не рассказали ей, что она — не хобгоблинка, — объяснила Мамуся.

Джек просто рот открыл от изумления. Как Орешинка может не понимать, что она непохожа на других детей? Ей ведь хоть раз да доводилось видеть свое отражение в речке либо замечать, что руки у нее — не в крапинку. Ну да она же совсем мала, а маленькие дети обычно таких вещей не замечают.

— Орешинка, — позвал Джек.

Девочка подбежала к нему; Джек опустился на землю с нею рядом.

— Орешинка, я твой брат.

— Еще чего! — рассмеялась она.

— Мы же похожи! У нас волосы, глаза, тела — все одинаковое. Посмотри на свои руки. Пальцы у тебя вовсе не длинные и тонкие, как у хобгоблинов. И не липкие на концах. Ты — девочка-грязевичка.

— Фу, какой глупый! Конечно, я хобгоблинка — вся в маму с папой! — Девочка указала на чету Опенков. — Ты мне не нравишься, а вот она — милая.

Орешинка вновь подбежала к Пеге; та подхватила девчушку на руки.

— Ой-ей! А она тяжелее, чем с виду кажется, — охнула Пега, вновь опуская девочку на землю.

— Она всю жизнь прожила у Опенков. Они потеряли своего единственного ребенка незадолго до того, как Орешинка к нам попала, — объяснила Мамуся.

«"К нам попала", хм. Скажите уж, "незадолго до того, как мы ее украли"», — подумал Джек.

Но вслух ничего не сказал. В перепалку ввязываться не стоило.

— Но если здесь время недвижно, Орешинка так и осталась бы младенцем, — здраво рассудил мальчуган. — Но она же подросла. Как такое возможно?

— По-твоему, мы держим ее взаперти, точно птичку в клетке? — вознегодовал мистер Опенок: тощий, сутулый, унылого вида хобгоблин. — Вылупкам необходим свежий воздух. Мы часто водим ее в поля Срединного мира.

— Нам там тоже нравится, — подхватила миссис Опенок. — Мы — дети Срединного мира, а не Земли Серебряных Яблок. Порою нас так и тянет навестить горы нашей юности, пусть даже это означает, что мы постареем.

— Многие хобгоблины отказываются покидать родные края, — добавил Бука. — Вот, например, кобольды вполне счастливы в темных чащах Германии, а домовых ничем не заманишь прочь от их очагов. Сюда перебрались только мы.

Джек не сводил глаз с Орешинки; разум упрямо отказывался признавать очевидное. Девочка походила на самого обыкновенного человеческого ребенка, а вела себя в точности как хобгоблин. Скакала и прыгала по-хобгоблински, улюлюкала по-хобгоблински и «глипчала» совершенно по-хобгоблински. «Глипчать» означало издавать неописуемо мерзкий звук, нечто между кваканьем и отрыжкой: хобгоблины производят подобные звуки, когда счастливы.

— Нам придется привыкать друг к другу, — проговорил Джек.

— По счастью, времени у нас достаточно, — отозвалась Мамуся.

— Все время мира к нашим услугам, — согласился Бука.

— Ничуть не бывало, — возразила Пега. — Я попросила вернуть нам сестренку Джека, чтобы мы забрали ее домой.

— Вы не заберете мою малютку! — внезапно вскричала миссис Опенок. — Я заботилась о ней всю ее жизнь, я так ее люблю! Ох, нет, нет, нет, это было бы слишком жестоко.

— Мы подождем несколько дней, — пообещал Джек.

— День, месяц, год — какая разница? — рыдала миссис Опенок. — Я же не стану любить ее меньше. Ах ты, моя ненаглядная, головастик мой, моя барабашечка, они хотят тебя отобрать!

Она крепко прижала к себе девочку; та расплакалась.

— Вы ее не получите, и точка! — прорычал мистер Опенок, с силой ударяя кулаком по ладони.

— Она моя сестра! — закричал Джек.

— А ну прекратите немедленно, — приказал Немезида, вклиниваясь между ними двумя. — Клянусь Великой поганкой, Опенок, ты ведешь себя как грязевик!

— Прости, Немезида, но уж больно оно меня за живое задело, — извинился хобгоблин. — Когда мы потеряли своего малыша, Орешинка стала ответом на наши молитвы. Я не могу ее так просто взять и отдать.

— Давайте-ка все переведем дух, — посоветовал Немезида. — Уже спать пора; а утро вечера мудренее, как говорится. Мамуся! Уж не видел ли я, часом, в кухне корзины с яблоками?

— Видел-видел, — кивнула мать Буки. — И собраны они с лучших деревьев Владыки Леса — тот как раз возился с оползнем в другом конце долины. А теперь они испеклись и медом политы.

— Превосходно! Орешинке, конечно же, пойдет на пользу, если все помирятся. Ничего нет хуже для вылупков, когда взрослые ссорятся. — Глаза Немезиды были глубоки и безмятежны, как лесные заводи; его слова, словно по волшебству, унимали гнев и утихомиривали страсти.

Джек гадал про себя, а кто же истинный правитель этого королевства — Бука, Мамуся или Немезида? Или они трудятся сообща — и каждый делает то, в чем преуспел лучше всего?

Орешинка понемногу успокоилась и устроилась поудобнее на коленях у миссис Опенок. И показала Джеку язык.

Глава 28

Святой Колумба

Все сидели за столом и попивали сидр. Сидр слегка отдавал уксусом, но Джеку это нравилось: ведь сидр был даром Срединного мира, а не Земли Серебряных Яблок. Сидр подарили те самые деревья, что спали всю зиму, а потом мальчишки и мужчины разбудили их криками: «Waes hael!» Мелко нарезанные яблоки бродили в бочках с самой обычной водой. Однако их продержали там чуть дольше, чем нужно, и сидр получился кисловатым. Этим-то несовершенством, свидетельством времени и перемены, Джек и наслаждался от души.

Бука задумчиво созерцал блуждающие огни; Пега играла в «детские пряталки» с Орешинкой: закрывала лицо руками и восклицала: «Ку-ку!» Малышка была вне себя от восторга: прыгала вверх-вниз, точно вылупок несмышленый, и радостно «глипчала», стоило Пеге отвести ладони от лица.

«Господи милосердный, как же я к ней привыкну-то?» — размышлял про себя Джек.

Оборотившись к Буке, Джек спросил, что послужило причиной такой непримиримой вражды между хобгоблинами и эльфами.

— Эльфы нас ненавидят, потому что у нас есть души, — объяснил король.

И Бука пересказал своими словами историю брата Айдена о войне на Небесах и о том, как Господь изгнал ангелов, не примкнувших ни к той, ни к другой стороне. Джек завороженно слушал.

— Долгие годы мы жили с эльфами в мире, — рассказывал Бука. — Или, скорее, эльфы не обращали внимания на нас, а мы держались подальше от эльфов. Они проложили Полую дорогу, чтобы не сталкиваться с Владыкой Леса. Он ведь не прочь заманить в ловушку неосторожного эльфа, которому вздумалось поохотиться в его владениях. А затем в один прекрасный день на ладьях приплыли пикты — и, не успев высадиться, принялись рубить деревья. Владыка Леса страшно отомстил им. Он попросил брата, Старика-с-Луны, наслать безумие на пиктских женщин. И тогда одни бросились с утесов, а другие утопились в море. А мужчины нашли убежище под землей — и там, в потаенных пещерах, повстречали эльфов.

— Пикты были просто потрясены, — продолжал король. — Или, правильнее сказать, покорены и очарованы: а это куда серьезнее. Большинство их, впрочем, вышли из-под земли и выторговали себе жен у ирландцев, приплывших из-за моря. Но часть осталась в пещерных убежищах.

— Это были древние, — отозвался Джек.

— Они поклоняются эльфам, словно богам, и приводят им рабов.

Джек с Торгиль озадаченно переглянулись. Джек хорошо помнил тот невольничий рынок, где давным-давно скандинавы попытались продать его и Люси. Не позабыл он и низкорослых людей, что появились из лесу, точно тени. Тела их были раскрашены вьющимися лозами, что словно извивались при каждом движении, а голоса шелестели и шуршали, как ветер в хвое. Их вождь положил глаз на Люси, но Олав Однобровый защитил девочку.

— Я думала, они едят своих пленников, — промолвила Торгиль.

— Когда-то так оно и было, — кивнул Бука. — А теперь рабов, неподходящих для службы у эльфов, приносят в жертву Владыке Леса. Древние ищут его дружбы, но они обманываются. Его ненависть неутолима. Рабов отводят в чащу леса в ночь новолуния. И что там с ними случается, я предпочту не описывать.

— Сдается мне, я знаю, — прошептала Торгиль, побелев как мел.

— А вот кому печеного яблочка? — воскликнула Мамуся.

Хобгоблины жадно протянули миски. Мамуся вылавливала курящиеся плоды, сбрызнутые медом, а помощник щедро поливал их сверху сливками. Теплое, пряное благоухание разом взбодрило Джека после удручающего рассказа про пиктов. В числе рабов, купленных у викингов, был один угрюмый монах. Джек гадал про себя, что за судьба его постигла.

А хобгоблины между тем принялись состязаться, кто засунет за щеку больше яблок. Победитель справился с десятью: щеки у хобгоблинов на диво далеко растягиваются. Орешинку пришлось постучать по спине после неудачной попытки им подражать.

«Бог ты мой, даже я думаю о ней как о вылупке», — осознал Джек.

Он попытался подманить девочку печеным яблоком. Малышка тут же испуганно кинулась к миссис Опенок, и мальчик опечалился — и почувствовал что-то вроде ревности.

— Вслед за пиктами пришли кельты, бритты, римляне и саксы, — продолжал между тем Бука, швыряя яблочные огрызки через плечо. — В жизни не видел ничего подобного римской армии! Она захлестнула холмы, с лязгом, топотом и ором. Римляне рубили деревья, пролагали дороги, возводили стены. Если Владыка Леса кое-кого и сцапал, так на смену им шли все новые и новые. Владыке осталось лишь несколько нетронутых участков леса, и он изрядно ослабел. Он ведь черпает свою силу в деревьях…

— А теперь начнется хорошее, — перебил Немезида. — Мы дошли до прибытия святого Колумбы.

— Мои сколько-то-там-прадеды его застали, — похвалился король. — Он прибыл из-за моря, из Ирландии.

— На крохотном корабле, — добавил Немезида. Глаза его моргали в усыпляющем ритме. История о святом Колумбе явно пришлась ему по душе. — Волны должны были бы разбить его в щепы, но лодочка скользила по морю безмятежно, точно чайка. Колумба заговорил с пиктами о странных вещах — о «милосердии» и «жалости». Пикты весело расхохотались и попытались убить его, но Колумба дунул на пучок соломы и взметнул его в воздух.

— Да он был бардом! — закричал Джек. — Так барды сводят людей с ума.

— Что бы он там ни проделал, пикты перепугались до смерти. Они рухнули на колени и принялись молить его об этом новшестве под названием «милосердие». И вот Колумба сбрызнул их головы водой, и все они стали кротки как ягнята. А мои сколько-то-там-прародители, спрятавшись под плащами из шкуры скрытношерстных овец, внимательно слушали проповеди святого, — подвел итог Бука. — В ту пору, так же как и сейчас, хобгоблинов в домах грязевиков не привечали. Поэтому хобгоблины ходили за святым Колумбой от деревни к деревне, оставаясь незамеченными. А однажды темной ночью мой сколько-то-там-прадед набрался храбрости — и подошел к его окну. «Грязевик, скажи, будь так добр, — прошептал он, — что за магию ты использовал против пиктов», — «Идите сюда, к огню, чтобы я мог вас видеть», — пригласил Колумба. Мой сколько-то-там-прадед робко прокрался в дверь, ожидая, что его, как всегда, побьют камнями. Но Колумба лишь рассмеялся. «Экий ты необычный», — отметил он. А затем угостил моего сколько-то-там-прадеда сидром и задал ему немало вопросов про милосердие и про жалость. Ответы моего сколько-то-там-прадеда поразили святого до глубины души. «Вижу, ты меня слушал», — одобрительно отметил Колумба. Мой сколько-то-там-прадед признался, что и впрямь подслушивал у окон. В конце концов Колумба созвал хобгоблинов — и окрестил их всем скопом. Хобгоблины выстроились по берегам Лох-Несса, и святой Колумба окунал их в воду одного за другим. Семь дней и семь ночей трудился он не покладая рук. В какой-то момент из глубины всплыл келпи и сожрал пару-тройку хобгоблинов, но святой Колумба прогнал чудовище.

— Келпи! Вот кого ненавижу! — встрял Немезида. — Они чего только не делают, чтобы до нас добраться, — по деревьям лазают, в землю зарываются, с утесов прыгают! Мне от одной мысли о них плохо делается!

Немезида побледнел как полотно и дрожал крупной дрожью. Мамуся и жена Немезиды подступили с обеих сторон к расстроенному хобгоблину и принялись утешать его и поглаживать, пока тот не пришел в себя.

— Немезида лишился родителей, а также всех теток и дядьев на пикнике у Лох-Несского озера, — шепнул Бука Джеку. — Мы все стараемся не упоминать тварей на букву «к» в его присутствии. Финал же нашей истории таков: святой Колумба заверил наших предков, что теперь у них у всех есть души — в наилучшем виде. С тех самых пор эльфы и стали нашими заклятыми врагами.

Глава 29

Предательство

Джек свернулся калачиком в своей спальной выемке. Была глубокая ночь, хотя какая, в сущности, разница? Там, где не светит солнце, очень скоро перестаешь ощущать разницу между ночами и днями. Повсюду вокруг, где спала хобгоблинская молодежь, слышались разнообразные звуки: попискивание, пощелкивание, шепоты и постанывание.

Проем спальной пещеры внезапно осветился. Ко входу слетел одинокий блуждающий огонек. Странно: что он тут позабыл, посреди ночи-то? Джек повернулся к нему спиной, сонно отслеживая движение теней на стене рядом. Блуждающие огни и минуты не могли провести в неподвижности — равно как и тени. Внезапно чьи-то руки выдернули Джека из выемки. Что-то легло ему на глаза и заткнуло рот. Мальчуган брыкался и отбивался, но противник был слишком силен.

Джек почувствовал, как его куда-то стремительно тащат: примерно то же проделывали с ним хобгоблины-подростки в ходе утренней разминки, вот только ликующих воплей не слышалось. Двигался похититель — уж кто бы он ни был — совершенно бесшумно. В голове у Джека разом прояснилось. Вялость как рукой сняло.

Кто его захватил? Явно не дракон. Никакого жара-то не ощущается. И явно не тролль. Потому что не холодный на ощупь. Может, келпи? Нет, келпи мокрые. Остаются виверны, гиппогрифы, мантикоры, василиски, гидры, кракены и пиктские звери, о которых Джек почти ничего не знал. А что, если это — накер? Джеку тут же вспомнилась отвратительная туша: точно гигантский клещ, насосавшийся крови. А с боков свешиваются лапы-щупальца, одни цепляются за камни, другие расползаются по земляному полу, источая липкую слизь.

Джек принялся вырываться изо всех сил, да только без толку. Раздалось тихое шипение; и руки его и ноги скрутили еще крепче.

«Подожду, пока оно остановится, — решил мальчуган. — А вот тогда подеремся».

Он заставил себя мыслить здраво. Ну какой же это накер? Он же не скользкий и не склизкий.

В ушах у Джека звенело, в висках стучало, но, как ни странно, страха он не испытывал. Напротив, накатило облегчение: после стольких дней бессобытийного однообразия наконец-то что-то происходит! Мальчуган отлично понимал радость Торгиль, разбудившую мальстрем.

Джека резко тряхнуло; стремительный бег прервался, и похититель выпустил пленника. Повсюду вокруг маячили смутные тени. Мальчуган ринулся в нападение. Боднул одного из недругов головой в живот — тот с визгом упал. Джек проворно развернулся, рванул второго за ноги, швырнув его наземь; быстро как молния ухватил кого-то за руку и принялся раскручивать противника, сшибая им все новых нападающих. Но врагов было слишком много. Они навалились на Джека всем скопом и опрокинули его наземь.

— Поганки пакостные! Эти двое друг друга стоят! — проворчал знакомый голос.

Боевое безумие в сознании Джека разом развеялось. Он лежал на месиве из раздавленных грибов, а на руках и ногах его восседали хобгоблины: их нечеткие очертания расплывались в темноте. Над головой подрагивала пара тусклых блуждающих огней — едва-едва рассеивая мрак.

— Ну что, доволен, грязевик? Из-за тебя Опенок с ужином расстался.

В смутном свете над Джеком воздвиглась мрачная фигура Немезиды. Рядом кто-то кашлял и отплевывался. По-видимому, удар в живот достался мистеру Опенку.

— Если нападаешь посреди ночи, так жди неприятностей, — парировал Джек.

— Да с тех самых пор, как его королевская дурость пригласил вас в гости, у нас, почитай, сплошные неприятности, — отрезал Немезида.

Он дал знак, и хобгоблины позволили Джеку сесть, но выпустить не выпустили.

— Добрая вышла битва, — раздался откуда-то неподалеку голос Торгиль. — А из тебя получился бы недурной берсерк.

Девочку тоже обездвижили и стерегли так же бдительно, как и его самого.

— Спасибо, — поблагодарил Джек.

— Ну да и я в долгу не осталась, — похвалилась воительница. — Двум мелким пакостникам врезала на славу и еще одного покалечила.

Рядом сидела Пега.

— С тобой все в порядке? — окликнул ее Джек.

— Да — насколько можно ждать после этакой встряски.

Немезида презрительно фыркнул.

— И поделом тебе — за то, что свела с ума нашего короля.

— Ничего подобного! — запальчиво возразила Пега. — Это он за мной бегает, не я за ним!

— Ох, да видал я, как ты сюсюкаешь, да жеманишься, да прельщаешь дурня, так что тот напрочь забывает о своем долге. Ты, кто как не ты, попросила короля отдать нашу Орешинку и разбить сердце Опенкам. Так вот, я этого не допущу.

— Если ты задумал убить нас, дай нам по крайней мере умереть с оружием в руках! — крикнула Торгиль.

— Убить? — Немезида возмущенно запрыгал вверх-вниз. — Мы что тебе, грязевики? У нас, между прочим, есть души, и мы о них должным образом заботимся, спасибочки. Мы просто уберем вас отсюда.

— В Срединный мир? — спросил Джек.

Хобгоблины рассмеялись — или, по крайней мере, принялись издавать звуки, свидетельствующие о том, что им весело. На слух Джека — как будто кто-то хрящом подавился.

— Еще чего, — отозвался Немезида, переводя дух и быстро-быстро моргая. — Мы дадим вам ровно то, о чем вы просили, — мы пошлем вас в Эльфландию.

— В Эльфландию? — эхом повторил Джек, не смея поверить своему счастью.

— Почему нет? — пожал плечами Немезида. — Я пытался уломать Буку отправить вас туда безотлагательно. Но госпожа Искушение совершенно вскружила ему голову.

— Да не искушала я его! — запротестовала Пега.

Немезида снова подал какой-то знак. Хобгоблины выпустили пленников, проворно отпрыгнули подальше от Торгиль, вскарабкались на камни и расселись там — смутными призраками в полумраке. Мистер Опенок, по-прежнему держась за живот, встал рядом с Немезидой.

— Слушай, прости, что я тебя ударил, — извинился Джек. Он не держал зла на меланхолического хобгоблина: ведь тот всего-то-навсего хотел уберечь ребенка, которого привык считать своим. — Ты бы подождал немного, мы бы с тобой все миром обсудили.

Немезида подошел к Джеку вплотную — глаза в глаза. Взгляд его был темен.

— А что бы изменилось? Потерять Орешинку через год для него ничуть не менее больно, чем сейчас.

— Но что за будущее ждет девочку здесь? — не отступался Джек. — Она не предназначена к тому, чтобы провести полжизни под землей. А что с ней станется, когда она вырастет? Однажды она увидит свое отражение в заводи и поймет, что не такая, как вы.

— А мы ей скажем, что для нас никакой разницы нет и мы все равно ее любим! — заверил мистер Опенок.

Джек не нашелся с ответом. Орешинка так к нему и не привыкла и, стоило Джеку подойти, убегала прочь. Чего доброго, мамы она тоже испугается.

— Спорить не о чем. Орешинка никуда не пойдет, — решительно отрезала Немезида. — Как бы то ни было, она до смерти боится эльфов.

— Неужто они такие плохие?

— Хуже некуда! — Мистер Опенок втянул голову в плечи, словно прячась от холода. — Вам-то этого не увидеть. Грязевики ничего не видят — из-за эльфийских чар. Все вокруг кажется дивным и прекрасным, да только ложь оно все.

— Тогда почему, если вы так ненавидите эльфов, вы живете по соседству с ними? — осведомился Джек. — Вы же их презираете. Эльфы воруют ваших детей. Бука рассказывал, у вас ни одной семьи не найдется, что не потеряла бы малыша, а то и двух. Сдается мне, если живешь рядом со стаей голодных волков, то остается либо перебить их всех до единого, либо перебраться в иные места.

Хобгоблины отводили взгляды. Кое-кто смущенно затоптался на месте.

«Какой-то подозрительный у них вид», — подумал Джек.

Или виноватый? В смутном полумраке — поди разбери.

Наконец Немезида откашлялся.

— Мы малодушны, — признал он. — Сперва нас привлекла эльфийская музыка, а потом, по мере того как шло время — или, точнее, не шло, — мы вкусили бессмертия. Да понимаю, все понимаю! — Немезида отмахнулся от возражений мистера Опенка. — Наши побуждения были чисты. Кому хочется видеть, как стареют и умирают его родители? Но дурную сделку мы заключили.

— Тогда отчего бы уже не пойти до конца: переселяйтесь в Эльфландию, да и все дела! — предложила Пега, стряхивая с платья грибные споры.

— И жить вместе с этими лжецами? — завопил мистер Опенок.

— Да вы, сдается мне, и сами себе врать горазды, без всяких там эльфов, — парировала Пега.

— Нет, — медленно проговорил Немезида. — Опенок прав. Обманные чары Эльфландии могучи и пагубны. Их власти подчинена вся Земля Серебряных Яблок, но в сердце страны они всего сильнее. Здесь, по крайней мере, мы не вовсе отвратились от внешнего мира. Мы не утратили способности испытывать радость и горе, а вот Эльфландия прогнила насквозь. Это — жизнь, подобная смерти.

— Клопы клятые! — в сердцах ругнулась Пега. — Вижу, мастера вы пугать!

— Ладно, пошли, — промолвил Немезида.

Тени, маячившие на краю света и тьмы, подступили ближе. Джек уже изготовился к новым неприятностям, но хобгоблины всего лишь повели его за собою, слегка подгоняя. Их оказалось куда больше, чем мальчугану мерещилось поначалу. Хобгоблины выходили из темноты и толпились позади пленников. Длинные пальцы так и порхали по Джековой спине.

В свете двух блуждающих огней видеть можно было лишь на несколько шагов впереди. Величественные колонны вздымались ввысь — и тонули во мраке позади. Из-под ног поднимался густой запах раздавленных грибов, и где-то справа журчала невидимая река.

Наконец путь вывел к кромке озера, над темными глубинами которого протянулся уступ из прозрачного хрусталя. И Джек внезапно осознал, что задумали хобгоблины.

— Вы хотите утопить нас в водовороте! — закричал он.

— И снова вы приписываете нам свои собственные пороки, — покачал головой Немезида. — Это — путь в Эльфландию. И нечего тут строить мне кислые рожи! Вы сами о том просили — так получайте!

— Мы даже оружие вам вернем, — подхватил мистер Опенок.

Он распаковал увесистый сверток и вручил Торгиль ее нож, а Джеку — посох. Мальчуган с восторгом снова ощутил под пальцами гладкое, темное дерево. Он нетерпеливо позвал жизненную силу — но ответом ему было лишь слабое эхо.

— Торгиль, прислушайся к охранной руне — что ты слышишь? — спросил Джек.

Воительница поднесла руку к шее — и нахмурилась.

— Ничего не слышу… ох, нет, неправда. Что-то там есть. Как будто птенец пытается выбраться из яйца.

— Этого я и боялся, — проговорил Джек. — Что-то ставит здесь преграду жизненной силе.

Он неприязненно оглядел темные воды. Слабое мерцание блуждающих огоньков почти не разгоняло тьмы над озером.

— Хватит ныть, — проворчал Немезида. — Надо покончить с делом до того, как проснется Бука. Льнянка и Мотыль, разбудите водоворот!

Двое дюжих хобгоблинов выбежали на хрустальный уступ и запрыгали на нем вверх-вниз со звоном и грохотом. Звук нарастал — казалось, того и гляди обрушатся самые своды пещеры. Сей же миг образовался водоворот — разверзся гротескной пастью.

Хобгоблины пробежали по уступу назад и, не успел Джек им помешать, схватили Пегу и швырнули ее в воду.

— Вы, изверги! — заорал Джек.

Крики Пеги разом оборвались: девочку затянуло в мальстрем. Не размышляя, не думая, помня лишь о том, что Пегу надо спасать, Джек прыгнул за ней.

Глава 30

Эльфландия

Вода взбурлила пеной, берег мелькнул перед глазами на краткий миг — и Джек провалился в темноту. Вихрь подхватил и закружил его спиною к воде, а лицом — к черному ничто в самом центре. Как ни странно, он мог дышать — и дышал, непроизвольно, как само собою разумеющееся. Что ужасало, так это мертвая безжизненность, окутавшая его со всех сторон. Джеку отчаянно хотелось умереть — или вырваться оттуда любым другим способом. Но он был бессилен. Его все носило и носило кругами, пока все чувства не отказали и сознание не погасло.

А Джека все влекло и влекло куда-то вперед. Постепенно кружение замедлялось: теперь он двигался не быстрее осеннего листа, что плавно падает с дерева. И вот наконец скольжение прекратилось — и Джек плюхнулся в луговую траву.

— Ох, Джек! — зарыдала Пега, кидаясь к нему. — Мы умерли? Я так надеюсь, что это — рай.

Джек поднял глаза: в звездном небе сияла полная луна. И ни следа водоворота, ни следа чего бы то ни было — помимо погожей летней ночи. На краю луга деревья раскинули серебристые ветви; где-то рядом пел соловей. Роскошные цветы струили дивное благоухание — слаще, чем едва раскрывшиеся розы. Налетел легкий ветерок, повеяв прохладным ароматом мяты.

— И никаких тебе грибов, — пробормотал Джек.

— Что? Ой, а я и не заметила. — Пега села и вдохнула поглубже. — Ты прав! Грибами даже и не пахнет! До чего ж здорово!

А Джек по-прежнему завороженно глядел в небо. Там переливались и мерцали тысячи и тысячи звезд. Тут и сине-белые, и золотистые. Тут и лучисто-алые, и светло-зеленые. И все горели куда ярче звезд Срединного мира. Может, потому, что это место казалось таким безупречно-идеальным.

Идеальная безупречность — вот что отличало здешний мир. Ни один самый мелкий изъян не омрачал этого совершенства: ни единой кривой ветви среди деревьев, ни единой фальшивой ноты в трели соловья. Трава была густая и мягкая, и не мокрая, как оно обычно бывает среди ночи, но чуть посеребренная восхитительно-прохладной туманной моросью.

— Это, верно, рай, — вздохнул Джек. И тут же резко сел, услышав глухой стук.

— Клянусь задницей Бальдра, вот это было гадство! — выругалась Торгиль.

«Нет, это не рай, — подумал Джек слегка разочарованно. — Иначе Торгиль бы здесь не было».

— Торгиль? — окликнул он.

Та тут же подбежала к нему.

— Врагов увидел?

— Нет. Ты только посмотри вокруг! — пригласил Джек.

Воительница окинула взглядом серебристые деревья, луг и звезды. В лощинке неподалеку журчал ручей. Его негромкий лепет прихотливым узором запечатлевался в ночном воздухе. Неспешно и грациозно из-под деревьев вышло стадо оленей — и направилось к детям. Шкуры, неестественно яркие в лунном свете, были испещрены белыми крапинками, изящные копытца бесшумно переступали в траве. Даже Торгиль онемела от такой красоты.

Олени прошествовали мимо и спустились в лощинку. И с плеском вошли в воду.

— Ну, по крайней мере, с голоду мы не помрем, — промолвила воительница.

— Ох, Торгиль, неужели ты так ничему и не научилась? — вздохнул Джек. — Тут нельзя охотиться, пока не убедишься, что это дозволено.

Все примолкли. Что может быть лучше — просто лежать под звездами и глядеть, как полная луна — луна крупнее и ярче, чем в Срединном мире, — скользит по ночному небу?

Джек перебирал в памяти все, что случилось с тех пор, как он покинул родную деревню. Путешественники доехали до монастыря при источнике Святого Филиана, потом оказались в Дин-Гуарди. Еще там была Изгородь и подземный туннель. В туннеле что-то случилось… что? Не вспоминается! А потом — лес… и появилась Торгиль… или она всегда с ними была? Джеку смутно рисовалась пещера, поросшая грибами… а в пещере-то кто жил?

Воспоминания таяли и гасли. И пусть их, на самом-то деле. Здесь так прекрасно, зачем думать о чем-то еще?

Джек проснулся оттого, что прямо в лицо ему блещет солнце. Он заморгал — и обнаружил, что луч не слепит глаза, но сияет мягким светом: так бывает, когда дым пожаров на торфяниках застилает солнце.

Лес, еще недавно серебряный, теперь искрился яркой зеленью. На лугу тут и там пестрели цветы; олени пощипывали траву.

— Ну разве здесь не чудесно? — воскликнула Пега.

Она встала уже давно — и успела набрать в подол яблок. Яблоки были огромные, золотые и — как вскорости убедился Джек — медово-сладкие.

Торгиль, крутя в руках нож, задумчиво наблюдала за оленями.

— Да знаю, знаю, охотиться нельзя, — проговорила она. — Но представляешь, как было бы вкусно зажарить ломоть оленины на углях!

— Давай сперва выясним, кому они принадлежат, — проговорил Джек.

Дети грызли яблоки и смотрели на птиц. Одни — зеленые, с длинными розовыми хвостовыми перьями. Другие — небесно-голубого оттенка, так что, взлетая, они терялись на фоне неба. Ликующие птичьи трели звенели в воздухе.

— А что они говорят? — спросила Пега у Торгиль.

Воительница покачала головой.

— Не знаю. Это просто шум.

— Очень милый шум, — отозвалась Пега.

— Да, но мне полагается его понимать.

— А знаете, что еще странно? — промолвил Джек. — Здесь нет ни одной пчелы.

— Зато есть бабочки, — заметила Торгиль.

Действительно, над лугом порхал целый рой. Бабочки были такие огромные и так ярко расцвеченные, что почти не отличались от цветов.

— Моя мать держит пчел, — объяснил Джек. Он твердо знал, что это так; и однако ж попытался представить себе ферму и ульи — и отчего-то не смог. Память словно туманом заволокло. — Мама говорит, пчелы переносят жизненную силу с одного растения на другое.

— Как интересно, — равнодушно откликнулась Пега, плетя венок.

В ее ловких пальцах рождалось что-то вроде короны. По спине у Джека пробежал холодок: ни одного цветка он не знал. Цветы были на диво красивые, как все в этом мире, — но незнакомые, чужие. Луг усыпали почти маргаритки, что-то вроде бархатцев, приблизительно лютики, чересчур крупная живокость.

Джек потянулся за посохом и сосредоточился, ожидая ощутить в руке знакомую вибрацию, отголосок волшебной силы. Но ничего ровным счетом не произошло.

«Да тут все мертвое, как в водовороте».

— Это место не настоящее! — закричал мальчик.

— А кажется совсем настоящим, — возразила Пега, срывая травинки.

— Это — те самые чары, о которых говорил мистер Опенок!

— Кто? — пробормотала Торгиль.

— Да ты отлично знаешь кто. Тот парень, который вместе со своими нелепыми приятелями кинул нас в водоворот.

Но не успел Джек додумать эту мысль, как воспоминание словно распалось на части. Пытаясь сложить фрагменты воедино, мальчуган вдруг услышал вдали чудесный, восхитительный звук: мелодичный, чистый голос охотничьего рога. И еще — собачий лай, если, конечно, можно сравнить этот ликующий шум с гамом и гвалтом, что поднимают обычные псы. Этот лай звучал прославлением лета, зеленых крон и стремительного бега. В нем звенела чистая, незамутненная радость. А едва Джек подумал, что ничего лучше уже не последует, раздались голоса.

Чтобы их описать, в языке недоставало слов. Природа наделила Джека тонким музыкальным слухом и одним из лучших голосов в Срединном мире, но все это ровным счетом ничего не стоило в сравнении с эльфами. А ведь они даже не пели. Их повседневная речь звучала мелодичнее любой земной песни.

Олени кинулись врассыпную. Рог протрубил снова, и из зеленой чащи появились загонщики. Они бежали впереди отряда всадников, колотя по кустам палками, — выгоняли дичь. То были люди невысокого роста и совсем нагие, если не считать набедренных повязок. Кожу их испещряли прихотливые витые узоры, под стать лесным теням, — так что загонщики почти терялись на фоне деревьев.

«Да это же пикты!»

Это вам не торговцы вразнос, что бродят по дорогам Срединного мира и продают изделия из металла да глины. То были древние, населявшие самые страшные Джековы кошмары: это они пытались выторговать себе Люси, это они совершают под луной тайные обряды!

Пикты остановились, издавая громкие шипящие звуки. Всадники сдержали коней и подозвали собак.

— Что это у нас тут такое? — раздался певучий голос.

Джек поднял глаза: лица прекраснее он в жизни не видел! На золотых кудрях незнакомца искрилась серебряная корона. Поверх туники цвета буковой листвы развевался плащ более темного оттенка плюща. Широкогрудый пикт с клочковатой бородой и вислыми бровями ухватил коня за уздечку: тот неспокойно встряхивал головой.

— Оставь, Брюд. Ты его пугаешь, — промолвил всадник. — Что ж, чужестранцы! Что делаете вы в наших владениях? Чему обязаны мы удовольствием видеть вас пред собою?

Незнакомец улыбнулся, сверкнув безупречными зубами, и Джека переполнила необъяснимая радость. Позади теснились прочие всадники. Их скакуны ничем не напоминали дюжего боевого коня, которым владел Джон Стрельник. Это вам не животные с массивными копытами, косматой шкурой и коротко подстриженными хвостами — чтобы репьи не набивались. Эти кони были едва ли не грациознее оленей. В глазах светился ум, гривы и хвосты переливались серебром.

«Эльфийские кони», — подумал Джек с замирающим сердцем.

Он их сразу узнал. Олав Однобровый добыл одного такого, разграбив деревню Гицура Пальцедробителя.

Что до всадников, Джек едва смел поднять на них глаза. Их красота просто ослепляла. В отряде были и мужчины и женщины, все — в одеждах разных оттенков зеленого, и всем чужды изъяны, докучающие смертным. Ни тебе кривых зубов, ни ущербных лиц, ни следов болезней, несчастий и голода. Внезапно Джек увидел своих спутников глазами этих совершенных созданий. Торгиль — груба и вульгарна, а Пегу — бедняжку Пегу! — и человеком-то назовешь едва ли. Что до его собственной внешности, тут Джек не питал ни малейших иллюзий.

— У вас никак кошка языки пооткусывала? — весело рассмеялся охотник.

— Не дразни их, Гоури, — проговорила одна из женщин. — Они же только-только из Срединного мира. Хотя насчет малышки я не уверена. Она похожа на подменыша.

— Она из рода людей, милая Этне, — отозвался охотник. — Чую: человечьим духом разит.

— Тогда их должно отвести в наши чертоги, — объявила Этне. — Королеве, несомненно, захочется взглянуть на них.

И отряд ускакал прочь, под трубный гуд и собачий лай. Брюд и пикты остались.

— Вы пошшшли, — прошипел Брюд, как если бы человеческая речь давалась ему с трудом.

Его спутники похватали палки — и взяли Джека со спутниками под стражу.

Глава 31

Темная река

Тут бы впору испугаться, да только Джек был настолько очарован, что для тревог не осталось места. Лес, через который они шли, был невыразимо прекрасен. Каждое дерево казалось по-своему идеальным — иначе, чем все остальные. В каждом просвете открывались новые нежданные чудеса. С белой скалы сбегал водопад. В заводи тут и там плавали огромные цветы — такие и человека выдержат. А вот и поле нарциссов — во всяком случае, цветы эти очень походили на нарциссы, хоть и вымахали с человеческий рост. Джек с нетерпением высматривал новые дива. Мрачного отряда пиктов он почти не замечал — и не задумывался о том, что сойти с дороги он не волен.

С отдаленной скалы в воздух сорвался орел. Размахом крыльев он превосходил всех птиц Срединного мира, а в когтях с легкостью унес бы лося. Орел издал вызывающий клекот, но даже этот клич звучал не пугающе, а просто-таки восхитительно.

— Здоровенный какой, прямо как в Ётунхейме! — пробормотал Джек.

— Но другой, — полусонно откликнулась Торгиль.

— Да, этот — крупнее и более коричневый. — Описать, что такого особенного в этом орле, отчего-то оказалось непросто.

— Вроде того, что на Иггдрасиле.

Джек разом стряхнул с себя сон. Орел ничем не походил на птицу, которая угнездилась бы на великом древе. Уж слишком он идеальный. Такой не уронит ни пера, не испачкает лап в грязи. Создания Иггдрасиля внушали благоговение — но не были неуязвимы для перемен. Как, впрочем, все живое. Джек уловил шепоток страха — того самого, что пережил в водовороте.

— Что не так? — спросила Пега.

Шепоток стих — это Джек своей волей заставил его умолкнуть.

— Просто в животе бурчит. Наверное, яблок объелся, — отозвался он с улыбкой.

Какой-то пикт ткнул его палкой — и мальчуган зашагал дальше. Позади осталось дерево, все усыпанное бабочками, и еще одно — оплетенное вьющимися лианами, тонкими и невесомыми, словно клочья тумана.

Лес закончился — и все разом переменилось. Путь преградила темная река — или, может быть, длинное, узкое озеро, потому что вода в нем застыла неподвижно. Тропа уходила под воду и снова появлялась на другом берегу. То есть временно исчезала. В воде ровным счетом ничего не было видно; небо и берег в ней тоже не отражались. Перед отрядом просто-напросто протянулась полоса тьмы.

Пикты остановились, явно удивившись. Шипя и ворча, они принялись жестикулировать, словно втолковывая что-то преграде; голос Брюда звучал громче прочих. Пикт размахивал руками, давая понять, что желает идти дальше. Джеку подумалось, что вода здесь появилась недавно и, скорее всего, неглубока. Он опасливо тронул ее посохом. Вода лениво взвихрилась — и стала подниматься навстречу его руке. Джек тотчас же отпрянул.

— Тут же переплыть — как нечего делать, — промолвила Торгиль.

— Я бы лучше пешком как-нибудь, — возразил Джек, глядя, как от того места, где он взбаламутил воду, расходятся маслянистые круги.

Наконец Брюд одержал верх, и пикты вновь окружили пленников, точно конвой.

— Пошел! — скомандовал Брюд, тыкая Джека палкой.

Дети цепочкой взялись за руки: Джек — первым, за ним — Торгиль и Пега. Двое пиктов повели их вперед, осторожно выбирая дорогу. Прочие замыкали шествие. Поначалу вода доходила лишь до щиколотки, и Джек облегченно выдохнул, стараясь не замечать, как настырные темные струйки изучают его ноги.

А река делалась все глубже. Вода уже доходила до колен — и тут Джек заметил нечто странное. Обычную воду кожа всегда чувствует. А эту — нет.

— Пошел! — приказал Брюд. В голосе его звенела паника.

Внезапно один из пиктов-проводников шагнул в сторону — и исчез: так лягушка заглатывает муху. Он канул на дно совершенно беззвучно, а товарищи его тут же обратились в бегство. Беспорядочной гурьбой они промчались мимо детей, шипя и толкаясь, выкарабкались на противоположный берег — и тут же затеяли потасовку.

А Джек с Торгиль так и остались стоять посреди озера.

— Где Пега? — закричал Джек.

— Она упала! — объяснила Торгиль. — Эти свиньи на бегу сбили ее с ног!

Джек лихорадочно оглядывался, надеясь увидеть в воде хоть какое-то движение. Но тщетно.

— Пошшшел! — взревел Брюд с дальнего берега.

— Нет! — заорал в ответ Джек. Девочка где-то здесь. Надолго ли хватит ей дыхания? — Пега! Пошевели руками! Встань! Попробуй подпрыгнуть!

Но поверхность озера оставалась совершенно неподвижна. Дети принялись ощупывать дно ногами. Нашла девочку Торгиль — почти у самой поверхности. Пега была без сознания — но жива.

Вместе неся Пегу, дети осторожно, шажок за шажком, двинулись вперед. Вода доходила Джеку уже до груди. Интересно, а поплыть в этом можно — уж что бы оно ни было? Лишь бы на лицо не попало, думал про себя мальчик. Пикты угрюмо наблюдали.

«А ведь они могли бы нам помочь, но не захотели, свинюги такие, — выругался про себя Джек. — Они даже своего товарища спасать не стали».

Наконец дети выкарабкались на берег, в переливчатое море травы, и уложили Пегу наземь. Джек склонился над ней, присев на корточки и тяжело дыша. Обессилел он так, словно пробежал, не останавливаясь, целую милю. Изнемогшая Торгиль растянулась на земле, глядя в небо.

— Она, надо думать, воды наглоталась — надо ей помочь, — прохрипел Джек.

Пошатываясь, он поднялся на ноги, перевернул Пегу на живот и принялся давить ей на ребра — но ничего ровным счетом не произошло. Мальчик снова перекатил ее на спину. Пега была белее мела.

— Она дышит, — отметила Торгиль, опускаясь на колени рядом.

Джек порылся в плетеном кошельке Пеги, достал свечу и поднес ее к носу девочки. Та вздрогнула всем телом и застонала.

— Сны… мне снились сны, — прошептала она.

— Но теперь ты проснулась, — Джек облегченно выдохнул. Еще минуту назад казалось, что Пега — не жилец на этом свете!

— Страшные сны, — промолвила девочка.

— Не думай о них. Лучше полюбуйся на луг.

Торгиль помогла Джеку приподнять девочку. Они поддерживали Пегу с двух сторон: у измученной бедняжки никаких сил не осталось. Постепенно, мало-помалу, Пега пришла в себя и села без посторонней помощи. Дети молча глядели на безупречно синее небо, на луг и птиц, распевавших на лету веселые песни.

Прекрасное то было место, тихое и по-своему таинственное. Трава никла под ветром, колыхалась и волновалась, точно живое море. За ненавистной рекой темнел лес. Деревья выглядели безупречно. Эти зеленые кущи затмевали своей прелестью все чудеса Срединного мира.

Пикты погнали Джека и его спутниц дальше. Само путешествие было не лишено приятности. Луга сменились садами; все принялись рвать с деревьев спелые плоды. Как и прежде, все они слегка отличались от плодов Срединного мира, но оказались столь восхитительно вкусными, что Джек нимало не возражал. Серебристые яблоки покачивались среди темной листвы как крохотные луны. На душе делалось радостно уже от одного только аромата, а стоило отведать чудесной мякоти — и ничего более не оставалось и желать.

Пройдя сад насквозь, путники завидели вдалеке роскошный дворец.

— Эльфхейм, — проворчал Брюд, указывая на него палкой.

Джеку доводилось видеть великолепный чертог Горной королевы в Ётунхейме, высеченный изо льда, окутанный туманами; но Эльфхейм оказался еще прекраснее.

Изящные башенки соединялись пышными арками. Стены увили плетистые розы; под деревьями темнели фиолетовые куртинки ирисов и фиалок. Тропка уводила к фонтану, вокруг которого застыли в танце мужчины и женщины. Джек резко остановился.

— Их что, в камень превратили? — прошептал он.

— Олав Однобровый умел вырезать из дерева разных зверушек, — проговорила Торгиль, дотрагиваясь пальцем до одной из статуй. — Думаю, это что-то в том же роде, но…

Воительница, нахмурившись, умолкла на полуслове.

Джек разделял ее недоумение. Звери Олава украшали собою потолки и столбы в его доме, приглядывая за обитателями, точно дружелюбные духи. Они не были совершенны. Никто не принял бы их за настоящих, и однако ж каким-то непостижимым образом душа здоровяка викинга вошла в его искусство. Нетрудно было вообразить, что оглушительный хохот хозяина все еще слышится среди резных белок, воронов и волков его зала. А эти статуи, столь прекрасные, что глазам не верилось, были мертвы.

Джек громко охнул.

— Что такое? — встрепенулась Торгиль.

Рука ее потянулась к мечу.

— Вон дерево, — прошептал он.

Пега обернулась посмотреть, что его так удивило. Дерево себе как дерево, пока не подойдешь ближе. На ветвях его созревали медовые коврижки!

— Здорово! — проворчал Брюд, оттолкнув детей с дороги.

Пикты наперегонки кинулись к дереву и принялись набивать рты. Ввязалась в потасовку и Торгиль, расшвыряла пиктов, пробиваясь поближе к добыче, и ничуть не менее жадно набросилась на нежданное угощение. Джек удрученно осознал, как все-таки похожи друг на друга скандинавы и пикты.

Дерево вскоре объели от корней до вершины. Но едва воины, до углей перемазавшись липкой сладостью, отошли назад, как на ветвях выросли новые плоды. Так что, само собою разумеется, пришлось возвращаться за добавкой. Наконец пикты и Торгиль тяжело опустились в траву, объевшиеся, но явно счастливые.

Пега осторожно сорвала с ветки коврижку.

— Джек, хочешь?

Мальчуган неприязненно оглядел дерево.

— Откуда взяться меду там, где нет пчел?

— А мне все равно! — фыркнула Торгиль, привольно раскинувшись в траве.

— А мне — не все равно. Пчелы служат жизненной силе. Если их здесь нет, значит, это дерево не существует. Не знаю, что вы такое едите, но не удивляйтесь потом, если животы разболятся.

— Зануда ты! — Воительница смачно рыгнула.

— И еще одно, — не отступался Джек. — Отец все, бывало, рассказывал Люси сказку про медовую коврижку, которая упала на землю и пустила корни. И выросло дерево. Ну так вот же оно! Отец, конечно, все придумал, но здесь, в этом месте, происходит то, чего не бывает. Цветы — слишком крупные, плоды — слишком сладкие. А я скажу, это все чары, это все неправда.

Пега отложила коврижку в сторону, так ее и не попробовав. Лицо ее казалось усталым и измученным.

— Когда я упала в эту… в эту реку, я подумала, что умираю. Я не могла пошевелиться. Не могла закричать. Все поля и цветы куда-то исчезли. Там было темно… темно… — Девочка закрыла лицо руками.

— Это всего лишь дурной сон. Не думай о нем более. — При виде глубокого горя Пеги у Джека просто сердце сжималось.

— Это было по правде! Просто вспомнить трудно, ведь здесь все такое красивое! Вспоминать трудно — и не хочется. — Пега отшвырнула медовую коврижку в кусты. — Эльфландия вдруг исчезла, осталась только пещера с костями и всяким мусором. Думаю, вот что такое это место на самом деле, просто чары застилают нам глаза. А там — не было надежды. Не было тепла. И любви тоже не было.

И девочка громко расплакалась.

При словах Пеги в сознании Джека внезапно пробудилось некое воспоминание. Джек и Торгиль ждали норн в чертоге Горной королевы. Вдали послышались голоса, они звучали все ближе и ближе и нашептывали о мире потерь — мире столь ужасном, что при одной мысли о нем сходишь с ума. Все светлое, отважное и прекрасное — обречено на поражение. Все сгинет и умрет на твоих глазах. И ты бессилен этому помешать. Но Джек помнил, чем ответил накатившему отчаянию. «Я служу жизненной силе. Путь норн — это лишь один из листьев великого древа. Я не верю в смерть».

Глава 32

Люси

Джек уже собирался рассказать Пеге про норн, как вдруг во дворце затрубил рог. Послышались голоса — великое множество голосов. Парадные ворота распахнулись — и наружу хлынула целая толпа, разодетая во все цвета радуги. Созданий прелестнее и веселее Джек в жизни не видел.

Одни танцевали, подобно застывшим фигурам у фонтана, другие наигрывали на арфах и флейтах. Третьи рассыпали по ветру розовые лепестки и пели, да так дивно, что у Джека просто сердце разрывалось от восторга. Красота и тоска волной захлестнули его: мальчуган уже и сам не знал, что чувствует — радость или боль.

Джек застыл как вкопанный. Он не тронулся бы с места, даже если бы на него обрушился дождь серебряных стрел. Все прочие были потрясены ничуть не меньше.

Толпа приблизилась; Джек узнал охотника по имени Гоури. Рядом с ним шла леди Этне с гирляндами цветов.

— Добро пожаловать! — воскликнула она, вручая гирлянды Джеку, Торгиль и Пеге. Брюд с надеждой вытянул шею, но дама прошествовала мимо. — Добро пожаловать в Эльфхейм! Здесь исцелятся ваши земные заботы. Радость царит в его стенах, где правит королева Партолис с Партолоном, ее консортом. Войдите, усталые путники, и присоединитесь к нашим увеселениям!

Оказавшись в окружении эльфов, Джек ощутил прилив небывалого счастья. Он улыбнулся Этне, та улыбнулась в ответ — немедленно завоевав его безоговорочную преданность. Ее красота ослепляла. Джек в жизни не видел никого прекраснее! Мальчуган завороженно последовал за нею.

Пикты брели позади, точно свора голодных, безобразных псов.

Джек шел, как во сне. Одни чудеса сменялись другими. Врата Эльфхейма представляли собой цельную золотую арку в обрамлении изумрудных виноградных лоз. Створки были из чистого серебра. Колонны уходили ввысь, к темно-синему своду, украшенному мириадами светильников.

По обе стороны от врат стояли эльфы в отделанных мехом одеждах с золотой нитью. У их ног резвились крохотные собачки в ошейниках со звонкими колокольчиками. Одна метнулась к Пеге, оскалила прелестные зубки — и отпрыгнула прочь.

Кое-кто из дам вел на поводке человеческих малышей. Дети то и дело спотыкались, падали и начинали хныкать. Один из них шмыгал носом. Владелица досадливо шлепала его по лбу веером.

Джека и его спутниц провели через несколько комнат, каждая — великолепнее предыдущей. Наконец все оказались в зале со стеклянным полом. В воздухе повисло миниатюрное солнце. Джек, дивясь, запрокинул голову, наслаждаясь мягким теплом.

— Идем же, — смеясь, позвала Этне.

Джек ступил на стекло следом за нею.

«Все равно что по воде идти», — подумал он: ведь под прозрачным полом находилось озеро, в котором, сверкая, плавали рыбки с золотой чешуей.

Эльфийская леди завладела его руками — и закружила мальчика в танце.

Прежде чем ступить на стекло, Торгиль тронула поверхность носком ноги.

— Не боюсь, — возвестила она.

— Конечно же нет! — воскликнул Гоури, увлекая ее за собой.

Пега замешкалась у края — и с безразличным видом зашагала следом за парами. Джек оглянулся через плечо: никто не выбрал Пегу себе в пару. Мальчик решительно выпустил руку Этне и поспешил назад.

— Пойдем, Пега, — приветливо пригласил он, протянув руку.

Девочка одарила его таким благодарным взглядом, что у Джека сердце перевернулось. А ведь она едва не стала королевой во владениях хобгоблинов. Теперь же ее уродство мучительно бросалось в глаза. Джек попытался подражать шагам эльфов, но из него танцор был никудышный, а Пегу поучить никто и не подумал. Все, что мальчуган знал, — это бурные танцы нагорий: ты прыгаешь себе да прыгаешь вверх-вниз, пока окончательно не выдохнешься.

Но вот к ним присоединилась Этне, и ее магия всех одарила небывалой грацией. Танец длился и длился, миниатюрное солнце светило над головой, золотые рыбки резвились под ногами. Что за пьянящее ощущение! Словно бы самые счастливые дни Джековой жизни слились в один. Мальчуган громко рассмеялся от радости.

Но вот они достигли противоположного конца зала. Джек, пошатываясь, остановился; сердце его неистово колотилось, он взмок насквозь. Пега с разбегу врезалась в него. А Этне — Этне была свежей ромашки на лугу.

Прямо перед ними воздвиглось возвышение с четырьмя тронами. По правую руку восседала Владычица Озера. Джек отлично ее помнил. У него даже в спине закололо — в том самом месте, куда пришлась эльфийская стрела, пущенная ее рукою. В центре восседали высокая, статная дама в золотых одеждах и высокий, статный муж, одетый в серебро. А с другой стороны, на троне не выше обычной табуретки, сидела Люси.

— Люси! — закричал Джек.

Владычица Озера угрожающе воздела руку. С пола у ног Владычицы поднялся какой-то человек: до сих пор Джек его не замечал.

— Молодцы! Вы все-таки добрались сюда! — промолвил Брут, спрыгивая с возвышения.

Куда только подевались рабьи лохмотья? Теперь он щеголял в роскошной золотой тунике и пунцовом плаще. На отделанном бриллиантами поясе висел могучий меч Анредден.

— Повремени обращаться к сестре, — посоветовал он. — В этом месте должно соблюдать правила учтивости.

Брут ухватил Джека за руку и заставил склониться перед тронами. Торгиль и Пега последовали его примеру.

— Брут… — начал было Джек, одновременно радуясь и злясь при виде несносного раба.

Что, интересно, этот негодник делал тут все это время?

— Помни о хороших манерах, паренек, — одернул его Брут. — Благородные Партолис и Партолон, вот спутники, о которых я вам рассказывал, — проговорил он, отвешивая в сторону возвышения подчеркнуто низкий поклон. — Они явились подивиться вашему великолепию. Молю Партолис закрыть покрывалом свой лик, дабы гостей не ослепила подобная красота.

— Ты, как всегда, сладкоречив, о наследник Ланселота, — рассмеялась королева. — Нимуэ, как ты вообще его терпишь?

— Его комплименты журчат что ручей, — с улыбкой отозвалась Владычица Озера. — Они прихотливы, как волны, и столь же непостоянны.

— Ты ранишь меня в самое сердце, госпожа! Я неизменно верен своей владычице, — воскликнул Брут, ударяя себя в грудь. — Источники, отрада души моей, пересохли. Я в смятении и скорби. Я гибну от горя!

— Ты подожди погибать, — хихикнула Нимуэ. — Нынче вечером грядет празднество.

— Это и есть ваш потерянный трэль? По-моему, он больной на всю голову.

— Со временем к этому привыкаешь, — счастливо усмехнулась Пега.

— Мы рады приветствовать вас в своем дворце, о друзья Брута, — промолвила королева Партолис, вставая. — Мы дарим вам наше благоволение и наше гостеприимство. Вволю наслаждайтесь всеми чудесами Эльфландии, радость и покой ждут вас в садах и чертогах.

Голос ее был — что летний дождь, изливающийся на иссохшую землю. Джек охотно внимал бы ему часами.

— Мы исполнены глубокой признательности, о ваши благородные величества, — отозвался Джек, отвешивая поклон почти столь же цветистый, как у Брута.

Мальчуган чувствовал себя на диво глупо; но, наверное, здесь так принято.

Королева снова рассмеялась серебристым смехом, и Джек непроизвольно заулыбался в ответ.

— Леди Этне известила нас о вашем прибытии, так что мы приготовили пир.

И королева хлопнула в ладоши.

Из подсобных помещений выбежали рабы, таща столы и скамьи. А за ними спешили все новые, неся дымящиеся подносы с лебедями, олениной, тушеными кроликами, молочными поросятами и много чем еще, чего Джек просто не мог опознать. Устрицы и мидии бордюром окаймляли гигантского лосося на блюде таком широком, что нести его приходилось вшестером, никак не меньше. Крохотные жаворонки, каждый — на один зуб, не больше, горкой лежали в хрустальных чашах. И уж конечно, там не было недостатка во всевозможных пудингах, пирогах, бисквитах, овсянке и сливках, взбитых с вином и сахаром, — на любой вкус.

Люси между тем дулась да болтала ногами на своем троне. Джеку такое поведение было не в новинку. Девочка злилась, потому что в кои-то веки оказалась не в центре внимания. Джек попытался встретиться с ней взглядом, но Брут жестом остановил его.

— Терпение, паренек, — предостерег он. — Подожди, пока их величества не отвлекутся на что-нибудь.

Джеку отвели место за длинным столом между Пегой и леди Этне. Торгиль усадили рядом с охотником Гоури. Эти двое тотчас же принялись обсуждать, как лучше разделывать и потрошить добычу.

Брут наполнил тарелку всевозможными яствами и поднялся на возвышение.

— Ох, фи! — проговорил он, опускаясь у ног Владычицы Озера. — Этим изящным пальчикам не пристало резать куропаток. Позволь же мне подносить лакомые кусочки прямо к твоему прелестному ротику.

Нимуэ зарумянилась и захихикала. Джек в толк не мог взять, как это подобные глупости сходят рабу с рук.

— Эта-то лопает в три горла, — буркнула Пега, указывая на Люси. — Да хорошая сестра уже давно с тобой заговорила бы.

— Может, она заколдована, — вступился Джек.

— Пфа! Она такой всегда была. И как, хотелось бы мне знать, здешние умудрились так быстро сготовить угощение? Я отлично знаю, как это долго и муторно — ощипывать лебедей. А это что еще за уродец? — Пега взяла с блюда голубя с шестью ножками.

— Я как правило не беру в рот чего попало, — отозвался Джек.

Торгиль, не чинясь, забрала голубя себе, обглодала все шесть ножек и похвалила: очень вкусно, дескать!

Джек обвел глазами зал. Среди эльфов совсем не было стариков и почти не было детей. С десяток человеческих карапузов скорчились у ног владельцев. Мальчуган с отвращением отвернулся. Интересно, а помнят ли еще эти малыши своих родителей? Освободить их Джек был бессилен — и понимал это.

А еще он заметил, что все рабы — люди. Эльфы ради себя самих и пальцем пошевелить не желали. Чем дотянуться до ложки на противоположном конце стола, они предпочитали кликнуть раба. А люди трудились не покладая рук: таскали подносы, вытирали пролитое, исполняли каждый эльфийский каприз.

Любой из них вполне мог оказаться односельчанином Джека. Это были самые обыкновенные люди: просто им однажды не посчастливилось уснуть на склоне эльфийского холма и услышать нездешнюю музыку в ночи. А ведь Бард предупреждал, как это опасно! Тот, кого заманят внутрь холма, чего доброго, останется там на долгие годы!

Брюда и его спутников к столу не пригласили. Пикты ждали у порога, толкаясь, пихаясь и нюхая воздух.

«Хорошие собачки. Сидеть!» — подумал Джек с мрачным злорадством.

Даже с рабами и то больше считаются.

Мысли его мешались. Мальчуган то готов был презирать эльфов всей душой, то, оборачиваясь к своей соседке леди Этне, вновь подпадал под ее очарование. А та расспрашивала его о Срединном мире, о человеческих семьях, о земледелии и скотоводстве и — как ни странно — о монастырях. Но про монастыри Джек мало что знал, вот разве что про обитель при источнике Святого Филиана.

Конечно же, Этне о ней слышала. Ну не ужасно ли — как бедняжку Нимуэ поймали в ловушку в ее же собственном фонтане? Отец Суэйн сбрызнул святой водой внешние стены. И всякий раз, как Нимуэ пыталась пройти сквозь них, у нее начиналась отчаянная чесотка.

Голос Этне звучал что звонкое журчание ручейка на склоне холма. Джек завороженно внимал, напрочь позабыв про сидящую рядом Пегу.

— Не упусти момента! — посоветовала Торгиль, ткнув приятеля голубиной ножкой.

Джек поднял глаза: Партолис и Партолон сошли с возвышения и теперь совершали торжественный обход зала, приветствуя подданных, что склонялись перед монархами в почтительных поклонах. Вниманием Нимуэ целиком завладел Брут. За Люси никто не приглядывал.

Джек подошел к помосту и тронул сестренку за ногу, привлекая ее внимание.

— Мы пришли забрать тебя домой, — прошептал он.

Люси нахмурилась.

— Я разве тебя знаю?

— Я твой брат. Хватит дурачиться.

— Нет у меня никакого брата. — Люси лягнула его ногой.

— Как знаешь. Но мать с отцом у тебя есть, и они по тебе страшно скучают.

— А, эти. — Люси пожала плечами. — Мои настоящие родители — здесь. Ну, по крайней мере Партолис. Кто был моим отцом, она, конечно, не помнит.

Джека так и подмывало шлепнуть негодницу, но приходилось сдерживаться.

— Мы проделали такой долгий путь, чтобы тебя спасти! Ты, наверное, околдована и не помнишь, как хорошо дома.

— Ох, да помню, конечно! Жесткие постели, безобразные платья, и всякий день — одни и те же овсяные лепешки!

Люси откинулась назад, и на шее у нее блеснуло ожерелье из серебряных листьев. У Джека упало сердце.

— Можно мне глянуть? — спросил он, думая про себя, что, возможно, это украшение и подчиняет Люси своим чарам.

— Не смей трогать, не смей! Вор! — Люси спрыгнула с трона и бегом кинулась к Владычице Озера.

Та ожгла Джека ядовитым взглядом — и вновь обернулась к Бруту.

— Избалована по самое не могу, — вынесла приговор Торгиль, когда Джек возвратился ни с чем. — А я всегда говорила: хорошая порка да ночь в лесу с волками пошли бы девчонке куда как на пользу.

— Пожалуй, ты и права, — хмуро откликнулся Джек.

Партолис с Партолоном завершили обход зала и вновь взошли на возвышение.

— А теперь — сюрприз, сюрприз! — возвестила королева. — Я бы попросила дорогих гостей спеть нам песенку или еще как-нибудь поразвлечь нас, дабы отблагодарить нас за гостеприимство… нет-нет, Брут, только не ты. Не стоит давать Нимуэ повод к ревности.

Брут хищно ухмыльнулся. Торгиль выругалась сквозь зубы, в лице Пеги отразилась паника.

— Я спою, — вызвался Джек.

Он знал: остальные перед публикой выступать не привыкли, а самому ему доводилось увеселять слушателей и похуже. Не он ли пел для кровожадных берсерков? По крайней мере, эльфы вряд ли изрубят его на куски, даже если музыка им не понравится.

Троны сдвинули в одну сторону. Эльфы не сводили с мальчика глаз. Видно было, что они с нетерпением ждут песни, и однако ж в этом напряженном внимании Джеку чудилось что-то недоброе. Ну и ладно! Не страшнее же они Фрит Полутролльши, при одном взгляде на которую кровь стыла в жилах.

— Я спою вам сагу о Беовульфе, — объявил мальчик.

Джек знал: на голос ему жаловаться не приходится.

Однако ж не такого отклика он ожидал. Эльфы словно бы остались разочарованы, хотя королева держалась учтиво, а Этне ободряюще улыбалась. Когда песнь закончилась, все захлопали — но как-то без энтузиазма.

— Мне доводилось слыхать эту историю и прежде, — заметила Партолис. — От смертного по имени Драконий Язык.

— От Барда? — пораженно переспросил Джек.

— Ах, вот ведь дерзкий был негодник, — промолвила королева, улыбаясь собственным воспоминаниям. — А кудри, кудри… чистое золото!

Партолон впервые за вечер встрепенулся:

— Прохвост был тот еще, что правда, то правда!

— Тебе просто не нравилось, что он за мною увивался. Да ты никак ревнуешь! — возликовала королева.

— Чушь. За тобой все увиваются: летят как мошки на свет. Было бы о чем беспокоиться! А вот Драконий Язык удрал, стащив толику моей лучшей магии, — проворчал Партолон, вновь погружаясь в молчание.

Эльфы между тем шумно требовали еще историй.

— Клянусь бровями Одина, нечего на меня поглядывать, — буркнула Торгиль. — Не стану я выставляться на посмешище, пусть меня копьем ткнут!

Но вот Гоури присоединил свой голос к общему гвалту, вызывая воительницу. Так что Торгиль, которая на самом-то деле куда как любила пускать пыль в глаза, вскарабкалась на возвышение.

Беда Торгиль в том, думал про себя Джек, что рассказчик из нее никудышный. Она сломя голову кидается в самый разгар событий, а потом вынуждена возвращаться вспять и объяснять подоплеку. Да, истинно поэтические находки у нее случаются, но голос ее звучит так резко и грубо, как будто воительница не столько повествует, сколько ругается на чем свет стоит. С другой стороны, она будет всяко получше, чем Свен Мстительный, который вечно забывает, в чем соль шутки, или Эрик Красавчик, который орет во всю глотку. Викингам ее манера исполнения пришлась бы весьма по вкусу.

Торгиль рассказывала об Олаве Однобровом и его битвах. Сага была, понятное дело, длинная: подраться Олав был не дурак. Но уже в середине первой истории, о том, как дюжий великан спас Ивара Бескостного от Горной королевы, раздался чей-то смех.

Воительница запнулась. Это позабавило эльфов еще больше; слушатели принялись подталкивать друг друга локтями.

— Ну же, дальше! — крикнул один.

Торгиль продолжила, но смешки послышались снова, и очень скоро уже хохотал весь зал.

— Да ей цены нет! — шепнула какая-то эльфийская дама.

— А голос, голос! От такого голоса впору самому завыть, — подхватила другая.

Торгиль побагровела от возмущения.

— Эй вы, хлюпики расфуфыренные! Я тут рассказываю про храбрейшего из героев, отважнее на свет не рождалось; а коли вам не по душе, так и валите куда подальше!

Зал так и взорвался хохотом. Эльфы колотили кулаками по столу и просто-таки рыдали от восторга. Воительница выхватила нож. Брут вскочил на ноги.

— По мне, так это было великолепное выступление! — закричал он, вставая между Торгиль и ее обидчиками. — Похлопаем же нашей доблестной воительнице!

Стены содрогнулись от громовых аплодисментов и одобрительных воплей. Брут проворно увлек Торгиль к ее месту.

— Им что, вправду понравилось? — озадаченно спросила Торгиль.

— А то как же. У них даже слезы на глазах выступили! — заверил раб.

— Конечно понравилось! — подтвердил и Джек, зная про себя, что на самом-то деле эльфы потешались над бездарностью Торгиль.

— А теперь подавайте нам малявку хобдевчонку! — завопил Гоури.

Шутка пришлась ко двору: по залу снова прокатилась волна смеха.

— Я туда не пойду, — пролепетала Пега, вжимаясь в сиденье.

— Хобдевчонку! Хобдевчонку! Хобдевчонку! — скандировали эльфы, барабаня по столу.

Королева Партолис поднялась с трона, дабы унять шум.

— У нас тут празднество, — с милой улыбкой напомнила она. — Боюсь, дитя, тебе придется-таки выступить. Мои подданные настаивают.

— Не могу, — простонала Пега.

— Матушка, пожалуйста, не надо, — вступилась за девочку Этне, вставая со своего места. — Дитя себя не помнит от страха; настаивать было бы жестоко.

Партолис нахмурилась.

— Ты, Этне, хоть и моя дочь, но уж больно много в тебе от порочной человечности. Я сказала, девочка споет нам — и так тому и быть.

К вящему удивлению Джека, Этне обняла Пегу за плечи и прошептала:

— Я поддержу тебя.

— Мы все тебя поддержим, — подхватил Джек. — Не бойся. Если собьешься, я подхвачу песню.

Трепеща всем телом, Пега позволила отвести себя на возвышение. Торгиль и Брут встали позади нее почетными телохранителями, Этне взяла девочку за руку.

— Спой им гимн брата Кэдмона, — прошептал Джек.

И Пега запела. Сперва — едва слышно; но девочка быстро освоилась. Она любила музыку не меньше Джека и, едва начав, забывала обо всем прочем. Голос ее летел к сводам: эти божественные звуки некогда произвели такое впечатление на Барда и очаровали Буку. Казалось, вся красота, которой недостало ее бедному телу, сосредоточилась в этом единственном даровании.

Ныне восславословим всевластного небодержца,

Господа всемогущество, благое премудромыслие

И созданье славоподателя, как он, государь предвечный,

Всякому чуду дал начало.

Этот гимн подсказал Кэдмону ангел. Слушая, вы словно наяву видели перед собою великолепие Небес и чудеса земли. То было победное торжество жизни; даже Джек с его посохом вовеки не добился бы ничего подобного. Мальчуган смиренно признавал нелестную для себя правду. Его так захватила песня, что Джек не сразу заметил, как она подействовала на эльфов. А те хранили гробовое молчание.

Эльфы были потрясены.

В зале послышался всхлип — и Джек очнулся. Какая-то эльфийская дама закрыла лицо руками; еще несколько рыдали молча.

— Ох, пусть перестанет, — простонала дама.

Взахлеб плакали и мужчины. И Джек отлично знал почему: он ведь не просто так предложил Пеге спеть этот гимн.

Мальчика до глубины души возмутили насмешки эльфов над Торгиль и Пегой. Конечно, им просто-напросто хотелось поиздеваться над смертными. Никто из людей не в состоянии состязаться с эльфам, а эти скучающие, пресыщенные — как там сказала Торгиль? — хлюпики расфуфыренные жаждали только развлечений и ничего больше. Ну что ж, они получили больше, чем заказывали. Этот гимн — дар Небес, а Небеса — то единственное, в чем эльфам отказано. А гимн Кэдмона напомнил им о недоступном райском блаженстве. Притом и безупречный голос Пеги явился неприятным сюрпризом. Джек злорадно заулыбался: ни малейших угрызений совести из-за этой маленькой мести он не испытывал.

— Замолчи! — прозвенел приказ.

Пега запнулась. Партолон склонялся над Партолис: королева потеряла сознание.

Этне с криком бросилась к королеве.

— Ах вы, коварные, подлые смертные! — бушевал Партолон. — Вы принесли скорбь в чертоги, что вот уже целую эпоху не знали горя! Брюд! Отведи людей в подземелья! Позже я решу их судьбу.

Получив такое дозволение, пикты ринулись в зал. Джек ухватил Торгиль за запястье:

— Мы не можем с ними сражаться.

— Я не боюсь битвы! — вскричала девочка-викинг.

— Конечно нет, отважная воительница, — откликнулся Брут. — Час сражения еще настанет, но не здесь, в самом сердце иллюзий. Доверься мне. Я в таких вещах разбираюсь.

Торгиль сплюнула под ноги Гоури, но все-таки убрала нож.

Пикты окружили детей и повели их прочь.

Глава 33

Узники

Пленников вели все вниз и вниз по длинным, извилистым туннелям. Свет тускнел и мерк, звуки внешнего мира заглохли вдали. Джек ожидал страха. С подземельями он познакомился в Дин-Гуарди: его заперли в камере, где под сводами звенели вопли морских чудовищ. Однако ж страх не приходил. Напротив, чем дальше они шли, тем лучше Джек себя чувствовал. В голове прояснялось: а он и не сознавал, как затуманено его сознание! Потоком нахлынули воспоминания.

Брюд шел впереди с пылающим факелом. В пикте ощущалось что-то знакомое, и внезапно Джек осознал, где видел его прежде.

— Ты — тот самый, с невольничьего рынка! — воскликнул он.

Пикт втянул голову в плечи, отказываясь вступать в разговор.

— Ты покупал рабов у Олава Однобрового! Ты предложил отменный меч за Люси и дешевый ножик за меня. Небось больше я и не стоил, — с сожалением заметил Джек.

— Да он это, он! — закричала Торгиль. — И как это я сразу его не узнала? Между нами, лучше б я все-таки сбагрила ему Люси. От нее ж с тех пор одни сплошные неприятности. Hauu nehahwa oueem?

— Hwatu ushh, — отрезал Брюд.

Торгиль громко расхохоталась.

— Ты говоришь по-пиктски? — удивился Джек.

— Я знаю несколько слов. Я спросила его, куда ведет этот туннель. А он ответил: жри троллье дерьмо!

— Как мило.

— Это я во всем виновата, — убивалась Пега.

Всю дорогу она проплакала.

— Чушь, девонька, — отозвался Брут. — Наоборот, вам неописуемо повезло. Верхние пределы насквозь пропитаны чарами. Там невозможно мыслить здраво. А здесь, внизу, воздух чист.

«А ведь он прав», — осознал Джек.

Воздух здесь был и впрямь бодрящий и свежий, что странно, учитывая, как далеко они углубились под землю.

— Я-то думала, мне понравятся эльфы, — рыдала Пега. — А они… они такие бессердечные!

— Все, кроме Этне, — вступился Джек.

— Да, все, кроме Этне, — согласилась девочка.

Джек попытался представить себе Этне. Прочие эльфы были несравненно прекрасны, и однако ж мальчуган не мог вспомнить их лиц, как ни старался. А образ Этне стоял перед глазами, словно наяву.

— Она более… настоящая, — промолвил Джек, пытаясь понять, в чем же разница.

— Она одна не смеялась над Торгиль, — согласилась Пега.

— Это кто еще там надо мною смеялся? — вознегодовала воительница.

— Никто, — быстро заверил Джек.

Но про себя подивился еще больше. Из всех эльфов только Этне знала сострадание.

Вдалеке послышался странный звук. Он эхом разносился по извилистому коридору, точно ворчание какого-то животного: «Убба-убба… убба-убба… убба-убба». Может, это тюлень? Или сова?

Маленький отряд завернул за угол — и оказался перед железной дверью. Охранял ее человек, которого Джек уже и не чаял увидеть снова: дюжий здоровяк размером с медведя — и в два раза страшнее. Он возбужденно раскачивался из стороны в сторону, размахивал длинными ручищами и бормотал: «Убба-убба… убба-убба… убба-убба».

То был Гутлак — тот самый, одержимый крупным бесом. А Джек полагал, бедолага утонул в источнике Святого Филиана. Судя по его виду, бес так и не оставил своей жертвы.

— Назад! — зарычали пикты, оттесняя Гутлака к стене.

Брюд быстро вытащил ключ и отворил дверь.

— Внутррррь! — скомандовал он. — Стрррадайте.

— И тебе тоже hwatu ushh, — отозвался Джек, уворачиваясь от удара.

Едва пленники оказались внутри, дверь захлопнулась — и пикты выпустили Гутлака.

— Гаааааа! — взревел он, кидаясь на железный заслон.

Джек слышал, как страж всем телом бьется о дверь и колотит по ней кулаками. Спустя какое-то время шум стих; теперь слышалось только монотонное: убба-убба… убба-убба.

— Хорошо, что дверь заперта, — заметила Торгиль.

В камере оказалось не так уж и плохо: Джек видал и похуже. Пол устилала свежая солома, на столе стояли кувшин с водой, чашки, и тут же — хлеб и сыр. Смерть от голода узникам не грозит. От светильника на столе разливалось озерцо желтого света. Совсем небольшое; однако ж благодаря ему центр камеры выглядел не так уж и мрачно.

— А я думал, Гутлак погиб, — промолвил Джек.

— Так было бы милосерднее для него самого, — раздался голос из темноты. Все так и подпрыгнули; Брут выхватил меч. В ответ послышался горький смех.

— Ты пришел убить нас?

— Неееет, — донесся стон из противоположного угла.

— Мужайся, — произнес первый голос. — Если повезет, отделаешься всего-то-навсего несколькими тысячами лет в чистилище.

Брут убрал меч. Джек вгляделся в темноту.

— Почему ты не выйдешь на свет? — окликнул он.

Повисло молчание, затем из первого угла донесся шорох. Из темноты появился монах — медленно, с трудом волоча ноги и увязая в соломе.

— А я тебя помню, — проговорил монах. — И тебя тоже, сатанинское отродье.

Он яростно зыркнул на Торгиль.

— Ты его узнаешь? — спросил Джек.

Торгиль пожала плечами.

— Да мы столько монастырей разграбили, всех разве упомнишь?

— Неважно. От меня уж только тень осталась. А скоро и ее не будет.

Монах доковылял до скамьи и осторожно опустился на нее.

И тут Джек и впрямь узнал его. Перед ним сидел тот самый монах, которого продали пиктам на невольничьем рынке. Только в ту пору он был изрядно тучен.

— Я сердечно рад видеть тебя живым, господин, — промолвил Джек. — Я думал, тебя съели… эти… гхм…

— Пикты? — Монах рассмеялся и тут же закашлялся. Из дальнего угла вновь донесся стон. — В наши дни они человечинкой уже не закусывают, хотя слухи такие распускают, что правда, то правда. Чтобы запугать людей: ведь пикты просто обожают, когда их боятся. Сейчас у них обычаи куда похуже.

— Что может быть хуже людоедства? — При виде жалкого состояния монаха у Джека просто сердце сжималось.

Узник превратился в настоящий скелет, на котором свободно болталась ряса. Кашель сотрясал все его тело; на щеках проступили лихорадочные алые пятна.

— Они поклоняются демонам и приносят им жертвы. Именно это и произошло с моими сотоварищами. Сперва они предложили нас эльфам в рабы. А тех, от кого эльфы отказались, в новолуние отвели в чащу. Я не видел, что там происходило, но я слышал крики.

— Неееет, — вновь простонал кто-то в темном углу.

— Слушай, чего там, во мраке, такого хорошего? Шел бы ты сюда, к нам! — позвал Джек.

— Он убьет меня.

— Кто? Монах?

— Нет! Ведьмино отродье, исчадие Вельзевула, слуга Нечистого.

— Знакомые проклятия! — хмыкнул Брут и шагнул в темноту. Послышалась какая-то возня — и Брут появился снова, таща за ногу отца Суэйна.

— Пощады! Пощады! — визжал аббат монастыря Святого Филиана, цепляясь ногтями за пол.

— Помню, все помню, как наяву! — ликовал Брут. — И побои, и ночи, проведенные за дверью в снегу, и целые недели на хлебе и воде.

И он рывком поставил отца Суэйна к стене.

— Но ты ведь не станешь мне мстить, — захныкал аббат. — Я же о твоей душе радел.

— Ага, и Гутлаку ты, надо думать, тоже только добра желал, — вмешался монах. — Что-то он к прощению не особо склонен.

Снаружи слышалось приглушенное: убба-убба… убба-убба.

— Поэтому пикты и приставили его к двери, — простонал отец Суэйн. — Чтобы меня помучить. Он одержим одной-единственной мыслью: разорвать меня на куски.

— А я и не подозревал, что он выжил, — удивился Джек.

— Он и не выжил. Ну, то есть не совсем, — объяснил монах. — Благодаря моему собрату он был уже на полпути к иному миру, но эльфы вернули его назад. Гутлак застрял между жизнью и смертью. Освободить его было бы истинным милосердием.

— Прости, господин, я столько дней провел рядом с тобой на корабле Олава Однобрового и так и не спросил, как тебя звать, — посетовал Джек.

— Зачем спрашивать об имени обреченных? — глухо отозвался монах. — Но в лучшие времена я звался отцом Севером.

— Отец Север! — хором воскликнули Джек и Пега.

— Да я, похоже, стяжал какую-никакую славу, — криво усмехнулся монах.

— Это ведь ты спас брата Айдена! — закричала Пега. — Он так тепло вспоминал тебя! Конечно же, он будет в восторге, узнав, что ты жив!

— Так, значит, Айден уцелел-таки при разграблении Святого острова, — прошептал отец Север. Суровые черты монаха смягчились. — Он всегда был славным пареньком: кротким, незлопамятным… Надо отпраздновать его спасение доброй трапезой, пусть даже наши собственные шансы уцелеть ничтожны.

При виде такого безысходного уныния Джек с трудом сдержал улыбку: со времен плавания на корабле Олава монах ничуть не изменился.

Торгиль нарезала хлеб и сыр, Пега разлила по чашкам воду. Почти все слопал отец Суэйн. У отца Севера аппетита не было, остальные только что побывали на пышном пиру. Вода оказалась на диво свежей: куда вкуснее, чем у эльфов за трапезой. В отличие от той она прекрасно утоляла жажду.

Джек рассеянно коснулся посоха и, к вящему своему удивлению, ощутил под рукою знакомую вибрацию. По телу разлилось тепло, к сердцу прихлынула радость.

— Торгиль, я чувствую жизненную силу! — воскликнул мальчуган.

Воительница схватилась за висящую на шее руну — и кивнула.

— На самом деле чувствуете вы отсутствие чар, — сурово одернул их отец Север. — Божий мир как факт — куда могущественнее эльфийских наваждений. Эльфы думают, что жизнь без иллюзий — это тяжкое наказание, а вот я охотнее стану есть простой честный хлеб да спать на доброй старой земле, чем погрязну в том, что в здешних чертогах считается жизнью.

— А ты там часто бываешь? — спросил Джек.

— Да, нередко. Эльфы находят меня… забавным. Потому они и держат при себе смертных: в качестве либо рабов, либо шутов. Эльфы не в состоянии испытывать подлинных чувств и могут лишь смотреть на них со стороны, точно нищие под окном.

После еды отец Суэйн забился в свой угол. Джеку казалось, что прятаться в темноте — куда как невесело, но аббату, похоже, не хотелось лишний раз попадаться на глаза.

Отец Север зажег второй светильник и вручил его Бруту, чтобы можно было осмотреть подземелье. Но сперва он продемонстрировал свое приспособление для отсчета времени: треснувшую чашку. Монах наполнил чашку водой и замерил, как скоро вода вытечет до последней капли.

— На Святом острове у нас были песочные часы, — объяснил он, — но эта штука работает ничуть не хуже.

Джек в жизни не видел ничего подобного.

«Ну не глупость ли? — подумал мальчуган. — Любое занятие — будь то охота, стрижка овец, сев, ткачество — требует ровно столько времени, сколько нужно; что толку считать-то?»

Но монах рассказал, что в монастырях ход времени жизненно необходимо отслеживать.

— Порядок должно соблюдать, — объяснял отец Север. — Часы подскажут, когда браться за работу, когда — молиться, когда — предаваться благочестивым размышлениям. Иначе человек, чего доброго, впадет в леность. А от лености и до других грехов недалеко.

И он многозначительно посмотрел в ту сторону, где укрылся отец Суэйн.

— В монастыре Святого Филиана песочные часы тоже были, — заметил Брут. — Но насколько я знаю, измерение времени никого от лености не спасло — ну разве что рабов.

Джек, Пега и Торгиль осмотрели темницу. Брут шел впереди, указывая путь. Подземелье оказалось весьма обширным. Под потолком виднелись отверстия, откуда веяло легким сквозняком. На глазах у Джека из одной такой дыры вывалилась мышь — и шмыгнула в солому.

— Должно быть, эти отверстия выводят наружу, — промолвила Торгиль.

— Нам-то что с того? — вздохнула Пега. — У меня даже рука сквозь них не протиснется.

— Кроме того, мы глубоко под землей, — напомнил Джек.

В темнице обнаружился ручей: он вытекал из-под камня и вскорости нырял в какой-то провал. Отхожее место находилось в боковом помещении. У двери громоздился ворох соломы — для подстилки. Обойдя угол отца Суэйна подальше, Брут и дети вернулись к столу, где по-прежнему сидел, закрыв глаза, монах: он с головой ушел в размышления.

Дети с Брутом вновь обошли подземелье по периметру: проверить, не пропустили ли они чего важного. Но нет. Темница выглядела столь же уныло и безрадостно, как показалось на первый взгляд. Чтобы подбодрить узников, Брут завел рассказ о Ланселоте и о том, как Владычица Озера подарила предку Брута меч Анредден.

— А ты вообще умеешь с мечом обращаться? — спросила Торгиль.

— Умею — не хуже Ланселота, — широко ухмыльнулся Брут.

Отец Север встрепенулся, наполнил водяные часы — и принялся молиться.

«Вообще-то темница эта не из худших, — подумал Джек, сворачиваясь калачиком на чистой соломе. — Есть постели, есть и вода. Отец Север уверяет, что пикты приносят еду через равные промежутки времени. Словом, ничего ужасного; хотя если сидеть здесь в темноте день за днем, неделями и месяцами, то и впрямь не порадуешься. Просто удивительно, до чего начинаешь скучать по солнечному свету, когда ты его лишен».

Да и к Гутлаку попривыкнуть непросто, вздохнул Джек. Монотонное «убба-убба… убба-убба… убба-убба» не смолкало всю ночь.

Глава 34

Дикая охота

Джек пробудился. Он не ведал, ночь сейчас или день, но так хорошо отдохнул он в первый раз, с тех пор как попал в Землю Серебряных Яблок. В пещере хобгоблинов он спал урывками и не высыпался. Должно быть, чары выпивают всю твою силу. А может, сна в Эльфландии, в этом царстве иллюзий, вообще нет. В отхожем месте горел светильник, но основное помещение было погружено во тьму.

Джек расчистил на полу небольшой пятачок, оставив на нем лишь пучок соломы, и воззвал к жизненной силе. Нет, костер разводить он вовсе не собирался. Просто его обнадеживало и подбадривало само присутствие силы — точно доброго старого друга. Солома вспыхнула, осветив сидящего у стола отца Севера. Лицо его напоминало череп, обтянутый тонкой кожей. Джек поежился.

— А ты, похоже, обучился паре-тройке фокусов с тех пор, как мы виделись в последний раз, — отметил монах. — Ты разве не знаешь, что чародейство — это грех?

Когда-то Джек не дерзнул бы спорить с отцом Севером: отец воспитал его в почтении к монахам как к существам высшего порядка; но с тех пор как испуганного мальчишку привели на невольничий рынок, многое переменилось. Джек стоял у подножия Иггдрасиля, пил из источника Мимира.

— Я взываю к жизни. Жизнь — не грех.

Монах рассмеялся.

— Вы только послушайте его — старших учить вздумал! Жизнь — это возможность впасть в грех! Чем дольше она длится, тем больше зла налипает на душу, пока ты не рухнешь под этим бременем. Ты, чего доброго, еще скажешь мне, что магия — это то же самое, что чудеса!

— И скажу, — кивнул Джек. — В монастыре Святого Филиана чудеса случались каждый день, и никто и бровью не вел.

— Никакие это не чудеса, — отрезал отец Север. — Не чудеса, а богомерзкие мошенничества. Монахи грабили бедных и слабых, драли с них семь шкур. Будь я главой монастыря, уж я бы этих так называемых слуг Божьих привел к порядку. Упорный труд и пост пошли бы им куда как на пользу. — Отец Север поставил светильник на стол. — Будь добр, впредь — никакой магии. Мы будем пользоваться простым кремнем и кресалом.

Джек про себя считал, что рождение огня от кусочка металла и камня — по сути дела, та же магия. Но спорить мальчугану не хотелось. Отец Север изможден, обессилен, возможно, умирает. И, невзирая на всю свою сумрачную безысходность, в глубине души он и добр, и великодушен. Его почтение к «божьему миру как факту» недалеко ушло от бардовского почитания жизненной силы.

— Ты кувшин не наполнишь, паренек? — попросил отец Север.

Джек кинулся исполнять просьбу. Пробежал мимо Торгиль — та тут же проснулась — и мимо Пеги, что зарылась в солому, точно мышка: только макушка торчала.

Когда мальчуган вернулся с водой, отец Север уже расставлял на столе чашки и доски.

— Скоро придут пикты. — Монах невесело улыбнулся. — Иногда я определяю время по бурчанию в животе.

— А зачем они вообще здесь, эти пикты? — спросил Джек. — По-моему, они не рабы.

— Они околдованы, — объяснил отец Север. — Давным-давно, когда миром правили римляне, пикты подпали под власть чар дивного народа. Это не обычные пикты, это древние: они отвернулись от божьего мира. Они не женятся и не выходят замуж. Смертные женщины для них недостаточно хороши.

— Но если у них нет детей, — недоуменно переспросил Джек, — почему они до сих пор не вымерли?

— Ты не понимаешь. Это те же самые люди, что сражались с римлянами и бежали в полые холмы. Они не стареют — кроме как в те редкие моменты, когда ненадолго выбираются в Срединный мир.

— И… сколько же им лет?

— Сотни и сотни, — отвечал отец Север. — Не завидуй им. Долгая жизнь не прибавила им мудрости. Они лишь глубже погрязли в грехе.

При мысли о подобной временной бездне Джек похолодел. Мальчугану и год-то казался бесконечным. Неделя и то тянется невыносимо долго, если ждешь чего-то с нетерпением. Из темноты, почесывая голову, появилась Пега, за ней — Торгиль с Брутом. Отец Суэйн по-прежнему прятался в своем углу.

— Я Гутлака не слышу. Это значит, уже утро? — спросила, позевывая, Пега.

— Ты права, — подтвердил отец Север. — Перед тем как принести еду, пикты выводят его на прогулку. Иначе очень трудно войти и выйти.

Послышались голоса и звук отпираемой двери. Брюд вошел первым, освещая путь факелом. Прочие пикты внесли хлеб, сыр, яблоки и жареных голубей — самых обыкновенных, с двумя лапками. Обнаружив спящего в углу отца Суэйна, Брюд склонился над ним и прошептал: «Убба-убба».

— Что? Что такое? Спасите, помогите! — завизжал священник, вскакивая на ноги.

Пикты так и покатились со смеху.

— Ты пошшшел, — прогудел Бруд, маня пальцем Брута.

— Нет уж, спасибочки, — фыркнул раб.

— Госпооооожа трррребует тебя.

— А! Так бы сразу и сказал. — Брут стряхнул с одежды солому, пригладил пальцами волосы. — Долг зовет, — объяснил он Джеку.

— Что еще за долг? — сощурился Джек.

— Ну как же — развлекать Нимуэ. Она, верно, упросила Партолис простить меня.

— Ты нас бросаешь? — вознегодовал Джек.

Он ушам своим не верил: раб, не задумываясь, готов покинуть своих друзей, будто так и надо!

— Приходится — вы ведь хотите вернуть воду в Дин-Гуарди. — И Брут вышел за двери, насвистывая сквозь зубы вопиюще развеселый мотивчик.

«А почему ж ты до сих пор воду не вернул?» — так и вертелось на языке у Джека, да только он знал ответ.

Негодяй отлично проводит время в Эльфландии, куда ему торопиться-то?

Пикты захлопнули за собою дверь.

— Ведьмино отродье, — буркнул отец Суэйн, накладывая на свою доску побольше еды.

Вместе с Брутом из подземелья ушла радость. Джек мог сколько угодно досадовать на бывшего раба, но его непринужденное обаяние всем поднимало настроение. Завтрак в темнице в обществе мрачного монаха и полоумного аббата оказался заменой не из лучших. Вскорости с прогулки привели Гутлака («Убба-убба»), и отец Суэйн вновь забился в свой темный угол, прихватив с собою и снедь.

Джек, Пега и Торгиль поведали отцу Северу о своих приключениях. Монах наполнил «водяные часы» — и слушал рассказ, пока чаша не опустела.

— Довольно, — приказал он, поднимая руку. — Во всем необходимо соблюдать очередность. Иначе время потянется слишком медленно. Вот я, например, люблю перемежать молитву благочестивыми размышлениями о грехе; но вам недостает дисциплины. Юным идет на пользу работа.

— И много ли работы здесь сыщется? — возразила Пега, обводя взглядом обширное, пустое помещение.

— Да сколько угодно! — с жаром воскликнул отец Север. — Можно подметать пол, мыть посуду, выбирать из соломы блох, измерять пол ладонями…

— Измерять пол? — удивилась Торгиль. — Что в том пользы?

— Польза велика: вы не будете сидеть без дела. Неважно, есть в работе прок или нет; важно, чтобы выполнялась она с должным смирением и любовью к Господу.

— Хель! — пробурчала под нос Торгиль, выругавшись именем богини, чьи ледяные чертоги отведены для клятвопреступников.

— Именно, — откликнулся отец Север. — У вас — чертоги Хель, у нас — ад; как раз об аде я и беспокоюсь. Насмотрелся я, что происходит с монахами, у которых слишком много свободного времени. Иные становятся развратными и злобными, другие сходят с ума.

И он кивнул в сторону темного угла, где отец Суэйн, причмокивая, высасывал мозг из голубиных косточек.

«Интересно, это одержимость мелким или крупным бесом?» — подумал Джек, подавляя смешок.

— Уверяю тебя, все очень серьезно, — нахмурился отец Север. — Возможно, мы тут заперты на долгие годы. Или, скорее, вы. Мне-то уж немного осталось.

— Да, господин, — кивнул мальчик.

В перерыве между работой дети рассказывали истории, разминались, разгадывали загадки — отец Север знал их бессчетное множество. А еще он учил их латинским словам и странной магии под названием «математика». Шесть раз на дню он созывал их на молитву; одна лишь Торгиль объявила, что поклоняться богу рабов — ниже ее достоинства.

Без этого распорядка Джек, верно, сошел бы с ума. Дни тянулись однообразно и монотонно; внутрь не проникало ни лучика солнечного света. Все равно что быть погребенным заживо. Джек огрызался на Пегу, которая этого не заслуживала, и как-то раз подрался с Торгиль (она-то как раз заслужила). Отец Север сурово отчитал мальчика. Но монах понимал его отчаяние — и назначал ему одну работу за другой, чтобы успокоить мысли.

Так, Джеку было велено ловить мелких зверушек, что проваливались в отверстия под крышей, и выпускать их сквозь дыры в полу. Мальчуган не ведал, выберутся ли они на волю, знал лишь, что в темнице они неминуемо погибнут. Отец Суэйн обожал их мучить. Если ему удавалось поймать зверька живым, он утаскивал добычу в свой угол — и оттуда долго еще доносился жалобный писк.

С каждым днем аббат становился все более опасен. Он отбирал львиную долю еды — ведь он был самым сильным. Съедал он не все; что оставалось, гнило и портилось. Из угла тянуло вонью, однако никто не смел подойти поближе и убрать объедки. Порою отец Суэйн принимался чванно расхаживать по темнице, угрожая всеми карами тем, кто дерзнет выказать ему неповиновение. Затем настроение его резко менялось, он вновь забивался в темный угол и громко стонал. Отец Север молился за него, да только без толку.

Торгиль шепотом возвестила, что, если аббат нападет на кого бы то ни было, она убьет его. Джек беспокоился только о том, что Торгиль не справится.

Однажды — на шестой или седьмой день после того, как гостей бросили в темницу. — Джек попросил отца Севера рассказать, как тот спас брата Айдена. Дети вот уже два оборота «водяных часов» упражнялись в «математической магии», и Пега расплакалась над задачей: «У тебя было десять копченых угрей; два ты съела в первый вечер и восемь — во второй; сколько угрей у тебя осталось?»

— Нельзя съесть восемь угрей за один присест, — рыдала она. — Угри — они ж здоровенные.

— Олав Однобровый слопал бы и не поморщился, — возразила Торгиль.

— Все равно, «нисколько» копченых угрей не бывает, — настаивала Пега. — Случается, что в доме нет еды, — но тогда откуда знать, угрей у тебя нет или чего другого?

Понятия «ноль» Пега в упор не понимала. Впрочем, как и Джек.

Отец Север объявил, что настало время для историй; тут-то Джек и спросил его про брата Айдена.

— Я в ту пору жил в лесу, — отвечал монах. — Отбывал епитимью, если понимаете, о чем я.

Джек тут же вспомнил, как брат Айден упоминал про какой-то скандал с участием отца Севера и русалки. Мальчугану отчаянно хотелось узнать подробности.

— Красивое было место, величественное, — вспоминал монах. Суровое выражение его лица смягчилось. — Я построил себе хижину; с трех сторон ее окружали могучие дубы, защищая от дождя и ветра. Родниковая вода казалась слаще росы; летом повсюду вокруг созревала земляника. Осенью я не испытывал недостатка ни в орехах, ни в яблоках; даже на зиму их запасал. Может показаться, будто в лесу одиноко, но это не так. У моего порога резвились олени, барсуки и дикие козы. А в ветвях пели птицы.

— Тоже мне, наказание! — промолвила Пега.

— Уверяю тебя, я очень страдал, — возразил отец Север. — Как бы то ни было, однажды ночью я услышал, как по лесу мчится охота: ночью, повторяю, когда всем добрым христианам полагается спать. «Как они дорогу-то видят?» — удивился я. Трещали кусты, лаяли псы. Слышалась поступь бегущих ног и звонкий голос рога. Тут я понял: это не христианская охота, а нечто иное. Я рухнул на колени и принялся молиться о спасении — или хотя бы о мужестве вынести то, что уготовила мне судьба. Спустя какое-то время шум охоты затих вдалеке. Я возблагодарил Господа за Его милосердие. И тут я услышал…

— Что? — не выдержала Торгиль. Яркие, живые описания не оставили ее равнодушной.

— Детский плач. Там, снаружи, в пустынной глуши, плакал маленький мальчик — плакал так, словно у него сердечко разрывалось. Я взял светильник и вышел в лес на поиски, но голос тут же стих. Ребенок испугался меня. Но я примерно представлял себе, где он прячется, и на следующее утро отнес в то место горшок с овсянкой.

— А где ты взял овсянку в лесной глухомани? — полюбопытствовала Пега.

— Мне дозволили взять с собой запас овса, гороха, бобов и ячменя, — объяснил монах с нотой раздражения в голосе. — Ты довольна?

Джек толкнул Пегу локтем: не перебивай, дескать!

— В ту ночь овсянка исчезла; так я понял, что ребенок жив.

— Клянусь сиськами Фрейи, это прям настоящая сага, — объявила Торгиль.

— Я приручил немало лесных зверушек, — промолвил отец Север, неодобрительно нахмурившись: Торгиль, как всегда, в выражениях не церемонилась. — Вот так же и с ребенком вышло. День за днем я выставлял наружу еду, садился под его любимым деревом и рассказывал истории. Мальчик меня не понимал, как выяснилось впоследствии, — но звук моего голоса, должно быть, его успокаивал. Однажды он показался. Я не тронулся с места. Просто сидел там и продолжал говорить. И наконец ребенок научился доверять мне настолько, что сам пришел к хижине. Бедное, изголодавшееся, исстрадавшееся дитя! Малыш был весь в синяках. Тощий — кожа да кости. И полумертвый от усталости. И тут я увидел знаки у него на коже — и все понял.

Отец Север умолк и отпил воды. Он был превосходный рассказчик: умел остановиться вовремя.

— Что понял? — нетерпеливо воскликнула Торгиль.

— Я немного устал, — вздохнул монах. — Пожалуй, доскажу завтра.

— Доскажи сейчас, ну пожалуйста! — взмолилась Пега.

Джек отметил, как у отца Севера чуть дрогнули уголки губ. Вот и с Бардом все так же, когда он в очередной раз убеждается, что его слушают не дыша.

— Вы уверены? — переспросил отец Север с глубоким вздохом.

— Да! Да! — завопили Пега и Торгиль.

— Хорошо же. На теле мальчика была татуировка: полумесяц, пронзенный сломанной стрелой. А под ним — горизонтальная черта, перечеркнутая пятью короткими штрихами: руна, означающая «айден», то есть «тис» по-пиктски. Полумесяц — это знак Старика-с-Луны, а сломанная стрела — символ Владыки Леса. Вы, верно, ничего о них не знаете.

— Еще как знаем! — заверил Джек.

— Это демоны, которым поклоняются пикты; а татуировка означала, что ребенок предназначен в жертву!

— Ох, нет! — вскричала Пега.

— Увы, да, — отозвался отец Север. — Ребенок и был дичью для Дикой охоты. Его ждала смерть — но он уцелел. Я знал, что в лесу он никогда не будет в безопасности, ведь пикты вернутся. Потому я забрал его на Святой остров. Обучил его саксонскому языку и латыни; а вот добродетели мне его учить не пришлось — ею дитя и без меня наделено было с лихвой. Мальчик вырос — и стал братом Айденом, библиотекарем Святого острова.

— Замечательный финал, — вздохнула Пега.

— А по мне, лучше б монахи вернулись в лес и перебили всех пиктов, — возразила Торгиль.

— Монахи этого не делают, — покачал головой отец Север.

— Вот поэтому их так приятно грабить, — самодовольно ухмыльнулась воительница.

Глава 35

Послание Барда

Затянувшееся отсутствие Брута очень беспокоило мальчика. С самого первого дня Джек взял за правило процарапывать на стене отметину всякий раз, как пикты приносили еду; сейчас на стене красовалось четырнадцать насечек. Целых две недели прошло с тех пор, как Брута призвали обратно во дворец! Торгиль пыталась расспросить Брюда, но тот лишь плюнул в ответ.

Джек обнаружил в соломе мышь-полевку и поймал ее прежде, чем зверек оказался в пределах досягаемости отца Суэйна. Мальчуган осторожно взял мышку в руки, заглянул в ее яркие глазки. В трепещущем тельце крохотной искоркой пылала жизненная сила. Приободрившись, Джек живо вообразил себе, как полевкина семья с нетерпением ждет ее назад. И тут он заметил кое-что еще.

Мышь держала в зубах цветок.

Самую обыкновенную маргаритку: таких в середине лета на лугу расцветает тысячи и тысячи. Джек их каждый год видел, да только внимания не обращал. Но здесь, в темноте подземелья, одна-единственная маргаритка сияла как звездочка. Мышь, верно, цветок в гнездо тащила.

Джек выпустил зверька в безопасный лаз, а цветок сохранил. Он сел в сторонке и задумался; и вдруг, нежданно-негаданно, в голове его зазвучал голос:

Я смотрю вдаль,

За поворот лабиринта,

За развязанный узел,

За открытую дверь.

Джек смутно видел дома в окружении зеленых полей. Над очагами тянулись струйки дыма; Джон Стрельник шел по дороге, то и дело подзывая собак. Какой восхитительно привычный, родной звук! А видение между тем разгоралось, обретало глубину и яркость. В дверных проемах сидели женщины, чесали шерсть для пряжи. Какая-то девчушка выгоняла из сада непослушную овцу. Мужчины скрепляли детали тележного колеса деревянными гвоздочками: издалека доносился перестук молотков. И повсюду, насколько хватало глаз, раскинулись поля маргариток.

Но Джека несло не туда. Он обернулся — и вдруг оказался в комнате. В уютной комнате со столом и стульями; жаровня струила тепло, сбоку пристроились кровати. В окно падал луч света; ласточка клевала с пола крошки. Птичка подняла головку и защебетала:

— Чирр, чив-чив-чив, чииит.

— Так ты его тоже видишь? Умница пташка! — послышался голос.

Джек вздрогнул.

— Тррр, твит-твит-твит, куууу, — прочирикала ласточка.

— Да, потрепало его знатно, но не беспокойся. «Огонь бедствия» хранит его.

Бард глядел на Джека сквозь «смотрящую трубку» из сложенных пальцев. Позади на постели лежал отец, бледный и неподвижный; рядом с ним сидел брат Айден.

— У вас есть союзники, о которых вы даже не подозреваете, — сообщил Бард, обращаясь напрямую к Джеку. — Помни: никакая иллюзия, пусть даже самая убедительная, не выстоит против…

И видение погасло. Мальчуган хватал руками воздух, чтобы вернуть мысленный образ, да только магия так не работает. Бард достаточно могуществен, чтобы явить Джеку мимолетный отблеск внешнего мира, но мальчугану до учителя еще расти и расти. Да и поди успокой мысли, поди сосредоточься на заклинании, если в коридоре бубнят: «Убба-убба», а в углу отец Суэйн причитает!

Никакая иллюзия не выстоит против… чего? — ломал голову Джек. Послание оборвалось раньше, чем прозвучала жизненно важная подсказка. Да и что за союзники — здесь, в темном подземелье? Ну не Брут же! Джек чувствовал себя совершенно беспомощным. Он готов был выдержать голод, побои и плен — но только не эту ложную надежду. Он бессилен изменить что бы то ни было, и спастись ему не суждено. Мальчуган опустил голову — и предался беспросветному отчаянию.

— Джек, поди-ка сюда, — позвал отец Север от стола, грея руки над светильником.

Мальчуган подсел к монаху, мысленно дав зарок — любой ценой держать себя в руках. Повисло долгое молчание.

— Не забывай, что в Господнем мире ничего не происходит без причины, — проговорил отец Север наконец.

Джек взять не мог в толк, о чем это он.

— Если бы я не согрешил, меня бы не отправили в лес. Если бы меня не отправили в лес, я бы не спас жизнь Айдену, — объяснил монах. — Если бы я не вернулся на Святой остров, я не попал бы в плен к викингам. И никогда не повстречался бы с тобой, с Пегой и с Торгиль. Мне должно было оказаться здесь, потому что я нужен вам. А вы трое угодили сюда по воле Провидения, которая до поры не ясна. Однако ж все это — часть единого замысла.

Джек сглотнул.

— Ты говоришь совсем как Бард.

Монах рассмеялся — и тут же зашелся кашлем. Отхлебнул воды, постепенно пришел в себя.

— Не оскорбляй меня сравнениями с чародеем. Я изрядно наслышан об этом вашем Барде, или о Драконьем Языке, как зовут его эльфы.

— Правда?

— Он побывал тут в юности. Собирал омелу на эльфийском холме — и попался на глаза королеве Партолис. Она залучила его внутрь и захлопнула дверь. Влюбилась в него по уши, понимаешь ли, или, по крайней мере, настолько, насколько это возможно для бездушных созданий. Драконьему Языку понадобился целый год, чтобы выбраться наружу. Причем он прихватил с собою еще и толику Партолоновой магии. Ловко, нечего сказать. Не то чтобы я одобрял магию, — поспешил добавить монах.

Джек разом приободрился. Славный старина Бард! Перехитрил злющую эльфийскую королеву!

— Это еще что такое? — спросил отец Север, указывая на руку Джека.

— Маргаритка. Ее мышь принесла.

— Да ну? — Монах поднял глаза к темному потолку. — Я вот все гадаю… — Он помолчал. — Воздух здесь свежий, порою я даже чувствую запах дождя. А внутрь проваливаются мыши-полевки и землеройки…

— Но все эти зверьки глубоко под землю не зарываются, — подхватил Джек. — Знаете, господин, когда мы сюда шли, нам казалось, мы спускаемся вниз…

— Но Эльфландия — это земля иллюзий! — закричал отец Север. — Конечно же! И как это мне сразу в голову не пришло? Существа, которым ничего не стоит возвести дворец из воздуха, с легкостью внушат нам, будто мы спускаемся, в то время как мы…

— В то время как мы поднимаемся! — докончил Джек.

Оба как по команде вскинули глаза к потолку. Джек даже и не задумывался о том, чтобы вскарабкаться наверх — просто не видел в том смысла. Но если они находятся у самой поверхности, так можно прорваться наружу, и…

Дверь распахнулась. Сквозь проем можно было разглядеть притиснутого к стене Гутлака и Брюда с факелом. Но час доставки еды еще не настал. Пикты явились с другой целью, и вряд ли благой. Джек крепче сжал в руке посох, а другой рукой взялся за деревянную доску, готовясь швырнуть ею во врага, если понадобится. Из темноты вынырнули Торгиль с Пегой. Даже отец Суэйн выполз из своего угла.

В темницу ворвалась леди Этне — и рухнула на колени к ногам отца Севера.

— Я пыталась! Я делала все, что могла! — зарыдала она.

— Ну полно, полно, дитя, — увещевал отец Север, гладя ее по голове. — Расскажи, что тебя гнетет. Я постараюсь помочь тебе.

— Здесь уже ничего не поможет, — простонала Этне.

— В том-то и беда с новообретенной душой, — мягко проговорил монах. — Это все равно что вывести лодку в неспокойное море. Ты любишь слишком пылко, ненавидишь слишком бурно. Терпишь невыносимые муки из-за пустячных обид, задыхаешься от радости от первого же доброго слова. К смертности надо попривыкнуть.

— Я не о своей душе тревожусь, — промолвила Этне, поднимая взгляд на отца Севера. Губы ее дрожали, в глазах стояли слезы. — А о твоей.

— Моя душа в руках Господа.

— Ты не понимаешь! Прибыл гонец сам-знаешь-откуда. Мы все званы на праздник летнего солнцестояния.

Джек ни за что бы не подумал, что измученный недугом отец Север может выглядеть хуже чем есть, — и ошибался. Лицо монаха сделалось белее мела, он задрожал всем телом.

— Званы все до единого?

— Я спорила с матерью, я часами ее уговаривала. Умоляла ее освободить тебя, но она до смерти перепугана. Она говорит, выбирать — им. Говорит, они рассердятся, если подсунуть им второсортный товар.

— Когда? — Вопрос прозвучал еле слышно — точно шорох свечного пламени.

Джек, Торгиль и Пега придвинулись ближе. Казалось, будто у отца Севера не осталось сил даже слово выговорить.

— Ссскоро, — прошипел Брюд.

Все так и подскочили от неожиданности. Взгляда пикта горел, как волчьи глаза в чаще. Он поднял выше пылающий факел и протянул руку к волосам Этне.

— Прочь! — вскричала она, вскакивая на ноги.

В мановение ока Этне вновь перевоплотилась из перепуганной девочки в гордую дочь эльфийской королевы. Брюд отпрянул, заслоняясь рукою — точно отводил удар.

— Я могу приказать, чтобы тебя вышвырнули во Внешний мир! — прорычала Этне. — Я могу навеки изгнать тебя из Эльфландии. И ты проведешь остаток жизни, распростершись на стылом склоне холма — тщетно умоляя, чтобы тебя впустили внутрь.

— Ннннееееет, — простонал пикт, падая к ее ногам.

А Джек опомниться не мог: так потрясла его произошедшая с Этне перемена.

— Оставь нас, жалкий червь! — приказала она.

Брюд опрометью кинулся вон. А Этне сей же миг вновь превратилась в заплаканную, несчастную девочку.

— Я тебя не брошу, — прошептала она, целуя отцу Северу руку.

И выбежала — так же стремительно, как и вошла. Дверь за нею тут же заперли.

— Бесстыжая девка, — выругался отец Суэйн, пожирая взглядом то место, где только что стояла эльфийская дева. — Искусительница. Распутница.

Тут его внимание отвлеклось, и аббат вновь забился в свой угол, бормоча что-то себе под нос.

— Не понимаю, из-за чего столько шуму-то? Мы, люди Севера, праздник солнцестояния любим, — пожала плечами Торгиль. — Вот Олав Однобровый, бывало, мастерил огромное колесо, обвязывал его соломой, поджигал — и пускал вниз по холму от чертогов короля Ивара. Это чтобы тролли дважды подумали, прежде чем на нас нападать. А еще в канун солнцестояния открываются горы и наружу вылезают тролли, ищут, с кем бы подраться. И внакладе не остаются, клянусь Тором! — И воительница заулыбалась приятным воспоминаниям.

Джек видел: Торгиль так и не поняла, зачем приходила Этне. А ведь их не на развеселый праздник зовут. Достаточно взглянуть на лицо отца Севера, чтобы понять: надвигается что-то страшное. А ведь Бард еще в Дин-Гуарди предупреждал: «Эльфы гостей не жалуют — кроме как в канун летнего солнцестояния». Брат Айден, помнится, на это ответил: «Лучше вам в тот день держаться от эльфов подальше».

— Отчего Этне так расстроилась? — недоумевал Джек. — И откуда тут взяться летнему солнцестоянию, если в Эльфландии время стоит на месте?

— Летнее солнцестояние наступает тогда, когда они скажут, — объяснил отец Север. — В аду время ничего не значит.

— О чем вы? Что с нами будет? — пискнула Пега.

Монах глубоко вздохнул и стиснул в кулаке оловянный нашейный крестик.

— Мне должно подать пример юным, — прошептал он. — Нет, я не имею права молить о милосердии.

Отец Север глядел на Джека, Пегу и Торгиль, не отводя глаз.

— Давным-давно эльфы попытались остановить время — но сил у них для этого не хватало. Тогда они попросили о помощи силы тьмы.

— Ой! Что-то мне это не нравится, — охнула Пега.

— Но за такие вещи всегда приходится расплачиваться дорогой ценой. Эльфы продлили свои годы до бесконечности: стареют они, лишь покидая заколдованную страну. Но в обмен в канун летнего солнцестояния они обязаны выплачивать адову десятину. Они выбирают сочную, откормленную душу — и передают ее чертям. Обыкновенных грешников, как, скажем, карманные воришки, демоны презирают. Там, дескать, и поживиться-то нечем. А больше всего им по вкусу хороший человек, предавшийся злу. Мужчина или женщина — им все равно. Демоны не слишком-то привередливы.

— Мне случалось воровать по мелочи. Я им не понравлюсь, — с надеждой предположила Пега.

— Да, ты, дитя, им ни к чему. — Отец Север вымученно улыбнулся, отчего вид у него стал совершенно загробный. — Все то зло, что ты содеяла, даже бесенку — на один зуб.

— А меня не выберут, — объявила Торгиль. — Я служу Одину, а не богу рабов, который даже в собственном чертоге порядка навести не может.

— Ты совершила немало преступлений, и тебя всенепременно призовут за них к ответу, но не сейчас, — пообещал монах. — На празднике летнего солнцестояния демоны любят смаковать вкус вины. Говорят, вина придает блюду остроту. А ты, воительница, бессовестна, как бездомная кошка на улицах Рима. Тебя, Джек, тоже не выберут. Несмотря на все твое чародейство. Ты же им не пользуешься во зло.

Джек чуть не захлебнулся малодушным чувством облегчения. Слишком хорошо помнил он отцовские рассказы про демонов с острыми когтями.

— А этот? — кивнул он в ту сторону, где из темноты слышалось невнятное бормотание отца Суэйна.

— А этот уже и так служит Нечистому. В один прекрасный день демоны придут и за ним, да только они предпочитают продержать своих слуг на земле как можно дольше, чтобы ввести в грех побольше людей.

— Но значит, остается только…

Пега смущенно умолкла.

— Остаюсь только я, — докончил отец Север.

— Но ты не злой!

— В юности я однажды совершил очень жестокий поступок. И не буду оправдываться собственным неведением. В глубине души я знал, что поступаю дурно. Теперь мой грех ввергнет меня прямиком в ад.

Все потрясенно молчали.

— Там была замешана русалка? — робко пискнула Пега.

— Тсс! — шикнул на нее Джек.

— Я должен принять свою судьбу, ибо заслужил ее, — проговорил отец Север, пропустив вопрос девочки мимо ушей.

— Ну так мы им тебя не отдадим, — твердо заявила Пега. — Мы встанем между тобою и демонами и скажем им, какой ты хороший человек.

Монах улыбнулся краем губ.

— Беру назад свои недавние слова. Из тебя, дитя, даже закуски для беса не выйдет. К несчастью, любой при одном только взгляде на ад немеет от ужаса. Нет ничего страшнее ада, поверь.

— То есть нам дадут заглянуть в самые глубины… — начала было Пега.

Джек предостерегающе покачал головой. Он видел, как тяжко дается отцу Северу напускное спокойствие.

— Может, ты хочешь побыть один, господин? — спросил мальчик.

— Да! Да! Я должен молиться! — И монах, пошатываясь, побрел в темноту.

Теперь из разных углов уже доносились, словно споря друг с другом, разнородные звуки: молитвы отца Севера, стоны аббата и Гутлаково «убба-убба». Из-за всей этой какофонии в темнице сделалось на диво тоскливо и неуютно.

Но сдаваться Джек не собирался. Он поделился с друзьями своей догадкой о том, что, возможно, темница находится у самой поверхности.

— Надо прорыть ход наружу! — закричала Торгиль, перехватывая инициативу.

Она тотчас же пододвинула к стене стол, а затем дети втроем взгромоздили на него тяжелые скамьи.

Джек вскарабкался на шаткое сооружение и принялся выкапывать в стене выемки, чтобы можно было подняться выше. Когда он уставал, за дело бралась Торгиль. Работа двигалась медленно, с трудом. Приходилось по ходу дела еще и камни вытаскивать. Земля осыпалась на лицо. Как им удастся, добравшись до потолка, еще и туннель прорыть, Джек понятия не имел. Но — попытка не пытка.

Пега сидела на полу и подавала советы.

— Боюсь, отец Север слишком слаб: ему туда ни за что не подняться, — указала она.

— Мы его дотащим, — проворчала Торгиль, цепляясь за стену.

— Не понимаю как. Ну, то есть одному-то карабкаться по этим выемкам и то непросто.

— А я говорю, дотащим! Он же не тяжелее дохлого пса, — отрезала Торгиль.

И атаковала стену с удвоенной яростью. Нож лязгнул о камень.

— Осторожнее — ты того и гляди лезвие сломаешь, — заметила Пега.

Торгиль высыпала ей на голову горсть земли.

— Следующий раз скину камень, — предупредила она.

Джек, привалившись к стене, хватал ртом воздух. Что-то неуловимо изменилось! Нож Торгиль по-прежнему вгрызался в стену. Земля сыпалась вниз. Слева слышались молитвы отца Севера. Справа стонал отец Суэйн. А! «Убба-убба» стихло!

Джек резко выпрямился. В коридоре послышался топот ног. Дверь распахнулась, Торгиль крутнулась на месте — и поставленные друг на друга скамьи обрушились. Девочка-викинг приземлилась пружинисто и мягко, как и полагается хорошему воину, но одна из скамей, падая, выбила нож из ее руки.

В темницу ворвалась целая орава пиктов. Они вытолкали Джека, Пегу и Торгиль в коридор, выволокли из темного угла отца Суэйна; а еще двое потащили отца Севера — легко, как сухую ветку.

— Ты пошшшел, — прошипел Брюд.

— Я лучше осссстаааанусь, — передразнил его Джек, уворачиваясь от удара.

Но, понятное дело, вырваться не мог.

Пробил час празднеств в честь летнего солнцестояния.

Глава 36

Тайные союзники

— Ты там как? — спросил Джек у Торгиль.

Скамья была тяжелой; запястье у девочки уже начинало вспухать.

— Бывало и лучше. Клянусь клыками Фенрира, до чего ж мне ножика жаль! Ну, по крайней мере, никто из этих hwatu shazz его не подобрал!

— Это значит — троллье дерьмо? — уточнил Джек.

По сердитым взглядам пиктов нетрудно было догадаться, что это отнюдь не похвала.

— Не просто троллье дерьмо, а еще и гнилое, — пояснила Торгиль.

— А я, кажется, помню, кто такой Фенрир. Это ведь тот самый гигантский волк, которого Тор посадил на цепь?

— Ага. Фенрир не давал заковать себя, пока бог Тюр не согласился положить ему в пасть собственную руку. А как только Фенрир понял, что его провели, он — хряп! — и откусил Тюру кисть. Ха! Развеселая история — обхохочешься!

— Как скажешь, — пожал плечами Джек.

Руна, помнится, рассказывал эту историю утром того дня, когда викинги привезли его домой. Они встали лагерем на туманном взморье; Торгиль тогда еще подарила Люси ожерелье из серебряных листьев. Сколько несчастий принес этот подарок! Великодушный порыв воительницы повлек за собою самые неожиданные последствия: Люси ослушалась Барда во время обряда «огня бедствия», монастырь при источнике Святого Филиана был разрушен до основания, отец ранен, а теперь вот всех их того и гляди утащат в ад. И все — из-за маленького ожерелья!

Джек оглянулся на отца Севера. Монах слишком ослабел и не мог идти быстро, так что пикты просто тащили его на себе. Один из них поймал взгляд Джека и рявкнул:

— Shooff hhahh!

— Это значит «собачья блевотина», — расхохоталась Торгиль.

— Да ты, похоже, все их ругательства знаешь.

— Нахваталась на невольничьих рынках.

«Отец Север прав», — подумал Джек.

Ни малейших угрызений совести из-за совершенных преступлений воительница не испытывала. Пега шла рядом с монахом, прижимая к щеке свечу, подарок матери Джека. Мальчуган надеялся, это ее хоть сколько-то утешит. Сам он ничего хорошего не ждал.

Они шли и шли — вверх, а может быть, и вниз. Джек зажмурился и прислушался к собственным ощущениям. Но чем дальше, тем больше затуманивался его разум. Воспоминания меркли и ускользали. Несколько минут назад Торгиль напомнила ему о туманном взморье, и вот он уже напрочь забыл, где это. А в следующий момент и сама картинка погасла. Осталось только ощущение потери.

Мрачный ствол шахты сменился коридором, завешанным богатыми гобеленами. Вдоль стен в специальных зажимах, инкрустированных драгоценными камнями, пылали факелы. Пол был из золота, так что каждый шаг по нему отзывался мелодичным звоном.

«Чары», — подумал Джек с ненавистью — и с жадной тоской.

Почему бы, собственно, не окружить себя красотою? Зачем жить в темной шахте, если можно отстроить дворец?

Мальчуган знал: надвигается что-то страшное, но напрочь не помнил, что именно. Он спросил Торгиль; та тоже все позабыла.

— Нас ведут на праздник летнего солнцестояния! — срывающимся от страха голосом выкрикнула Пега. — Там будут демоны.

Джек слегка удивился этой вспышке. Как она может помнить такое, чего не знает он сам?

— Мы, скандинавы, в канун летнего солнцестояния любим поохотиться на троллей, — откликнулась Торгиль. — Надеюсь, демоны ничуть не хуже.

Но воительница тут же потеряла нить мысли и замолкла.

Впереди показалась дверь; здесь пикты и оставили пленников. Грядущий праздник — не для Брюда и его воинов. Эльфийские стражи скрестили копья, преграждая им путь, а вот Джека со спутниками, наоборот, поманили внутрь. Пикты расселись на пороге и принялись искать друг у друга блох.

Тут же ждал и Гутлак — под охраной рабов. Здоровяк был надежно связан вьющимися лозами; Джек не без страха вспомнил изображение святого Освальда. Живые путы извивались и шуршали; на голову Гутлаку набросили капюшон.

— Хотел бы я знать, что уготовано ему, бедняге, — промолвил отец Север.

Он шел медленно, опираясь на плечо Пеги.

— Неееет, — простонал отец Суэйн, кидаясь к выходу.

Эльфийский страж отшвырнул его назад. Но Гутлак врага видеть не мог, так что аббат благополучно проскользнул мимо него.

Пленники оказались в просторном внутреннем дворе под звездным небом. Светила полная луна. В середине пылал огромный костер, а вокруг раскинулись цветники, подсвеченные светильниками и факелами, в придачу к пламени. Блики и тени словно состязались друг с другом.

Эльфы танцевали, пели, пировали, играли в игры, создавали волшебных чудовищ. Гигантская жаба подцепляла языком светляков. Видно было, как светляки сияют в ее брюхе, перепархивая туда-сюда. Затем из земли вырос чудовищный черный цветок — и проглотил жабу. Лепестки сомкнулись: слышно было лишь жалобное кваканье. Ручные карапузы подняли ор и попытались отползти подальше, да только привязь не пускала. Эльфы от души хохотали над их проделками.

Здесь торжествовал беспорядочный хаос — и лихорадочная погоня за все новыми и новыми удовольствиями. Джек внезапно осознал, что это празднество вовсе лишено радости. Скорее, это угар безумия: так бывает с овцами, когда они наедятся заплесневелого сена.

— Что-то коснулось моей щеки! — вскрикнула Пега.

Джек стремительно обернулся, готовый дать бой любому, кто напугал девочку. Но рядом никого не было. На всякий случай мальчуган обошел вокруг нее. Игра света и тени сбивала с толку.

— Я не придумываю! — настаивала девочка. — Я что-то почувствовала: сперва в коридоре, а теперь вот здесь.

— Было больно?

— Нет. — Пега смущенно замялась.

— Небось летучая мышь, — предположила Торгиль.

Над костром и впрямь реяли здоровенные кожистые твари размером со щенка. Пега поежилась.

— Если б одна такая в меня врезалась, уж я бы ее ни с чем не спутала. А это прикосновение было… как поцелуй.

— Может, она тебя на вкус попробовала?

— Торгиль! — вознегодовал Джек.

— А вон Люси, — указала Пега.

Джек обернулся. Королева Партолис и его сестра вместе наблюдали, как из земли поднимается неуклюжий, комковатый росток.

— Да нет же, не так! — досадовала Партолис. — Сперва — ветки, а уж потом — медовые коврижки.

Люси топнула ножкой, и росток увял.

— Не понимаю, зачем я вообще учу тебя чарам, — пожаловалась эльфийская королева. — У тебя мозгов меньше, чем у блохи.

— А почему чары не делают, что я приказываю? — капризничала Люси.

— Потому что ты не умеешь сосредоточиться. Ох, ладно, дай-ка я.

Партолис взмахнула руками, росток ожил, потянулся вверх, выпустил ветки, развернул листья, зацвел — и вот наконец на деревце созрели медовые коврижки. Люси тут же принялась набивать рот лакомством.

— А вот и наши почетные гости! — закричал Гоури, тот самый охотник, с которым Торгиль танцевала на пиру.

Эльфийские лорды и леди тотчас же подхватили и увлекли Джека с друзьями к королеве.

— Тьфу ты! А этот что здесь делает? — буркнула Люси.

Щеки ее были перемазаны медом. У Джека сжалось сердце. Он столько вынес, чтобы спасти сестру, а та ему даже не рада. Но мальчуган напомнил себе, что Люси, скорее всего, заколдована. На ее шейке по-прежнему блистало серебряное ожерелье.

— Его привели для обряда, — объяснила Партолис. — Он предназначен в… ну, сама знаешь.

Люси со скучающим видом отвернулась.

— Так начнем же праздник! — возвестил Гоури, хлопая в ладоши.

Рабы внесли стулья, столы и угощение. Партолис и Партолон уселись рядом с Люси и Этне. Девушка кинула на отца Севера страдальческий взгляд.

— Нимуэ! — воскликнула королева. — Нимуэ! Иди сядь с нами! То-то повеселимся!

Владычица Озера отделилась от стайки дам, одетых, по всей видимости, в рыбью чешую.

— Мне страшно жаль, что я не могу остаться, — всхлипнула она. — Но я просто-таки должна увести лапушку-Брутушку от греха подальше.

«Лапушка Брутушка?» — подумал Джек с упавшим сердцем.

Ну конечно же: вся орава девиц-русалок наперебой ласкалась к Бруту.

— Никуда он не пойдет, — запричитала королева. — Он обещал спеть нам, и кроме того…

— У вас и без него смертных довольно, — язвительно парировала Нимуэ. — А я пообещала вернуть воду в Беббанбург. Признаться, я и сама соскучилась по добрым старым болотам да заводям. Теперь, когда монастырь Святого Филиана разрушен, я могу приходить и уходить, когда вздумается.

— Ты — неисправимая эгоистка, — фыркнула Партолис.

Владычица Озера изящно зевнула.

Брут высвободился из объятий своих поклонниц.

— Ужели встало солнце? Или я вдруг оказался в самом сердце цветка? Или взгляд мой ослепила твоя несравненная красота? — воскликнул он, склоняясь перед королевой.

— Опять ты за свое, — захихикала Партолис.

— Уверяю тебя, ни за что не покинул бы я твое блистательное общество, о лучезарнейшая из королев, если бы не долг перед моей госпожой, — воскликнул Брут. — Увы, я — ее раб!

— Чем скорее мы выберемся отсюда, тем лучше, — настаивала Нимуэ.

— Тогда, боюсь, я вынужден сказать вам: прощайте! — И Брут снова отвесил поклон.

— Погоди-ка! — Джек оттащил его в сторону. — Как ты можешь нас бросить!

— Я вас не бросаю. Я исполняю миссию.

— Ты, лапушка Брутушка, — гнусный клятвопреступник, вот ты кто, — объявил Джек, повторяя самое страшное оскорбление Торгиль.

— Ты ранил меня в самое сердце, — запротестовал раб. — Моя миссия — вернуть воду в Дин-Гуарди. И я это сделаю. Однако ж какой награды удостоился я за верную службу? Низкая неблагодарность — мой удел. Но я прощаю тебя, ибо потомки Ланселота не помнят обиды.

— Потомки Ланселота вообще ничего не помнят дольше пяти секунд! — завопил Джек. — Ты нас предал! Нас уволокут в ад, а ты и пальцем не пошевельнешь! Чего в том благородного-то?

— Да, но у вас есть неведомые до поры союзники! — промолвил Брут, загадочно улыбаясь.

— Что еще за союзники? О чем ты болтаешь?

— Я бы рассказал — да в Эльфландии повсюду глаза и уши! Однако ж в моей власти передать вам от тайных союзников небольшой дар.

Брут пошарил в кармане и достал кожаный мешочек.

Джек заглянул внутрь. Там обнаружился осколок кремня, блестящий гвоздь и сушеный гриб-трутовик — из тех, что годятся на растопку.

— Это же для разведения огня! — вознегодовал мальчуган. — Мне-то они на что сдались? Вон костер уже горит; ярче во всем Срединном мире не видывали!

Брут поднес палец к губам.

— Будь мы в Срединном мире, я бы с тобой согласился. Но в Эльфландии все не таково, каким кажется.

— Ты не можешь нас бросить! — закричала Пега, кидаясь к нему. — И вот его не можешь предать.

Она указала на отца Севера.

Даже Торгиль, отбросив гордость, подергала его за рукав:

— Верные друзья держатся вместе.

— У меня нет выбора. Владычица презирает смертных — всех, кроме меня, сами понимаете. Она не возьмет вас с собой. — И Брут порывисто обнял всех детей по очереди.

— Но… но… — расплакалась Пега.

— Тогда хотя бы отдай мне Анредден, — попросила Торгиль. — Сомневаюсь, что ты умеешь им владеть.

— Поверь, никакой меч не в силах защитить вас. Пега владеет нужным оружием… но я не дерзну сказать больше.

А девицы-русалки все звали и звали Брута. Он же посылал им воздушные поцелуи.

— Мне пора. Водные нимфы так нетерпеливы, красавицы мои! — Он погладил Пегу по клочковатым волосам. — Помни про дар, который я вручил Джеку, девонька. Это — настоящее, это — не часть Эльфландии.

Тут Нимуэ решительно ухватила его под локоть и увлекла за собой. Последнее, что видели Джек и его друзья, — это темная макушка Брута посреди мерцающей рыбьей чешуи. Вот она мелькнула в последний раз — и исчезла вдали.

— Что он имел в виду, говоря, будто я владею оружием? Что я могу? — недоумевала Пега. — Я же не воин. Ну, допустим, я петь умею…

— Прошлый раз твое пение ввергло нас в темницу, — напомнила Торгиль.

— Брут вообще ничего не имел в виду. Он сам не знает, что болтает, — с отвращением промолвил Джек.

Глава 37

Адова десятина

К тому времени эльфы выстроились широким полукругом на лужайке; Партолис с супругом стояли в центре. Пламя затрещало, над костром высоко в небо взвился рой искр. Ярко-золотыми точками парили они среди серебряных звезд — и не гасли.

«Неужели демоны затащат нас в костер? — гадал Джек. — А может ли обжечь иллюзия?»

Чего доброго, может. Во всяком случае, жаром в лицо пыхало довольно-таки неприятно. Гоури хлопнул в ладоши, призывая к тишине.

Партолис поднялась на ноги.

— Ныне — канун летнего солнцестояния, — нежным голосом произнесла она. — Луна почти в зените, и наши гости, — она махнула рукой, — вот-вот появятся. Но сперва должно поразвлечься. Я призываю мрачного монаха прочесть нам одну из своих забавных проповедей.

В толпе захихикали.

Джек не знал, что и думать, но отец Север, похоже, нимало не удивился. Опираясь на Пегу, он медленно вышел вперед и встал перед королевой.

— Упрямые глупцы! — воскликнул он. — Вам была дана возможность спастись, но вы остались глухи. Время уже поджидает тебя, о лживая королева. Ты вольна прятаться в игрушечном мирке под названием Эльфландия, но однажды у тебя его отнимут. И вышвырнут тебя вон — бродить по холодным дорогам, пока ты не истаешь, как туман на рассвете. И никакие твои лукавые фокусы не смогут в тот день остановить губительное время. Покайся же! — Голос монаха вдруг зазвучал глубоко и зычно, и по спине Джека побежали мурашки. — Покайся! Ибо близится час, когда задрожат стерегущие дом и согнутся мужи силы. И запираться будут двери на улицу; и замолкнут дщери пения.[5]

Монах выпрямился; все следы недуга исчезли, словно их и не было. На памяти Джека точно то же происходило и с Бардом. К концу дня старик заметно уставал. Его одеревеневшие пальцы утрачивали былую ловкость. Но стоило ему взяться за арфу — и он молодел на глазах и играл безупречно, а голос звучал звонко и чисто.

То была магия музыки. А здесь, понял Джек, магия иного рода. Глаза Пеги сияли; Торгиль слушала открыв рот. Воительница уважала силу. А здесь сила заключалась в каждом слове!

Но тут послышался иной звук — с каждым мигом он нарастал и вскорости уже захлестнул отца Севера. Это был смех! Эльфы хохотали до упаду, улюлюкали, топали ногами, хлопали друг друга по спине. Партолис просто-таки изнемогала от неуемного веселья; Партолон дал знак рабу подать ей вина.

— Ох! Ох, вот это забава что надо! — восклицала она. — Просто сил никаких нет, все равно что за струну сверху дернуть: раз! — и лопнула!

Одна только Этне расстроилась до глубины души.

— Прекратите! — закричала она. — Не издевайтесь над ним! Он прав. Нам должно раскаяться.

— Этне, что ты за зануда! — упрекнула Партолис, вытирая глаза. — Это все потому, что ты запятнана смертностью!

— Полукровка! Полукровка! Полукровка! — дразнилась Люси.

— Ну полно, полно. Фи, как невежливо, — пожурила ее королева.

— Зато смешно, — пожала плечами Люси.

Королева обняла девочку и привлекла ее к себе.

— Ты, конечно, у меня бестолковая надоеда, зато — эльфийка до мозга костей, — гордо похвалила Партолис.

И тут Джек понял — вернее верного! — что Люси вовсе не заколдована. Ожерелье никак не повлияло на ее поведение, но всего лишь пробудило в ней ее наследие. Люси — эльфийка, а значит — жестокая, самовлюбленная эгоистка. Она никогда не любила ни отца с матерью, ни его, Джека. Она живет лишь собственными желаниями и капризами и в один прекрасный день растает, как радуга с наступлением ночи.

Джек глубоко опечалился. Но при этом почувствовал себя свободным. Ему больше не надо беспокоиться о Люси или пытаться спасти ее и вернуть домой, к родителям. Это лишь причинит всем новое горе.

Голос отца Севера тонул в дружном хохоте. На глазах Джека монах словно сжался, усох, вновь превратившись в измученного, недужного пленника.

— Вы просто звери! — закричала Пега, сверкая глазами.

— У зверей есть понятия о чести, — фыркнула Торгиль.

— Тра-ла-ла! Переходим к следующему развлечению! — глумился Гоури.

По-видимому, именно он числился распорядителем увеселений. Гоури дал знак рабам отвести отца Севера и прочих в сторону. Из ниоткуда, просто-таки из воздуха, появился невысокий заборчик, обозначив границы игрового поля. Эльфийские лорды и леди выстроились вдоль него, вооруженные чем-то вроде языков пламени. Джек неуютно поежился. Огненные языки извивались и трепетали, как живые; в глазах эльфов дрожал мерцающий отсвет.

Отца Суэйна привязали к деревянной колоде посреди поля. Он стоял там, по-совиному моргая, и непонимающе пялился на зрителей. Несколько рабов вытащили на площадку Гутлака, сорвали с него капюшон и кинулись бежать врассыпную. Вьющиеся лозы, стягивающие руки и ноги пленника, сами собою расплелись и сползли на землю.

В первое мгновение здоровяк застыл на месте. Над толпой поднялся возбужденный ропот.

— Убба-убба! — взревел Гутлак, узнав своего заклятого врага.

И кинулся на отца Суэйна. Аббат на силу не жаловался, да только куда ему было тягаться с тем, кто одержим крупным бесом! Волоча за собою колоду, он отступал к краю поля, отражая удары взбешенного Гутлака; а тот пускал в ход и кулаки, и зубы. Однако же, едва монах подошел слишком близко к заборчику, его отогнали назад огненными бичами.

Противники метались туда-сюда, визжа и вопя изо всей мочи. Отцу Суэйну доставалось сильнее. Удар-другой нанес и он, да только Гутлак играючи отмахивался от них, словно от мух. Одеяние аббата превратилось в лохмотья. Из десятков ран сочилась кровь; он с трудом стоял на ногах. Как только кто-либо из поединщиков оказывался у края, эльфы пускали в ход огненные бичи.

Толпа восторженно орала. Партолон привстал с трона — и громко аплодировал. Люси кружилась в ликующем танце у самой ограды. И даже Этне, раскрасневшись, с увлечением наблюдала за происходящим.

— Остановите их! Остановите! — пронзительно закричала Пега.

— Не кинуть ли нам туда заодно и хобдевчонку? — предложил Гоури.

— Да! Точно! — раздались десятки голосов. — Хобдевчонку! Хобдевчонку! Хобдевчонку туда!

Красавец Гоури, сияя радостью, потянулся к девочке. Джек сбил его с ног посохом. Эльф рухнул на землю; в лице его отразилось неподдельное изумление.

— Он сделал мне больно!

Эльфы так и покатились со смеху.

— Ну же, Гоури, давай! Тащи сюда хобдевчонку!

Охотник с трудом поднялся на ноги. Джек приготовился к драке, но отец Север решительно встал между ними.

— Я пойду вместо девочки, — объявил он.

О, вот это забава так забава! Эльфы просто-таки захлебывались восторгом.

— Монаха, мрачного монаха туда! Двое монахов против одного демона! То-то поразвлечемся!

— Нет! — закричала Этне, разом отрешаясь от упоения дракой.

— Ох, да замолчи ты, жалкая пародия на эльфа! — раздраженно бросила Партолис. — Но на самом деле и впрямь пора остановиться. Разведите противников, — приказала она. — А то, чего доброго, нам некого будет предложить нашим гостям — а мы все хорошо знаем, чем это грозит.

Эльфы разом посерьезнели. Они оттащили Гутлака от отца Суэйна и снова связали его вьющимися лозами. Аббат рухнул замертво, где стоял. Волшебное заграждение исчезло также мгновенно, как появилось. Эльфы вернулись на свои места.

И все смолкли — все, кроме Гутлака. Тот переминался с ноги на ногу и негромко бормотал что-то себе под нос. Гудело и потрескивало пламя костра. Луна самую малость склонилась к зениту. Все ждали. Джек обнял Пегу за плечи, словно защищая. Торгиль с трудом сдерживала нетерпение — как и полагается воину-викингу в преддверии боя. Отец Север молился.

Из самого сердца пламени донесся отдаленный стон. Заскрежетал сдвигаемый камень. Огонь разгорался все ярче, рвался все выше — к самому небу, до звезд. Послышались отголоски криков, и сердце у Джека дрогнуло: столько страха и боли звенело в них. То звучали голоса навеки проклятых.

Джеку отчаянно захотелось убежать, но ноги его словно приросли к месту. Воля и способность здраво мыслить разом оставили его. Он неотрывно глядел в костер, внутри которого рождались смутные тени.

Эти призраки были еще чудовищнее, нежели мальчуган представлял себе по рассказам отца. Отец-то в жизни не видел настоящего демона. Ужас внушали не только когти и зубы, но и отвратительные тела, наполовину скрытые в пламени. Глаза их пылали адским знанием. Они видели самое худшее; они были воплощением всего самого худшего. От них исходила ненависть — как гнуснейшая вонь. Воняло, впрочем, тоже изрядно. Тысячи мерзких запахов разложения и тлена смешались в их дыхании.

Джек заткнул нос, но это не помогало. Пега стиснула руки. Отец Север рухнул на колени. Торгиль сложилась вдвое: ее рвало. Впрочем, далеко не только ее. Волна неодолимого страха захлестнула зрителей, как эльфов, так и людей. Отец Суэйн лежал, не пытаясь подняться, и невнятно бормотал что-то в страхе.

Высоченный призрак протянул из недр пламени длинную-предлинную руку и указал обугленным пальцем сперва на Джека, затем на Пегу, затем на Торгиль.

— Воительница, — произнес голос, подобный отдаленному рокоту грома.

Торгиль неотрывно глядела на демона, не в силах стронуться с места. Куда ей было тягаться с таким противником; но даже сейчас, когда все остальные были парализованы страхом, Торгиль нашла в себе силы заговорить.

— Я — воительница Одина, — прохрипела она. Джек видел: каждое слово отзывается в ней невыносимой болью. — Я не принадлежу тебе.

Тварь расхохоталась — земля заходила ходуном.

— Это мы еще посмотрим, — проговорил демон. — А это у нас что такое?

Палец, качнувшись, указал на отца Севера.

— Я помню тебя. А ты меня не забыл? Это ведь я нашептывал тебе на ухо про русалку.

Монах утратил дар речи. Он судорожно стискивал в пальцах оловянный крестик, губы его шевелились, но с них не слетало ни звука.

— А! Восхитительный привкус вины! Аромат стыда!

В костре предвкушающе зашипели и забормотали новые голоса.

— Оставьте… его… в покое, — с трудом прошептал Джек.

Палец застыл в воздухе.

— Вызов. Недурно, но стыд — вкуснее.

— Уходи… прочь, — простонала Пега.

— И даже верность! — В голосе прозвучало легкое удивление.

Без предупреждения Торгиль ринулась на врага. Оружия у воительницы не было, так что по пальцу она со всей силы ударила кулаком. Сверкнула молния. Пламя объяло правую руку Торгиль. Она завизжала и принялась в панике кататься по земле, пытаясь сбить огонь. Но огонь, словно живое существо, цепко держатся за добычу. Тварь на миг отвлеклась от остальных и, потешаясь, наблюдала за Торгиль. От ее хохота дрожала земля.

Злые чары, сковавшие Джека и Пегу, чуть ослабли.

— Пега, — выдохнул Джек. — Достань свечу.

Мальчуган внезапно догадался, что именно пытался сказать ему Бард в видении.

«"Огонь бедствия" хранит его, — сказал тогда старик ласточке. — Никакая иллюзия, пусть даже самая убедительная, не выстоит против…»

Не выстоит против простого факта одной-единственной настоящей вещи! Джек схватил огниво и кремень, высек искру, запалил трут. Заплясал крохотный язычок пламени — такой бледный на фоне ревущего могущества костра. Пега подставила свечку.

Фитиль загорелся. Этот маленький, неприметный огонек был настоящим — настоящим в этом царстве иллюзий. Он родился от «огня бедствия», зажженного дружными усилиями поселян в самую темную ночь года. То была чистейшая жизненная сила.

Этот свет мягко разогнал нездоровые грезы Эльфландии и ложь, наделившую ад смертоносной властью. Сперва теплое сияние окутало Торгиль и затушило огонь, пожиравший ее руку. Воительница застонала и сжалась в комочек.

А свет между тем распространялся все шире: оставалось только диву даваться, как такой крохотный огонек способен озарить такое обширное пространство. Костер погас. Трава и сады Эльфландии померкли. Луна мигнула — и угасла. И вот свет коснулся эльфов.

Великолепные одеяния и драгоценные камни растаяли, точно снег под солнцем. Безупречно-прекрасные лица исхудали и вытянулись; вечно юные тела обрели свой истинный вид, превратившись в иссохшие оболочки для тех, чье время почти иссякло. Партолис сделалась безобразной каргой. Партолон — алчным пугалом. Гоури — пронырливым канальей с бегающим взглядом. Даже Люси, по-настоящему юная, теперь выглядела в полном соответствии со своей истинной сущностью: как бессердечная грубиянка и эгоистка. Серебряное ожерелье стало свинцовым.

Все эльфийское королевство оказалось грязной пещерой, замусоренной костями и всякими отбросами. Но самое удивительное вот что: на месте костра зияла яма. Какие-то твари ползали, извиваясь, по краю: не то гигантские мокрицы, не то полусгнившие дохлые черви, которых порою выбрасывает на берег штормом.

Однако ж тварь по-прежнему внушала ужас. Выглядела она как клубок копошащихся щупалец: просто-таки накер как есть, первый и главный из накеров. Тварь шипела и изрыгала угрозы.

— Я заберу свою десятину — любой ценой! — прозвучал беспощадный голос.

— А я отдам ее тебе!

Гутлак, путы которого растаяли в свете свечи, подхватил отца Суэйна и швырнул его прямо в середину шевелящихся щупалец. Вскрикнув, аббат исчез в шевелящейся массе. Гутлак торжествующе рассмеялся:

— Вот достойный пир для моего господина!

— Глупец! — прорычала тварь. — Он уже принадлежал мне, а на вкус он — что сухая корка. Выходи и прими заслуженное наказание!

Гутлак открыл рот, словно собираясь закричать, но вместо того наружу протиснулась гигантская мокрица. Она обильно сочилась слизью, раздвигая Гутлаковы челюсти, пока не хрустнула кость. Мокрица плюхнулась на землю — и ее тут же сцапало одно из гибких щупальцев.

«Наверное, это и есть одержимость крупным бесом», — остолбенело подумал Джек.

Глаза Гутлака прояснились; бывший безумец впервые выглядел вполне вменяемо. На краткий миг к нему вернулись разум и радость. А в следующую минуту он рухнул наземь — и умер.

— Я заберу свою десятину! — взвыла тварь, выползая из дыры. — Одного выдохшегося грешника недостаточно. Вы, эльфы, помните условия договора. Если я не удовлетворен, я забираю одного из вас!

И с этими словами чудище сцапало Гоури.

Пронзительные вопли эльфа жутким эхом раскатились под сводами: тварь втянула его в черный провал. Бессчетные орды мокриц хлынули следом и исчезли во тьме. Застонали скалы — и со скрежетом сомкнулись снова. Прогремел гром, земля затряслась под ногами — грохот звучал все глуше и глуше и наконец стих вдали.

Глава 38

Свобода

В Эльфландии воцарилась тьма. Эльфы жались друг к дружке в тени: в свете свечи было видно, насколько они потрясены. Торгиль свернулась калачиком. Джек кинулся к ней и попытался привести девочку в чувство.

— Торгиль, — позвал он. — Не верю, что у тебя рука на самом деле обожжена.

Воительница отвернулась, пряча руку.

— Но ведь огонь был ненастоящим, — увещевал Джек, опускаясь рядом с ней на колени. — Все это только иллюзия.

— Огонь был настоящим, — прошептала она.

— Ты пережила тяжкое потрясение. Дотронься до охранной руны. Она исцелит тебя.

— Да я уж пробовала, дурень; не сработало!

— Дай посмотрю.

— Уйди! — И Торгиль сжалась еще больше.

Отец Север молился над телом Гутлака. Монах положил ему на грудь свой оловянный крест и осторожно закрыл покойному глаза. Пега по-прежнему сжимала в руке свечу. Глаза ее потрясенно расширились. У самых ее ног на земле обозначились два еле заметных бугорка.

— Честное слово, не хотел бы я пережить такое еще раз, — промолвил один из бугорков.

— А вот если бы меня послушал, твое высокородное тупоумие, мы бы в такие неприятности вообще не вляпались, — буркнул второй.

Джек резко вскинул голову. Он узнал знакомые интонации Немезиды!

— Я должен был спасти Пегу, — отвечал Бука.

— А я дураком был, что пошел за тобой, — проворчал Немезида.

— Очень достойным дураком, — согласился король хобгоблинов. — О Пега! Я так счастлив тебя видеть! Ммм! Позволь расцеловать твои изящные ножки…

Девочка подскочила словно ужаленная.

— А ну, перестань! — закричала она.

Повсюду вокруг слышалось движение: эльфы постепенно приходили в себя.

— Пойдем-ка мы подобру-поздорову, — подсказал Немезида, вставая. — Как только они воссоздадут чары, мы не будем знать, где тут верх, а где низ.

Силуэт хобгоблина нечетко маячил в свете свечи. Немезида был с головы до ног закутан в плащ из шкуры скрытношерстных овец и походил на скопление повисших в воздухе клякс. Еще одно скопление клякс пыталось обнять Пегу, но девочка удерживала его на расстоянии вытянутой руки.

Так вот они — тайные союзники, на которых намекал Брут! Бука и Немезида украдкой пробрались в Эльфландию, чтобы спасти Пегу! Надо думать, они-то и передали Бруту огниво и трут, но откуда они знали, что нужно делать?

Между тем эльфы собрались вместе. Взялись за руки — и запели, сперва совсем тихо, но с каждым мгновением набирая силу, пока голоса их не зазвучали так звучно и мощно, что просто дух захватывало. Джек зачарованно застыл на месте. Ему уже доводилось слышать эту музыку — в совсем другом мире.

Это случилось на пути к Беббанбургу. Маленький отряд паломников встал лагерем в лесу. Бард играл на арфе. Отец порадовал спутников гимнами, выученными на Святом острове. А после все устроились на покой под звездами, что просвечивали сквозь крону ясеня.

В ту ночь Джеку снилась музыка, да такая прекрасная и вместе тем исполненная такой тоски и отчаяния, что просто сердце разрывалось. То были голоса эльфов. Эти же самые голоса мальчуган слышал сейчас. Мелодия звучала смутным воспоминанием о Небесах: ведь и сами эльфы — не что иное, как гаснущее воспоминание об ангелах.

По земле зазмеились лозы. Из ниоткуда воздвиглись беседки — и покрылись цветами. В небе зажглись звезды, а луна…

Луна!

Над толпой эльфов поднялся жалобный стон. Партолис завизжала. Партолон закричал. Даже Джек испытал страх. В сияющем диске обозначилась выщербина, как будто кто-то откусил кусочек! Тень времени пала на Серебряное Яблоко.

— Быстрее! Быстрее! — взревел Партолон. — Надо устранить ущерб.

— Да задуйте наконец эту свечу! — завопила Партолис.

— Бежим! — скомандовал Немезида, сбрасывая плащ. Он схватил за руку Джека, а Бука — Пегу.

— Я не брошу Торгиль! — закричал Джек.

Немезида выругался, но вернулся и дернул воительницу за волосы, заставляя встать. Жестоко и грубо, ничего не скажешь; сам Джек прибег бы к какому-нибудь иному способу. Но цель была достигнута. Торгиль перестала стонать и присоединилась к общему бегству.

— Где отец Север? — вскричала Пега.

— Со мной, — пропыхтела Этне.

Она поддерживала монаха, подставив ему плечо, и уговаривала поторопиться. Бука без лишних слов подхватил монаха на руки и понес. К вящему своему изумлению, Джек отметил, что в свете свечи лицо Этне не утратило былой красоты. Она стала старше, сияние волос слегка померкло, но Джек решил, что так она еще милее.

Эльфы были слишком растеряны, чтобы преследовать беглецов за пределами пещеры. Джек взялся за посох, приготовившись к битве с пиктами, но сражаться не потребовалось. Пикты были совершенно раздавлены. Они завывали как собаки. На губах у них выступила пена. Свет свечи чудовищно их состарил; оставалось только удивляться, что в этих сморщенных, иссохших существах еще теплится жизнь. Хилые, согбенные, беззубые, они оплакивали те времена, когда были юны, исполнены сил и дрались с римлянами.

Джек обнаружил, что карабкается вверх, а вовсе не спускается. Значит, направление коридора и впрямь было иллюзорным. Но очень скоро земля снова ушла вниз. Стены оделись гобеленами, на полу заблестели золотые плиты.

— Быстрее! Да быстрее же! — рычал Немезида.

Но сколько бы Джек ни пытался убедить себя, что поднимается к поверхности, магия оказалась сильнее его. Все чувства, сколько есть, подсказывали ему, что беглецы направляются прямиком в недра земли и над головами у них — толща камня. Разум его мутился. Он остановился, недоумевая, зачем бежит, но Немезида дал ему пинка — и мальчуган поневоле заспешил дальше.

Спустя какое-то время гобелены вновь сменились земляными стенами, а золотые плиты — гравием.

— Можете отдохнуть, — пропыхтел Немезида. — Сюда чары не распространяются.

Беглецы без сил рухнули на пол. Бука прислонил отца Севера к стене. Монах потрясенно глядел на своего спасителя.

— Ты, случайно, не… как бы это сказать? Ты не бес? — проговорил он.

— Вечно нас чернят и порочат, — пожаловался Немезида. — Уж эти мне грязевики!

— Мы — честные хобгоблины, — объяснил Бука. — И не надо нас путать с дьяволами, бесами, демонами, нечистыми духами или чертями. А также и с гоблинами как таковыми, — добавил он, понемногу начиная горячиться. — Гоблины-то как раз не прочь закусить монахом-другим, но мы — не такие!

Отец Север потянулся к кресту, но вспомнил, что крест остался на теле Гутлака.

— И вообще, мы добрые христиане, — заверил Бука.

— В самом деле? — недоверчиво протянул монах.

— Да нас хлебом не корми, дай послушать хорошую проповедь… Кстати, что за отменную речь ты произнес перед эльфийской королевой!

— Ну, речь святого Колумбы к пиктам всяко получше будет, — возразил Немезида.

— Так то ж святой, — отмахнулся Бука. — Ах, что за славная была погоня! Что за чудесное спасение! Да о нас спустя века будут стихи складывать, верно, Пега? «Король хобгоблинов и его невеста».

— Я тебе не невеста, — одернула его Пега.

Торгиль сидела мрачнее тучи, а вот Этне сияла радостью.

— Я свободна, — ликовала она. — Дождаться не могу, когда наконец стану монахиней, буду носить власяницу, поститься и подвергаться публичному бичеванию.

— Ну, так далеко заходить тебе вовсе незачем, — покачал головой отец Север.

— Да, но я хочу пострадать! Пострадать во имя Господа, как христианская мученица! Каждую новую боль я приму с радостью!

Монах чуть заметно нахмурился.

— Людям куда больше пристал смиренный повседневный труд во славу Господа: кормить голодных, заботиться о сиротах, и все такое. Гордиться страданиями — не душеполезно.

— Ох, не буду, не буду, — всплеснула руками Этне. — Никогда больше не буду гордиться. Я стану самой смиренной служанкой Господней — смиреннее в целом свете не сыщешь!

Отец Север вздохнул.

— Над смирением мы поработаем позже — если отсюда выберемся.

— Нет проблем, — откликнулся Бука. — В вашей прежней темнице есть отличный выход наружу. Мы пытались пробраться к вам и раньше, но дверь слишком бдительно охранялась.

Беглецы двинулись дальше, уже не спеша. Торгиль по-прежнему прятала руку, а Пега старалась подгадать так, чтобы между нею и королем хобгоблинов все время оказывался Джек. Дверь темницы стояла открытой. Рядом с нею валялась цепь, на которую приковывали Гутлака.

— Если я когда-нибудь и поддамся искушению пожалеть этих скверных эльфов, я вспомню, что они сделали с Гутлаком, — вздохнул отец Север.

— А где Гутлак сейчас? — спросил Джек.

— Предстал пред судом, как предстанем все мы в свой черед. Надеюсь, Господь будет к нему милостив, ибо Гутлак много страдал.

Оказавшись внутри, отец Север зажег светильник, и Пега задула свечку. Свет померк, и в воздухе ощутимо похолодало.

— Как мало от нее осталось, — посетовала Пега.

Свечка сгорела больше чем наполовину.

— Но она сослужила нам добрую службу, — напомнил Бука.

Под перевернутыми скамейками Джек отыскал нож Торгиль. И принес его воительнице, надеясь приободрить ее. Но девочка отвернулась.

— Возьми себе. Мне больше не суждено им владеть.

— Но ведь огонь был иллюзорным, — настаивал Джек.

— Тогда как ты объяснишь вот это? — Торгиль вытянула руку, которую до сих пор прятала. Рука была странного серебристого цвета. — Я не могу даже пальцами пошевелить. Все отнялось. — Девочка горько рассмеялась. — Когда-то Фрит Полутролльша пригрозила отрубить мне правую руку, чтобы я перестала быть воином. Похоже, желание ее исполнилось.

— Мы найдем умелую целительницу. Тебя сумеют вылечить.

Торгиль презрительно сощурилась.

— Викинг не тешится ложными надеждами.

— Какого черта вы тут вытворяли? — полюбопытствовал Немезида, разглядывая проделанные в стене выемки.

— Сбежать пытались, — объяснил Джек. — Мне пришло в голову, что между потолком и внешним миром расстояние невелико.

Хобгоблин хихикнул.

— Так от источника в глубине подземелья до внешнего мира вообще рукой подать. Грязевики, они вечно все напутают!

— Давно хотел тебя спросить, — промолвил Джек. — А почему вы зовете нас грязевиками?

— Потому что Господь создал Адама из праха земного, дурень ты набитый, — отвечал Немезида. — Право слово! Некоторые — не будем показывать пальцами — и в церковь-то не ходят!

Хобгоблин принялся рыть землю у самого источника и вскоре раскопал каменный круг с кольцом в середине. Вдвоем с Букой они подняли крышку. Под ней зияло отверстие.

— Нам прыгать вниз? — удивился Джек. — Бессмыслица какая-то получается.

— Вовсе не бессмыслица — если находишься на вершине горы, — объяснил Немезида. — Эльфландия лежит глубоко под землей. Туннель уводил все вверх и вверх, пока мы не оказались высоко над поверхностью. Но ты этого не сознавал: чары задурили тебе голову. Отсюда ты угодишь прямо в реку. И в три прыжка попадешь в Срединный мир.

— Дождаться не могу! — всплеснула руками Пега. Глаза ее сияли.

— Вот и я тоже. — Бука подхватил ее на руки и соскочил в отверстие. Внизу — совсем неглубоко — послышался плеск. Пега взвизгнула.

— Забыл предупредить, что вода холоднющая, — злорадно ухмыльнулся Немезида.

Этне настояла на том, чтобы идти следующей.

— Я отвергаю Эльфландию, — торжественно проговорила она. — Я отрекаюсь от всех наслаждений и принимаю скорби и страдания смертной участи, дабы заслужить место в раю…

— Хватит ерунду молоть, — буркнул Немезида, спуская ее в провал.

Мгновение спустя снова послышался плеск и визг. Настала очередь Джека с Торгиль.

— Троллий плевок! — выругалась воительница. — Насчет холода он не соврал!

Вода оказалась что жидкий лед, да и воздух немногим теплее. Дыхание срывалось с губ Джека облачками пара.

— Ну, вылезайте уже, — окликнул детей Бука, помогая им выбраться на берег.

Пега и Этне уже сидели там, дрожа всем телом и стуча зубами. Король хобгоблинов снова вошел в реку — и Немезида спустил отца Севера прямо ему в руки.

— Тебя лучше не мочить, — бодро промолвил он. — Уж больно ты тощ: сразу в сосульку превратишься.

Последним спустился Немезида.

— Ну, чего расселись-то? — окликнул он смертных, что дрожали на берегу.

Похоже, ни он, ни король холода не ощущали.

Речушка несла свои воды мимо ледяных сталактитов. Из отверстия неподалеку струился синий свет: там поток водопадом обрывался вниз. Беглецы осторожно спустились по скользкой тропинке до черного каменного уступа.

— Да тут белый день! — охнул Джек. — А в Эльфландии была глухая полночь.

— Так оно всегда бывает, когда покидаешь Эльфландию, — нахмурился Немезида. — Время там — не более чем иллюзия. Может, они праздновали канун летнего солнцестояния после завтрака, а может, и на прошлой неделе — нам знать не дано. Да не задумывайся ты об этом — голова разболится! — посоветовал он, встречая растерянный взгляд Джека.

Глава 39

Лорнский лес

Внизу открылась долина в окружении высоких гор. Деревья вовсе не сияли изумрудной зеленью. В полях не цвели гигантские цветы, да и озеро не искрилось лучезарной синевой эльфийских вод. Да только человеческому сердцу такой мир был и дороже, и ближе.

Джек радовался каждому кривому дереву, каждому извилистому ручейку, каждой заболоченной луговине.

— Это Лорнский лес, — сообщил Бука, усаживаясь на корточки.

«Лорнский лес!» — подумал Джек.

Сюда-то и собирался отвести их Бард с самого начала.

— Спуск довольно крутой, — предостерег Бука. — У хобгоблинов голова не кружится, так что мы перенесем вас по очереди.

Немезида слегка поворчал, но в итоге согласился, что грязевики, коли им не помочь, по склону холма не иначе как «плюх-шмякнутся» (как сам он выразился). Первыми спустили отца Севера с Пегой. За ними — Этне и Topгиль. Последним — Джека. Мальчуган крепко зажмурился: Немезида перескакивал с камня на камень, злорадно улюлюкая. Вот он, вскочив на иззубренный пик, принялся весело прыгать вверх-вниз, уговаривая Джека полюбоваться красотами разверстой бездны. А затем принялся вихрем перелетать с одного головокружительного выступа на другой, порою притворяясь, что подскользнулся, и вскрикивая «ой, мамочки!».

— Неплохо, неплохо, — похвалил Немезида, когда они наконец-то спустились на самое дно. — Большинство грязевиков уже давно бы свою овсянку вытошнили.

Но Джек про себя знал: наизнанку его не вывернуло только потому, что ни крошки овсянки внутри его не было.

Внезапно накатил неодолимый, просто-таки волчий голод. От запаха леса и прохладного дыхания водопада он чувствовал себя куда бодрее, нежели за последние… а сколько ж дней-то прошло? — словом, с тех пор, как он попал в Землю Серебряных Яблок. А вместе с бодростью пришел и зверский аппетит. Сам того не сознавая, Джек сорвал пучок сосновых иголок и засунул их в рот.

— А ну, брось! Ты ж не жук! — воскликнул Бука.

— Это все влияние Эльфландии, — объяснил Немезида. — Поди знай, чем там тебя кормят под воздействием чар. Чего доброго, дождевыми червями, грязью да пауками — от этих эльфов чего угодно можно ждать.

И он широко ухмыльнулся, поймав потрясенный взгляд Пеги.

— Я к их зачарованной пище не притрагивался, — заверил отец Север, устало прислоняясь к камню.

— Оно и видно, — ухмыльнулся Немезида.

Однако ж хобгоблины принялись споро разбивать лагерь и таскать дрова. Из ледяной пещеры они выбрались где-то после полудня. А теперь солнце клонилось к закату.

— Мы быстренько, — пообещали хобгоблины, убегая.

Джек развел костер, а тут и в самом деле подоспели Бука с Немезидой, таща форель, яблоки, гигантские грибы, дикий лук и медовые соты. Все расселись вокруг огня и принялись грызть травинки в ожидании, пока еда сготовится.

Угощение вышло на славу. Бука запек рыбину в глине и поджарил грибы с луком на шампурах из веточек. Пега покормила отца Севера: тот был до смерти измучен и вместе с тем бесконечно счастлив.

— Я и позабыл, как прекрасен Божий мир, — прошептал он.

Этне решительно отказалась от медовых сот.

— Я отвратилась от праздных удовольствий, — гордо объявила она. — И есть буду только для того, чтобы поддерживать в себе жизнь.

— Мне ж лучше, — буркнул Немезида, перекладывая ее медовые соты к себе.

— А где ты мед нашел? — полюбопытствовал Джек, памятуя о том, как непросто было добыть его из маминых ульев.

— Углядел пчелиное гнездо в дупле дерева, ну и запустил туда руку.

Хобгоблин запихнул в рот огромный гриб целиком; по щекам потек сок.

— А пчелы не возражали? — спросила Пега.

— Еще как возражали. Всего меня искусали. Мммф! — Немезида проглотил гриб, не жуя; видно было, как вниз по шее перемещается солидный бугорок. Королевский советник смачно хлопнул себя по ноге. — Хобгоблины — они ж жесткие, как древесные корни. Об нас даже гадюка клыки обломает.

Между тем сгущалась ночь. И Джек впервые заметил, что в западном небе висит месяц.

— Глядите-ка! — закричал он.

Все повернули головы.

— Но ведь в Эльфландии луна была почти полной, — вспомнила Торгиль.

— Она и сейчас почти полная, если я хоть сколько-нибудь разбираюсь в чарах, — отвечал Бука. — Эльфы продержат ее такой столько, сколько смогут, но в конце концов тень пожрет Серебряное Яблоко. Время просочилось в Эльфландию.

— То есть эльфы состарятся? — уточнил Джек.

— Не так, как вы. Эльфы не утратили своего могущества; но они со временем истают. Та же самая луна будет вставать на небе ночь за ночью, и однако же так медленно и неспешно, что с трудом заметишь, там — свернется лист, тут — засохнет травинка.

Джек глядел на серебристый серп луны в густеющей синеве неба, пытаясь разрешить свое недоумение.

— Не понимаю, хоть убейте, — проговорил наконец он. — Отец Север, ты исчез из Срединного мира на целый год. Я это знаю доподлинно: я ведь был с тобой, когда тебя продали пиктам. Почему для тебя время шло, а для эльфов — нет?

— Я часто задумывался об этом в своем долгом заточении, — отвечал отец Север. — Темница находилась за пределами досягаемости чар, вот я и старел. Но сама Эльфландия — что островок в море. Там — вечное лето, и однако же у берегов его бушуют те же шторма, что подхватывают и несут нас, бедных смертных, от рождения и до смерти. Для эльфов прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно. Они могут по желанию своему выходить в наш мир в любой его момент.

— То есть… то есть они могут выйти куда-нибудь во вчера? — предположил совершенно сбитый с толку Джек.

— Да! — перебила Этне. В ней Джек ощущал что-то знакомое и близкое — чего в Эльфландии не замечал. И это новое ощущение очень ему нравилось. — Однажды Партолис передвинула Эльфландию в прошлое, потому что заметила у себя морщинку-другую. Это было ужасно! Нам пришлось повторить все, что мы делали прежде: каждое мгновение, каждое слово. Боюсь, если она и впрямь перепугана, с нее станется заставить всех и каждого снова и снова проживать один и тот же день.

— Такого ада я и вообразить себе был не в силах, — пробормотал отец Север.

Наевшись досыта и согревшись у огня, все принялись позевывать. Бука с Немезидой, похоже, хорошо знали эту долину: они ушли в темноту и вернулись с охапками травы. А потом соорудили для всех уютные гнездышки; причем травы хватило и на то, чтобы укрыться сверху.

Джек, Торгиль, Пега, Этне и отец Север благодарно вытянулись на этих удивительно удобных постелях. Однако ж хобгоблинам спать еще не хотелось. Они объявили, что столь славную победу над эльфами стоило бы отпраздновать. Они вскарабкались на соседние камни и принялись раздуваться на манер гигантских бычьих лягушек.

— Ох, нет! Только не волыние! — простонала Пега, пытаясь зарыться поглубже в траву.

Отвратительное жалобное мычание заполнило лес: Бука с Немезидой по очереди то набирали в грудь побольше воздуха, то вновь его выпускали, варьируя высоту тона с помощью ноздрей.

— Послушай вот эту мелодию, Пега, сокровище мое, — промолвил Бука. — Это плач о принце, чья любимая покинула его и ушла далеко-далеко.

— Недостаточно далеко, — буркнула Пега.

— Нет худа без добра, — подсказал Джек, когда кошмарное волыние зазвучало снова. — Пока этот кошмар продолжается, в ночи на нас никто не нападет.

Джек проснулся, когда густо выпала роса. Костер уже прогорел до углей, легкие перистые облачка порозовели в отблеске зари. Все остальные спали. Мальчуган встал, бросил на угли охапку веток, что хобгоблины, верно, запасли еще с вечера.

Джек присел к костру просушить одежду. Не знай он про остальных, он бы, верно, подумал, что он тут один. Все зарылись поглубже в траву: ни дать ни взять стога сена!

Зазвучал рассветный хор: сперва подали голос горлицы, затем вступили поползни, вьюрки, воробьи и даже несколько ворон. Первые лучи солнца позолотили пики гор, и водопад заискрился огнем. Джек поискал глазами проход, ведущий в Эльфландию, но за водопадом ничего не было видно.

Торгиль сбросила травяное покрывало, встала и подсела к Джеку.

— В Эльфландии я птиц не понимала. А этих пакостных крикунов понимаю слишком хорошо.

Торгиль птиц никогда не жаловала — разве что в жареном виде.

— И что же они говорят? — полюбопытствовал Джек.

— Да обычную чушь: «Корррми меня, корми меня. Жука хочу, жука, толстого вкусного жука». Остальные угрожают врагам. Хотя вот, что-то необычное. — Торгиль внимательно прислушалась.

В небе, под розовеющими облаками, пролетела стая ласточек.

— Не могу толком разобрать. Что-то вроде: «Они тут, они тут, они тут».

Торгиль отвернулась от птиц и поворошила длинной палкой в костре. Вторую кисть она заботливо прятала под мышкой.

— Людям случается исцелиться от ран, — тщательно подбирая слова и не сводя глаз с воительницы, проговорил Джек.

— Многим — не случается, — отрезала Торгиль.

— Но сдаваться причины нет.

— Я никогда не сдаюсь! — яростно выкрикнула Торгиль. Две ближайшие к ней скирдочки дрогнули. — Признаюсь, когда мы стояли там, высоко, на уступе, я подумывала о том, чтобы броситься вниз.

— Торгиль! — встревоженно проговорил Джек.

— Но я не смогла. Вот это, — она сжала в пальцах невидимую охранную руну, — мне помешало. Выпило мою храбрость. Надо бы сорвать ее с шеи да зашвырнуть в озеро.

Торгиль стиснула руну еще крепче.

— Так ведь не получается, — догадался Джек.

— Не получается! Треклятая штуковина не хочет меня оставлять. Я бессильна от нее избавиться.

— Если я правильно понял Барда, руна выбрала тебя, — объяснил Джек. — В один прекрасный день ты поймешь, что пора передать ее дальше, — точно так же, как я понял, что руну нужно отдать тебе.

Мальчуган не стал говорить о том, как отчаянно скучает по руне и мечтает заполучить ее назад, — что толку-то?

— Дары порою обращаются против тебя же самого, — пробормотала Торгиль, глядя в огонь.

Джек долго молчал — и думал про ожерелье Люси. Солнечный свет потоком хлынул с гор: очень скоро весь лагерь озарится светом. Над прудом неподалеку клубился туман; тихо плескала рыба. Никак невозможно долго унывать в таком месте!

— А зачем ты ударила демона, который собирался утащить отца Севера? — спросил мальчуган.

— Какого еще демона? Я видела здоровенного пса.

— Пса?

— Ну да. Это же был Гарм, пес, который сторожит страну Хель. Скальд Руна мне его, помнится, описывал. У него четыре глаза, из пасти у него сыплются опарыши, и весь он измазан в крови. Он попытался забрать меня, но я ему сказала, что я — воительница Одина.

Джек потрясенно слушал. Похоже, здесь та же история, что и с накерами. Каждый видит то, чего ожидает.

— Хорошо, но Гарма-то ты зачем ударила?

— Я… — Торгиль помолчала, теребя в руке охранную руну. — Я подумала, Гарм несправедлив. Почему он забирает отца Севера и пренебрегает гнусными клятвопреступниками вроде отца Суэйна и Гоури? Так что их-то Гарм в конце концов и забрал.

Губы Торгиль изогнулись в довольной улыбке.

— Вот оно! — воскликнул Джек так громко, что Пега резко села: трава так и полетела во все стороны. — Помнишь Тюра? Того самого бога, который пожертвовал рукой, чтобы связать гигантского волка? То было благородное деяние, о нем поют испокон веков, — а ты ведь совершила то же самое!

Торгиль подняла взгляд. В этот самый момент утренние лучи озарили лагерь — и засияли ей прямо в лицо.

— И впрямь так, — пробормотала девочка.

— Да! И ты прославишься, как… а как, собственно, тебя будут звать? Торгиль Серебряная Рука, которая сражалась с псом страны Хель! Я сложу об этом песню.

— Ох, Джек, — прошептала воительница. Заморгала, смахивая слезы; сердито встряхнула головой. — Черт бы подрал этот солнечный свет. От него у меня глаза на мокром месте.

Пега встала и тут же принялась наводить порядок в лагере, как обычно. Собранные ветки она принесла к костру.

— Это вы про Тюра говорите? — спросила девочка. — Один мой хозяин научил меня стихам про Тюра.

И Пега произнесла по-англосаксонски:

Туг bi tacna sum healdeð

Trywas wel wi æ elingas.[6]

— Я тоже их знаю, — подхватил Джек, — «Тюр — это звезда. Он хранит верность принцам и никогда не сбивается с курса в ночных туманах. Тюр никогда не подводит». Я заучил эти строки, когда Бард наставлял меня науке о звездах. Я тогда и думать не думал, что стихи как-то связаны с богом.

— После того как Тюр потерял руку, он стал покровителем путешественников, — объяснила Торгиль. — Он стоит на небесной кровле; он — единственная звезда, что никогда не сдвигается с места. Мы зовем его Гвоздь.

— А мы зовем — Звезда-Корабль, — отозвался Джек.

Он с радостью убедился, что в лице Торгиль уже не читается былого отчаяния и что руку она больше не прячет. Кисть и впрямь тускло поблескивала, точно посеребренная. В свете дня металлический отблеск просматривался более отчетливо.

Бука с Немезидой выбрались из своих травяных гнездышек и помогли подняться отцу Северу.

— Ты отдыхай, — посоветовал ему Бука. — А мы завтраком займемся.

Последней встала Этне. Сперва она наморщила было нос, видя, что насквозь промокла от росы, но тут же осознала, что это отличная возможность пострадать.

— Я не сяду к костру, — объявила девушка. — Лихорадка пойдет на пользу моей душе.

— Обсохни! Лихорадка ничему на пользу не идет, — рявкнул отец Север.

Так что Этне согревалась у огня, а остальные с нетерпением ждали, с чем вернутся хобгоблины.

Хобгоблины принесли угрей, земляных каштанов и неизбежные грибы. Неторопливо позавтракав, путешественники созвали совет: решать, что делать дальше.

— Если бы мы только отыскали мой корабль, я наверняка смогла бы отвезти отца Севера домой, — предложила Торгиль.

— Плыть на викингском корабле? — выдохнул монах. — Право, не знаю…

— Места на всех хватит. Скакки еще не загрузил корабль рабами. — Воительница злорадно усмехнулась.

— Торгиль! — предостерег Джек.

— Море отсюда — в дне пути, вон в том направлении, — сообщил Бука, указывая на восток. — А у самого взморья есть спуск на Полую дорогу, так что мы, хобгоблины, сможем вернуться домой. Кстати, ты, Пега, тоже почетная хобгоблинка.

— Еще чего, — буркнула Пега.

— Это превосходный план, — беззаботно продолжал король, словно не слыша. — Западный перевал через горы отцу Северу не по силам.

Путники собрались в дорогу, что много времени не заняло: клади-то у них не было. Пега по-быстрому вымылась в озере. Джек подобрал для отца Севера удобную палку-посох, а Торгиль потренировалась управляться с ножом левой рукой. Воительница была в превосходном настроении и требовала, чтобы Джек начал сочинять хвалебную песнь прямо сейчас, на этом самом месте.

— Торгиль Серебряная Рука… А что, мне нравится! — объявила она.

В Лорнском лесу хобгоблины знали каждый сучок и каждый камешек.

— Мы сюда все время приходим, — объяснил Бука. — Грибы здесь огроменные! Одной лисичкой семью из пяти хобгоблинов накормить можно, а уж сморчки и маслята… ммм!

Дальше Джек уже не слушал. О грибах хобгоблины могли рассуждать до бесконечности.

Путники пошли по оленьей тропке. Поскольку с места они снялись довольно поздно, а отец Север был еще слаб, до горного перевала они дошли лишь к ночи. Подмораживало; в густом тумане стемнело быстро — не успели и оглянуться.

— Помнится, Джек, ты знавал заклинание против тумана, — подсказала Торгиль.

— К сожалению, это же заклинание вызывает дождь, — отозвался мальчуган.

Все дружно решили, что туман лучше дождя, и худо-бедно разбили лагерь в лощине под защитой скал. Все вокруг отсырело и промокло. Костер постоянно гас. Отец Север кашлял всю ночь.

Глава 40

Змей Мидгарда

Поутру на расстоянии длиной в три копья уже ничего невозможно было разглядеть.

— У меня горло болит, — возвестила Этне. — Кажется, я впервые в жизни заболеваю. Как это весело!

Завтракать путники не стали, но сразу поспешили вниз с горы к побережью, где было потеплее.

— Я узнаю эти деревья! — воскликнула Торгиль. — Там Скакки с Руной разбили лагерь. А вот там Эрик Красавчик подобрал и слопал дохлую чайку: то-то его наизнанку вывернуло! А вот пещера, где мы с Хейнриком Хищным…

Воительница умолкла на полуслове.

Пещера была завалена камнями. Внутрь не пробралась бы и мышь.

— Ох, Фрейя! Землетрясение… — прошептала Торгиль.

Бука ткнул в завал палкой; посыпался гравий.

— Тебе еще повезло, что ты жива осталась, — промолвил он.

— А где же все? — недоумевала воительница. — Они небось какое-нибудь временное пристанище соорудили? Не бросят же они товарищей по плаванию! Но корабль-то где?

Но уже в двух футах от берега море тонуло в тумане.

— Такой туман может не один день продержаться, — посетовал Джек, с сомнением оглядывая небо и прикидывая, сколько дождя выльется на землю, если он все-таки прибегнет к заклинанию. — Почему бы вам всем не поискать корабль дальше вдоль берега? А я тут сделаю, что смогу.

Джек устроился поудобнее и воззвал к жизненной силе. Он чувствовал: где-то здесь, совсем неподалеку — ясное небо. Туман стелется неширокой полосой; а отсюда, сверху, смахивает скорее на облако, объявшее землю. Дальше простиралось серо-зеленое море. На его поверхности не было ничего, кроме нескольких чаек.

В небе кружили и парили ласточки. Они ловко скользили по верхней границе тумана; Джек не мог не оценить силы их крыльев. Удивительные создания! А еще дальше, куда ласточки не залетали, мальчуган ощущал колыхание иных крыльев. Но что же это? Он не видел ничего, кроме воды, — да еще тут и там белые гребни волн.

Да это ветер, потрясенно догадался Джек. У ветра тоже есть крылья, он — точно стая невидимых птиц. Барду случалось призывать ветер, чтобы развеять летний зной над увядающими полями или прогнать затянувшуюся снежную бурю. Но Джека он этому искусству еще не учил.

«Я сам все понял!» — гордо подумал мальчуган.

Старик говорил, что стоит начать овладевать магией, и тебе будут открываться все новые и новые тайны. По большей части — опасные.

«Придите ко мне! — мысленно позвал Джек, заинтригованный своей новоообретенной силой. — Придите ко мне, духи воздуха».

Он направлял свой разум все дальше и дальше, наслаждаясь вихрями, водоворотами и шквалами, что бушевали вокруг него. А еще он — летел, летел птицей-вожаком, указывая остальным, что делать. Он был их королем. Гигантские воздушные птицы повернули и последовали за ним. Они откликнулись на зов, они идут!

Джек расхохотался, раскинул руки. Могучий порыв ветра разметал туман в клочья. Джек в жизни не видывал, чтобы туман таял так быстро! Это радовало — и вместе с тем пугало. Мгновением позже яростный ураган обрушился на него, сбил с ног, швырнул на песок. Подхваченная ветром водяная взвесь забивалась в рот и в нос.

Ураган налетал снова и снова, громко завывая, вырывая с корнем деревья. Волны с грохотом бились о скалы, брызги оседали на камне.

— Остановись! — закричал Джек, пытаясь совладать с безумной силой. Мальчуган отчаянно цеплялся за утес, чтобы не сдуло. — Уходи! Успокойся! Довольно.

Он перепробовал все, что приходило в голову, но ураган все трепал и трепал его, пока наконец не потерял всякий интерес к своей жертве и не улетел прочь. Казалось, ему просто прискучила забава, вот и все. Ветер взвился к небесам — и только его и видели.

Джек поднялся на ноги. Все тело ныло от синяков. Он продрог до костей, одежда вымокла — хоть выжимай. Повсюду, точно сухие сучья для растопки, валялись деревья.

— Джек! Джек! Ты в порядке? — кричала Пега, спеша по взморью впереди всех.

— К-кажется, — отозвался мальчик, стряхивая с себя мелкие веточки и песок.

Посох его застрял между камней у самого входа в пещеру.

— Что это было? — спросил Бука.

Хобгоблин чутко насторожил уши, кожа его от испуга сделалась ярко-зеленого цвета.

— Я… я не знаю, — отозвался Джек.

За миг до того, как ураган сбил его с ног, он видел, как из морской пучины воздвигся высокий белый столп.

— Похоже на гигантского змея, — подтвердила его мысли Пега. — Он раскачивался туда-сюда между водой и небом. Я пыталась предостеречь тебя, но он надвигался слишком быстро.

— Да это ж змей Мидгарда, — встряла Торгиль.

Все обернулись к ней.

— Он — один из детей Локи, — объяснила воительница. — Он вырос таким опасным и злобным, что Одину пришлось швырнуть его в море. И теперь он опоясывает Срединный мир, держа хвост в зубах. А когда он извивается, дрожит земля.

— Так вот здесь и случилось землетрясение, — кивнул Бука, указывая на каменные завалы в пещере.

— Вздорные суеверия, — фыркнул отец Север. — Всем известно: землетрясения случаются оттого, что Люцифер топает ногой в пол ада.

— Змей Мидгарда и Тор — заклятые враги, — продолжала Торгиль, не обращая на монаха внимания. — Тор любит порыбачить. Он отрезает бычью голову, насаживает ее на крюк, забрасывает наживку в море и ждет, пока глупая тварь не попадется на приманку. Одна и та же хитрость срабатывает снова и снова. Тор подтаскивает змея к борту лодки, но вытащить его из воды — сил не хватает. Вот что мы с вами видели: самый кончик хвоста Мирового змея, что в очередной раз попался на крючок.

— Вздорные фантазии, — поддразнил отец Север.

— Скальд Руна своими глазами видел, как это случилось в теплых морях, на юге; а Руна не из тех, кто врет, — возразила воительница.

В голосе ее отчетливо прозвучала нота угрозы.

— Никто и никогда не усомнится в словах Руны, — быстро откликнулся Джек.

Про себя он подозревал, что водяной смерч был поднят ветром, но ни словом не упомянул о своей догадке.

— А теперь, когда вышло солнце, можно и корабль поискать.

Заслоняя глаза рукой, все вглядывались в море, но даже Пега, самая зоркая из них, не видела ничего, кроме бескрайнего серо-зеленого простора. Все следы лагеря, если он и был, уничтожило смерчем. Джек пытался высвободить посох, который заклинило между валунами, слишком тяжелыми для мальчика.

— Дай я попробую, — предложил Немезида.

— Только смотри не сломай! — воскликнул Джек.

Дюжий хобгоблин отпихнул его в сторону.

— Оставь свои советы при себе. Я знаю, что делаю.

И Немезида выкатил из груды один из нижних валунов.

— Осторожно! — заорал Джек.

Мальчик едва успел выдернуть посох — и камни лавиной покатились вниз. Немезида отпрыгнул в сторону — проворно, как лягушка-бык от журавля.

— Видишь? Получилось! — возликовал хобгоблин.

— А это что такое? — спросила Пега, указывая на гору над пещерой.

На камне были вырезаны какие-то изображения. Но слишком высоко — не разберешь толком.

— Сейчас гляну, — откликнулся Бука.

И проворно вскарабкался по завалу: благодаря липким подушечкам на пальцах рук и ног труда ему это не составило.

— Тут три набора картинок, — сообщил он, взгромоздившись на высокий скальный выступ. — С одной стороны молоток и раскидистое дерево — работа довольно грубая в сравнении с хобгоблинской, но узнать можно. С другой стороны — корабль и, как мне кажется, конь, вот только ног у него многовато. А в середине — три переплетенных треугольника.

Торгиль пронзительно вскрикнула. Джек чуть из собственной шкуры не выскочил.

— Что случилось? Ты ранена? — встревожился он.

— Они уплыли! — простонала Торгиль. — Они уплыли за безбрежное море, думая, что я погибла.

Девочка свернулась в комочек на земле, точно так же, как в тот день, когда демон обжег ей руку.

— Ты уверена? — переспросил Джек.

Ему отчаянно хотелось обнять и утешить Торгиль, да только он не смел.

— Это же надгробия, — объяснила Торгиль. — Символ в середине, это «валькнут», «оковы разума»: он означает, что кто-то пал в битве. Молот — в честь Тора, а дерево — это Иггдрасиль. Это мои знаки. А прочие изображения — это для Хейнрика Хищного. Конь — это скакун Одина, Слейпнир. Хейнрик всегда говорил, что мечтает на нем прокатиться, да только для этого, понятное дело, сперва умереть надо. Ох, чтоб он провалился, этот Хейнрик! Он ведь в самом деле умер. Небось сейчас на Слейпнире катается. А я застряла здесь, и ни руки, ни корабля.

— Пойдем со мной в монахини, — радостно предложила Этне. — Будем вместе каяться — то-то весело!

Торгиль швырнула в нее горстью песка.

Отец Север опустился на колени рядом с воительницей. Джек побаивался, что та и на него кинется с кулаками. Но к монаху Торгиль испытывала странное почтение — хотя, казалось бы, не она ли когда-то помогала продать его в рабство?

— Все, что происходит в поднебесном мире, — часть Господнего замысла, — начал отец Север.

— Мы называем это судьбой, — кивнула Торгиль.

— Но нам не дано понять, как этот замысел ткется. Тебя должны были оставить на здешнем берегу. Не знаю зачем. Не знаю, зачем я сам здесь, но в этом мире нам назначено трудиться, исполняя свое предназначение. Жалеть самого себя — бессмысленно.

Джек затаил дыхание. Монах словно нарочно подбирал слова, способные вывести Торгиль из себя. Девочка побледнела, затем покраснела. Напряглась всем телом.

И вдруг — расхохоталась, к вящему изумлению всех.

— Ты пользуешься словами так, как Олав некогда орудовал кулаками, рабопоклонник. Но и я тоже могу воевать с помощью слов.

— Тогда я приветствую в тебе достойного врага, — отозвался отец Север.

Путешественники пробыли на взморье несколько недель, дожидаясь, чтобы отец Север поправился. Каждое утро Торгиль взбиралась на высокую скалу и сидела там, глядя на море. Время от времени она пыталась помогать по хозяйству, но любая работа напоминала ей о бесполезной руке. Тогда она в досаде бросала все, что делала, и убегала на свою «жердочку». У Джека не хватаю духу ее бранить.

Отец Север лежал под деревом. Казалось, он молча наслаждается счастьем, но Джека тревожили лихорадочные алые пятна на его щеках и вечный кашель.

— Порой мне кажется, за все то время, что я пробыл в Эльфландии, я ни разу глаз не сомкнул, — пробормотал себе под нос отец Север. — Наверное, поэтому я сейчас так измучен усталостью.

Джек хорошо его понимал. В Эльфландии везде просачивались чары, так что поди знай, спишь ты или грезишь. Даже его собственные воспоминания о Люси путались и расплывались. Неужто он в самом деле видел сестренку? И она не захотела с ним знаться? Или это был дурной сон? Отчего он даже лица Люси не в силах вспомнить?

— Иные называют Эльфландию Полой землей, — сказал отец Север, когда Джек поделился с ним своими мыслями. — Она создана из наших собственных желаний и вместе с тем — всего лишь отражение чего-то, существующего на самом деле. А ты музыку тамошнюю помнишь?

О да, только ее Джек и помнил ясно. Музыка словно повисала в воздухе, как последний отблеск солнца перед приходом кромешной тьмы.

— Я слушал их голоса каждую ночь, пытался преисполниться к ним презрения — и не мог, — вздохнул отец Север.

На берегу Пега соорудила затейливую пирамидку из камней, с углублением для огня внутри. И водрузила сверху плоский камень — для жарки. Джек собирал моллюсков, красные водоросли, дикий лук и чеснок. Что до рыбалки, здесь хобгоблины не знали себе равных.

Рыбачили они своеобразно. Бука усаживался на скальный выступ, далеко вдающийся в море, и болтал ногой в воде. Немезида ждал рядом с дубинкой. Пальцы у хобгоблинов были длинные и гибкие; Бука умел шевелить всеми пятью в разных направлениях одновременно. Он гордо продемонстрировал свои таланты Пеге; та в сердцах прогнала его прочь.

Снизу эти пальцы, по-видимому, казались выводком жирных червяков. И в глазах рыбы выглядели куда как аппетитно. Вскорости, впрочем, выяснилось, что рыб нужно приманивать, сообразуясь с их размером. Однажды гигантская треска заглотала ногу Буки целиком, и, не оглуши ее Немезида вовремя, все остальное последовало бы за ногой.

— Отменная треска, лучше во всем море не сыщешь, — похвалился король, швыряя рыбу наземь.

Глаза Пеги расширились от ужаса. Такой рыбины на всех хватит!

— Ты ранен! Это ведь кровь? — Девочка горестно охнула.

Там, где треска прокусила кожу, из ранок сочились желто-зеленые капли.

— Ты беспокоишься за меня! — возликовал хобгоблин, на радостях прошелся «колесом» вокруг своей дамы и запорошил ее песком.

— Беспокоиться — еще не значит любить, — буркнула Пега, смахивая песок с лица.

— Значит! Еще как значит! О, я так счастлив, что того и гляди глипчать начну!

— Не надо! — взмолилась девочка, но торжествующего хобгоблина было не унять.

Джек благоразумно убрался за пределы слышимости, подальше от мерзких звуков. Глипчанием хобгоблины выражали свой восторг — по мнению Джека, чересчур часто. А еще оно было заразительным. Стоило начать одному, как остальные тотчас же подхватывали: вот так в толпе зевнет один, глядишь — и все вокруг уже не в силах сдержать зевоты. Немезида, никогда особой веселостью не отличавшийся, негромко глипчал про себя, потроша рыбину.

Из Этне помощница была никудышная. Пега попыталась научить эльфийку плести корзинки, но плетение разваливалось в ее руках. Костер у нее гас, чайки растаскивали рыбу. Пега посылала ее за укропом, та возвращалась с беленой.

— Это же яд! — негодовала Пега, швыряя траву в костер. — Ты что, вообще ничего не соображаешь?

— В Эльфландии мы всякий день ели салат из белены, и ничего, — надула губы Этне.

В конце концов она подсела к отцу Северу и стала заучивать молитвы на латыни. Джек готов был поспорить, что латыни Этне не понимает, но, по крайней мере, так она ничего не натворит — да и отцу Северу развлечение.

Наконец однажды днем, после того как на обед был съеден жареный гусь (пальцы хобгоблинов и гусям казались очень даже аппетитными), Бука созвал совет.

— Нам всем пора отправляться по домам, — объявил он.

— Какой такой дом? — промолвила Торгиль. — Мои соратники уплыли, посчитав меня мертвой. Часто на рассвете, в одиночестве скорбном, оплакиваю я мой удел. Нет со мной сотоварища, некому излить душу.

Пиры в палатах постыли мне ныне,

Тень тоски тяготит душу,

Снова я слышу, от сна пробуждаясь,

Песнь победную пенного моря.

Приходят родичи — радостно сердцу!

Но тают тени в тиши бесприветной.

Джек, ценитель хорошей поэзии, пришел в восторг от чеканных строк. А отец Север воскликнул:

— Господи милосердный, воительница! Да ты просто упиваешься собственным горем!

— Вовсе нет!

— Настоящий воин с благодарностью принимает милость Господа. Ты могла бы утонуть в морской пучине. Или сгореть в пылающем доме. Тысяча демонов могли бы драться за твою душу — а в один прекрасный день так оно и будет! — а вместо этого ты сидишь на прекрасном взморье в окружении друзей. Позор тому, кто жалуется на судьбу!

— Вот я, например, потеряла дом, и что же? Ни капельки себя не жалею! — похвасталась Этне.

— Этне, нам давно пора очень серьезно поговорить с тобой о гордыне, — откликнулся отец Север.

— Возвращаясь к делам насущным; с приходом осени это взморье станет непригодным для жилья, — промолвил Бука.

— Может, построим лодку? — предложила Торгиль с проблеском надежды.

— Нет! — отрезал Немезида. — Хобгоблины никогда, никогда не садятся в лодки!

— Из-за келпи? — спросила воительница.

— Эти твари, почуяв лакомый кусочек, могут плыть за ним часами, — затравленно озираясь, прошептал Немезида. — Днем и ночью, не смыкая глаз, преследуют они добычу — не сдаваясь до последнего. Они неутомимы.

— Посмотри, что ты наделала! — упрекнул девочку Бука. — Произнесла то самое слово на «к».

Король хобгоблинов увел друга на прогулку, и по возвращении Немезида снова приобрел здоровый зеленый оттенок.

— Как я уже сказал, прежде чем меня перебили, нам всем пора по домам. По счастью, на этом берегу не одна пещера, — проговорил Бука.

Глава 41

Видение

Ну конечно же! И почему Джеку самому это в голову не пришло? А ответ между тем напрашивался сам собою. Когда они с Брутом и Пегой отправились в поход, они, помнится, заночевали в огромной подземной пещере с летучими мышами. От пещеры отходило восемь туннелей — точно восемь паучьих лап.

«Тьфу, пропасть, этот образ мне не нравится», — подумал Джек.

Один из коридоров обрушился при землетрясении, но, возможно, другие уцелели. Бука уверял, что у Полой дороги есть множество ответвлений и что хобгоблины знают их все как свои пять пальцев.

— Нам известен короткий путь к источнику Святого Филиана, — сообщил король.

— Наверное, колодец до краев заполнен водой — теперь, когда Владычица Озера вернулась? — предположила Пега.

— При землетрясении образовался пролом до самой Полой дороги. Чтобы его заполнить, понадобится целое море.

Солнце быстро садилось; над маленьким лагерем на берегу кружили и реяли ласточки. Пега с Джеком загодя развели костер, и теперь все наслаждались живым теплом — в преддверии ночной прохлады.

— Я им все время рыбки оставляю, да только они не едят, — посетовала Пега, глядя вверх, на ласточек.

— Ласточки рыбой не питаются, — объяснил Джек. — Вот только не понимаю, мы-то на что им сдались?

— Мамуся попросила их приглядеть за нами, а что? — Бука поймал изумленный взгляд мальчика. — А разве я тебе не рассказывал?

— Нет, не рассказывал, — заверил Немезида. — Ты, конечно, собирался, но эта светлая мысль благополучно провалилась в продуваемую сквозняками пещеру, что у тебя считается мозгом.

— Тогда сейчас самое время наверстать упущенное, — бодро промолвил король. — Мамуся научилась языку ласточек у Старика-с-Луны. Более того, она умеет вселяться духом в такую вот птичку. Пега, когда ты исчезла, я был безутешен. Думал, что ты погибла, — пока Немезида не признался в содеянном.

— Лучше б промолчал, — проворчал Немезида.

— Но ты пожалел меня, — отозвался король. — За внешней сварливостью, под этой заскорузлой коркой, бьется сердце из чистой лягушачьей икры. Мамуся тотчас же помчалась в теле ласточки к Драконьему Языку за советом.

— Вы знаете Драконьего Языка? — закричал Джек.

— Ну конечно! Он — мудрейший из мудрых, — ответил Бука. — Он-то и рассказал нам, что свеча Пеги заключает в себе жизненную силу земли. Но он же и предостерег нас, что, если зажечь свечу, колесо года стронется с места. И в Земле Серебряных Яблок время никогда более не пребудет в неподвижности. Мы начнем стареть — медленно, но неотвратимо.

— Мы созвали совет. Требовалось согласие всех и каждого, — поведал Немезида.

— И все согласились, Пега, любовь моя. — Бука ласково держал ее руки в своих длинных, липких пальцах. — Все сказали, оно того стоит — ради такой прекрасной и доброй королевы с таким певучим голосом.

— Ох, господи, — охнула Пега. — Это из-за меня к твоему народу пришла смерть. Я так виновата!

— Чепуха, родная. Ты просто сподвигла нас вновь войти в реку времени. Слишком долго были мы отрезаны от внешнего мира, слишком долго внимали музыке эльфов.

Перистые облачка зажглись золотым и алым. Море потемнело, пенные гребни просматривались четче. Поднялся легкий ветерок. Ласточки устремились к горе устраиваться на ночлег в скальных впадинах и выемках. Все стихло; только море с шумом катило валы да ссорились чайки.

— А что они говорят? — полюбопытствовала Пега.

— Обвиняют друг друга: ты-де мое гнездо разорила, — отвечала Торгиль. — Вообще-то они этим гордятся.

— Ты тоже знаешь птичий язык, воительница? — удивился Бука.

— Я случайно отведала драконьей крови. Никому, кстати, не советую. Горло себе чуть не сожгла.

В ту ночь все легли рано, чтобы подняться с первым светом. Пега увязала в тюки еду. Немезида, по указаниям Торгиль, вырезал ее руны на стволе дерева.

— Может, мои сотоварищи однажды вернутся. Увидят знаки — и поймут, что я жива, — говорила она.

Джек дождался, чтобы все заснули, и только тогда встал и уселся лицом к огню. Ему вспомнилась ласточка, которую он видел с Бардом, томясь в подземельях Эльфландии.

«Ты, наверное, бард?» — спросил он Мамусю в последний вечер своего пребывания у хобгоблинов.

«Ну, это ты мне льстишь, — отмахнулась она. — Я, конечно, переняла кое-что по мелочи у мудрых, но я слишком ленива, чтобы посвятить подобным изысканиям всю жизнь». Похоже, Мамуся была куда мудрее, чем желала показать.

Джек дождался, чтобы в голове у него прояснилось, и обошел костер посолонь.

Я смотрю вдаль,

За горные кряжи,

За девять морских валов,

За круговерть ветров.

Именно это взморье явилось ему в видении, когда Торгиль, Скакки и Руна планировали набег в Эльфландию. Что за безумная идея! И однако ж, если бы не она, Джек никогда больше не повстречался бы с Торгиль. Наверное, отец Север прав. Все, что происходит в поднебесном мире, — это часть Господнего замысла.

Джек отогнал эту мысль. Она мешала сосредоточиться на магии. Мальчуган все ходил и ходил вокруг костра, тихо и распевно повторяя заклинание. Очень скоро — куда раньше, чем он ожидал! — темное ночное море в «смотрящей трубке» озарилось светом и превратилось в подсвеченный факелами зал. Но это же не дворец короля Иффи! Это какое-то незнакомое место… но вот Джек опознал-таки несколько деталей: витражное окно и ларец из китового уса с резным изображением человека, оплетенного хищными лозами.

Это же сокровищница в монастыре Святого Филиала! На стенах пылали факелы. Сундуки с золотом и драгоценными камнями были сдвинуты к стенам, чтобы освободить место для пира. Монахи пили вино и орали песни, угрюмые рабы разносили снедь. Джеку монахи запомнились как неотесанные грубияны, но такого безобразия он даже представить себе не мог.

Несколько братьев уже валялись на полу, в лужах вина или чего похуже. Остальные пьяно пошатывались. Двое вяло обменивались ударами из-за какой-то обиды. Все они щеголяли не в домотканых рясах, но в тонкой шерсти и первосортном льне, разграбив принесенные монастырю дары.

Во главе стола восседал маленький человечек, теряясь за спинами разгульных бражников. Он один носил простое монашеское одеяние; он один смиренно вкушал хлеб и воду. То был брат Айден.

— Пожалуйста, послушайте, — кротко воззвал он. — Нам следует пойти в часовню.

Никто не обращал на него никакого внимания. Выждав минуту, брат Айден встал. Джек последовал за ним из душного зала вниз по длинным коридорам в часовню. Брат Айден зажег свечу. Взгляду открылась вопиющая картина разора и запустения. Скамьи перевернуты, повсюду пыль, крест заметно покосился.

Монашек преклонил колена и начал молиться. Джек попытался его окликнуть, но сил недостало. Наконец обескураженный мальчуган покинул часовню и отправился бродить вокруг монастыря. Он сам не знал, куда идет. Ему хотелось добраться до крепости Дин-Гуарди и повидаться с Бардом, но видение не срабатывало «по заказу». А напротив, показывало то, в чем нужда смотрящего.

Прибывающая луна роняла призрачное сияние на руины стен и домов. Отчего же здесь ничего не расчистили? — недоумевал Джек. Но, пробираясь сквозь завалы камня и щебня к источнику Святого Филиана, мальчуган вскорости убедился, что по крайней мере здесь монахи не бездельничали.

Колодец был запечатан. Каким-то непостижимым усилием поверх ямы водрузили гигантскую каменную плиту, в щели загнали камни поменьше и замазали поверху штукатуркой. Теперь из колодца ни за что не выбраться.

Король Иффи сделал все, чтобы не допустить возвращения Джека с товарищами. Даже когда вода вернулась, камень убирать не стали. У Иффи нет чести, как сказала бы Торгиль. Мальчуган пришел в такую ярость, что уже готов был вызвать новое землетрясение. Но волна гнева загасила видение. Джек снова сидел на берегу, где волны глухо плескали о камни.

— Колодец запечатан? Ты уверен? — переспросил Бука.

Было раннее утро, солнце до поры пряталось за пеленой тумана над морем. Все жались поближе к яркому костру, пытаясь хоть немного согреться.

— Я своими глазами видел, — подтвердил Джек.

— Ага, а я, например, видел во сне, как жареные куропатки пляшут на грядках с луком, — фыркнул Немезида.

— Дар прозрения не лжет, — запротестовал мальчик.

— Это все бардовские штучки, — поддержал его Бука, награждая Немезиду дружеским тычком. — И лично я ему верю. Драконий Язык не стал бы его учить неправильной магии.

— Тогда не пойти ли нам через Лорнский лес? — предложила Торгиль.

— Отец Север не переживет такого путешествия.

Хобгоблины загодя соорудили для монаха носилки, да только на головоломных, узких тропах через горные перевалы они окажутся бесполезны.

— Насколько я помню, Полая дорога расходится во многих направлениях, — промолвил Джек. — Может, есть и другие туннели?

— Есть, — подтвердил Бука. — Но по большей части они ведут через такие места, которые тебе очень не понравятся. Например, через Рассадник Змеенышей или через Чертог Призраков. А один такой коридор выводит на дно пропасти под названием Куриная Яма. По ее отвесным стенам нам ни за что не подняться. Единственный безопасный туннель пролегает под Дин-Гуарди.

— Под Дин-Гуарди? — эхом откликнулся Джек.

Он хорошо помнил мрачные подземелья и рев волн.

— Там целая сеть пещер. Крепость-то построена в незапамятные времена.

— Великие поганки и плесень зеленая! Ты что, хочешь, чтобы мы все погибли? — вскричал Немезида. — Это ведь там Старик-с-Луны совершил преступление, за которое и был изгнан на небо. Древние боги по сей день считают, что крепость принадлежит им. Владыка Леса осаждает ее днем и ночью.

Джек поежился, вспомнив Изгородь вокруг зловещих серых стен.

— Ну, не все так плохо, — возразит король. — Когда там правил Ланселот, в крепости царили веселье и радость. А недавно ее кто-то другой захватил. Напрочь не помню кто.

— Грязевики-пираты, — проворчал Немезида.

— Вот видишь! Значит, беспокоиться не о чем. Не родился еще тот хобгоблин, который не сумел бы перехитрить грязевика, — прошу прощения, Джек, это не в твой огород камешек.

«Крепость и впрямь захватили пираты, — подумал про себя Джек, — да только возглавляет их Иффи, наполовину человек, наполовину келпи».

Мальчугана одолевали угрызения совести. Но ведь если он расскажет то, что знает, Немезида наверняка откажется идти этим путем. Им придется пробираться через горы, отец Север неминуемо сорвется с утеса. Да и остальные, чего доброго, погибнут. Теперь, когда у Торгиль одна рука обездвижена, девочка утратила былую ловкость. А Пега никогда избытком сил похвастаться не могла. Конечно же, лучше позаботиться об их безопасности, нежели открыть неприятную (и, возможно, маловажную) правду. Ведь Иффи совсем не обязательно питается хобгоблинами, он же только наполовину келпи. Кроме того, они попросят Барда о помощи.

— Отлично. Значит, пошли в Дин-Гуарди, — объявил Джек, покончив с внутренней борьбой.

Глава 42

Ярткины

За плотной стеной деревьев и ползучих растений таились несколько пещер. Но все, кроме одной, оказались завалены камнепадами. Последняя находилась ниже уровня моря; вход в нее открывался только во время отлива. Пришлось ждать несколько часов, пока вода не отступит.

Взглядам открылась неприятного вида дыра, до половины забитая всяческим мусором, принесенным штормами. В камнях когда-то застрял китенок; его скелет до сих пор сочился гниющим жиром.

— Надо поторапливаться, — настаивал Бука. — Прежде чем туннель уведет вверх, нам предстоит немного спуститься, а если начнется прилив…

«…то мы все утонем», — докончил Джек, опасливо поглядывая на скользкие камни.

Для путешествия под землей друзья загодя заготовили факелы: довольно-таки плохонькие, и не так много, как хотелось бы. Но Бука уверял, что дальше обнаружится свет. Торгиль, размахивая факелом, вошла в пещеру первой. За ней — хобгоблины, таща носилки с отцом Севером. Потом — Пега с Этне. Эльфийка с интересом принюхалась к вони от разлагающегося кита.

— Вот, значит, каков запах распада и тления, — дивясь, промолвила она. — В Эльфландии ничего подобного нет.

— Ну что ты там застряла? Меня сейчас стошнит, — буркнула Пега.

— Но почему? — искренне недоумевала эльфийская красавица. — Запах силен, это правда. Но жимолость благоухает ничуть не слабее. По мне, так оба аромата равно отрадны.

«Для нее — охотно верю», — подумал Джек.

Откуда бы ей знать разницу между тем, что гадко, и тем, что приятно, если жизнь ее не научила? Пега бесцеремонно подтолкнула Этне, чтоб та не стояла на месте.

Джек шел последним, вооруженный ножом Торгиль и своим посохом. Его собственный опыт подсказывал: опасность обычно подкрадывается сзади. Мальчуган зорко поглядывал по сторонам и вслушивался, не донесется ли какой-нибудь подозрительный звук.

Земля ушла вниз, под ногами захлюпали мерзкие, вонючие лужи. Вскоре отряд уже брел по пояс в грязной жиже. Хобгоблины тащили носилки с отцом Севером, удерживая их высоко над головой; монах крепко держался за них, чтобы не упасть. По стенам плясали блики от факела в руках Торгиль.

Позади слышалось эхо волн. То и дело по полу прокатывалась свежая струя воды. Ноги у Джека зудели от соли. Ступни заледенели, в воздухе висел смрад. Мальчуган попытался внушить себе, что вонь гниющего кита на самом деле очень даже приятна, — и не преуспел.

С шумом накатила большая волна. Джек споткнулся от неожиданности.

— Бежим! — закричат Бука. — Прилив начинается!

Отряд поспешил вперед со всех ног, оскальзываясь и шлепая по лужам. Торгиль ругалась на чем свет стоит. Даже Пега пару раз не сдержалась.

— А что такое «дерьмовый…»? — с интересом осведомилась Этне.

— Потом объясню, — пропыхтела Пега.

И она, и эльфийка тащили на голове по корзине с припасами. По счастью, дорога постепенно пошла вверх. Лужи сменились песком, потолок сделался выше; теперь можно было передвигаться спокойно, не опасаясь удариться головой о камень. Наконец путешественники выбрались на ровный участок. Все без сил рухнули наземь. Торгиль воткнула факел в песок.

— Давненько я здесь не бывал, — спустя какое-то время вымолвил Бука.

— Как тут было гнездо всякой пакости, так и осталось, — пробурчал Немезида.

Сверху потянуло сквозняком, разгоняя запашок протухшего кита.

Джек огляделся, дивясь странным камням в форме луковицы: ни дать ни взять слипшиеся куски теста.

— Какой такой пакости? — осторожно уточнил он. — Тут кто-то живет?

— Да ярткины главным образом, — отвечал Бука. — Призраки не вылезают из своего чертога, кроме разве что Дженни Зеленые Зубы. Эта побродить любит, что правда, то правда.

— А зачем? Чего она ищет? — полюбопытствовала Пега.

— Не тревожься, мой моховый цветочек, — отозвался Бука, обнимая девочку за плечи. — Старушка Дженни не станет докучать хобгоблинам — она получила хороший урок с тех пор, как в последний раз… ладно, не буду вдаваться в детали.

— Я слыхал о ярткинах, но кто они на самом деле такие? — спросил Джек, прежде чем Пега успела поинтересоваться вкусами и привычками Дженни Зеленые Зубы.

— Древние боги, — отвечал Немезида. — Они живут очень замкнуто. Если их не беспокоить, так и они тебя не тронут.

Пега раздала всем холодный жареный лук: настало время подкрепить силы и дух. В ее запасах была и копченая рыба, но Бука сказал, от нее еще больше пить захочется, так что с рыбой придется подождать, пока не повстречается источник с чистой водой. К тому времени факел Торгиль догорел, и она зажгла новый.

Идти было даже приятно. Туннель все расширялся; теперь по нему вполне могли пройти бок о бок десять человек, раскинув руки. Джек всей душой радовался такому простору. В тесных подземных туннелях он ощущал себя крайне неуютно. Песок сменился земляным полом. В воздухе посвежело, повеяло чем-то животворящим, хотя, конечно, никакая зелень не выжила бы в кромешной тьме. И однако ж, стоило Джеку закрыть глаза, и он легко мог вообразить себе, что идет по полю. В этой бодрящей прохладе казалось, что из земли того и гляди проклюнется зеленый лист.

Со временем отряд дошел до того места, где из земли, побулькивая, бил родник. Вдоль ручья росли гигантские, в человеческий рост, бледные грибы.

Бука объявил привал.

— Мы уже много часов идем, не отдыхая. Думаю, снаружи уже стемнело.

Джек с удивлением осознал, что хобгоблин прав. Мальчугана так заворожила последняя часть пути, что он даже про усталость позабыл.

— Затуши факел, — велел Немезида. — Здесь он не нужен.

Джек с опаской наблюдал, как Торгиль перевернула и погасила факел. Огонь потух, и на мгновение воцарилась тьма. А затем — тут и там, далеко и близко — туманом разлилось мягкое мерцание. Мальчуган не сразу распознал его источник. Но спустя несколько мгновений свет разгорелся настолько ярко, что на землю легли тени.

Да это же грибы! Бледно-зеленые и переливчато-перламутровые, они сияли, как одетые маревом луны. По земле у их плотных ножек ползали светящиеся жуки. Под сводами сверкнула зеленоватая искорка, ей ответила другая такая же. В воздухе закружился рой крылатых светлячков.

— Здесь можно попить водицы, — предложил Бука.

Измученные жаждой путники опустились на колени у родника и подставили сложенные чашечкой руки. Вода была холодной, чистой, с привкусом какой-то зелени.

— Не будь это кощунством, я бы сказал, это — вода жизни, — промолвил отец Север.

— И ты бы не погрешил против истины, — отозвался Бука. — Мы — в самом сердце королевства древних богов; тут они жили, прежде чем землю заполонили люди. Этот источник питает корни леса и освежает воды земли. Здесь по сей день живут допотопные существа, которым дела нет до забот людей. Мы, хобгоблины, когда-то были частью этого мира, пока святой Колумба не наделил нас душой.

— Душой наделил вас Господь, — мягко упрекнул его монах. — Святой Колумба всего лишь помог вам осознать это.

Вот теперь можно было подкрепиться и копченой рыбой, и земляными каштанами, и чесноком, тушенным в водорослях (это Пега расстаралась). Несмотря на нездешнюю жутковатую обстановку, ужин удался на славу. Торгиль рассказала несколько душераздирающих историй о кровопролитных битвах: каждая заканчивалась тем, что всех убили, а трупы склевали вороны.

— Может, ты лучше стихи почитаешь? — предложил Джек, надеясь отвлечь воительницу от ее кошмарных саг.

Он знал, как Торгиль гордится своим поэтическим даром.

— Охотно, — с улыбкой согласилась Торгиль.

Пусты палаты, пали твердыни,

Сном безрадостным спят воители,

Где гибли геройски, град защищая;

Золоченая чаша на части расколота,

Лишь волки серые вволю напьются

Красной кровью, кропившей землю…

— Что такое? — запнулась на полуслове Торгиль.

Хобгоблины глядели на нее в ужасе, отец Север качал головой, Пега с трудом сдерживала слезы.

— Все эти люди умерли? — очень серьезно спросила Этне. — Мне нужно знать точно: я ведь никогда мертвых не видела.

— Это же стихи! — завопила Торгиль. — Ими полагается наслаждаться!

— Стихи отличные, — быстро заверил Джек. — Но сдается мне, после такого долгого перехода все устали. Нам бы сейчас послушать что-нибудь не такое волнующее.

— А давайте я расскажу историю, — предложил отец Север.

Джек не возлагал больших надежд на предложение сумрачного монаха, но тот немало удивил всех повестью под названием: «Самый лучший гвоздь и самый худший гвоздь в ковчеге».

— Давным-давно, — начал отец Север. — Ной задумал смастерить ковчег. Но он был человек занятой. Требовалось отобрать всякой твари по паре, а на это нужно время и немало денег. Так что постройку ковчега Ной поручил вечно пьяному плотнику. Ну, тот и принялся орудовать молотком, одну доску здесь приколотит, другую — там. По-настоящему он за работу брался только тогда, когда сыновья Ноя — Сим, Хам и Иафет — стояли над ним с палкой. Наконец ковчег был готов. Все бы хорошо, кабы не один изъян. Плотник забыл вбить последний гвоздь в самом днище, оставив дырку. Через которую неминуемо просочится вода. И вот сошлись тучи, и загремел гром, и хлынул ливень. Сим, Хам и Иафет погнали животных в ковчег. Животные шли парами, но сыновья Ноя просчитались-таки: змей было не две, а три. Это сам дьявол решил тайком пробраться на корабль в обличье змея. Ной обошел весь ковчег от носа до кормы, проверяя, погружены ли припасы и в порядке ли загоны для животных. А дьявол метался по кораблю, прятался то тут, то там: ведь зоркий Ной сразу отличил бы настоящего змея от поддельного. Наконец укрыться было уже негде, кроме как в одной-единственной дырочке в днище судна. Туда-то и заполз дьявол и — надо же! — застрял: ни туда ни сюда. Даже пошевелиться не мог. Там он и сидел, затыкая собою течь, пока Потоп не прекратился. Вот почему дьявола называют самым лучшим гвоздем в ковчеге — ну и самым худшим, понятное дело.

— Замечательная история! — похвалила, смеясь, Пега.

— Надо запомнить, чтобы другим хобгоблинам рассказать, — промолвил Бука.

— И какой, скажите на милость, викинг выйдет в море, не проверив сперва, нет ли течи? — возмутилась Торгиль. — И о чем только его бестолковые сыновья думали, позволяя пьянице-плотнику баклуши бить? Я бы их всех выдрала хорошенько — мало не покажется, — а потом наняла бы дельного корабела.

Джек видел, что воительница не поняла сути рассказа, но предпочел промолчать. Тем более что Торгиль все еще переживала из-за того, что стихи ее не встретили должного отклика.

Последней вызвалась петь Пега. Вот так оно было всегда — и в темнице Эльфландии, и на взморье. После Пеги уже никто не дерзнул бы выступить: настолько она хороша.

Джек вынужден был признать: он завидует девочке. А чувство это недостойное. В конце концов, у бедняжки ничего больше нет, кроме ее таланта.

«И вообще, чем я лучше Торгиль в таком случае? Жду, что все будут безоговорочно восхищаться моими стихами», — подумал он.

Погруженный в мрачные мысли, мальчуган не вслушивался в песню Пеги — и тут девочка пронзительно взвизгнула.

Джек вскочил на ноги и схватился за посох. Все остальные сбились в кучу. Свет внезапно разгорелся ярче: вот теперь грибы и впрямь напоминали настоящие луны. Повсюду вокруг каменные глыбы в стене — те самые, что напомнили Джеку слипшиеся куски теста, — преобразились до неузнаваемости. Каждый из камней оказался обмотан длинными шелковистыми волосами пшеничного цвета, а внутри этих коконов просматривались сжавшиеся в комочек тельца, бурые, точно свежевскопанная земля. Лица у них были древними как мир; сеть морщин так глубока, что с трудом верилось в их осязаемость. На каждом лице горели два черных глаза — и взгляд их был неотрывно устремлен на Пегу.

— Ярткины, — прошептал Немезида. — Они вполне безопасны — если их не рассердить ненароком.

— И что же нам прикажете делать? — тихонько спросил Джек.

Ярткинов было бесчисленное множество: все они плотно жались друг к другу, точно ячейки в сотах. Каждый из них по отдельности казался не больше годовалого дитяти, но все вместе они представляли немалую опасность.

— Тише, — посоветовал Бука. — Если сидеть как мышки, возможно, они снова заснут.

Все застыли неподвижно. От стен отразился вздох, легкий и тихий, — точно пташка чирикнула. Один из комьев отлепился от стены и с глухим стуком упал на землю.

Глазам Джека предстал маленький человечек, с ног до головы обмотанный длинной бородой. Выглядел он безобидно, что кустик ивы, однако ж мальчуган ничуть не обманывался на его счет. Его опыт в том, что касается потусторонних созданий, подсказывал: не доверяй никому.

— Пой, — приказал ярткин тем же свистяще-чирикающим голосом.

Пега встревоженно обернулась на Джека.

— Лучше сделай, как он велит, — шепотом подсказал мальчик.

Так что Пега еще раз спела все тот же гимн. А затем — балладу, а затем — песню о том, как девушки собирают цветы в мае. И умолкла, переводя дух.

— Пой, — повторил ярткин.

— Мне бы водички попить, — попросила девочка.

Ярткин обмакнул длинную бороду в ручей — и борода завилась улиткой, точно папоротниковый побег. Странное существо подскакало к Пеге, та отпрянула к Буке.

— Все в порядке, родная, думаю, он не желает тебе зла, — прошептал король хобгоблинов.

— Пока что, — уточнил Немезида.

— Подставляй руки, — велел ярткин.

Пега сложила ладони ковшиком, и тот выжал кончик бороды. Хлынул водяной каскад — и расплескался о пальцы.

— Пей.

Пега скорчила рожицу, однако ж она была слишком напугана, чтобы ослушаться. Девочка выпила воду из горсти и просияла восторгом.

— Восхитительно! — воскликнула она.

Ярткин кивнул.

— Пой.

Так что Пега спела «Рыцаря-обманщика», «Веселого мельника» и «Женщину из Ашерс-Велл». К тому времени девочка дрожала мелкой дрожью; Джек видел, как она устала. И сколько еще прикажете развлекать этих существ? Ничего подобного им в Срединном мире не сыщешь; или, скорее, они — то, что лежит под Срединным миром. Они — камень, вода и земля.

Порою, взывая к жизненной силе, Джек ощущал среди корней и роющих подземные ходы созданий еще чье-то присутствие — непостижимое, загадочное. Ярткины — как раз таковы. Мальчуган подозревал, что слушать они могут долго, очень долго.

Пега допела очередную песню. Джек опустился перед ярткином на колени.

— Она — всего лишь смертная, о дух земли. Она готова повиноваться тебе, но сил у нее немного.

Странное создание задержало на Джеке взгляд ярких глаз. Шелестящее щебетание прокатилось от одной стены к другой.

— Пой, — приказал ярткин, замотанный в бороду.

— Я спою, — кивнул Джек. — Голос у меня, возможно, не таков, какого вы ждете, но Пега не может продолжать до бесконечности.

— «До бесконечности» — именно это им и надо, — пробормотал Немезида.

Джек порылся в памяти, перебирая все то, что Бард рассказывал ему про зверей, и людей, и троллей, и эльфов, — но про ярткинов не нашел ровным счетом ничего. И тут, словно сам собою, перед внутренним взором возник образ матери. Ранней весной, когда земля только-только прогревалась для пахоты, а небо из серого становилось синим, она выходила в поля. Шла — и пела:

Erce, Erce, Erce eorюan modor,

Geunne юe se alwalda, ece drihten…

— «Эрке, Эрке, Эрке…» — повторил Джек, взывая к земле на языке таком древнем, что никто уже не помнил его происхождения. Возможно, на нем говорил Старик-с-Луны. Далее мальчуган заговорил на языке людей:

Эрке, Эрке, Эрке, матерь земная,

Да подарит тебя всеподатель, государь предвечный,

Угодьями богатыми, лугами цветущими,

Нивами плодоносными, многородящими, многодатными,

Эрке, Эрке, Эрке…[7]

Нараспев повторяя эти строки, Джек мысленно представлял себе мать: как она склоняется над каждой бороздой, благословляя ее и бросая в нее семя. Заклинание было длинным, а Джек повторил его целых девять раз. Но вот он закончил, поднял глаза — и оказался лицом к лицу с целым сонмом ярткинов. Они все повыпадали из стен и теперь походили на маленькие скирдочки сена. Сердце у мальчика так и затрепыхалось в груди. Что он натворил? Одного-то ярткина поди развлеки, а тут их сотни и сотни! Что теперь делать-то?

Но тут первый из ярткинов, что стоял чуть в стороне от прочих, нарушил тишину:

— Ты славный паренек, Джек, раз благословляешь поля. И ты хорошая девочка, Пега, — ты поешь как сама земля в начале начал. Чем вознаградить вас?

— Лучше не отвечайте, — шепнул Немезида.

Но Джек подумал, это невежливо. Кроме того, ему пришлись по душе крохотные стога сена, при всей их странности.

— Мы лишь хотели отблагодарить вас за вашу доброту и заботу о полях моей матери. Мы просим вашего дозволения идти дальше, к Дин-Гуарди.

Над сонмом ярткинов поднялось свистящее чириканье: так ветер шуршит в спелой пшенице.

— Дин-Гуарди — это царство теней. Его окружает кольцо Нежити.

— Неприятное место, что и говорить, — согласился Джек. — Но, понимаете, у меня там отец, и еще Бард, мой учитель. Мне нужно убедиться, что с ними все в порядке. Мы уйдем оттуда, как только сможем, не беспокойтесь.

Ярткины посовещались друг с другом, пересвистываясь и перешептываясь, а порою издавая глухой рокот — точно далекий гром. Гром Джеку не понравился: в нем улавливались гневные интонации. Наконец самый главный ярткин ответил:

— Мы вас не задержим, но мы про вас не забудем.

— Благодарю, — неуверенно произнес Джек.

Вторая часть фразы прозвучала, на его вкус, несколько зловеще. Ярткины забрались обратно в ячейки в стенах и устроились там. Невозможно было разглядеть, как это им удается — без помощи рук и ног, — однако ж ярткины справились. Очень скоро они уже удобно угнездились в своих домиках, точно горошины в стручке. Соломенного цвета волосы померкли и словно втянулись в стену, и вот уже перед путешественниками снова — не более чем скопление бурых бугорков.

— Думаю, нам пора идти, — промолвил Бука.

Мальчуган с удивлением заметил, что король хобгоблинов сделался ярко-зеленым от тревоги. Впервые на памяти Джека Бука выказал страх: надо думать, крохотные скирдочки вовсе не так безобидны, как кажутся на первый взгляд.

Глава 43

Келпи

Между тем туннель снова изменился: бурый земляной пол и мерцающие светом грибы сменились суровым и резким скальным пейзажем. В воздухе пахло холодным камнем, с потолка капало. Джек снова зажег факел Торгиль.

— Дай-ка мне, — предложил Немезида.

Торгиль неохотно протянула ему факел, лишний раз осознав, что рука у нее только одна и заслонить пламя она не может. Девочка слегка приотстала и пошла рядом с отцом Севером. Тот выглядел сущим живчиком.

— Не знаю, что со мной такое стряслось, — дивился монах, — но я чувствую себя лучше некуда, точно вдвое помолодел. Наверное, мне просто нужно было время, чтобы окончательно поправиться.

Джек про себя думал, что тут не обошлось без волшебной воды из земли ярткинов. Ему самому стало куда лучше после первого же глотка. Гнетущее равнодушие Эльфландии разом развеялось, равно как и печаль из-за Люси.

Все казались заметно счастливее, даже Торгиль. Что до Этне, так она всегда сияла от счастья; любой новый опыт, пусть и неприятный для остальных, ее неизменно восхищал и радовал.

— Эти ярткины такие пусечки, — восторгалась она. — Вот так бы их и потискала!

Немезида шел впереди, размахивая факелом туда-сюда, чтобы смола капала не на него.

— Мы рядом с морем! — крикнул он. — Слышите волны?

Только тогда Джек заметил, что скальные стены слегка вибрируют. Порывами налетал холодный ветер, неся с собою запах водорослей и соли.

— А это что за звуки? — спросил мальчик.

Все разом остановились. Издалека донесся заунывный стон.

— Это ведь не Дженни Зеленые Зубы? — насторожилась Пега.

— Призраки ведут себя тише, — успокоил Бука. — Они распознаются по тяжелому дыханию над самым ухом.

— Клопы клятые! Как раз то, что я хотела услышать, — буркнула Пега, теснее прижимаясь к Джеку.

По мере того как отряд шел дальше, завывания делались громче. Ясно было, что это голоса многих созданий. Одни кричали визгливо и пронзительно, другие — глухо, точно бычий рев.

— Где-то я уже слышал что-то похожее, — промолвил Бука. — Это не виверны, часом? Или мантикоры? А, вспомнил! Это келпи!

Немезида резко затормозил; от неожиданности идущие сзади врезались друг в друга.

— Келпи! Я и шагу дальше не сделаю!

— Они далеко в море, старый дружище, — утешил Бука.

— А тебе откуда знать? Может, они нас как раз поджидают.

— Я вполне уверен, что нет. Понимаешь ли…

— Послушай, я готов идти за тобой куда угодно. Ты — мой король. А меня избрал твой народ, чтобы я защищал тебя от последствий твоей собственной глупости. Кроме того, подданные тебя любят. Да и я тебя люблю… ох, клянусь святым Колумбой, неужели я это сказал? Но пожалуйста, твое королевское невежество, не заставляй меня приближаться к келпи. Они ж едят хобгоблинов. Они и меня сожрут!

Немезида побелел как мел. Уши его то скручивались в трубочку, то разворачивались снова, а глаза моргали часто-часто — Джек уже испугался, что тот потеряет сознание.

— Да знаю я, что ты меня любишь, — откликнулся Бука, с жаром пожимая руку друга. — Это ж секрет на весь свет. А я тобой безоговорочно восхищаюсь и уважаю тебя всем сердцем. Но я всего лишь хотел сказать, что келпи воют в преддверии шторма. Они чувствуют, как нарастает ветер — и это их с ума сводит. Видал я такое и прежде. Все они сейчас сидят на островках да глядят на море. Более того, ветер дует от них к нам, так что они ничего ровным счетом не почуют.

Немезида залился краской стыда — что характерно, оранжевой.

— Ты уверен? — переспросил он.

— Абсолютно уверен — так же как и в том, что маленьких бурых ярткинов создал Господь.

— Вот тебе на! — Немезида поежился. — Подумать только: я вынужден признать, что ты знаешь больше, чем я!

— Святой Колумба тобою бы гордился, — горячо заверил король. — Не он ли говорил, что смирение — величайшая из добродетелей?

Отряд двинулся дальше. Хобгоблины шли впереди.

— Может, они с виду и смахивают на демонов, зато сердцем как чисты! Рядом с ними поневоле устыдишься себя самого.

Пега потянула Джека за руку, отвела его в сторонку и зашептала:

— Я только что вспомнила. Иффи — он же наполовину келпи. Надо сказать Немезиде.

— И что тогда? — решительно возразил Джек. — Прикажешь нам возвращаться? Зимовать на берегу? Отец Север умрет.

— Но лгать дурно.

— Но ведь во имя спасения человеческой жизни можно слегка и покривить душой, разве нет? Есть еще отец. Мы нужны ему.

Препираясь, Джек и Пега стояли на месте, а остальные за это время ушли вперед. Немезида размахивал факелом.

— Наверное… наверное, ты прав, — замялась Пега. — Только нужно будет побыстрее отыскать Барда. Уж он-то с Иффи справится.

— Именно на это я и рассчитываю, — заверил Джек и бросился вдогонку за остальными.

Теперь отряд шел медленнее; все то и дело останавливались и чутко прислушивались к завываниям. Ревели волны. По туннелю прокатывался ледяной ветер, задувая пламя назад. Но вот наконец впереди в проеме замерцал смутный свет.

Путники вышли наружу, на каменистый берег, перешли вброд узкий заливчик и снова двинулись по тропе вверх. У Джека внезапно закружилась голова: он чувствовал, что теряет сознание. Но дурнота тут же прошла. Море накатывало на скалы, поднимая в воздух высокие фонтаны брызг. Джек опасался, что вымокнет насквозь, но до него не долетало ни капли.

— Как такое возможно? — спросил он у Буки, указывая на границу между водою и сушей.

Дальше границы морю не было хода, словно что-то оттесняло его назад.

— Мы вступили в пределы Дин-Гуарди, — объяснил хобгоблин. — Крепость надежно защищена.

— Защищена? — эхом повторил Джек, думая про себя, что разумнее было бы защитить округу от посягательств Дин-Гуарди.

— Давным-давно, когда крепость отобрали у Старика-с-Луны, вокруг этого места возвели заграждение, дабы помешать ему вернуться. Древние боги и по сей день заявляют права на Дин-Гуарди. Повелитель Моря пытается взять твердыню штурмом с помощью волн. Владыка Леса ждет на твердой земле.

— Это ведь то самое кольцо Нежити, о котором упоминали ярткины? — уточнил Джек.

— Оно самое. Ярткинам сюда тоже нет пути.

— Но келпи ничто не удержит, — поежился Немезида. — Вы там шагайте, не задерживайтесь, если обедом стать не хотите.

Слева друзей прикрывал ряд колонн. А справа воздвигся утес, увенчанный серыми стенами: затянутые плотным слоем лишайника, они, казалось, росли прямо из земли, между небом, покрытым взбаламученными облаками, и свинцово-серым морем, загроможденным грозными скалами. Высокие фигуры вздымались и опадали, приветствуя надвигающийся шторм.

— Пригнись пониже, — прошипел Немезида.

Джек послушался — но не устоял перед искушением оглянуться еще раз. Мальчик в жизни не видел келпи, кроме разве короля Иффи, но тот был с головы до ног закутан в одежду. И вообще, Иффи только наполовину келпи. Существа на скалах были куда выше. Разглядеть их как следует не удавалось, солнце-то светило им в спины; но, кажется, они были покрыты шерстью. И больше всего напоминали гигантских выдр. Лапы — мальчуган разглядел их лишь мельком — заканчивались длинными крючковатыми когтями. Вопли келпи звучали ужасно, и однако ж угадывалась в них некая странная музыка. Чем дольше Джек вслушивался, тем больше ему нравилось. Пожалуй, такие созвучия он мог бы использовать в своей собственной музыке. Но сперва нужно подойти поближе.

Бука рванул мальчика за руку так резко, что тот рухнул на камень и рассек губу.

— Ты что, хочешь, чтобы нас всех сожрали? — заверещал хобгоблин.

Остальные уже ушли далеко вперед и теперь встревоженно оглядывались через плечо. Джек утер кровь с разбитой губы и поспешил за королем. Добравшись до того места, где тропа снова уходила под землю, все присели отдохнуть. Лицо Немезиды цветом напоминало вязкое тесто; всякий раз, заслышав вой, бедняга нервно вздрагивал.

— Что с тобой стряслось? — спросила Торгиль. — Буке даже возвращаться пришлось.

Джек оглянулся на море. Келпи он не видел, зато слышал их голоса. Да, они и впрямь творят свою музыку, исполненную тоски и еще какого-то чувства, описанию не поддающегося. Мальчику отчаянно захотелось послушать ее подольше.

— Эй? Есть дома кто-нибудь? — Пега помахала рукой прямо перед его носом.

— Вот так келпи и приманивают добычу, — объяснил Бука. — Ты начинаешь сам хотеть, чтобы тебя съели. Добровольно пойдешь прямиком им в глотку, если тебя никто не остановит. Надо бы нам поспешить, пока шторм не налетел.

Солнце уже полностью скрылось за тучами; при каждой вспышке молний и раскатах грома келпи принимались выть с удвоенной силой.

В туннель света почти не проникало; очень скоро отряд вынужден был остановиться.

— У кого факелы? — спросила Торгиль.

— У меня, — отозвалась Этне. — Ох ты, пух чертополоха! Моя корзинка вся насквозь вымокла. Наверное, потому, что я ее пустила вплавь по ручью, что мы встретили по дороге.

— Ну и зачем тебе это понадобилось? — закричала Пега.

— Сама не знаю, — туманно отозвалась зльфийка. — Может, вспомнила об игрушечных лодочках, что мы запускали в Эльфландии. Мы сажали в них человеческих карапузов: то-то они визг поднимали! Так забавно!

— Я могу добыть огонь из земли, — предложил Джек, прежде чем Пега вышла из себя.

Мальчуган сохранил кремень и огниво из Эльфландии, но факелы так отсырели, что зажечь их можно было разве что с помощью магии. Обугленный остаток от факела Немезиды Джек расщепил на растопку.

— Ты никак чародейством надумал заняться, как в темнице Эльфландии? — уточнил отец Север.

— Да, господин, — кивнул Джек, приготовившись к гневной отповеди.

Но монах вмешиваться не стал. Мальчуган направил мысль сквозь толщу камня и воду, что сочилась из трещин внизу. Прежде он ни за что не смог бы творить магию в чужом присутствии, но благодаря долгой практике мастерства у него поприбавилось.

Скалы были древними как мир, хотя Джеку никогда и в голову не приходило, что возраст камня можно исчислить. А еще они казались истощенными, изношенными; вся жизнь вытекла из них капля по капле. Никогда здесь не вырастут деревья и травы, сколько ни ухаживай.

Джек с запозданием осознал, что в крепости вообще не было ни садов, ни даже огородов; не росло пряных трав, хорошо известных кухаркам и знахаркам. Если на то пошло, женщин в крепости тоже не было.

Мальчуган направил мысль еще глубже. Вода слабо светилась: это сияние сошло с небес, но затерялось в темных подземных туннелях. Наверное, так оно и бывает, когда изгоняешь древних богов? Пусть они опасны, пусть неприветливы; но кто, как не они, правили зеленым миром?

Джек натолкнулся на преграду. Толкнулся раз, другой; преграда в свою очередь отпихнула его назад. Мальчугана затошнило; сердце быстро-быстро забилось в груди. Джек очнулся, весь мокрый от пота, стискивая кулаки, словно для драки.

— Не получается, — выдохнул он.

А гроза уже бушевала в полную силу. Ветер завывал у входа в туннель, гром сотрясал стены.

— Тор мчится на колеснице по небу, — проговорила Торгиль.

— Ехал бы он уже куда-нибудь в другое место, что ли, — буркнула Пега.

— Чушь! Этот славный грохот ласкает слух. Значит, Тор швыряется молотом во врагов.

— Ты, как обычно, погрязла в невежестве, — вступил отец Север. — Господь шлет на землю молнии, дабы напомнить нам о Страшном суде. Тебе бы следовало пасть на колени и молить Его о милосердии.

— Пусть служители рабьего бога так рассуждают, — ухмыльнулась Торгиль. — А я лучше кулаком ему погрожу.

— Довольно время терять! — воскликнул Немезида, возбужденно приплясывая на месте. — Если кто-нибудь из келпи сунет сюда свое рыло, прости-прощай ваши ляжки!

— Он прав, — кивнул Бука. — Ладно, я столько раз бывал в этих туннелях, что дорогу и на ощупь найду.

— Это как так?… — не понял Джек и тут же умолк.

В смутном свете он видел, как уши хобгоблинского короля развернулись во всей красе. Они сделались шире разведенных в стороны рук, а обрамляющие их по краю длинные белые волоски встали торчком, точно кошкины усы.

— Я вынужден попросить вас всех вести себя тише, — проговорил Бука. — Прямо сейчас мой слух болезненно чуток. А теперь, пожалуйста, возьмитесь за руки.

Все взялись за руки, Бука с Немезидой — впереди, следом — Этне, отец Север и Пега. Джек с Торгиль замыкали шествие, как лучшие бойцы в отряде. Молча, беззвучно друзья двинулись вперед. «Щупы» хобгоблинского короля чуть касались стен туннеля. Очень скоро коридор погрузился в непроглядную тьму.

Путешественники огибали колонны, спотыкались о камни. Бука нашептывал указания:

— Теперь налево. Налево, я сказал. Ох. Прошу прощения. Тут яма.

Ни горсти песка не смягчало твердого пола. Случайно дотронувшись до стены, Джек потрясенно осознал, что камень холоден как лед. Снаружи царило лето, но отсюда, похоже, никогда не уходила зима. Знобкая стужа забиралась даже в башмаки. У остальных, по-видимому, тоже пальцы ног свело: все начали спотыкаться.

— Почти дошли, — прошептал Бука. — Мужайся, Пега, любимая!

Тропа пошла вверх, стылый холод помягчел. Впереди замерцал свет. Ободренные путники зашагали быстрее. Теперь уже можно было разглядеть мрачные стены: иссиня-черный камень поглощал любое освещение. Сквозь отверстия под потолком проникали длинные лучи того, что сам Джек описал бы как «меньшую тьму».

Отряд миновал несколько массивных железных дверей.

«Темницы, — подумал Джек. — Интересно, там, внутри, кто-нибудь есть?»

По-видимому, коридор снова вывел к морю: издалека донесся шум волн и завывания келпи.

— Ох, так-то лучше, — вздохнул Бука, складывая уши.

Сперва чуткие белые волоски легли вплотную к коже, края сами собою завернулись, накрывая «щупы», и, наконец, сами уши закатались в аккуратные валики. Теперь, когда все закончилось, они больше всего напоминали толстенькие колбаски.

— Мы с Немезидой подождем здесь — грязевики такой шум поднимают при виде хобгоблинов, просто диву даешься. Вы ступайте себе вверх вот по этой лестнице — и выйдете во внутренний двор. А потом проберетесь к нам обратно через черный ход.

— Вы только смотрите побыстрее, — проворчал Немезида, прислушиваясь к завываниям келпи на взморье.

— Я попрошу Барда о помощи, — пообещал Джек.

Хобгоблины отыскали в стене нишу и забились туда.

Без всяких скрытношерстных плащей они благополучно сливались с тенями.

Джек поднимался первым. Он знать не знал, какого приема ждать от короля Иффи, но король явно боялся Барда. Он не посмеет повредить тому, кто находится под защитой и покровительством старика. И снова мальчуган ощутил болезненный укол совести из-за того, что так и не сказал Немезиде про Иффи.

«Бард что-нибудь придумает», — решил Джек, гоня прочь неприятное чувство.

При виде железной двери в конце лестничного проема мальчуган не сдержал улыбки. Он вернулся! Теперь все они смогут вернуться домой. Отец Север наверняка обоснуется в монастыре Святого Филиана. Этне станет монахиней. Пега выйдет замуж за Буку: тут Джека вновь ощутимо кольнула совесть. Но, право же, а есть ли у нее другие возможности? В деревне она так и будет считаться бывшей рабыней; бедняжка так уродлива, что никто и никогда не попросит ее руки. А в Земле Серебряных Яблок Пега станет королевой.

«А у меня не останется соперников», — подумал Джек.

И тут же до глубины души устыдился собственных мыслей. Он никогда не завидовал Торгиль, при том что девчонка нередко приводила его в ярость. Да, из Торгиль воин куда лучший, чем из него, Джека. Ну так он никогда и не хотел быть воином. Он — бард. А вот голос Пеги затмевает его собственный.

Джек разом перестал улыбаться. Как же это неприятно — открыть в самом себе побуждения настолько гадкие! Отец Север объявил бы их грехом, а Бард, чье мнение для мальчика значило куда больше, сказал бы, что это низко и недостойно.

«Я непременно должен побороть их», — пообещал себе Джек.

Мальчуган уже почти поднялся к двери. А как же Торгиль? Он обернулся через плечо: воительница шла следом за отцом Севером, Пегой и Этне, оберегая их. С Торгиль-то что прикажете делать? В монастыре Святого Филиана ей не обрадуются. А если в ней еще и викинга узнают, так все жители побережья взалкают ее крови. А уж эта ее одежда…

Впервые Джек взглянул на Торгиль глазами поселян. Она ходит в мужской одежде. Волосы коротко подстрижены. Смотрит с вызовом и даже в лучшие моменты жизни — грубиянка та еще. И как ему объяснить односельчанам, отчего она такая?

Призвав на помощь всю свою силу, Джек распахнул тяжелую железную дверь. В лицо ему ударил дождь. Чья-то мясистая рука просунулась в проем, ухватила мальчугана за шиворот и рывком вытащила наружу.

Глава 44

Этне

Солдаты короля Иффи как раз тащили в подземелье поваренка, уличенного в краже курицы. Торчать на улице в такую погоду им совершенно не улыбалось, а тут еще какой-то негодник не иначе как из темницы сбежал! Джека повалили на землю. Предводитель стражи попытался было поставить ногу на грудь мальчику, но тот вывернулся и со звучным «бэмс!» ударил его посохом под колено.

Не успели остальные понять, что делать, как из-за двери появился отец Север.

— Стойте! — возгласил он.

Его звучный голос с легкостью перекрыл шум дождя и ветра. Все застыли: Джек на земле, предводитель стражи — схватившись за пострадавшую ногу, двое солдат — держа поваренка под руки, а сам мальчишка — при попытке укусить своих мучителей. Вокруг хлестали струи дождя, разбиваясь о головы фонтанами брызг, промачивая одежду насквозь.

Джек пришел в себя первым.

— Король Иффи будет доволен. Мы вернули воду, — сообщил он, поднимаясь на ноги и перехватывая посох поудобнее.

Мальчуган надеялся, что выглядит достаточно внушительно для барда.

— Да это ж сопляк, которого мы в колодец бросили! — прорычал предводитель стражи, потирая ногу. — Вот уж не ждал увидеть тебя снова!

«Да уж кто бы сомневался, учитывая, что колодец ты запечатал», — подумал Джек.

Из-за спины монаха в дверном проеме показались Пега, Торгиль и Этне.

— А это еще кто такие? — удивился один из солдат.

— Никаких баб в темнице не было, — пожал плечами предводитель.

— Прощения прошу, господин, — вклинился солдат, — но это не какая-то там баба. Это ж знатная леди, чтоб мне провалиться!

— А красотка-то какая! — подивился второй солдат. — Ни единой оспины, и все зубы на месте.

Поваренок попытался под шумок вывернуться из захвата; солдат отвесил ему подзатыльник.

На Торгиль с Пегой никто не обращал ни малейшего внимания, словно они вдруг сделались невидимы. Предводитель стражи, прихрамывая, доковылял до Этне и согнулся в поклоне:

— Добро пожаловать в наш замок, о благородная красавица. Молю, не гневайся на эту отвратительную погоду и позволь нам проводить тебя в подобающие покои.

Эльфийка рассмеялась — точно серебряные колокольчики зазвенели. Предводитель стражи и его люди зачарованно внимали.

— Эй ты, Крысеныш! А ну, рубашку сымай! — рявкнул предводитель.

Солдаты тотчас же сорвали со злополучного поваренка рубашку — и натянули ее над Этне. Предводитель стражи церемонно подал девушке руку. Выгадал от этого разве что поваренок: про причитающееся ему наказание напрочь забыли, и мальчишка остался дрожать под дождем.

Рубашка — не лучшая защита от ливня, но стражники действовали из лучших побуждений. Солдаты и их начальник заботливо вели гостью через двор, а через глубокие лужи так и на руках переносили. Торгиль, Пега, отец Север и Джек брели следом, по колено в воде, но никому и дела не было до их неудобств.

Все пересекли двор и по лабиринту петляющих коридоров и переходов принялись подниматься все выше и выше, к тем самым покоям, где, как помнил Джек, некогда размещался Бард. Мальчуган разом приободрился, надеясь, что вот-вот увидит старика сквозь открытую дверь, но комната была пуста.

«Может, Бард с королем Иффи беседует», — подумал мальчуган.

А солдаты между тем проворно развели огонь в жаровне, чтобы помещение хоть немного согрелось, и забегали туда-сюда: притащили ковры, столы, кресла, постели, перины из гусиного пуха. Принесли из кухни разной снеди и чистой сухой одежды для Этне.

— Я извещу короля о вашем прибытии, — заверил предводитель стражи, густо краснея: в порыве благодарности Этне чмокнула его в покрытую седой щетиной щеку. — Я позабыл спросить: как твое имя, о прекраснейшая?

— Принцесса Этне, — отозвался отец Север замогильным тоном, не дав девушке и слова вымолвить.

— Принцесса! — потрясенно вымолвил предводитель стражи. — Как же я сам не догадался, что передо мной не просто знатная дама? Столько изящества, столько учтивости, столько…

— Прошу прощения, — вмешался Джек, обрывая замысловатый комплимент на полуслове. — А где же Бард? И мой отец? И брат Айден?

— Джайлз Хромоног по-прежнему в монастырской больнице, — сообщил предводитель, завороженно любуясь ямочками на щеках Этне. — Брата Айдена поставили во главе монастыря. Нашли кого, право слово! Эти монахи его сметут и затопчут, точно стадо горных баранов. Что до Драконьего Языка, счастлив сказать, что старик присоединился к Айдену с Джайлзом. Пока он тут слонялся, все чувствовали себя не в своей тарелке. А ты ни о чем не беспокойся, принцессочка моя! — Стражник снова обернулся к Этне. — Сейчас сластей тебе принесу, ужо расстараюсь!

— Ей отдых нужен, а никакие не сласти, — уничтожающе отрезал отец Север.

Наконец путников оставили одних — подкрепиться и обсохнуть. Пега нарадоваться не могла угощению: тут тебе и пирог с голубями, и жареная свинина, и устрицы, и горячий хлеб прямо из печи, и свежее масло. А еще — целая ваза яблок.

— Бедные Бука с Немезидой, — вздохнула Пега. — Нельзя ли отнести им немного еды?

— Это было бы неразумно, — покачал головой отец Север. — Я тоже им от всей души сочувствую, но их ни в коем случае не должны обнаружить.

— Что будем делать? — спросил Джек. — Нам нужна помощь Барда.

— Я мог бы сходить в монастырь Святого Филиана, но я боюсь оставлять вас одних. Недоброе это место.

Все молча принялись за трапезу. Этне скрылась в соседнем покое, чтобы примерить новые платья. Полдень едва минул, но в небесах было темнее, чем в полночь. Зигзаги молний вспыхивали и гасли.

— В жизни не видывала такой грозы, — заметила Торгиль. — Прямо подумаешь, что Тор метит молниями в нас.

— Или, скорее, Господь, — поправил отец Север.

— Нет, — возразил Джек: в голову ему пришла новая мысль. — Думается, это древние боги осаждают Дин-Гуарди. Владыка Леса и Повелитель Моря пытаются взять крепость штурмом. Может, тот, кто правит в небе, тоже примкнул к ним.

— Кто бы уж это ни был, этот кто-то явно зол на весь свет, — заметила Торгиль, облизывая жирные пальцы. — Будем надеяться, он — или она — устанет раньше, чем мы все оглохнем.

«Этот кто-то» словно услышал девочку: яростный раскат грома сотряс стены, да так, что с потолка штукатурка посыпалась. Все непроизвольно пригнулись. Грозно заявив о себе в последний раз, буря унеслась прочь. Слышно было, как гром рокочет где-то вдали, над морем.

— Да хранят нас святые угодники! — воскликнул отец Север.

В комнату, пританцовывая, вернулась Этне — она уже переоделась в сухую одежду, принесенную ей стражником. Эльфийка двигалась легко и грациозно, едва касаясь земли — словно невесомый пух одуванчика. Вот так же и Люси некогда не шла, а словно плыла над лугом за деревней. Платье Этне искрилось драгоценными каменьями, а плащ просто-таки слепил великолепием. Такой красоты Джек вовеки не видывал. Дорогая кремовая ткань была расшита виноградными лозами, среди которых прятались неведомые звери — не то олени, не то гончие псы, а может, кошки, — изящные и удлиненные, как и сами зеленые ветви. В самом центре над всем этим зеленым миром порхал белый голубь с веточкой в клюве.

— Сними это немедленно! Нет! Не платье! — взревел монах, едва эльфийка поспешно задрала юбку выше колен. — Плащ! Плащ сними!

Озадаченная Этне сбросила плащ. Отец Север подхватил его прежде, чем ткань коснулась пола, рухнул в кресло и закрыл лицо руками. Его отчаяние тут же передалось и девушке: Этне залилась слезами.

— Господин, тебе дурно? — встревоженно спросил Джек, опускаясь на колени перед креслом.

— Это все от потрясения, — отозвался монах. — Милая Этне, я нисколько на тебя не сержусь. Пожалуйста, перестань рыдать. Ты ни в чем не виновата.

Слезы эльфийки тут же высохли. Этне заулыбалась и вновь закружилась в танце по комнате. Ее настроение менялось с нездешней, жутковатой стремительностью: такую же непредсказуемую переменчивость Джек некогда подмечал в Люси.

— Тебе знаком этот плащ? — предположил Джек.

— Это не плащ. — Отец Север глубоко вздохнул, разгладил ткань ладонью. — Это алтарный покров со Святого острова. Помню, как над ним трудились сестра Агнесса и сестра Эовин. Бедные, кроткие голубки, обе они погибли: их швырнули в море эти гнусные, кровожадные адовы черти…

— А как же покров попал сюда? — поспешно поинтересовался Джек, опасливо оглядываясь на Торгиль.

Ведь в числе «кровожадных адовых чертей» была и она.

— Не знаю. Может статься, какие-то сокровища удалось спасти. Наверное, их переправили в монастырь Святого Филиана.

Джек предпочел промолчать. А что тут скажешь-то? Монастырь Святого Филиана жил тем, что обирал доверчивых простецов. Всем, что удавалось награбить, монахи делились с королем Иффи.

— Клянусь, — медленно произнес отец Север, — если я только доберусь до этих вороватых монахов, они у меня по гроб жизни запомнят, что такое покаяние!

Объяснить, что он имеет в виду, отец Север не успел: в дверь постучал предводитель стражи. За это время он успел сменить рубаху, надраил шлем, расчесал бороду.

— О прекрасная принцесса, добро пожаловать в Дин-Гуарди! Король, господин мой, с нетерпением тебя ожидает, — воскликнул стражник, отвешивая Этне низкий поклон.

— А как же остальные? — спросил отец Север.

— А до вас королю дела нет, — грубо буркнул предводитель.

— Допустить, чтобы ее высочество покинула покои без свиты, значит нанести ей жестокое оскорбление. Войны порою вспыхивают из-за сущих пустяков.

Джек восхитился хитроумием монаха. Предводитель стражи понятия не имел, что Этне — всего-то-навсего отвергнутая дочь королевы Эльфландии. Партолис, надо думать, уже позабыла о ее существовании. Отца Этне она точно не помнит. И однако ж из слов отца Севера явствовало, что Этне пользуется немалым влиянием и за ее спиной стоит мощная армия.

А ведь монах ни словом не солгал. Он всего лишь сказал: «Войны порою вспыхивают из-за сущих пустяков» — и предоставил предводителю стражи сделать свои собственные выводы. А тут еще и сама Этне просто-таки лучилась колдовским обаянием — спасибо ей!

— Конечно, всенепременно! Вы все обязательно должны сопровождать ее высочество, — завороженно закивал стражник.

Снаружи дожидался почетный эскорт. Солдаты дружно вытянулись по стойке «смирно» и торжественно проследовали за гостями через залы и коридоры. Гроза утихла, но в небе так и не прояснилось. Жалкие лучики света, пробившиеся-таки в крепость, тонули в вязком сумраке.

«Это место пеленой окутала неизбывная печаль», — подумал Джек.

С трудом верилось, что когда-то здесь весело пировали Ланселот и его свита. Впрочем, может статься, они были такие же чурбаны бесчувственные, как и Брут. На Брута никакая самая мрачная обстановка не действовала: ему хоть кол на голове теши! А кстати, куда, собственно, запропастился негодный раб? Да, на самом деле Брут — законный правитель Дин-Гуарди, да только Джеку не верилось, что он способен одолеть Иффи — или хотя бы Крысеныша, если на то пошло.

При первой встрече с королем Иффи Джек был слишком перепуган, чтобы обращать внимание на детали. Теперь же мальчуган нарочно высматривал приметы и свидетельства его родства с келпи. Иффи казался выше и крупнее своих людей; его грузная туша заполняла весь золоченый трон. На ногах — громадные сапожищи.

А что там внутри? Неужто когти? А умеет ли король менять обличье? А если да, то что тогда происходит с его одеждой?

Иффи был закутан с головы до ног; даже лицо и голову закрывал кожаный шлем. Просматривались только глаза: глубоко посаженные, точно два камушка в миске с овсянкой. Впечатление он производил не из приятных.

Это существо — Джек никак не мог думать о нем как о человеке, — по-видимому, зябло. Вдоль стен пылали жаровни, дышать было нечем. По лицам солдат ручьями струился пот — и впитывался в бороды.

— Принцесса Этне! — возгласил отец Север, не давая предводителю стражи и слова вымолвить. В зале поднялся глухой шум.

— Ооох, милочка-то какая! — пробормотал кто-то.

Предводитель тотчас же отвесил ему затрещину. Но было ясно: Этне произвела неизгладимое впечатление на всех. Она присела в реверансе и закружилась по залу, одаривая улыбками всех и каждого. Солдаты улыбались в ответ: не скабрезно и грубо, как какой-нибудь трактирной служанке, но с простодушным восторгом. Все равно что мальчишки ясным летним днем на ярмарке.

О том, что думал про себя король Иффи, оставалось только гадать. Он неотрывно глядел на девушку: ни дать ни взять жаба, высматривающая бабочку.

— Как вы попали в мои подземелья? — спросил он наконец.

— Мы пришли по Полой дороге, — отвечал отец Север.

Солдаты так и ахнули.

— Там же призраки так и шастают, — поежился предводитель стражи. — Нет, ты-то, принцесса, на призраков ничуть не похожа, — преданно добавил он.

— Призраки не вольны пересечь нашу границу, — промолвил король Иффи, — однако ж по Низовому пути приходят и другие твари. — Взгляд короля был бесстрастен, точно у паука. — Из наших темниц исчезают узники. Цепи висят, замки не взломаны, а пленников и след простыл.

Джек тут же подумал о Буке и Немезиде, что прятались там во тьме.

— Полой дорогой ходят многие, и добрые и злые. Мы пришли из Эльфландии, — проговорил отец Север.

Отклик не заставил себя ждать, и какой! Солдаты попадали на колени. Те, кто был в шлеме, поспешили обнажить голову.

Красавица ослепительно заулыбалась. Порою Этне казалась почти человеком. В такие моменты Джеку она особенно нравилась. Ощущалось в ней нечто родное, милое и до странности знакомое, хотя мальчик в толк не мог взять почему. А порою она была истинная дочь королевы Партолис. Вот как сейчас. Ее чары подчиняли себе всех и каждого; ни один из солдат короля Иффи не смог бы им противостоять.

— Эльфийская дева! Как же это я сразу не догадался-то? — вскричал предводитель стражи. — Такая красота не принадлежит к миру смертных!

— Мне однажды повезло увидеть, как эльфы на зеленой лужайке танцуют. Я тогда еще совсем мальцом был, — объявил седой старик-солдат. — Как вспомню, так даже молодею!

— А я слыхал, как они поют, — мечтательно проговорил другой. — Я всю ночь в росе пролежал, потом чуть от лихорадки не помер, ну да оно того стоило.

— Молчать! Вы, все! — взревел король Иффи. Солдаты неуклюже поднялись на ноги и водрузили на головы шлемы. — Эта крепость — в осаде. И все, кто входит без приглашения, тут же оказываются под подозрением. Почему она не вошла через главные ворота?

— Ваше величество, это малость трудновато, там же — Изгородь, — напомнил солдат, слышавший эльфийское пение.

— Молчать, я сказал! Она прокралась сюда как вор. Откуда вам знать, что она не готовит вторжение?

— Ежели она, например, ко мне вторгнется, так я ни словечком не возражу, — пробормотал кто-то.

— Стража! Выведите этого болвана и отсыпьте ему шесть, нет, двенадцать плетей. Вопросы есть?

— Нет, сир. Нет, ваше величество. Как скажете! — забормотали солдаты, пока двое дюжих стражников выволакивали незадачливого бедолагу из зала.

— Уж больно вы тут разнежились, — упрекнул король своих людей. — Целыми днями пьянствуете да в карты режетесь, а об осторожности напрочь позабыли. Мы вторглись в крепость снизу. Значит, и другие могут поступить точно так же. Эльфы, келпи, хобгоблины…

— Ой, спасибо, что напомнил. А ты не мог бы пригласить сюда моих друзей-хобгоблинов? — радостно перебила Этне.

— Этне! Нет! — охнул отец Север.

— Там, внизу, сыро и гадко. Наверняка нашим друзьям тут больше понравится, — надула губки эльфийка.

Иффи подал знак, и один из солдат приставил к горлу монаха нож.

— Ни слова, поганец. И остальные тоже пусть языки прикусят, или монах умрет. Так вот, моя красавица фея, что ты там такое начала рассказывать про хобгоблинов?

— Они спасли нас, вывели из Эльфландии — матушка так рассердилась, когда Пега зажгла свечу! А еще у меня теперь есть душа, и я хочу стать монахиней — это так забавно! Ну, словом, хобгоблины знали дорогу сюда, да только они на всякий случай спрятались в подземелье, а то вдруг им тут не рады. Но ты ведь возражать не будешь? Ты же король и все такое. А если будешь, тогда, пожалуйста, выгони нас через главные ворота! Хотя лучше давай попируем.

Иффи нахмурился, пытаясь вычленить в бессвязной речи Этне хоть какой-нибудь смысл. Ясно было одно:

— Ты говоришь, в моем подземелье прячутся хобгоблины?

Джек попытался было возразить, но острое лезвие уже коснулось шеи отца Севера.

— Ну да! Внизу, под лестницей!

— Что ж, благодарю тебя, о принцесса! Твоим друзьям здесь очень рады, — мечтательно произнес король. — У меня не бывало хобгоблинов вот уже… сколько ж лет-то? Ты права, надо устроить пир! Да! Да! Разве можно упускать такую возможность? Быстро, парни, приведите-ка сюда этих гостей, а то как бы они не ушли! Тащите вино, эль, сыры и пироги! И пришлите сюда повара, а заодно и мальчишку Крысеныша, если он еще жив. Так, дайте-ка подумать… хобгоблин, нафаршированный орехами. Хобгоблин, тушенный с грибами. Есть из чего выбрать…

Глава 45

Чары

Крепко связанных хобгоблинов приволокли в тронный зал. В подземелье битва произошла нешуточная. Солдаты вернулись к королю все в синяках и царапинах. Один недосчитался передних зубов. А на Буке и Немезиде не осталось ни ссадины. Как когда-то похвастался Немезида, у хобгоблинов шкура прочнее и крепче старых древесных корней.

Иффи света не взвидел от радости. Он спрыгнул с трона и принялся скакать вокруг пленников, издавая ликующее, совершенно нечеловеческое шипение. Внезапно король сорвал с себя шлем и жадно потянул носом.

— Ах! Незабываемый аромат хобгоблинов! О диво, о восторг, о вкуснятина, о лакомый, лакомый кусочек!

Пега рухнула на колени; Немезида тут же лишился чувств. Ибо теперь, когда Иффи снял шлем, в его происхождении сомневаться не приходилось. Рот — клинообразная щель в белесой лягушачьей коже, волосы липнут к голове, точно тюлений мех. Бука попытался загородить друга от келпи, но не получалось: Иффи носился кругами, возбужденно приплясывая.

— Пега, любимая, с тобой все в порядке? — спросил король хобгоблинов.

Пега застонала, заламывая руки.

— С нами-то все отлично, но вот с тобой, боюсь, нет, — промолвил отец Север. — Похоже, в этой крепости правит келпи, притворившийся человеком. Джек, а ты об этом знал?

— Да, господин, — с трудом выдавил из себя Джек.

— И однако ж ни словом об этом не упомянул. Странно, очень странно. Полагаю, у тебя были на то серьезные причины.

Причины, безусловно, были; и теперь Джека обуревали стыд и ужас при мысли о том, что он натворил. Он всего-то-навсего хотел поскорее попасть домой. Он солгал Немезиде — или скрыл правду, что одно и то же, — и уговорил Пегу тоже держать язык за зубами.

«Бард непременно что-нибудь придумает», — говорил себе Джек. Но в глубине души знал, что лжет.

— У нас в стране есть поговорка, — промолвил Бука. — Вчерашних грибов не воротишь. Что сделано, то сделано, я зла не держу. — Немезида зашевелился, Бука обернулся к нему. — Мужайся, дружище.

Пега кинулась было помочь Буке, но стражник удержал ее на месте.

— Мы спасем вас, — заливаясь слезами, пообещала девочка. — Не знаю как, но мы что-нибудь придумаем.

— Мне отрадно знать, что ты в безопасности. А что до нашей собственной участи, так мы ж, видать, вновь повстречаемся со святым Колумбой. Прямо-таки не терпится умереть поскорее.

— За себя говори, — буркнул Немезида.

Иффи между тем до того разошелся, что затянул песню:

С пылу да с жару —

Хобгоблинов пара:

Смачно да сытно,

Очень аппетитно!

Хороша тушка

С луком и с петрушкой,

В рагу и в жаркое —

Прелесть что такое!

В песне было еще много куплетов такого рода, и каждый заканчивался припевом:

Наемся я всласть на обед

Хобгоблинских сочных котлет!

Тра-ла!

Нажористей кушанья нет!

Немезида закатил глаза и снова грохнулся в обморок.

— Какое же я презренное, ничтожное создание, я хуже всех на свете! — всхлипывала Этне. — Я уморю себя голодом! Я приму публичное бичевание! Такого жалкого покаянника в целом мире не найдется, о, каким страшным страданиям я себя обреку!

— Ты же не хотела никому причинить зло, — устало вздохнул отец Север.

Этне казнилась вот уже не первый час; ее причитания всем уже порядком надоели. Друзья сбились в кучу в дальнем конце двора. А вокруг сновали солдаты. Повара орали на рабов, отдавая распоряжения. Мальчишка по прозвищу Крысеныш схоронился за поленницей и оттуда бросал угрюмые взгляды на чужаков, из-за которых остался без рубашки.

Джек ломал голову, думая, как бы спасти хобгоблинов. Он знал: он виноват куда больше Этне, да только от самобичеваний толку мало. Мальчуган перебирал в уме весь свой небольшой запас магических способностей. Он умел повелевать дождем и туманом, зажигать огонь, заставлять яблоки падать с веток. Один раз ему удалось вызвать землетрясение. Джек оценивающе оглядел крепостные стены. Затем покрепче сжал посох и направил мысль к источнику жизненной силы. Увы, здесь она ощущалась слабо — как далекий отголосок. Мальчик взять не мог в толк, как это у него прежде получилось до нее дотянуться.

Солдаты уже выкопали огромную костровую яму и теперь устанавливали гигантский вертел. Гора дров почти прогорела до углей. Немезиду с Букой заперли в буфетной — что и неудивительно.

Джек пытался понять, сколько у них в запасе времени. Облака застилали солнце, было так пасмурно, что и не поймешь, который теперь час. Зато моросил дождик: того и гляди костер зальет.

Пега, ссутулившись у стены, заливалась слезами. Отец Север молился, Этне громко, красноречиво стенала и сетовала. Одна только Торгиль оставалась настороже. Она зорко подмечала мельчайшие подробности: приготовления к пиру, расстановку солдат, ворон, что зловеще расселись на зубчатых стенах. Глядя на Торгиль, Джек ощутил проблеск надежды. Сдаваться воительница не умела. Она, помнится, не прекращала бороться даже в когтях дракона.

Джеку вспомнился совет Олава Однобрового: «Никогда не отчаивайся, даже если падаешь с утеса. До земли путь неблизкий; мало ли что может случиться, пока летишь». Мальчуган улыбнулся воспоминаниям о здоровяке-викинге.

— А ты, вижу, приободрился. План, что ли, придумал? — спросила Торгиль.

— Просто Олава вспомнил.

Воительница нахмурилась, разминая парализованную руку.

— Однажды в битве Олаву сломали правую руку, и ему пришлось сражаться левой. А когда враг выбил у него меч, Олав пнул его в живот. А потом как боднет его головой: тут тролль с утеса и навернулся. Олав был мудрым воином.

— Для начала, его пример учит, как полезен бывает твердый лоб.

— Своей головой Олав гордился, что правда, то правда, — согласилась Торгиль. — А еще он был великим стратегом.

«Каким таким стратегом?» — подивился про себя Джек.

Казалось бы, викинги знают одну-единственную тактику: бежать вниз по склону холма, вопя во все горло.

— Олав, бывало, говаривал: «Оружием может послужить сущая мелочь. Если знать, какой камушек сдвинуть с места, можно похоронить неприступный замок под лавиной».

— То есть? — Джек удивленно изогнул бровь.

— Ярткины. Они предложили тебе награду за то, что ты благословил их землю. Так потребуй же ее!

— А что они могут? Им же путь в крепость закрыт.

— Как знать? — пожала плечами Торгиль. — Я видела таких прежде, в густом тумане и на расстоянии, но я знаю, как они могущественны. Олав всегда глубоко чтил их. Мы их зовем landvaettir, духи земли.

А в следующий миг воительница, что молниеносно переходила от слова к делу, уже объяснялась с отцом Севером.

— Ты оставайся здесь вместе с Этне, — велела она. — А остальные пойдут спасать хобгоблинов.

Торгиль с размаху хлопнула Пегу по плечу.

— Будь готова.

Последней Торгиль схватила за плечи Этне и хорошенько ее встряхнула.

— Хватит хныкать. Ты ведь умеешь творить чары?

Этне икнула — и потрясенно уставилась на Торгиль.

— Так умеешь или нет? — раздраженно осведомилась воительница, снова с силой встряхивая девушку. Эльфийка кивнула. — Отлично. Тогда выходи на середину — и приступай. Нужно так заморочить стражникам головы, чтоб они свою задницу руками не смогли найти.

Этне вопросительно воззрилась на отца Севера. Монах улыбнулся краем губ.

— Довольно сокрушаться, дитя; Небеса тебя уже услышали, я уверен. Многое простится тебе, если ты спасешь этих благородных хобгоблинов.

Эльфийская дева просияла, слезы мгновенно высохли. Отец Север воздел руку, благословляя Торгиль.

— Да пребудет с тобою Господь.

— А также Тор и все прочие боги, до которых мне удастся докричаться, — отозвалась Торгиль. И сконфуженно добавила: — Спасибочки.

Воительница вытолкнула Этне на открытое место. И эльфийка закружилась в танце. Она порхала легко, точно паутинка на ветру, точно солнечный блик на глади озера. Изящные ножки едва касались земли. С каждым шагом в ней становилось все больше от эльфа, все меньше от человека. Вот на нее загляделся один из стражников, затем другой — а земля вокруг нее между тем начала меняться.

Цветы зацвели там, где они никогда не росли. Из ниоткуда выросли лозы и поползли вверх по крепостным стенам, заволакивая серый камень зелеными листьями — да такими яркими, что казалось, из-за них бьют лучи света. Невиданные птицы с алыми крыльями расселись на ветвях и запели — в Срединном мире вовеки не слыхали подобной музыки.

— Не смотри туда, — приказала Торгиль, дернув Джека за ухо, да так яростно, что мальчик не сдержал крика.

Боль прогнала видение: теперь Джек снова видел серые камни да Пегу, что сжалась в комочек под стеной.

— Идем, — позвал он, хватая Пегу за руку.

— Что происходит? — не понимала девочка.

— Не смотри. Мы отправляемся спасать хобгоблинов.

От нерешительности Пеги не осталось и следа. Девочка, спотыкаясь, побрела за Джеком, а тот — за Торгиль. Вот наконец и дверь в подземелье. Стражники, поставленные ее охранять, были совершенно зачарованы эльфийским танцем. Воительница бесцеремонно отпихнула их в сторону. Трое детей с трудом открыли тяжелую дверь, а оказавшись внутри, снова затворили ее по слову Торгиль.

Глава 46

Нежить

Друзья кинулись бежать по длинным лестницам и коридорам, минуя темницы, где, возможно, томились узники. Джеку вспомнились слова короля Иффи: «Из наших темниц исчезают узники. Цепи висят, замки не взломаны, а пленников и след простыл».

«Но что бы за чудовища ни таились здесь, в темноте, беспокоиться поздно», — подумал Джек, оставляя позади зловещие металлические двери.

Но едва дорога пошла вниз и свет померк, мальчуган осознал, что забыл про еще одну важную вещь.

— Факелы! — закричал он. — Мы не взяли факелов!

— А ты разве не можешь добыть огонь с помощью посоха? — спросила Пега.

— Этот трюк не сработает — гореть-то нечему.

Джек лихорадочно озирался по сторонам, но коридоры были пусты.

— Я думаю, я найду дорогу, — объявила Торгиль.

Джек с Пегой недоуменно уставились на нее.

— Там, внизу, темно — хоть глаза выколи, а тропа петляет туда-сюда. Даже Буке случалось запутаться, — возразил Джек.

— Руна учил меня находить путь в темноте. Ну, примерно так, как он в море путь ищет.

Джек хорошо помнил, как давным-давно, когда он был в плену у викингов, Олав Однобровый опустил Руну за борт. Викинги отыскивали землю очень простым способом: все плыли и плыли в одном направлении, пока во что-нибудь не уткнутся. Зато памятью они обладали воистину фантастической. Один раз увидев берег, они уже вовеки его не забывали. Один раз попробовав воду на вкус, они с легкостью могли отличить ее от воды в миле от того места.

А Руна здесь превосходил всех прочих. Он понимал море так, как хороший землепашец понимает свои поля. Знал его очертания, все многообразие его красок, оттенков и настроений. Он подмечал, как птицы поводят крыльями, «нащупывая» воздушные потоки. Принюхивался, различая в ветре запах дыма или свежепорезанного торфа, сосны и можжевельника. Пробовал на вкус морскую воду — распознавая присутствие незримых струй пресной воды или холодных донных течений. И в результате старик всегда в точности представлял себе, где именно находится.

— И ты умеешь все то, что умеет Руна? — не поверил Джек.

— У меня нет его многолетнего опыта, но Руна хвалит мои умения.

Джек поглядел на тропу, уводящую в темноту. И решил, что нелишним будет воззвать и к другим стихиям — на случай, если они заплутают-таки в лабиринте и никогда больше не выйдут наружу.

— Да удержит нас жизненная сила в горсти своей. Да вернемся мы вместе с солнцем и да возродимся вновь в этом мире, — промолвил мальчуган, повторяя слова Барда.

— Я не вернусь. Я уповаю на Вальхаллу, — возразила Торгиль.

— А я — надеюсь попасть на Небеса, — промолвила Пега.

Друзья взялись за руки. Торгиль шла первой, за ней — Пега, замыкающим — Джек.

— Мне нужна полная тишина — точно так же, как и Буке, — проговорила воительница. — Я должна вспомнить дорогу.

Дети зашагали вниз, в темноту и, что еще хуже, в царство холода. От земли и с потолка веяло знобкой стужей. От случайного прикосновения к стенам немели руки и ноги: казалось, камень скорее обжигает, чем леденит. А натыкались на них путники то и дело. Теперь, когда вела Торгиль, идти стало куда труднее — продвигался маленький отряд очень медленно.

Порою воительница останавливалась и словно принюхивалась к воздуху. Джек понятия не имел, что она выискивает. Все вроде бы оставалось таким же, как прежде, но спустя минуту Торгиль выбирала направление и тянула друзей за собой.

Глаза у Джека слипались. Он начал спотыкаться.

— Только не вздумай прилечь, — предостерегла Торгиль. — Вот так инеистые великаны и заманивают врагов в ловушку.

«Инеистые великаны», — повторил про себя Джек.

Что-то такое Бард про них рассказывал.

— Не могу идти дальше, — простонала Пега. — Оставьте меня, я здесь умру.

— Чего и ждать от рабыни, — резко оборвала ее Торгиль. — Отлично, умирай себе на здоровье. Такие, как ты, ни на что другое и не годятся.

— Я не рабыня! — воскликнула Пега с внезапным жаром.

— Хорошо же. Сдается мне, мы проходим поблизости от Нифльхейма. Это царство богини Хель, а ей рабы куда как по вкусу. Я бы не стала приманивать ее разговорами о смерти. А теперь тихо. Мне нужно подумать.

Друзья, спотыкаясь, побрели дальше. Джек тоже с трудом ноги переставлял. Казалось, они пробыли в темноте вот уже много часов. Внезапно мальчуган пошатнулся — и повалился на что-то мягкое.

Ну, не то чтобы мягкое, но и не твердое, как кремень, в отличие от каменного пола. Какая славная постель…

— Вставай! — закричала Пега.

В голосе ее звенела паника. Девочка пыталась в темноте нащупать его руку. Вернулась Торгиль — и помогла ей.

— Я налетела на одного такого чуть раньше, а вас провела в обход, — сообщила воительница.

Ничего объяснять она не стала. Все трое, шатаясь, заковыляли дальше. Похоже, Торгиль тоже слабела. Шаги ее замедлились, и ступала она уже не так уверенно.

— Вижу свет! — воскликнул Джек.

— Самое время. Торопись! — позвала Торгиль.

Незадолго до того, как холод, от которого кровь стыла в жилах, развеялся, но свет еще не разгорелся достаточно ярко и с трудом удавалось рассмотреть стены, путники обнаружили в туннеле еще один странный бугорок. Им оказалось огромное мускулистое существо, с ног до головы покрытое шерстью, — вроде гигантской выдры. Его ступни, вывернутые назад, заканчивались уже бесполезными когтями, а руки тянулись к свету. Но келпи замерз до смерти, так и не успев выбраться наружу.

— Наверное, они пытались проникнуть в Дин-Гуарди, — предположила Торгиль.

Когда друзья наконец вышли к морю, Торгиль без сил рухнула на землю. Джек заметил, что девочка сжимает в кулаке охранную руну, а от лица ее отхлынули все краски.

— Тебе необходим отдых, — встревоженно посоветовал мальчик.

— Мне стыдно за свою слабость, — проговорила воительница. — Мы проходили неподалеку от Нифльхейма, и я подумала, что, если умру там, Один, чего доброго, меня не отыщет.

— Один везде тебя отыщет, — горячо заверил Джек. — Ты не принадлежишь Нифльхейму. Нифльхейм выплюнет тебя словно косточку.

Торгиль слабо улыбнулась.

Дети отдохнули немного. Всех троих угнетала одна и та же мысль: время уходит, костровая яма очень скоро будет готова к стряпне. Однако ж никто не проронил ни слова. Наконец с тяжелым вздохом Пега поднялась на ноги.

— Чувствую себя так, словно меня дубинкой избили.

— Вот и я тоже, — призналась Торгиль. — В этом туннеле было не просто холодно.

Джек не стал делиться собственным предположением. Ему не раз доводилось замерзнуть, но даже ледяные горы Ётунхейма были не так ужасны, как эта тьма. Как ее ни назови — Нифльхейм, или Хель, или Ад, — но здесь, в туннеле, было царство смерти. Смертных, что верили в бога, ждала какая угодно участь, только не такая. Здесь не было места надежде.

Друзья поспешили вперед. Волны с шумом бились о барьер вокруг Дин-Гуарди. Проходя мимо него во второй раз, Джек почувствовал тошноту. А вот владения ярткинов встретили их теплыми земляными запахами. В воздухе ощущался привкус зелени.

— Вот теперь я могу сделать факел, — промолвил Джек, глядя на плавник и сухие водоросли.

— Не думаю, что они нам понадобятся, — покачала головой Торгиль.

— Думаешь, ярткины выйдут к нам? — спросил Джек.

— Если она споет.

Усилием воли Джек совладал с накатившей завистью. У него самого хороший голос. Не просто хороший — замечательный. Лучше, чем у Барда во времена его юности, лучше, чем у Руны. Ярткинам этот голос понравился — когда они уже вышли из скалы. Но вызвала-то их Пега.

Пега пела голосом самой земли: о таком могуществе барды могли только мечтать. Джек понимал, что ему никогда с ней не сравняться. Душу мальчика переполняла горечь, но Джек не собирался давать ей волю.

— Спой, Пега, — велел он. — Спой им тот самый гимн, которому ангел научил Кэдмона.

Девочка заглянула в теплую темноту туннеля ярткинов и, раскинув руки, позвала:

— Эрке, Эрке, Эрке! Придите, ох, ну придите же! — взмолилась она — и запела.

Сперва — гимн Кэдмона, затем — йольскую песенку «Плющ и остролист». За ней последовала баллада «Женщина из Ашерс-Велл»: о матери, которая зовет сыновей домой, не зная, что они погибли в море. А сыновья и в самом деле вернулись — в полночь, с ног до головы облепленные водорослями и ракушками.

Джек подумал про себя, что куда как неразумно петь эту балладу вблизи от Чертога Призраков. И вздохнул с облегчением, когда Пега перешла на детские потешки. На самом-то деле что именно Пега пела, было совершенно неважно. В ее исполнении все звучало на диво красиво.

Вдалеке послышались перешептывание и чириканье. Темнота у входа в туннель заметно сгустилась. Что-то словно вытекало из стен и с глухим «шлеп!» плюхалось на землю. У Джека даже волоски на предплечьях встали дыбом. Он схватился за посох и встал между Пегой и надвигающейся ордой. Торгиль шагнула к нему.

Повсюду на полу туннеля, и вдоль стен, и даже на потолке теснились копны волос, бледных, как летняя пшеница. Длинные и бурые, как сама земля, пальцы разводили волосы в стороны. Яркие черные глазки наблюдали за детьми пугающе-пристально. Торгиль сжимала нож в левой руке. Джек не сомневался: если на воительницу нападут, она последует примеру Олава — и на пинки не поскупится, и голову пустит в ход, если надо.

— Не шевелись, — прошептал он. — Думаю, они настроены вполне дружелюбно.

— Это landvaettir, — тихо отозвалась Торгиль. — Привлекать их внимание всегда опасно. Олав, помнится, приставая к берегу, всегда снимал с носа драконью голову — чтобы не оскорбить их ненароком.

— Не помню такого, — откликнулся Джек, не сводя глаз с неуклонно приближающегося полчища скирдочек сена.

— Ты просто не заметил. Выставлять драконью голову в море — дело хорошее, но landvaettir сочтут это за вызов. Клянусь Тором и Одином! А ну, не трогайте меня!

К тому времени скирдочки уже подступили к Джеку с Торгиль вплотную; их неодолимый напор вызывал в памяти позабытые сны. Те самые сны, что Джек пытался стереть из памяти сразу по пробуждении: кошмары, в которых он либо тонул в жидкой грязи, либо его заглатывала гигантская змея.

— Я вам не враг! — закричала Торгиль, отбрасывая нож.

Кольцо ярткинов разомкнулось; Джек перевел дух. Пега смолкла. Лицо девочки было белее мела.

От скопления скирдочек отделился один из ярткинов.

«Наверное, тот самый, который говорил с чужаками прежде», — подумал Джек и учтиво поклонился.

— Благодарю, что пришли.

— Как вам показался Дин-Гуарди, о дети земли? — спросило странное создание.

— Отвратительное место, — с чувством заверил Джек.

— А ваши близкие? Как они?

— Их там вообще не было, — отвечал мальчик. — Мой отец и Бард — в монастыре Святого Филиана. И брат Айден тоже. Но теперь в опасности наши друзья.

— Пожалуйста, о пожалуйста, помогите нам! — перебила его Пега. — А то король Иффи непременно убьет хобгоблинов! Пожалуйста — вы же предлагали нам награду! Мы просим о ней сейчас! Спасите их! Спасите наших друзей! Истребите их врагов!

— Будь осторожна в просьбах! — прошептала Торгиль.

— Воительница, — промолвил ярткин, оборачиваясь к девочке; все его сородичи с шуршанием и чириканьем последовали примеру вождя, — твоя мать чтила нас. Мы ничего не забываем.

— Моя… моя мать? — задохнулась Торгиль.

Джек помнил: девочка своей матери почти не помнит и стыдится ее, ведь та была рабыней.

— Твоя мать просила нас приглядеть за тобой. Просит и сегодня.

— Как такое может быть? Она мертва! Я своими глазами видела, как ей перерезали горло! — закричала Торгиль.

— Мы поможем вам, дети земли, — прошелестел ярткин, не обращая внимания на слова девочки.

И живая масса, всколыхнувшись, двинулась вперед, к выходу из туннеля, в тусклые сумерки — ибо день уже клонился к вечеру. Джек, Пега и Торгиль поневоле шли впереди. От одной мысли о том, что поток скирдочек захлестнет их с головой, а возможно, по ним и прокатится, детей бросало в дрожь.

Море билось о невидимую преграду. Тучи опустились так низко, словно и они тоже пытались прорваться внутрь. Джек и его спутницы с легкостью прошли сквозь барьер, хотя, как и в прошлый раз, Джек ощутил знакомую тошноту. Оказавшись по другую сторону, дети оглянулись.

Ярткины застряли на границе.

— Только время зря потеряли! — с досадой воскликнула Торгиль.

Пега отбежала назад.

— Что нам сделать? Как нам снять заклинание, не пускающее древних богов в крепость?

— Заклинание? — переспросил предводитель ярткинов. — Нет никакого заклинания.

— Нам так рассказывали, — вмешался Джек. — Старик-с-Луны совершил что-то нехорошее. Не знаю, что именно, но его изгнали на Луну, а всем остальным богам закрыли вход в крепость.

— Старик-с-Луны возжелал единолично править зеленым миром, — сказал ярткин шелестящим голосом. — Ради власти он был готов уничтожить всех — и потому заключил союз с Нежитью. Это мы его изгнали. Но исправить причиненный им вред мы не смогли. Нежить не пускает нас в замок.

— Я не знаю, как вам помочь! — воскликнул Джек. — Вот Бард наверняка сумел бы, да только мне до него не докричаться.

— У тебя есть все, что нужно! — отозвался ярткин, и тысячи и тысячи его сородичей зашуршали в знак одобрения. — Твой посох вобрал в себя огонь из самого сердца Ётунхейма. Ведь он сделан из ветви великого древа.

— Из ветви Иггдрасиля?

Джек не мог прийти в себя от изумления. Он, конечно, знал, что его посох — не просто кусок дерева, но как поверить в такое? Как мог он владеть таким могущественным талисманом, даже не подозревая о том? И почему Бард не открыл ему правду?

— Положи посох поперек кольца Нежити — чтобы мы смогли перейти на другую сторону.

Мгновение Джек колебался. Он предчувствовал, что последствия его не порадуют, и отчаянно хотел сохранить волшебный предмет, принесенный из Ётунхейма, — бесценный дар, силу которого мальчик осознал только сейчас. Посох был угольно-черным и твердым как кремень. Джек нечасто им пользовался — да что уж там, вопиюще редко. И толком не понимал, чем владеет. Хотя однажды с помощью этого самого посоха мальчуган вызвал землетрясение.

— Джек! Ты разве забыл про хобгоблинов? — проговорила Пега.

Мальчуган стряхнул с себя нерешительность. Разумеется. Чего доброго, именно сейчас люди короля Иффи тащат Буку с Немезидой на костер. Мальчуган воздел посох — и ощутил под пальцами знакомую пульсацию жизни. И осторожно положил посох поперек преграды.

Глава 47

Падение Дин-Гуарди

Предводитель ярткинов выступил вперед, проворно передвигаясь с помощью длинных бурых пальцев. Вот он дотронулся до посоха. Джек затаил дыхание.

Воздух зазвенел, точно колокол. Казалось, содрогнулось само небо. Земля отозвалась глухим гулом. Свет, чистый и прозрачный, как весенняя заря, разлился над морем. Вот он выплеснулся вверх, через мрачные стены Дин-Гуарди, и хлынул вниз, в туннель. Ветер принес с собою благоухание омытого грозою луга — только чище и свежее.

Зелень. Вот подходящее слово. Воздух пах зеленью — и Джек радостно, всей грудью вдыхал этот запах.

Мальчуган опустил взгляд. Посох, добытый им в Ётунхейме, посох, возвещавший всему миру о том, что он, Джек, — настоящий бард и наследник Драконьего Языка, сгорел дотла. На глазах у Джека ветер подхватил серебристый пепел — и унес прочь.

— Они идут! — закричала Торгиль.

Ярткины бурным потоком хлынули через разрушенную преграду. Шелестя и перешептываясь, они сплошной толпой текли мимо детей. Джек, Торгиль и Пега прильнули друг к другу, едва смея дышать, а соломенного цвета скирдочки, волна за волной, прокатывались мимо.

На сей раз они вызывали в памяти хорошие сны — те, что Джек очень бы хотел запомнить, да только они обычно таяли при пробуждении. Надо думать, прежде ярткины рассердились на то, что Торгиль вздумалось угрожать им ножом. А теперь они ликовали и радовались.

— Да ты смеешься! — потрясенно воскликнул Джек, обращаясь к воительнице.

— Так и ты тоже, — отозвалась Торгиль, сияя счастьем.

— Мы все смеемся — ох, замечательно-то как! — подхватила Пега. — Почти как в тот день, когда я научилась печь хлеб или когда впервые увидела фиалки. Или, или… как в тот день, когда ты освободил меня, Джек, — в самый лучший день моей жизни!

И Пега порывисто обняла мальчика и поцеловала его.

Джек оторопел — но, впрочем, остался страшно доволен. И поцеловал ее в ответ. А потом поцеловал Торгиль. И друзья кинулись обниматься — в восторге от неба, моря, земли и друг друга.

Между тем последние ярткины исчезли под Дин-Гуарди. Сумасбродная радость, овладевшая Джеком, Торгиль и Пегой, схлынула. Теперь они, отчаянно смущаясь, искоса поглядывали друг на друга. Джек взять не мог в толк, что на него нашло — целоваться с девчонками! А Торгиль еще и хихикала! Не иначе как все они посходили с ума.

— Тучи расступились, — сообщила Пега, нарушая неловкое молчание.

И действительно: серую пелену, еще недавно застилавшую солнце, разметал ветер; сквозь рваные клочья проглядывало синее небо. Волны с грохотом обрушивались на берег, окатывая детей солеными брызгами.

— Похоже, море больше ничто не сдерживает, — заметила Торгиль. — Бежим быстрее. Начинается прилив, и, если я не ошибаюсь, туннель того и гляди затопит.

— Не знаю, смогу ли я еще раз выдержать этот холод, — пожаловалась Пега.

— Выбирай: либо выдержишь, либо утонешь.

Джек поднял глаза. Стены Дин-Гуарди уже не одевало жемчужное марево, пришедшее с моря: настал час заката. Но резкие очертания темнеющих скал смягчались в сиянии роскошной полной луны, что вставала на смену солнцу. Если только камни могут выглядеть счастливыми, то эти так и лучились счастьем.

«Хотя все равно слишком круты, не вскарабкаешься», — раздосадованно подумал Джек, спеша за Торгиль и Пегой.

Друзей ждал приятный сюрприз. В туннеле все изменилось, точно по волшебству. Стены затянул мох; зеленая завеса чуть колыхалась под сквозняком. Повсюду выросли такие же светящиеся грибы, что дети повстречали раньше. Более того, земляной пол сделался мягче, в воздухе разливался восхитительный аромат.

В Дин-Гуарди вошло лето. От мертвящего холода не осталось и следа.

— Landvaettir воистину могущественны, если смогли прогнать Хель, — промолвила Торгиль.

Когда дети поднялись в верхние ярусы, туда, где находились темницы, обнаружилось, что все двери распахнуты настежь. Внутри никого не оказалось, хотя кое-где кандалы выглядели так, будто некогда сковывали чью-то руку или ногу.

— Думаешь, узников съели келпи? — прошептала Пега.

Джеку в это не верилось. Камеры были слишком надежно заперты. Ему очень не понравились следы липкой слизи на стенах, да и ноги как-то подозрительно прилипали к полу.

«Накеры», — подумал он, но вслух ничего не сказал.

Дверь во внутренний дворик стояла открытой, над костровой ямой разливался алый отблеск, вдоль стен полыхали факелы. На фоне пламени черным силуэтом маячил зловещий вертел.

— Не могу заставить себя туда посмотреть, просто не могу! Они не?… — Пега закрыла лицо руками.

— Да все с ними в порядке! — Джек уже завидел Буку и Немезиду с отцом Севером и Этне. А рядом — того, кого он уже не ждал встретить снова.

— Брут! — завопил мальчик.

— Добро пожаловать в Дин-Гуарди! Или, как называл его мой предок Ланселот, в замок Веселой Стражи. Впрочем, весельем здесь давным-давно не пахнет.

Брут широко усмехнулся — эта знакомая усмешка неизменно выводила Джека из себя. Негодный раб по-прежнему щеголял в золотой тунике и пунцовом плаще, что подарила ему Владычица Озера. А на изукрашенном бриллиантами поясе висел могучий меч Анредден.

Пега кинулась к Буке и порывисто обняла его.

— Я так боялась! Я думала, вас…

— Мы целы и невредимы, родная. А уж как счастливы тебя видеть! — И Бука громко чмокнул ее в макушку.

— Брут, а почему ты раньше здесь не объявился? Почему ты не помог нам? — завопил Джек.

Мальчику отчаянно хотелось стереть с нахальной физиономии эту дурацкую усмешку.

— Боюсь, не мог. Старина Иффи швырнул меня в подземелье, как только увидел. И меч, кстати, отобрал, да только эти ребята принесли мне его обратно.

Джек оглянулся: повсюду среди теней теснились сонмы и сонмы крохотных бугорков. Яркие глазки сверкали в свете факелов.

— Ярткины здесь?

— Мать частенько с ними беседовала. Они отличные ребята, если их ненароком не разобидеть.

Брут подал знак, и перепуганный до смерти Крысеныш пристыженно подбежал к нему с бокалом вина.

— Сдается мне, ты мечом и пользоваться-то не умеешь, — презрительно рассмеялась Торгиль.

— А мы, потомки Ланселота, битвы выигрываем иначе, — подмигнул Брут. — Как бы то ни было, мы только вас и дожидались, чтобы ярткины могли закончить свое дело.

Брут кивком указал на бессчетные скирдочки, немо наблюдающие за происходящим. Судя по их виду, они могли так просидеть долго, очень долго: возможно, века.

— Что за дело? — не понял Джек.

— Давным-давно Старик-с-Луны возвел этот замок. — Брут осушил бокал и подцепил с блюда жареного цыпленка. Блюдо держал трепещущий Крысеныш. — После того как Старика-с-Луны выгнали, здесь жили многие, очень многие, но никто не ощущал себя в безопасности, если понимаете, о чем я.

— Еще бы — если в подвале завелась Хель! — кивнула Торгиль.

— Даже сам Ланселот, спускаясь вниз, поневоле оглядывался через плечо. И что же! Благодаря тебе, Джек, мальчик мой, кольцо Нежити наконец разорвано.

— Никакой я не «твой мальчик», — буркнул Джек.

Его до глубины души раздражало, как небрежно, походя Брут упомянул о его великой жертве: ведь мальчуган лишился драгоценного посоха!

— Все следы старой крепости должны быть уничтожены, — продолжал Брут как ни в чем не бывало, словно не замечая ярости Джека. — Мне, конечно, досадно, что крепость обречена пасть, но мы бессильны помешать Владыке Леса. До сих пор удерживали его одни только ярткины. Так что давайте-ка попрощаемся с Дин-Гуарди. Крысеныш! Тащи вина на всех!

Поваренок опрометью кинулся в буфетную и вышел обратно, сгибаясь под тяжестью металлических кубков и бутылей.

— А они пьют? — шепотом спросила Торгиль, кивая на немые, выжидательно застывшие скирдочки.

— Не так, как мы, — отозвался Брут. — Ага! Вот отменное вино из Иберии. Иберия — это на континенте. Не знаю точно где. Иффи и его банде подавай все самое лучшее!

Друзья подняли тост за гибель Дин-Гуарди. Джек предложил свою чашу одному из ярткинов, что стоял чуть поодаль от прочих.

— Спасибо тебе, дитя земли. Намерения у тебя добрые, хотя мы предпочитаем воду, — промолвило странное создание.

— Мне не хотелось, чтобы вы чувствовали себя лишними, — объяснил Джек.

По внутреннему дворику из конца в конец прокатилось не то журчание, не то шуршание: словно песок сыпался. По-видимому, над Джеком смеялись.

— Такие, как мы, никогда не чувствуют себя лишними, — прошелестел ярткин, отступая назад и растворяясь среди теней. — Мы тебя не забудем.

— А теперь пора идти, — бодро возгласил Брут. — Крысеныш, ступай-ка впереди с фонарем. Торгиль, мальчик мой, пойдешь замыкающим.

Торгиль заулыбалась; то, что ее назвали «мальчиком», ей изрядно польстило.

— Держись ко мне поближе, — велел Бука, ставя Пегу между собою и Немезидой. — Не верю я в доброжелательность Владыки Леса.

Осторожно обходя застывшие в ожидании скопления ярткинов, друзья пересекли внутренний двор и вышли за ворота. На фоне звездного неба зловеще нависала Изгородь.

— Проход начинается здесь. Не вздумайте свернуть в сторону, а то с пути собьетесь. Ах ты, славная наша Обводочка-Загородочка, — заворковал Брут, чуть ли не похлопывая фамильярно рукою по темным, блестящим листьям.

Джек ведать не ведал, применимо ли к Изгороди слово «славная». Если сейчас Изгородь настроена благодушно, то какова она, будучи не в духе, Джек предпочел бы вовеки не знать. В проходе царила невыносимая духота. Шипы и сучья жадно тянулись к Джеку, цеплялись за одежду, царапали кожу. Как-то раз предприимчивый побег обвился было вокруг лодыжки Джека, но тут же — с явным сожалением! — отполз прочь. Листья сочились такой враждебностью, что впору задохнуться. Один неверный шаг — и проход закроется, схлопнется, сминая тех, кто внутри…

«Не думай об этом», — приказал себе Джек.

Но вот наконец друзья оказались снаружи — на вольном воздухе. В небе над головами мерцала полоса звезд; полная луна венчала башню Дин-Гуарди. Послышались треск и скрежет: проход и в самом деле закрылся.

— Погодите! — воскликнул мальчуган. — Но ведь в крепости остались Иффи и его люди!

— Они вполне заслужили свою участь, — отозвался отец Север.

Джек заметил, что монах бережно прижимает к груди алтарный покров со Святого острова.

— Ярткины уже разобрались с ними, — объяснил Брут. — И всех, кого сочли негодными отбросами, пошвыряли в кладовую. Да, собственно, всех, кроме Крысеныша. Иффи попытался дать бой, ну да сражаться с ярткинами непросто. Верно, Крысеныш?

— Д-да, — пролепетал поваренок.

— Крысеныш вот тоже попытался сопротивляться. Небось несладко приходится тому, кто попадется им под руку.

«Ох, несладко», — подумал про себя Джек.

То-то злополучный поваренок перепуган до смерти.

— Взберемся-ка вон на тот холм, — предложил Брут.

Холм был невысок; шагать вверх по склону сквозь перистые травы Джеку даже нравилось. Стрекотали сверчки, из-под листьев выглядывали лягушки. Стояла самая что ни на есть обычная погожая летняя ночь.

С вершины мальчуган отлично видел темный силуэт Дин-Гуарди под полной луной. Крепость словно выросла в несколько раз. И тут Джек осознал, что это Изгородь подступила к стенам.

Владыка Леса пошел в атаку.

Стонали выдираемые из кладки камни. Трещали деревянные двери. Железные решетки на окнах ломались, рассыпая искры. Шум стоял оглушительный. Спустя какое-то время Джек заметил, что крепость словно умалилась в размерах. Она погружалась в землю: вот так тает снежный сугроб, растекаясь ручьем. Когда на месте былой твердыни осталась почти ровная поверхность, грохот и гром разрушения угасли вдали.

Если в этом хаосе и звучали человеческие голоса, Джек их не слышал. У мальчика заныло сердце. Он даже представить себе не мог последние минуты тех, кто оставался заперт внутри. Джек жалел предводителя стражи, что так восхищался Этне, и того старого солдата, который когда-то всю ночь пролежал в росной траве, слушая пение эльфов. «Будь осторожна в просьбах!» — предостерегала Торгиль.

— Так проходит слава Дин-Гуарди, — промолвил Брут, выпрямившись во весь рост: статный, высокий и неправдоподобно красивый на фоне полной луны. — То был оплот теней и скорби, величие его было обречено, и бесславно — падение. Однако ж начать с чистого листа всегда приятно, — добавил он, испортив весь эффект возвышенной речи.

— Что, будешь перестраивать крепость? — полюбопытствовала Торгиль.

От былой твердыни не осталось и следа. Над морем торчал лишь одинокий каменистый выступ.

— Я здесь хозяин, в конце концов! Владычица Озера и ее нимфы обещались помочь мне.

— Кто б удивился, — буркнул Джек.

— А пока я тут подремлю минутку на травке. Располагайтесь, как дома; тут так тепло и уютно.

И Брут мгновенно заснул. Его примеру последовали и остальные. День выдался долгий и тяжкий. Но теперь, когда опасность миновала, всех одолела усталость.

Один только Джек посидел еще немного, гадая, не он ли в какой-то мере виноват в гибели людей Иффи, и вспоминая свой посох, добытый в Ётунхейме. Полная луна сияла над каменным плато, где еще недавно высился замок Дин-Гуарди. Интересно, а наблюдал ли Старик-с-Луны за его уничтожением — и как разгром на нем сказался?

Глава 48

Дары Владычицы

Утром Джек проснулся последним. Отец Север совещался о чем-то с Брутом, Этне танцевала на лугу у подножия холма; Крысеныш подсматривал за ней из кустов. В рассветных лучах Этне казалась совершеннейшим эльфом с головы до пят.

— Прямо не верится, что Дин-Гуарди больше нет, — промолвила Пега, задумчиво глядя на море. — Я спустилась вниз с первым светом, так там ни камушка не осталось. Разве что дыра в скале, но подойти ближе я побоялась.

— Очень разумно, — похвалил Джек.

Цветущий луг простирался вплоть до самого каменного выступа. Казалось, на этом месте зеленели травы вот уже тысячу лет. От Изгороди не осталось и следа.

Торгиль подскакала к друзьям на коренастом пони. Спешилась, заставила лошадку повернуться кругом, демонстрируя серую, в яблоках, масть.

— Ну разве не красавец? Ярткины вывели из крепости весь домашний скот, прежде чем отдать ее на милость Владыки Леса.

Бука с Немезидой тоже поймали себе по лошадке. Хобгоблины держались верхом цепко, как репьи, а обезумевшие пони выгибались дугой, пытаясь сбросить седоков.

— Н-не п-понимаю, п-почему л-люди п-по в-верхо-в-вой езд-де т-так с ума с-сходят, — пожаловался Немезида, впиваясь в шкуру лошади длинными, липкими пальцами рук и ног. — Н-ничего в-веселого в ней н-нет!

— Ты лучше отпусти бедолагу, пока он от страха копыта не отбросил, — посоветовал Джек.

— Охххх… Ох-хотно!

Немезида лягушкой отпрыгнул в сторону, а пони, весь в мыле, кинулся бежать в противоположном направлении. Бука выпустил своего скакуна одновременно с другом.

— Прости, любимая, — покаялся Бука. — Мне так хотелось произвести на тебя впечатление. Наверное, рыцарь из меня и впрямь никудышный.

— Пустяки какие, — улыбнулась Пега. — Ты — король, а это еще лучше.

— Мне ужас до чего не терпится поскорее отправиться в монастырь Святого Филиана, — проговорил Джек.

— И мне тоже! Я ужасно соскучилась по брату Айдену.

Бука уже собирался что-то ответить, когда Брут позвал всех к себе. Пони Торгиль, видимо, признав ее за свою новую хозяйку, потрусил вслед за девочкой вверх по холму и выжидательно встал рядом, пощипывая травку.

— Ну, мы идем в монастырь или нет? — спросил Джек.

— Сперва нужно наведаться в Беббанбург, — отрезал отец Север.

— Я уж битый час с ним спорю, — пожаловался Брут. — Похоже, быть властителем Дин-Гуарди недостаточно. Я, конечно, понимаю, что от крепости осталось не так уж и много…

— Вообще ничего не осталось, — поправила Торгиль.

— Но сам титул чего-нибудь да значит!

— Да пойми же ты наконец, — доказывал монах. — Вот уже много лет Беббанбургом правили всякие проходимцы. Горожане никому не доверяют. А тебе необходимо заручиться их поддержкой, прежде чем ты попытаешься взять в свои руки управление монастырем. — Отец Север глянул туда, где в противоположном конце луга танцевала Этне, а Крысеныш таскался за ней по пятам, и нахмурился. — Самое главное, ты должен выглядеть как человек, способный их защитить. Да-да, я знаю, что ты у нас весьма недурен собою. Но поля сражений просто-таки усеяны костями писаных красавцев. Горожане хотят видеть в тебе грозного, свирепого воина, под стать твоему предку Ланселоту. Не помешает также и толика вспыльчивости: пусть думают, что ты оттяпаешь голову первому, кто вздумает тебе прекословить.

— Да не стану я никому головы рубить!

— Я не сказал, что рубить головы непременно надо. Просто сделай вид, что ты на это способен. Так власть удерживал Иффи; да и любой другой вождь поступает сходным образом.

— Тогда я лучше стану править вот этим ромашковым полем, — улыбнулся Брут.

— А ну слушай меня, ты, олух пустоголовый! — Вот отец Север явно не испытывал недостатка ни в свирепости, ни во вспыльчивости. Джек понимал: из монаха вождь получился бы куда лучший, да только для него этот путь закрыт. — Твой святой долг — защищать горожан. Допущена великая несправедливость: ни в чем не повинных людей грабили и убивали на протяжении многих лет. Ты просто обязан взять в свои руки бразды правления. У меня есть план — но прежде, чем я о нем поведаю, благородный Немезида, не будешь ли ты так любезен сходить на луг? Скажи Крысенышу, что я скормлю его ярткинам, если он сейчас же не оставит Этне в покое.

— С удовольствием, — откликнулся Немезида.

Отец Север в подробностях изложил свой замысел, и Брут отправился к Владычице Озера. Один, разумеется, ведь Владычица (по его словам) презирает всех смертных (кроме одного его, разумеется). И долго, очень долго не возвращался.

Джек уже отчаялся когда-либо попасть в Беббанбург. Мальчугана мучил голод, а на лугу подкрепиться-то особо нечем. Бука с Немезидой накопали репы, но сырая репа, по мнению Джека, едой не считалась. Но когда Брут наконец вернулся, стало ясно, отчего он так задержался. Владычица Озера послала друзьям великолепные, удивительные подарки.

Джеку досталась белая туника и синий плащ, расшитый серебряными лунами и звездами.

«Для Барда в самый раз», — довольно подумал мальчуган.

Торгиль получила темно-синюю тунику и зеленый как листва плащ, по краю изукрашенный вьющимися лозами. В новом наряде она казалась… да настоящей красавицей, что и говорить! Джек вспомнил поцелуй в подземельях Дин-Гуарди — и смущенно отвернулся.

Отец Север облекся в черную монашескую рясу. В придачу к ней Владычица прислала патерицу — епископский посох, увенчанный на конце спиралеобразным крюком вроде распускающегося листа папоротника.

— Какая роскошь! — восклицал монах, в восторге размахивая посохом. — Он куда лучше тех, что я видел в Риме. У всех высокопоставленных епископов такой есть — ох, Господи милосердный, я только что впал в грех гордыни!

Этне в белом, искрящемся бриллиантами платье ослепляла красотой. Крысеныш оделся как самый настоящий рыцарский оруженосец, отчего пронырливости в его повадках поубавилось.

— А еще на берегу озера ждет целая груда мечей, поясов и знамен, — сообщил Брут. — Мы захватим их по дороге.

Для Пеги и хобгоблинов не нашлось ничего.

— Не могу же я ехать вот в этих лохмотьях! — запричитала Пега, указывая на свое истрепанное нищенское платьице.

— Владычица, верно, позабыла про тебя, — вздохнул Брут.

— Ничего не позабыла! — вскипел Джек. — Она просто мстит. Партолис, верно, рассказала ей про свечу.

— Не плачь, родная. Лучше мы подождем здесь, — утешил девочку Бука. — В любом случае, хобгоблинам в город пути нет. Грязевики станут в нас камнями кидаться.

Пега смахнула слезы.

— Грязевики, одно слово! Ох, до чего ж я их ненавижу! И Владычицу тоже!

— Я наловлю форели, а Немезида разведет костер. А потом, когда опасность минует, мы в свой черед отправимся в монастырь Святого Филиана и повидаемся с этим твоим братом Айденом.

— Ты так добр ко мне, — всхлипнула Пега.

— Да кто же перед тобой устоял бы? — всплеснул руками король хобгоблинов.

Поймать коней труда не составило: похоже, они и сами радовались тому, что обрели новых хозяев. Торгиль ехала на своем пони. Джек тоже нашел себе лошадку. Мальчик в жизни не ездил верхом, разве что с предводителем стражи короля Иффи, зато с ослами управляться умел. А пони — он как раз нужного размера, чтобы начать учиться. Джек обернулся помахать на прощание Пеге и хобгоблинам. Все трое спрятались в высокой траве; не знай Джек, где именно они устроились, он ни за что бы их не высмотрел.

Отряд двинулся в путь. Джека и Крысеныша назначили знаменосцами: зеленые полотнища реяли на ветру. На боку у Джека висел новый, отличной работы меч: короткий и легкий, просто загляденье. Мальчуган не уставал радоваться подарку. Этне оказалась превосходной наездницей — что и неудивительно. Ей стоило лишь попросить — и конь беспрекословно повиновался, как будто понимал человеческую речь. Брут восседал верхом на вороном жеребце, черном как ночь, с точеными копытами и сверкающим взглядом. Этне с Брутом составили прекрасную пару. Отец Север ехал чуть впереди, дабы возвестить об их прибытии. Следом, обмирая от страха, на неповоротливой кляче трясся Крысеныш.

— Брут очарует всех женщин, а Этне — всех мужчин, — рассуждала Торгиль. Они с Джеком ехали в самом конце кавалькады. — Пожалуй, им стоило бы пожениться.

— Этне хочет стать монахиней, — возразил Джек.

Торгиль расхохоталась.

— С тем же успехом можешь потребовать от бабочки, чтобы камни ворочала. Я плохо разбираюсь в монахинях, но могу поручиться: из Этне толку не выйдет.

— Ей дозволено попытаться.

— Не знаю, не знаю. Она ведь отчасти такова же, как Иффи и Фрит, — нет, жестокости и злобности в ней нет и в помине. Но она тоже заплутала между двумя мирами. Такие создания зачастую сходят с ума.

— Отец Север приглядит за ней, — неуверенно возразил Джек.

Въезд в город оправдал самые смелые ожидания. Все жители столпились на рыночной площади: все уже прослышали о гибели Дин-Гуарди. Двое пастухов искали потерявшуюся овцу — и своими глазами видели, как крепость пала.

— Это ж дракон был! — рассказывал один из пастухов возбужденной толпе. — Огнем так и пыхал, так и искрил! А шум-то какой стоял, прям оглохнуть можно!

— Мы, ясное дело, затаились — всю ночь нос боялись высунуть, — подхватывал второй. — А то, чего доброго, и нас сожрут. А поутру ничегошеньки не осталось. Ни камушка!

Все потрясенно охнули: это ж надо, твердыню подчистую уничтожить!

В это самое мгновение и появился отец Север верхом на добром скакуне, восклицая:

— Дорогу новому властителю Дин-Гуарди!

Все так и брызнули врассыпную. Выехал Брут, дружелюбно помахивая рукою в знак приветствия.

— Свирепость изобрази! — прошипел монах.

И Брут обворожительно нахмурился.

— А-ах! Какой красавчик! — воскликнула какая-то женщина.

— А спутница-то его какова! — подхватил кто-то из мужчин.

Этне заставляла своего коня изящно переступать копытцами, точно танцуя. Прелестный трюк был встречен восторженными возгласами. Но, конечно же, прельстительнее любого трюка были эльфийские чары, окутывающие Этне мерцающим, переливчатым ореолом.

— Вот только не говори мне, что она похожа на монахиню! — ехидно поддразнила Торгиль Джека.

— Перед вами — тот, кому суждено править в Дин-Гуарди после смерти гнусного узурпатора Иффи! — вскричал отец Север, потрясая епископским посохом. — В ночи справедливое возмездие настигло крепость. Все зло было сметено и уничтожено, настало время начать все с чистого листа.

— Прощения прошу, господин, — встрял какой-то человек, по виду — местный голова, — то есть крепость разметал по камушку вовсе даже и не дракон?

— Драконов здесь не водится, — презрительно бросил монах. — Это гнев Господень обрушился на Иффи.

— Но Господь без помощников не обошелся? — настаивал горожанин. — Кстати, я тутошний мэр.

— Так знай же, мэр города Беббанбурга, Господь сам избирает орудия Своего гнева. Пред тобой — Брут! Законный наследник своего отца Люция из рода Ланселота!

И вновь Джек восхитился хитроумием монаха. Он ведь не сказал ни слова лжи. Господь и впрямь сам избрал орудия Своего гнева — и орудием этим стали ярткины. Назвав имя Брута, отец Север искусно создал впечатление, будто крепость и впрямь разрушил необязательный, добродушный, ленивый бывший раб. Ослепительная красота Этне это впечатление только усиливала.

— Ура королю Бруту, правителю Дин-Гуарди! — завопил мэр, и толпа эхом подхватила ликующий клич.

Сей же миг созвали пышный пир, развели костры, выкатили бочки с пивом, кинулись ловить злополучных кур. Не теряя времени, притащили и установили столы, прилавки и все, что обычно потребно на городской ярмарке. Воздвигли очаровательный шатер для короля Брута и (как полагали горожане) его невесты Этне. Отец Север не терял времени, сообщая всем и каждому, что Этне — самая настоящая принцесса.

Словом, праздник удался на славу — и затянулся далеко за полночь. Джек забеспокоился было о Пеге с хобгоблинами, но отец Север посоветовал на время оставить их в покое.

— Бука позаботится о девочке, — заверил монах. — Надеюсь, сердце Пеги склонилось-таки к нему, после того как бедняга едва избежал смерти. Она — доброе дитя и заслуживает лучшей участи, нежели ждет ее здесь.

Но Джек хорошо помнил, какой ужас испытывала Пега под землей, вдали от солнечного света.

Глава 49

Добрый прием в монастыре

Поутру друзья отправились в монастырь Святого Филиана. Этне оставили в городе — во избежание неприятностей. Огромная толпа горожан непременно захотела сопровождать их; именно на это и рассчитывал с самого начала отец Север.

— Поверь, монастырь — это главная наша проблема, — объяснял он Джеку по пути. — Тамошние монахи немногим лучше пиратов, и число их велико. Просто-таки предвкушаю, как наведу там порядок.

И он хищно заулыбался.

— Вы, господин? — не понял Джек.

— Брут поставил меня во главе монастыря. Добрее и снисходительнее брата Айдена в целом свете не сыщешь. Да он тонущую крысу кинется спасать, даже если перед тем тварь его цапнула, — и в придачу благословит ее впоследствии. «Овечкам» отца Суэйна необходим совсем иной пастырь.

За сосновой рощей на холме мелькнуло белое пятнышко, и Джек узнал монастырь Святого Филиана. А за ним, к вящему удивлению мальчика, раскинулось огромное озеро, заросшее тростником. Но если прежде сердце Джека замирало от восторга при виде великолепных белых стен и зданий, где кипела жизнь, сейчас монастырь выглядел до странности вымершим и безлюдным.

— Его ведь не разграбили, нет? — спросил мальчик.

— Разве что изнутри, — покачал головой отец Север.

В парке, что еще недавно был тщательно возделан и ухожен, ныне царило запустение. Все заросло сорняками. Снаружи у самых ворот громоздилась мусорная куча, а отхожее место явно давным-давно не чистили. Двое монахов (или рабов — на таком расстоянии не разглядишь) похрапывали на куче. Вокруг в поисках объедков рылись свиньи.

Землетрясение, конечно, нанесло свой ущерб. По стенам змеились глубокие трещины; но их давно бы следовало заделать.

— В точности как в моем видении, — прошептал Джек.

— Труби в трубу, Крысеныш, — скомандовал отец Север.

Умению созывать солдат Крысеныш научился еще в Дин-Гуарди. Недостаток музыкального слуха он искупал похвальным рвением. Труба взревела; воздух содрогнулся еще раз, и еще. Монахи спрыгнули с мусорной кучи и в панике столкнулись друг с другом. Свиньи со всех ног кинулись в лес. Изнутри донеслись крики.

— Достаточно, Крысеныш, — промолвил отец Север.

Мальчишка ухмыльнулся и обтер мундштук от слюны.

— Бежим! Бежим! — раздавались вопли.

— Нет! В бой! В бой!

— Это викинги! Мы погибли! — завыл какой-то монах.

— Викинги уже давно были бы внутри, — фыркнула Торгиль.

Очень скоро перепуганные монахи вытолкнули за ворота нескольких вооруженных дубинками рабов.

— Сообщите брату Айдену, что к нему гости! — крикнул отец Север поверх голов малодушных рабов. — С нами — новый правитель Дин-Гуарди.

— Урррра королю Бруту! — дружно закричали горожане, столпившиеся сзади.

Брут ехал во главе их, как и подобает благородному лорду. Он выхватил Анредден и принялся бешено им размахивать. Толпа разразилась приветственными возгласами.

— В один прекрасный день он себе того и гляди чего-нибудь оттяпает, — пробормотала Торгиль.

— Вперед! — приказал отец Север, и людской поток хлынул к воротам, обтекая коней.

Горожане были просто счастливы поучаствовать в таком судьбоносном событии, а если кто и ткнул походя кулаком монаха-другого, что подло обманывали простецов, так кто ж их осудит? Очень скоро монастырь Святого Филиана оказался в руках отца Севера и его друзей. Брут торжественно въехал во внутренний двор, так и лучась благожелательностью. Джек озирался по сторонам — и высмотрел наконец приземистого монашка: тот как раз выходил из часовни.

— Брат Айден! Благодарение Господу, с тобой все в порядке! — закричал мальчик.

Монашек расплылся в улыбке.

— Джек! Брут! Как же я вам рад! И… и… быть того не может!

— Может, друг мой, — заверил отец Север.

— Но тебя же захватили викинги! Они убили тебя!

— Меня продали в рабство, но это долгая история, так вот сразу и не перескажешь, — отозвался отец Север. — Как только я наведу здесь порядок, я буду бесконечно благодарен за кружку твоего верескового эля. Да, кстати: я пришел взять в свои руки управление монастырем. Надеюсь, ты возражать не станешь?

— О таком благословенном событии я молился еженощно!

— Отлично, — кивнул отец Север. И, недобро улыбаясь, обвел глазами присмиревших монахов. Кое-кто щеголял синяком под глазом, и все глядели так покаянно, что залюбуешься. — Сперва покончим с делами насущными.

Бард с отцом находились в больнице, самом благоустроенном и спокойном месте во всем монастыре. Бард немало всего добавил к коллекции лекарственных трав, висящих под потолком, и как раз рассказывал Джайлзу Хромоногу об их свойствах, когда внутрь вбежали Джек с Торгиль.

— Джек — ох, сыночек мой! — воскликнул отец. Нога его по-прежнему покоилась в лубке, он опирался на костыли, но, к вящей радости Джека, выглядел на диво здоровым и бодрым. — Я-то уж думал, тебе не суждено вернуться. Когда Иффи велел запечатать колодец… — Отец выпрямился в полный рост и пригляделся к Джеку внимательнее. — Готов поклясться, ты здорово подрос, хотя прошло всего-то несколько недель. А наряд твой откуда?

— Молодчина, Джек! — от души похвалил его Бард. — Ты свершил великие подвиги! А, Торгиль — вот мы и снова встретились!

— Драконий Язык? — изумилась воительница.

— А я говорил тебе, что он жив, — отозвался Джек.

— А это что за паренек? — полюбопытствовал отец.

Джек смущенно замялся. Всю дорогу он ломал голову, как ему объяснить, кто такая Торгиль. Не только отец, но и горожане принимали ее за мальчишку. Это решало проблему одежды: ведь Торгиль наотрез отказывалась носить девчачьи платья. И однако ж она скандинавка; ее непременно убьют, если кто-нибудь догадается о ее происхождении. А тут еще отец задал самый главный, самый мучительный вопрос:

— А Люси где же?

Миг, которого Джек ждал с таким ужасом, настал.

— С ней все хорошо, — пролепетал мальчик. — Она счастлива.

— Она никогда нам не принадлежала, Джайлз, — вмешался Бард. — Ты с самого начала об этом знал. Я так понимаю, она осталась в Эльфландии.

— Она не захотела возвращаться, — убито проговорил Джек.

— Даже ради меня? И ради Алдиты? — закричал отец.

Бард утешающе потрепал отца по плечу.

— Эльфы смотрят на мир иначе, чем мы. Они играючи разобьют тебе сердце, а сами лишь посмеются да отвернутся.

Джек смущенно глядел на плачущего отца, не зная, что делать. Люси никогда не любила ни его, ни кого-либо другого. Небось уже успела напрочь о нем позабыть.

— А ты разве не хочешь узнать про Орешинку? — нежданно-негаданно вмешалась Торгиль.

Отец вскинул глаза.

— А ты кто такой?

— Я — Торгиль, из дома Олав…

— Этого вполне довольно, — вовремя остановил ее Бард. — Как видишь, Джайлз, в своих путешествиях Джек повстречал хорошего друга. Но речь не о том. Орешинка — твоя настоящая дочь и, как я слышал, живет в семье хобгоблинов.

— Хобгоблинов?! — встрепенулся несчастный отец. — Они ж ее сожрут!

— Чушь. Хобгоблины — славные, добросердечные создания и детей просто обожают. Но я так понимаю, Орешинка тоже отказалась возвращаться?

Сердце у Джека заныло еще сильнее.

— Понимаете, она ж другой жизни никогда не знала. Она считает себя хобгоблинкой и любит приемных родителей. Похитить ее было бы жестоко.

— Вообще-то я об этом подумывала, — призналась Торгиль.

— И очень хорошо, что не преуспела, — покачал головой Бард. — А теперь нам надо многое обсудить; да и Айден наверняка захочет послушать ваш рассказ. Джек, а пригласи-ка его к обеду. Да, и заодно отнеси Пеге и ее друзьям корзинку со всякой снедью. И скажи, мы будем очень рады им — после наступления темноты.

Джек поспешил выполнять поручение учителя, гадая про себя, что за птичка такая напела старику о Пеге и хобгоблинах. Просто-таки диву даешься, как Бард умудряется всегда и все знать! Уже выйдя за дверь, мальчуган услышал, как отец задумчиво обронил:

— Торгиль — странное имя для сакса.

— На севере оно не то слово как популярно, — заверил Бард.

С наступлением вечера горожане разошлись по домам. Люди были в превосходном настроении: все смеялись и поздравляли друг друга с победой над монахами.

— Отец Север посадил их на хлеб и воду на целый месяц! — радовался один.

— И заставил читать молитвы каждые четыре часа, а в остальное время трудиться не покладая рук, — ликовал другой. — Как только святоши закончат чинить стены, так сразу начнут восстанавливать Дин-Гуарди. Ах, до чего же славно снова зажить под властью настоящего короля!

— И принцессочку он себе раздобыл — просто загляденье!

Так, перешучиваясь и пересмеиваясь, люди брели по темнеющим полям, возвращаясь в Беббанбург.

Джек прислушивался к их болтовне, лежа на животе в высокой траве за пределами монастырских владений. Тут же притаились хобгоблины и Пега.

— Думаешь, это безопасно? — прошептал Бука.

— Надеюсь. Брат Айден велел мне пройти через покойничьи ворота.

И друзья прокрались к проему в стене вокруг кладбища. Внутри не оказалось ни души. Жалкие крестики, отмечающие могилы монахов, тонули в зарослях сорняков. С лугов наплывал туман.

— Тем лучше: никто нас не увидит, — прошептал Немезида.

Так, никем не замеченные, друзья пробрались к черному ходу больницы. Дверь отворила Торгиль.

— Давно пора, — пробурчала она. — Драконий Язык не велит за стол садиться, пока вы не придете.

Джек давно привык к диковинному виду хобгоблинов, а вот отец его чуть с табуретки не свалился при виде гостей.

— Демоны! Д-демоны! Пришли уволочь нас в ад!

— Успокойся, Джайлз, — и ты тоже, Айден! — приказал Бард. — Эти кроткие создания зовутся хобгоблинами, добрее их в целом свете не сыщешь. Здравствуй, Пега, рад тебя видеть. Я оставил для тебя лучшее место.

Девочка отпрянула назад, застыдившись своего истрепанного, грязного платья.

— Я лучше сяду с Букой и Немезидой.

— Вообще-то, если честно, тут все места лучшие, потому что они все одинаковые, — весело заверил старик. — А ты и твои друзья — почетные гости. Подавай на стол, Крысеныш! Ты, конечно, разоделся в пух и прах как оруженосец рыцаря, но мы-то все помним, что под пышным нарядом скрывается жалкий поваренок!

Крысеныш с кислым видом принялся обносить пирующих тушеной чечевицей на ломтях хлеба и чашами с сидром.

— За доброе начало! — воскликнул Бард, поднимая чашу.

— За доброе начало! — эхом подхватили остальные.

И жадно набросились на угощение. Никто и слова не вымолвил до тех пор, пока не утолил голод.

— Превосходно, просто превосходно! — похвалил Бука, в четвертый раз накладывая себе добавки. — Не хватает разве что горсточки грибов.

— Как всегда, ты демонстрируешь прискорбную невоспитанность, критикуя угощение, — фыркнул Немезида.

Джек знал: если Немезида начал подкалывать его величество, это значит, хобгоблины совершенно расслабились и чувствуют себя как дома.

— Торгиль уже поведала нам о ваших приключениях; ну а я-то, само собою, кое о чем и без нее знал, — промолвил Бард. — Пега, тебя должно поздравить. Одержать победу над эльфами — подвиг не из малых. Когда ты зажгла ту свечу на празднике Йоль, я сразу понял: тебе самой судьбой предначертано свершить нечто великое.

— Спасибо, господин, — пролепетала девочка, смущенно глядя в пол.

— А ты, Джек, разорвал кольцо Нежити вокруг Дин-Гуарди. Вот уже много веков жизненная сила рвалась внутрь. Крепость была что гнойный нарыв, распространяющий заразу повсюду вокруг. Но теперь это место исцелилось.

— Я утратил посох из Ётунхейма, — не удержавшись, посетовал Джек.

— Я знаю.

«Среди присутствующих один только Бард понимает весь ужас этой жертвы», — подумал про себя Джек.

Старик смотрел на ученика так сочувственно, что мальчуган отчаянно боялся расплакаться и опозориться перед всеми.

— Есть дарования, которые обретаешь только через жертву, — тихо проговорил Бард. — Эти дарования ведомы мудрым, но на то, чтобы овладеть ими, потребно время. Я давным-давно, еще в ходе обряда «огня бедствия», понял, что ты, и Пега, и Люси вызвали к жизни великие перемены. Чего я не видел, так это участия Торгиль. Она принесла величайшую из жертв, подняв руку на Властелина Нежити. И приобрела многое — чего еще не осознала.

— Она? — хором переспросили брат Айден и отец.

— Вы же привыкли к хобгоблинам. Привыкнете и к тому, что Торгиль — девочка, — заверил Бард.

Джек в который раз поразился тому, как в изложении Барда любая самая неразрешимая проблема предстает заурядным пустяком. Отец уже разговорился о чем-то с Букой, а брат Айден перестал креститься всякий раз, как взгляд его падал на хобгоблинов. Славный старина Бард! Да он любого заставит под свою дудку плясать!

Дверь, ведущая в монастырь, внезапно распахнулась, и вошел Брут — король Брут, тут же напомнил себе Джек. Вслед за Брутом явился и отец Север.

— Фью! Тяжкий денек выдался! — воскликнул новый правитель Дин-Гуарди. — С самого утра так ни разу и не присел.

— А завтра придется не легче, — заверил отец Север. — Мы уже собирались спать укладываться, и тут я вспомнил, что у меня осталось одно недоконченное дельце. Вы, кстати, можете выбрать себе любые постели по своему вкусу. Монахи еще долго будут спать на голых досках. Итак, Драконий Язык, — монах обернулся к Барду, — пора тебе кое с кем познакомиться.

Отец Север отступил в сторону, и в комнату вошла Этне. С ее появлением даже свечи запылали ярче.

— Драконий Язык, пред тобой твоя дочь.

Впервые на памяти Джека Бард лишился дара речи.

Наконец-то Джек понял, почему в Этне ощущалось что-то знакомое. В эльфийском обличье она казалась копией Партолис, только более юной. Но когда она перевоплощалась в человека — а такой она нравилась Джеку гораздо больше, — ее синие глаза и даже улыбка очень напоминали Барда. Да и добротой своей девушка, вероятно, была отчасти обязана отцу. Увы, доброта эта под воздействием Партолис обычно бывала подавлена. А вот теперь человеческая сторона ее натуры проявилась в полной мере.

— Мне всегда хотелось знать, кто был мой отец, — промолвила Этне. — Я спрашивала мать, да только она не помнила.

— Эльфы — они таких вещей никогда не помнят, — с трудом выговорил ошарашенный Бард.

— Я много наслышана о Драконьем Языке.

— Похоже, ты похитил у Партолона не только магию, — заметил отец Север.

Бард одарил его испепеляющим взглядом.

— Буду весьма признателен, если ты не станешь портить эту священную минуту. Этне, поверь, я даже не подозревал о твоем существовании. Жаль, что я не узнал тебя, когда был помоложе. Я же побывал в Эльфландии шестьдесят лет назад, а ты по-прежнему юна и прекрасна… ну да таковы законы той страны. — Старик печально улыбнулся. — Дом мой небогат, и предложить я могу тебе немногое, но все, что есть, — в твоем распоряжении.

— Она хочет стать монахиней, — вклинился отец Север.

Бард резко развернулся.

— Ну, это уже слишком. Есть много способов войти в реку жизни, и я вполне способен ее обучить и наставить. Еще не хватало, чтобы она целыми днями морила себя голодом, повернувшись спиной к красотам мира.

— Но… отец… мне нравится поститься, — запротестовала Этне.

— Потому что тебе оно пока в новинку. На самом-то деле тебе нужно погрузиться в жизнь с головой, пропустить ее поток сквозь себя, научиться любить.

— Я вразумлял Этне в течение целого года, — возразил отец Север. — Я намерен построить женскую обитель и выписать из Кентербери настоятельницу. У Этне не будет недостатка ни в сестрах по вере, ни в христианском наставлении. Она научится творить добро. И смирению тоже научится. Я с корнем выкорчую эту проклятую эльфийскость и очищу ее душу, так что ангелы в небесах передерутся друг с другом, кому достанется честь унести ее в Небеса.

— Ой-ой-ой… — Бард тяжело, устало вздохнул. Он словно постарел на глазах. — Ты сам не понимаешь, с чем столкнулся, а мне осталось уже не так много лет, чтобы успеть спасти девочку.

Джек разом встревожился. Он не хотел и думать о том, что Бард может когда-нибудь, ну хоть когда-нибудь умереть. Даже если это и значит, что он просто-напросто возродится где-то еще.

— У великого древа много ветвей, дитя, — мягко проговорил Бард, беря руки Этне в свои. — И христианство — не более чем один-единственный лист.

Но эльфийка лишь неуверенно поулыбалась этим словам. Джек видел: Этне не понимает, о чем идет речь.

— Она заплутала между двумя мирами. — Старик вскинул глаза на отца Севера. — Не знаю, сможет ли она полностью отринуть какой-либо из них.

— С Божьей помощью сможет, — твердо заявил отец Север.

— Скажи мне, Этне, ты вправду хочешь быть монахиней?

— Еще бы — это же так весело! — восторженно всплеснула руками девушка.

— Хорошо же. Я не встану у тебя на пути. Но послушай, если когда-нибудь тебе понадобится помощь… — Бард на мгновение задумался. — Я пришлю тебе кота. Я знаю, что монахиням позволено держать домашних любимцев. Заботься о нем хорошенько и не забывай кормить.

— Надеюсь, это не какой-нибудь там чародейский фокус? — подозрительно осведомился отец Север.

— Ну что ты! — Синие глаза Барда просто-таки лучились простодушием. — Я купил этого кота у одного ирландского капитана, что стоит на якоре в Беббанбурге. Звать зверушку Пангур Бан. Если тебя что-то напугает или удручит, о моя новообретенная доченька, поведай свою беду Пангуру Бану. Вот я, например, в минуту жизни трудную люблю поговорить с животными, которые, конечно же, не могут — никак — никогда — ни за какие коврижки! — поделиться услышанным с кем бы то ни было. Это так успокаивает!

Этне наклонилась к отцу и поцеловала старика в щеку.

— Я запомню, — тихо пообещала она.

А потом, поскольку час был уже поздний, а день выдался утомительный, отец Север велел всем укладываться спать. Он даже нанял в Беббанбурге добрую женщину позаботиться об Этне. Отец Север всегда отличался собранностью и аккуратностью.

Глава 50

Путь домой

Нога у отца заживала куда быстрее, чем можно было надеяться. Более того, и хромота почти прошла.

— У тебя в детстве кости срослись неправильно, Джайлз, — объяснил Бард. — Новый перелом обернулся отличной возможностью их вправить.

— Как скажешь, — поморщился Джайлз Хромоног, ступая на больную ногу.

— Ты лучше верхом на ослике поезжай. Путь-то предстоит неблизкий.

Джайлз с грустью глядел на Ромашку. Джек знал: отец вспоминает, как верхом на ней Люси приехала в Беббанбург. Тут же дожидались две невысоких лошадки: новый владыка Дин-Гуарди подарил их друзьям, чтобы избавить их от лишней поклажи и чтобы Барду не пришлось идти пешком. Джек, Пега, Торгиль и брат Айден, понятное дело, и так дойдут.

— Жаль, я не могу остаться здесь навсегда. Я же всегда мечтал быть монахом, — вздохнул отец.

— По-моему, так в той потасовке у тебя последние мозги поотшибло. Если, конечно, они у тебя вообще были, — пробурчал Бард.

И все, как по команде, обернулись в последний раз поглядеть на Беббанбург, оставшийся далеко позади, и на пустынное скалистое плато, где некогда высилась крепость Дин-Гуарди. Друзья распрощались со всеми еще утром; Джек гадал про себя, а суждено ли ему снова увидеться с Брутом. Король, конечно, обещался навестить деревню, но кто ж поверит ему на слово!

Джек с Торгиль переоделись в прежнее платье, а роскошные подарки Владычицы увязали в дорожные вьюки. В полудне пути от города находился небольшой, но такой приветный колодец. Тут же на длинной цепи висела медная чаша. Никто ведать не ведал, откуда она взялась — может, повесил ее сам Ланселот или король Артур чтобы усталые спутники могли освежиться, ведь до воды было довольно-таки глубоко. Путешественники встали лагерем в буковой рощице, а ближе к вечеру из-за деревьев появились две новые фигуры. Бука с Немезидой кутались в скрытношерстные плащи — и походили на пятна рассеянной тени.

— Угощайтесь! — пригласил Бард. — Мы даже лисичек привезли — специально для вас!

Джек с Торгиль расстелили скатерть и выставили на нее всяческие вкусности, запасенные для прощального пира. Пега, в кои-то веки, не рвалась помогать. Она сидела в сторонке, понурившись, и явно чувствовала себя не в своей тарелке.

Бука тотчас же присоседился к ней.

— Смею ли я надеяться? Суждено ли мне стать счастливейшим из смертных по твоему слову? — воскликнул он, сжимая ее руку.

— Ох, боже ты мой, — вздохнула девочка, глядя в землю.

— Может быть, тебе нужно время? — предположил король хобгоблинов. — Я не возражаю подождать — нет, возражаю, конечно, но если моя лесная фиалочка робка и застенчива, так я пойму ее чувства…

— Мне в жизни не приходилось труднее, чем сейчас. Ты был ко мне так добр, и я знаю, что твои подданные хотят видеть меня своей королевой. Святые угодники! Да они от бессмертия отказались ради меня! — Пега, совсем пригорюнившись, смахнула слезинку. — Мне так стыдно!

— Они сами так решили, — мягко напомнил Бука.

— Я всегда мечтала быть красавицей. В первый день мая я всегда вставала с рассветом и умывалась росой. Я даже старой ведунье заплатила за колдовской амулет, да только ничего так и не сработало. Наконец я поняла: чуда не произойдет никогда. И тут появился ты, и я тебе понравилась…

— Я полюбил тебя, родная, — поправил король.

— Дело в том, что… — Пега умолкла и оглянулась на Джека.

Джек честно старался не подслушивать, но тишина стояла мертвая. Все остальные молчали; даже ветер улегся. Накануне вечером отец Север снова и снова втолковывал девочке, сколько преимуществ заключено для нее в этом браке. А новый настоятель монастыря, по меткому выражению брата Айдена, даже волка уговорил бы ягненка выплюнуть. Едва завидев отца Севера, негодные монахи обители Святого Филиана принимались споро рубить дрова, носить воду и на коленях благодарить Господа по шесть раз на дню. Но переубедить Пегу — маленькую, робкую Пегу! — ему так и не удалось.

— В один прекрасный день Джек освободил меня — и жизнь моя изменилась раз и навсегда. «Ради чего мне дана свобода?» — задавалась я вопросом. И сама же отвечала: «Ради того, чтобы трудиться». Вот и все. Ради того, чтобы творить добро всякий день и час, чтобы заботиться о других. Мое место — среди людей. Бард как-то раз сказал мне, что мой дух жаждет семьи и тепла. А я ответила: «Я буду счастлива остаться здесь — и работать не покладая рук, — незаметная, как муха на стене». Так что ничего не попишешь. Не гожусь я в королевы. Мне страшно жаль тебя разочаровывать, и я бы солгала, если бы не созналась, что не хочу жить в пещере, заросшей грибами. Нет-нет, не предлагай перебраться сюда! — поспешно воскликнула она, предостерегающе поднося палец к губам. — У тебя есть долг перед своим народом. Ты принадлежишь к тому миру, а я — к этому, вот она, вся правда без прикрас, как есть! Прости, если можешь.

Бука часто-часто, прерывисто заморгал. Джек в жизни не видел, чтобы хобгоблин проливал слезы, — может, они и плакать-то не умеют, но если умеют, то, наверное, примерно вот так.

— Я стану навещать тебя каждое лето, — глухо пообещал Бука. — И спрашивать, не передумала ли ты. И Орешинку с собой приведу.

— Какой ты великодушный, — всхлипнула Пега.

Король хобгоблинов поднялся на ноги и поклонился остальным.

— Очень мило с вашей стороны запастись лисичками, — проговорил он тем же глухим голосом. — Но прямо сейчас я не голоден. — И, не в силах совладать с обуревающими его чувствами, убежал с поляны.

Немезида кинулся вслед за ним, лишь на мгновение задержавшись рядом с Пегой и прошептав:

— Спасибо тебе.

А друзья, уютно устроившись под сенью деревьев, вспоминали былые приключения да рассказывали истории. С наступлением ночи Джек развел костер, а брат Айден пустил по кругу флягу со своим особым вересковым элем. Торгиль декламировала душераздирающие стихи. Бард поразвлек собравшихся, приманив семейство сов: их унылое уханье звучало уместным аккомпанементом к леденящим душу строкам. Потом запела Пега, и шелест ветвей смолк: даже деревья заслушались девочку.

Джеку хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно, но время стоит неподвижно только в Земле Серебряных Яблок. А это — не столько благословение, сколько проклятие. Довольно уже и того, что тебя подхватил и несет поток жизни, и рядом — верные друзья, и унывать не о чем. Мальчуган блаженно вытянулся в траве, глядя, как среди листвы над головой мерцают звезды.

Приложения

Религия

Многие племена, обосновавшиеся на Британских островах, привезли с собой своих богов и богинь. С ходом времени эти древние божества были позабыты или умалились до сказочных персонажей. А некоторые даже стали святыми. Например, святая Бригитта: изначально она считалась богиней вдохновения и поэзии. Границы между новой и древней религиями зачастую оказывались размыты. Святой Патрик, спасаясь от врагов, с помощью заклинания превратил своих спутников в оленей. Святой Колумба, по всей видимости, начинал как друид: он убедил лох-несское чудовище не питаться больше человечиной. После того как святой Кутберт сурово отчитал воронов, разорявших его крышу, птицы во искупление своей вины принесли святому шмат сала — смазывать башмаки.

А до чего же эти первые миссионеры любили путешествовать! Они странствовали от деревни к деревне, ночевали на открытом воздухе, кормились даром, от звонка до звонка не работали. Они ценили одиночество и скиты строили на самых далеких, недосягаемых островках. Святого Кутберта пришлось чуть ли не силком из кельи вытаскивать, чтобы поставить настоятелем в Линдисфарне; то-то он досадовал по этому поводу!

В Северной Европе с V по XI век царила мешанина из разнородных религий. Почитатели Одина, друиды, знахарки, христиане и носители верований, о которых мы сегодня можем только догадываться, жили бок о бок. Мы не знаем, кому поклонялись пикты. До наших дней сохранились лишь их резные орнаменты, странные и прекрасные: полумесяц, перечеркнутый сломанной стрелой, зверь с лапами-завитушками и дельфиньей пастью. Я назначила им в боги Владыку Леса (он же — Зеленый Человек), Старика-с-Луны и Дикого Охотника. Но на самом-то деле никто ничего не знает доподлинно. Мы не можем утверждать с точностью, откуда взялись такие существа, как блуждающие огни, хобгоблины, Владычица Озера, русалки и ярткины. Я полагаю, все это — древние боги, замешкавшиеся в сумерках наряду с эльфами.

В раннехристианских текстах действительно содержатся предположения о том, что эльфы — это не вполне падшие ангелы. Несомненно, известный писатель Дж. Р. Р. Толкин был знаком с этой версией, хотя предпочел не использовать ее в своих собственных сочинениях.

Источник Святого Филиана

Имя святого Филиана также иногда пишется как «Филлиан» или «Филлан». В Шотландии действительно существовал источник или колодец Святого Филлана: людей, страдающих душевными расстройствами, сбрасывали в воду с высокой скалы; шоковая терапия в зародыше, сказали бы мы сегодня. В XVIII веке некий священник велел запечатать колодец, дабы положить конец этой практике. В 2005 году строительная компания «Дженисис пропертиз» попыталась убрать огромный камень рядом с источником, чтобы расчистить место для застройки. Рассерженные местные жители не подпустили строителей к камню, уверяя, что под ним живут эльфы. «Дженисис пропертиз» пришлось отступиться.

Дин-Гуарди

Твердыня Дин-Гуарди находится неподалеку от города Бамбург (Беббанбург) напротив острова Линдисфарн (он же — Святой остров). Крепость очень древняя, возможно, восходит ко временам неолита; несколько раз была разрушена и перестраивалась заново. Предполагается, что именно здесь стоял замок Веселой Стражи, принадлежавший Ланселоту.

В ходе раскопок было обнаружено немало всего любопытного, но самой интересной находкой явился, несомненно, меч. Этот клинок, по-видимому, не имел себе равных в свое время, да и сегодня затмевает все прочие. Ученые так и не могут прийти к выводу, как именно он был откован. Ничего подобного в мире не существует. Нашедший его археолог прятал меч в своем доме на протяжении сорока лет, вероятно, желая наслаждаться сокровищем единолично и втайне. После его смерти меч выбросили, но, по счастью, студенты профессора явились на место событий раньше мусорщиков.

Разумеется, это и был меч Анредден, сотворенный Владычицей Озера. И только ей ведомо, как именно клинок был создан.

Знаки, вырезанные соратниками Торгиль

Скандинавы были не мастера записывать свою историю. Они просто вырезали на камне знаки; спустя годы некоторые из них сложились в алфавит. Однако если полагаешься на камни, а не на бумагу, то многого не выскажешь. Большинство таких «рассказов» облекались в стихи и заучивались наизусть.

Знаки алфавита назывались рунами. Некоторые из них соотносились с богами и призывали их силу. Две руны или более, соединенные вместе, образовывали так называемые гальдраставы, что служили могущественными талисманами.

Руны, вырезанные в честь Торгиль и Хейнрика, таковы:

1. Меч Тора (mjцllnir).

2. Охранная руна; она же — символ Иггдрасиля (algir).

Это знаки Торгиль.

3. «Узлы смерти» (valknut), или «оковы разума»: это заклятие Один налагает на избранных им воинов.

Далее идут:

4. Руна Одина (oss) над руной, обозначающей коня (ior); тем самым подразумевается восьминогий скакун Одина Слейпнир.

5. Корабль-призрак.

Это знаки Хейнрика.

Если охранная руна algir (2) повторена неоднократно, как на талисмане, приведенном ниже, она становится во много раз могущественнее. Именно этот знак вырезан на амулете, что Торгиль носит на шее.

Пиктские символы

В Шотландии сохранилось немало камней, покрытых пиктскими знаками. Встречаются они и в Южной Франции. Эти весьма своеобразные, сложные знаки наверняка заключали в себе глубокий смысл. К сожалению, почти никаких сведений о пиктской культуре до наших дней не дошло. Язык пиктов сгинул. История пиктов теряется в тумане мифологии. Боги остаются загадкой.

Однако пиктское искусство живет и поныне на страницах Линдисфарнского Евангелия, Келлской книги и многих других трудов. Не приходится сомневаться, что здесь поработали великие художники. Их звери прорисованы на диво реалистично. Потому остается только удивляться, что пиктский зверь (то самое существо с хвостом-завитушкой и «чубчиком») совершенно неопознаваем. Его называли дельфином, конем и даже слоном. Этот символ встречается довольно часто; а про самого зверя говорится и в преданиях. Так, в одной из историй (она приведена в настоящей книге) рассказывается, будто рождается зверь величиной с огурец, но очень быстро вырастает до гигантских размеров.

В резных орнаментах нередко используется также изображение сломанной стрелы, особенно на фоне полумесяца. Этот знак принято истолковывать как символ смерти мужчины, а расческа и зеркало — символы смерти женщины. В «Земле Серебряных Яблок» сломанная стрела и полумесяц вытатуированы на груди у брата Айдена, указуя, что он предназначен в жертву. Луны и стрелы зачастую бывают обвиты лозами. Я использовала их в книге как приметы трех главных пиктских богов: Старика-с-Луны, Владыки Лесов (он же — Зеленый Человек) и Дикого Охотника. Это целиком и полностью моя идея: никто не знает, каким богам поклонялись пикты; но эти три существа встречаются в легендах по всей Северной Европе.

Любопытно, что характерного вида расческа (напоминающая скорее садовую калитку) и зеркало повторяются также в изображениях русалок. Не думаю, что это случайность. Очень может быть, что пикты считали русалку морской богиней и эти символы соотносились с ней.

О значении символов остается только гадать. Вот несколько предположений, заимствованных из книги Элизабет Сазерленд «Пиктский путеводитель» (опубликована в городе Эдинбурге, в Шотландии, в 1997 году):

Человек держит солярный диск

Полумесяц, перечеркнутый сломанной стрелой, символизирует смерть мужчины.

Зеркало (слева) и гребень (справа) символизируют смерть женщины.

Три овала, соединенные между собою цепью, возможно, представляют собою браслет.

Змея, перечеркнутая сломанной стрелой (или «веткой» в форме буквы Z), возможно, символизирует обновление и бессмертие.

Изогнутый, похожий на цветок знак, возможно, и представляет собою цветок или конскую сбрую.

Дуга, возможно, изображает радугу, которая считалась мостом в потусторонний мир. Этот знак иногда дополняется сломанной стрелой.

Двойной диск, перечеркнутый сломанной стрелой, предположительно символизирует двойственную природу солнца, которое освещает здешний мир днем и потусторонний мир — ночью.

Эта загогулина, вероятно, представляет собою просто-напросто декоративный элемент.

Прямоугольник, возможно, представляет собою вместилище разных ценностей.

Прямоугольник с выемкой, перечеркнутый сломанной стрелой, вероятно, изображает собою колесницу или крепость.

Наш добрый старый друг пиктский зверь.

Перечеркнутый круг с двумя кругами поменьше по обе стороны, возможно, изображает котел, символ возрождения.

Еще один полумесяц, перечеркнутый сломанной стрелой.

Примечания

1

Перевод Г. Кружкова. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Фрагмент из «Гимна Кэдмона». Перевод В. Тихомирова.

3

Первая строка песни дословно повторяет начало 76-й строфы из «Речей Высокого», самой длинной из песен «Старшей Эдды» (перевод А. Корсуна).

4

Трэль — раб по-древнеисландски.

5

Эккл. 12: 3–4.

6

Строки из древнеанглийской рунической поэмы, содержащей сведения о рунах (создана в VIII–IX вв., сохранилась в рукописи X века). Дословно: «Тюр — примета; хранит верность принцам».

7

Фрагмент из «Заклинания бесплодной земли». Перевод В. Тихомирова.

Content

Нэнси Фармер
Земля Серебряных Яблок

Благодарности

Действующие лица

Люди (саксы)

Люди (скандинавы)

Пикты

Эльфы

Прочие

Песня скитальца Энгуса

Глава 1 Ожерелье

Глава 2 «Огонь бедствия»

Глава 3 Святки

Глава 4 Рабыня

Глава 5 Заклинание прозрения

Глава 6 Свет издалека

Глава 7 Тайна Джайлза

Глава 8 Потерянное дитя

Глава 9 Брат Айден

Глава 10 Паломничество

Глава 11 Владычица источника

Глава 12 Голова святого Освальда

Глава 13 Одержимость мелким бесом

Глава 14 Землетрясение

Глава 15 Дин-Гуарди

Глава 16 Король Иффи

Глава 17 Полупадшие ангелы

Глава 18 Полая дорога

Глава 19 Логово накера

Глава 20 Зачарованный лес

Глава 21 Девочка во мху

Глава 22 Сага Торгиль

Глава 23 Бука

Глава 24 Брачное предложение

Глава 25 Омлет из лягушачьей икры

Глава 26 Мальстрем

Глава 27 Орешинка

Глава 28 Святой Колумба

Глава 29 Предательство

Глава 30 Эльфландия

Глава 31 Темная река

Глава 32 Люси

Глава 33 Узники

Глава 34 Дикая охота

Глава 35 Послание Барда

Глава 36 Тайные союзники

Глава 37 Адова десятина

Глава 38 Свобода

Глава 39 Лорнский лес

Глава 40 Змей Мидгарда

Глава 41 Видение

Глава 42 Ярткины

Глава 43 Келпи

Глава 44 Этне

Глава 45 Чары

Глава 46 Нежить

Глава 47 Падение Дин-Гуарди

Глава 48 Дары Владычицы

Глава 49 Добрый прием в монастыре

Глава 50 Путь домой

Приложения

Религия

Источник Святого Филиана

Дин-Гуарди

Знаки, вырезанные соратниками Торгиль

Пиктские символы

Примечания